Владислав Март – Копейка (страница 2)

Хорошо записанная жизнь окажется занятной книгой. Не каждый может записать собственную жизнь, для того придумались писатели, биографы, народились стенгазетчики. Я не такой. Я просто зритель, вместо бинокля, держащий авторучку. Я напишу и подарю вам жизнь одного моего знакомого, с кем пересеклись мои дороги, с кем я был на одном полу, у одних стен, смотрел в одну сторону. Сейчас, в многозрелости, когда не грех написать личную биографию, я понял, что мой век был не ярким. Не блистал, не жёг сердца, мою жизнекнигу дочитает только запертый в библиотеке с одной единственной книгой, с моей. Так вышло, что про меня самого, хоть сериал, хоть рок-оперу, всё одно, будет скучно. Есть такие люди. Это я. Но моими глазами чужая судьба может получиться описанной быть как книга. Я знал людей, что были умнее и моральнее меня. Превосходили и ушли вперёд семимильными успехами. Знал и нехороших. В дни, когда я всё ж начну записи, я вспоминаю не про всех, а про того одного, с кем пересекался и до конца не понял. Был ли он умён и успешен, был ли мне приятелем, был ли он человеком, достойным биографии. Моего изложения, краткого и письменного вам может не хватить для познания всех граней этого человека. Я буду стараться донести. Я буду тщателен к деталям. Я напишу его жизнь, как книгу, так, как я смогу это сделать. Если позже вы встретите лучшее её описание, пусть тот пересказ вытеснит мой из вашей головы, либо пусть дополнит пробелы, которые, я наперёд вам объявляю.

Почему не про себя буду писать? Может одумаюсь? Здесь не скрываю. Моя фильма, моя жизнь, не такая интересная, вернее, не такая важная для вас. Вся ценность моих наблюдений состоит в том, что помимо подглядывания украдкой своего отражения, мне посчастливилось знать одного действительно необычного человека. О его ранних годах мало известно и я именно тот, кто заполнит этот пробел хотя бы частично. Потом, будем честны, рассказывая о нём, я всегда буду рассказывать и о себе любимом. Так моя скучная судьба переплетётся с судьбой того, кого вы не назовёте ординарным человеком. Так я приклеюсь к этой личности и стану у вас ассоциироваться с ней. А уж личность эта вам знакома. Стану не просто сборщиком податей, но знаменитым писателем. Неплохая вышла аналогия, не так ли? Мой рассказ также послужит мне оправданием, почему я, как и многие другие имевшие шанс вмешаться, не сделали ничего для поворота потока истории. Став на моё место, уверен, вы аналогично проявили бы нерешительность и эгоизм. Не стали бы делиться своей тёплой негой с другим, с острым и холодным. В общем, лучше я побуду в ярких, но сомнительных радиоактивных лучах, чем умру безызвестным, ожидая лучей тёплой славы, которая на самом деле не достаётся тем, кто прожил обычную человеколюбивую жизнь.

***

Моего приятеля звали Юлиан. Сущее проклятие жить с таким именем в нашем городе. Городе Володь и Сергеев, в месте, где всё непохожее на обычное влечёт за собой травмы и преследование. В нашем городе в те годы, я имею ввиду детство Юлиана, собаку могли убить за кличку вроде его имени, а здесь человек. Трудно объяснить, но инаковость, она была самым страшным грехом тогда. Всё нестандартное трактовалось, как ущербное. Гвоздь с резьбой не называли дюбелем, его звали хреновым гвоздём, а пышку звали бракованным дырявым пончиком. Сейчас, во время свободного самовыражения, когда можно ходить по улицам хоть голым, танцевать хоть в церкви и жить-дышать свободно хоть на Кавказском хребте, хоть на Красной площади, невозможно представить, как следовало ненавидеть своё дитя, чтобы назвать его Юлианом. Из этого легко следует, просто понять, что мать не любила сына, отца не было в зоне видимости, а прочие родственники были вечно в серой зоне сочувствия и неучастия. Юлиан… Да, она его ненавидела. Его, вылезшего на свет позже срока, причинив матери страданий на семь дней больше, на сноп морщин больше, на метр кожных стрий больше, на множество кровоизлияний в склеры и петехий всё в ту же кожу, к морщинам и растяжкам. Кожа его матери после родов словно бы обновилась наоборот. Она будто молодая змея залезла в кожу старой, сброшенной её бабкой или тёткой. Была змеёй, стала рептилией. Змея ещё была из неё куда-никуда нормальная. Могла понравится какому-нибудь злыдню, жабе какой сказочной, жили бы приживали, могло до добра дойти. Но после родов не стало пути ей назад. Я видел его мать. Она, по крайней мере до окончания Юлианом школы, была стареющей молодой змеёй, влезшей в кожу мёртвой змеи. Спряталась от людей, спряталась от сына. Она стала сначала некрасивой снаружи, а со временем стала некрасивой со всех возможных сторон. Некрасивая речь, некрасивый взгляд, некрасивая походка. В руках у змеи свежеотпечатанные деньги превращались у кассы с жёваные куски бумаги, шарф висел на ней проволокой, туфли стирались сразу со всех сторон. И та вечно испачканная штанина… Его мать не хотела ребёнка, и, возможно, это нежелание, это отстранение легло на неё, придавило к пыльной земле. Её, после рождения, никто больше никак не хотел и никуда не звал. Она выкинула в мир комок сына и не придумала себе никакого занятия в жизни. Её время остановилось и не попало ни в книжку, ни в открытку. Мать Юлиана была лишним человеком и не исчезала просто на автомате, поддерживаемая инстинктом сварить ребёнку кашу и закрыть за ним дверь. Дверь между её холодной материнской комнатой и дорогой Юлиана: в детский сад, в школу, на улицу. С ней не были знакомы парикмахеры, стоматологи и бухгалтеры. Она провалилась между листами жирной блестящей жизни полной эпитетов и рюшечек, в межлистье этого каталога дней. Отчего встречаются такие женщины? Не получив никакой любви и радости, повзрослев без улыбки, зачав без мечты, родив без счастья, они не могут найти себе смысла быть дальше и превращаются в пружину закрывающую дверь в комнату. Да, должно быть с ней поступили плохо. Уверен, что она была достойна чего-то другого. Хотя, почему я так думаю? Потому, что моя мать лучше? Потому что другие женщины живут счастливо? Я не знаю, я многого не знаю про жизнь. Но с этим моим недостатком, что ещё не раз встретится вам на страницах, я уверен в том, что пишу. Мать Юлиана просто изначально была рождена быть несчастной, была проклята, закодирована, гены у неё экспрессировались неверные, тёмные, ещё что-то, но она должна была быть такой, нерадостной, ради своей цели. Родить в мир Юлиана, сделать его старт в мире чёрствым и узким. У змеи не родятся котята. Змея в двух шкурах не станет тёплой тёлкой полной молока. Юлиана принесли из роддома в подземное гнездо, в тёмную нору, чтобы с гарантией, свет не лёг на его кожу раньше положенного. Его кости должны были оставаться податливым пластилином, впитать всю бледность этого города, быть прозрачными для брани и грязи, для пыли и радиации, чтобы на них наросло холодное мясо рептилии. Он принёс матери на семь дней больше страданий пока был в чреве. Там он ждал пока создастся наш мир, согреется и утрясётся, привыкнет сам к себе, мир, который ему предстоит изменить.