Дмитрий Емельянов – Братство Астарты (страница 71)

— Надеюсь, стратилат понимает, что своими действиями мешает правосудию и встает на сторону врагов государя?

Наврус шмыгнул своим большим плебейским носом и широко осклабился:

— А представитель Трибунала понимает, что только что назвал врагами не только союзников империи, но и прямого родственника базилевса?

По части жонглирования понятиями Наврус был большим мастером, и Исидору тут было с ним не равняться. Почувствовав себя загнанным в угол, прокуратор сделал последний, как ему показалось, возможный ход:

— Я непременно извещу императора, патриарха и председателя Священного Трибунала, что своими действиями стратилат Великой армии мешает расследованию смертельно опасного для государя и церкви дела!

Варсаний лишь развел руками — мол, я ничего не могу поделать, это решение не в моей юрисдикции, а Фесалиец, блеснув глазами, ударил еще раз и в самое больное для Исидора место:

— А я завтра же напишу базилевсу рапорт, в котором укажу что прокуратор Трибунала своими некомпетентными действиями может устроить бунт вспомогательных варварских частей, и потребую его незамедлительной замены.

После этого разговаривать больше было не о чем, и Исидор, сгорая от бешенства, почти бегом выскочил из шатра.

Когда за прокуратором перестал качаться полог, Варсаний взглянул на своего бывшего протеже:

— Ну, что я могу сказать. Блестяще!

Они оба понимающе улыбнулись, но после короткой улыбки Сцинарион добавил:

— Возьми завтра город, Наврус! Ты же понимаешь, что в случае провала тебе уже никто не сможет помочь!

Глава 28

Рассудок и здравый смысл Акциния настойчиво твердили ему: возвращаться к конюшне опасно, брось всех и спасайся сам, пока еще возможно и дорога на перевал свободна! Он соглашался, он всегда соглашался с доводами рассудка, но почти всегда поступал строго наоборот. Вот и в этот раз, несмотря ни на что, он продолжал шагать в сторону сожженной деревни, по привычке рассуждая с самим собой:

«Все это верно: можно по-тихому выкопать деньги и кристалл, да убраться отсюда подальше. Что мне эти люди? Возможно, они заслужили свою участь, и уж точно никого из них праведником не назовешь. А парни — ну что же, видать, такая у них судьба! Подумаешь, привык к ним — ничего, переживу! В первую очередь надо о себе думать. Но с другой стороны, человек — это всего лишь набор устойчивых привычек и принципов. Отними их у него, и человек зачахнет, скукожится и умрет частью своей души. Остаток, конечно, будет теплиться, цепляться за жизнь, постарается вновь обрасти убеждениями и привычками, но сколько раз это может повторяться? Я уже умирал и начинал все заново. Смогу ли я еще раз? Вряд ли! Зная, что я их бросил, оставил в лапах этих изуверов — нет, не смогу! Конечно, ребята не сахар, даже больше скажу — настоящие мерзавцы и головорезы, но это мои головорезы! Я их нашел, вырастил, и я за них в ответе! В конечном итоге, они и есть моя единственная привязанность в этом мире, а бросать то, к чему ты привык, без борьбы нехорошо, для мужчины даже как-то неприлично».

Убеждая самого себя, Акциний спустился к деревне и залег за камнями, высматривая темный силуэт конюшни. Ночное небо, завешенное тяжелыми облаками, давало мало света, и сверху был виден только мрачный контур сарая и желтый огонек костра у дверей. Поскольку ничего больше разглядеть не удалось, ему пришлось просчитывать ситуацию, полагаясь только на свой опыт и умение анализировать.

«Скорее всего, — прикинул Наксос, — всех заперли в сарае. Тащить весь мой табор в лагерь им резона нет, куда их там девать, а здесь можно держать сколько угодно, выдергивая, кого надо, на допрос. Оставлять много охраны тоже глупо — там же одни бабы да слуги. Думаю, человека три, не больше. Двое, скорее всего, спят у костра, а один охраняет. Теперь главный вопрос — что с этими охранниками делать? За сегодняшний день у меня на совести уже два трупа. Добавить к ним еще три?»

За время своей второй жизни, Акцинию приходилось убивать, и не раз, но свою кличку Добряк он получил не зря. Убивать он не любил, и по мере сил всегда стремился обходиться без этого. Вот и сейчас он крепко задумался. Забрать три жизни ради спасения двух — справедливо ли? Посидев пару минут в раздумье и осознав, что с такими мыслями ему лучше сразу постричься в монахи, Акси сплюнул и, выругавшись, решил, что не его это дело — заботиться о вселенской справедливости. Они забрали мое, и я его верну, а если кто-то встанет у меня на пути, то это уж его выбор!