Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 8)
В часовню Вознесения Господня медленно, опустив голову, в испачканной тунике вошла Мариэль. У неё было два круглых пятна на уровне груди. Мы знали, что это кровь, ведь Лурдес вонзала иглу в её соски. Когда мне это сказали, я так сильно сжала кулаки, что поранила ладони ногтями. Самой мне никогда такое не пришло бы в голову. Мариэль держала чёрную бумажную розу, что означало: кто-то умер. Некоторые скрытно пустили слезу, но не с горя, а от счастья, ибо похороны подразумевают дни приготовлений и поглощение очень вкусных пирогов.
Увидев Мариэль, Сестра-Настоятельница встала, и мы потеряли её из виду на несколько минут, которые показались бесконечными. Затем зазвонили колокола, возвещая о смерти, и мы тоже молча встали. Должно быть, почившая была из Младших Святых. Как я хотела, чтобы так и случилось, я молилась за это. Умоляла всем моим ещё одержимым, пока недостойным сердцем.
Возвращаясь в свою келью, я прошла мимо кельи Марии де лас Соледадес, дверь кельи была открыта. И я увидела, как она прижимает ногой голову Э́лиды, лежащей на полу и умоляющей её тихим голосом и короткими фразами, ведь Элида не говорит на языке Священного Братства, на нашем языке, который некоторым приходится учить, когда они сюда прибывают. Элида учила его и сейчас выкрикивала слова типа «отпусти меня», «ну пожалуйста», «умоляю тебя», «отблагодарю, ладно?», «я заботиться о ты». Забавно было слышать её жалкие попытки говорить на нашем языке. Мне показалось, что Мария де лас Соледадес улыбается, хотя и не может даже пошевелить губами. Её лицо выражало блаженство, когда она ещё немного прижала башмаком голову плачущей Элиды. Мария де лас Соледадес нашла себе прислужницу и захотела увидеть, как та страдает. Она бросила взгляд на меня, и я выдержала его, молча осуждая, пока она не опустила глаза.
Когда я нахожусь в своей келье, то вынуждена видеть пустую койку без простыней. Елены тут больше нет, но я не скучаю по ней. Нельзя скучать по той, от кого исходили непристойность, необузданность. Она, заблудшая, поклонялась ложному Богу. Я не тоскую и по её красоте, подобной когтю, который медленно тебя поглаживает. Иногда я ложусь на её кровать и засыпаю, размышляя о том, что было бы, если бы она нашла листки бумаги, на которых я пишу. И прочла бы каждую нечестивую фразу, каждое запретное слово о её голосе, о её порочном магнетизме. Мне пришлось бы избавиться от улики.
Каждое утро, вставая, я пытаюсь уловить её запах, напоминающий музыку, похожий на пламя, в котором хочется сгореть. Пытаюсь, но теперь уже не чувствую этого.
Её имя никто больше не произносит. Мне трудно вспомнить, где находится могила без надписи и цветов. Безымянная могила заблудшей. Не удаётся мне услышать плач, мольбу, которые стихали по мере того, как в могилу падала земля. Не знаю, ходила ли я в ту ночь на кладбище хитрых, упрямых, кладбище еретиков, где могилы прячутся среди деревьев. В страну непокорных. Не знаю, было ли это всего лишь сном.
Я шла босиком, скрываясь в укромных уголках, чтобы не натолкнуться на Сестру-Настоятельницу. Холодные твёрдые плитки впивались в подошвы ног, но вскоре я ощутила мягкость мокрой травы, у меня появились капли воды на волосах. Непонятно, как я обошла сад, как не споткнулась о вёдра, в которые мы собираем дождевую воду, не понимаю, как я добралась до парка и покинула его, двинулась дальше к границе из стен, где газон переходит в сорняки, а деревья напоминают