Алёна Кручко – Полуночные тени (СИ) (страница 65)

Мне было страшно. Очень страшно.

Под утро вошла бабушка, долила в кружки отвар, сказала тихо:

— Сьюз, девонька, иди поспи, я посижу.

Я хотела отказаться, но вдруг зевнула — и поняла, что и правда почти засыпаю. Бабушкина кровать показалась мне самым желанным в мире прибежищем.

Кажется, я заснула даже раньше, чем донесла голову до подушки.

Конское ржание, голоса под окном… Я вскинулась с одной мыслью — помощь пришла! — и, только выбежав на крыльцо и увидав гостей, сообразила: Гарник всяко еще не успел бы.

Десятка полтора всадников оглядывали наш дом. Неказистые вислобрюхие лошадки, явно больше привычные тянуть плуг или телегу, чем ходить под седлом, и цепы с топорами вместо мечей выдавали в них вчерашних селян. Не иначе Ульфарово ополчение, то-то и рожи смутно знакомы — небось на ярмарку в Оверте мимо нас ездили, у Колина ночевать останавливались. А теперь, значит, грабить пришли, по натоптанной дорожке? Ишь, стеганки понатягивали, железками увешались, уже и войско… известно, в курятнике любой петух за сокола сойдет!

А вот главарь их явно не деревенского выводка птица. И жеребец под ним почти так же хорош, как Анегардов вороной, и доспех — кожаный, железными бляшками ушитый, и меч у седла. Наемник, пес войны. Чем-то он мне Зигмонда напомнил, разве что в полностью человеческом облике. Та же властность в осанке и взгляде, а косой шрам через всю морду стоит, пожалуй, звериных глаз и клыков.

— Ну и что у нас туточки? — с нарочитой ленцой выцедил наемник. — А туточки у нас дева сладкая, краса-мечта, — и причмокнул обветренными губами. — Что молчишь, гостей в дом не зовешь? Нехорошо, красавица.

— Это… — подал голос рыхлый и белый, как квашня, парень на мышастой кобыле. — Ты б, командир, того… лекарка она.

— Лекарка? — недоверчиво протянул главарь. — Вот эта цыпонька — лекарка?

— Точно-точно, — поддакнул кто-то из-за широкой наемничьей спины. — Все в округе знают, здесь баронова лекарка живет и внучка ее, тоже не последнего разбора знахарка. К ним даже молодой маг из Оверте за зельями приезжает!

Губы главаря искривила похабная ухмылка:

— Да уж ясно, за какими бесами тот маг так далеко мотается. Я и сам бы какую болячку себе придумал, ради нежных ручек, что лечить станут!

Приложить бы тебя, хмыря болотного, нежной ручкой да по темечку!

Скрипнула дверь сарая: оттуда вышла бабушка. Злыдню доила, с ужасом поняла я… Анегард, значит, один… боги великие, хоть бы в себя не пришел! Не улежит ведь…

— Та-ак, а это не та ли самая баронова лекарка? — обернулся главарь. — А кто у тебя туточки ржал, бабка, уж не корова ли?

Сердце мое сжалось и замерло.

— Коза, — сердито ответила бабуля, показывая подойник с молоком. — Ехали бы вы, добры молодцы, по своим мужским делам, здесь по вашим силам врагов нету.

— А это мы сейчас проверим, — главарь соскочил с коня и шагнул к сараю.

Бабушка стояла у него на пути, и он, взяв ее за плечо, с силой толкнул в сторону. Бабуля ударилась о стенку сарая, сползла на землю и осталась лежать. Покатился в сторону подойник, растеклась по траве белая лужица. Отлетел прочь, скуля, с маху поддетый сапогом Серый. Наемник рванул из ножен меч и хорьком-переростком скользнул в сарай.

Словно со стороны я услышала свой крик; и поняла, что кинулась туда, к ним, лишь когда кто-то сжал мою руку — чуть плечо не вывернул! — и пробормотал виновато:

— Погоди пока…

Погодить?! Там бабушка моя лежит без движения — уж не насмерть ли эта мразь ее зашибла?

— Отпусти, — прошипела я, — хуже будет. Или забыл — кто на лекарку руку поднимет, того…

— И чей же у вас туточки конь боевой? — вынырнул из полумрака сарая наемник. Не найдя там врага, он вовсе не казался обескураженным; скорее довольным, словно того и ждал. Сощурил глаза, вперил в меня колючий взгляд. — Уж не ты ли, лапушка, на эдаком красавце катаешься? Хватает силенок в узде держать?

И тут я озверела.

— Ты! — заорала я. — Забыл, что на тебя боги смотрят?! На лекарку руку поднял, быть тебе прокляту вовек, в жизни и в смерти, мразь!

— Умолкни, — главарь шагнул ко мне, и за напускной насмешкой в лице его проступила непритворная злоба. — Много болтаешь, цыпонька. Еще слово, и…