Антонина Чернецова – Колыбельная для медведицы. Книга вторая (страница 6)

Медведь его восстанавливался долго и трудно, так же, как и сам Джодо. Видя, что травы и настои, которые передала Тея, помогают, жена Марана Грета, достала ещё таких же трав и готовила из них снадобья, следуя указаниям Ванды, написанным на листочках. Отец Адель предложил лечить настоями и медведя, и тогда дело сдвинулось с мёртвой точки – раны перестали гноиться и начали заживать, а животное стало чувствовать себя лучше.

Когда Джодо смог стоять на ногах без поддержки, он, изводя себя, занимался, пытаясь восстановиться. С медведем всё было гораздо сложнее. Джодо себя не жалел, а медведь, который мучился от боли, причинять себе ещё больше страданий отказывался.

– Пошли, брат, пожалуйста, выйди на улицу! – просил его Джодо, сам худой, бледный, со впалыми глазами и щеками, слабый, едва стоящий на ногах.

Медведь пытался встать, но тут же падал обратно. Джодо старался поднять эту огромную махину, подлезая под него, упирался спиной, кричал, ругался, затем оставлял в покое медведя, падал рядом с ним, бурно плакал и бил кулаками о пол.

"Неужели не получится? Неужели я так и останусь немощным калекой?"– думал он. Затем взгляд его падал на кончик собственной косы, лежащей на полу перед его носом, на красную ленту, вплетённую в неё, он яростно вытирал с лица слёзы, ненавидя себя за эту слабость, и вставал снова. Выходил к солдатам, проводящим тренировочные бои на мечах, брал свой меч и требовал, чтобы кто-нибудь из солдат встал в пару с ним. С ним и раньше никто не хотел биться, даже не по-настоящему, а сейчас – тем более. Раньше ни у кого не было желания, потому что не было шансов одержать над ним верх, теперь же шансов на победу не было у Джодо, и это тоже никому из уважающих его солдат не нравилось. Он даже не мог плотно обхватить эфес оружия, но не собирался отступать. Маран был единственным, кто никогда ему не отказывал и не делал поблажек. Он терпеливо ждал, когда поваленный на землю друг доползёт до своего выбитого из рук оружия, встанет и вновь поднимет меч, готовый сражаться.

Когда Джодо, измученный, стараясь не обращать внимание на боль и усталость, возвращался к себе в дом, он без аппетита съедал хорошую порцию мяса с гарниром из овощей, ел ненавистную ему запеканку из творога, сам заваривал травы и, выпивая горький отвар, рано ложился спать. Снова приходило утро, и он снова вставал, обливался водой, занимался с медведем, брал меч и просил, чтобы в поединке никто его не жалел.

Жалели его все. Больной и немощный, он, казалось, усугублял своё состояние, изводя себя физическими занятиями. Грета часто приходила к нему. Они и до этого были друзьями, но сейчас она как никогда старалась его поддерживать. Она мыла и расчёсывала ему волосы, которые совсем потускнели, и клоками оставались на гребне. Коса его стала жидкой, как мышиный хвостик.

– Давай отрежем их, Джодо, – предлагала женщина, – они быстро отрастут снова.

– Не надо, – каждый раз отказывался он и протягивал ей красную уже линялую ленту.

Грета снова её вплетала, а он украдкой, закидывая косу на плечо, смотрел на эту ленту как на источник своей еле тлевшей жизни.

Ещё больше жалели его медведя. Отец Адель не был уверен, войдёт ли он в зимнюю спячку, а если и уснёт, то весной, вероятнее всего, не проснётся. Но он уснул. Позже, чем все остальные. А потом проснулся. Тяжело выползая из берлоги, он был встречен хозяином, таким же жалким, как и он сам.

Все эти годы были наполнены болью, мучениями, превозмоганиями и непоколебимой силой воли. Но и теперь, когда Джодо и его зверь быстро бежали по лугу, наматывая круги, мужчина был недоволен собой и животным.

"Я хромаю. Заметно хромаю на левую ногу", – с отчаяньем думал он, садился на траву, глубоко дышал, медведь тут же ложился рядом.

– Вставай! – строго говорил Джодо и снова бежал, проклиная свою хромоту.

Он смотрел в зеркало, и его плечи и руки казались ему недостаточно сильными. Он вспоминал, как Тея гладила его по плечам и по груди, восхищалась его силой, шёл на задний двор казармы, к хозяйственным постройкам, брал колун и начинал колоть дрова. Он широко размахивался, описывая полукруг тяжёлым колуном, прежде чем опустить его на чурку. Он мог заниматься этим долго, менял руки, чтобы нагрузка была равномерной, и старался постоянно быть в движении.