Владислав Март – Копейка (страница 4)
В годы моей школы пыль из серой стала красноватой, тёмно-кирпичной, рыжеватой, как если бы к ней примешали кровь или закатное солнце. Как если бы заводы в своих котлованах обнаружили древний кирпичный город, и огромными бурами и мельницами стёрли его фундаменты в труху. Буквально пару лет были красными от пыли. Затем она потемнела до графита и немного блестела перемешанная со снежинками зимой. Если выбросы пыли чередовались со снегопадом, то выходил торт «Наполеон». Слоями графитовая пыль со льдом, а сверху щепотка снега, как память, что орду захватчиков одолела зима. К концу школы пыль стала желтой, мы чувствовали себя Каракумом. Улицы завалило мелким песком. Детишки пытались строить из него пирамидки в песочнице. Но это был не песок, а пыль. Пирамидки разваливались, дети чихали, собаки валялись в желтой посыпке и отряхивались в подъездах и квартирах. Наши обои и стены дома, в те года, последовательно, до уровня колена красились сами собой в серый, красный, рыжий, графитовый и так далее. Вероятно, эпохи цветной пыли отражали технологические изменения на заводах. Так говорил мой папа. Бабушка шутила, что это у неё катаракта растёт и меняется, всё окрашивается в цвет линзы глаза, как в Изумрудном городе, где людей обманывали с помощью зелёных стёкол в очках.
Второй продукцией заводов, как я уже написал, было тепло. Его возили по улицам грузовиками, в самых разных направлениях, большими бортовыми грузовиками. С тентами, но чаще без, открытыми. Машины заезжали на территории заводов пустыми холодными, а через некоторое время выезжали пустыми и тёплыми. Вернее сказать, полным тепла. До конца рабочего времени, до пяти или шести вечера, они гремели по улицам, бросая грязь на стёкла, пыль на траву и дым в лица. Светили фарами и гнули столбы со знаками «Пешеходный переход» своими огромными неуклюжими боками и мордами. Они болтались по переулкам, застревали в выбоинах, останавливались на перекур водителей и всё возили и возили своё тепло годами. Если случалась небольшая поломка, на вроде отвалившегося края борта или единственной доски борта, или бампер улетел в кусты, зеркало зацепило дерево, машины не останавливались, продолжали свой тепловоз. Родители говорили, что грузовикам не рекомендуется останавливаться, им нужно именно ездить и довозить тепло до каждой улицы. Стоящий грузовик, если то была не большая поломка, как колесо или двигатель, привлекала проверяющего с завода. Он или она ругались на шофёра, страшными словами и проклятиями, вызывали монтёрскую бригаду, и, пока грузовик не остыл, чинили. Если не успевали починить до ночи, что случалось, конечно, то грузовик бросали прямо там, куда его оттащили тягачом с дороги. Во дворе, у школы, на тротуаре, всё равно где.
Там машина оставалась навечно, больше за ней не приезжали. Монтёры не чинили холодное железо, проверяющие не точили карандаши ради случая с заглушённым на ночь тепловозом. Уходил воздух из шин, гнили деревянные борта, ржавели кабины и в трубы забирались мыши. Дети разбивали окна и выкорчёвывали руль, рвали обивку кресла, откручивали разные хромированные ручки и царапали ими на капоте ругательства. Грузовик разлагался как гусеница в муравейнике, оставался только скелет да огромные колеса. По праздникам их жгли и стены соседних домов были чёрными как зимнее небо за городом. С небольшими звёздами-окнами без цветочных горшков. Такая брошенная машина была рядом со школой, в нашем дворе, у ворот каждого завода и много, где ещё. Так вызывала бригаду и фиксировала работы с грузовиками как раз мать Юлика. А мои родители делали что-то другое, регулировали погрузку тепла или отпускали пыль. Его мать страшно ругалась, аж плевала на шофёров, махала руками и угрожала им. Она была как колдунья, как классная первоклашек, как бабка в очереди в поликлинику. Она теряла всё своё немногое человеческое, когда объясняла водителям, как они подвели её, завод и Родину. Шофера немного отбрёхивались, но в основном курили и вытирали масляные ладони о траву. Потом вместе с монтёрами уходили пить водку. Мать никто не приглашал. В ней не видели компаньона. Отчего-то из всех них, только она волновалась за поломку, только она была в ярости от срыва теплоразвоза. Редко её поддерживали жители, под окнами которых, машина почила навек. Будущие костры и разбитые стёкла им были не по душе. Когда окна закрывались, мужики уходили пить, юликова мать оставалась одна со своей слюной и призывами, замолкала, растворялась в пыли. Как трава и следы детей. Как всё в этом городе, согретое и посыпанное пылью. Заводы были большими. Они производили пыль и тепло. Это добро оставалось в городе, нам не приходилось как прочим бронировать себе на складах пыль или толкать до квартир по трубам тепло.