Влад Тарханов, Игорь Черепнев

Цена империи. Чистилище

© Влад Тарханов, 2023

© Игорь Черепнёв, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

Два величайших тирана на земле: случай и время.

И. Гергер

Подмосковье. 19 сентября 2020 года

– Михаил Евграфович, вам надо посмотреть эти графики.

Ведущий научный сотрудник отдела статистической темпористики организации, именуемой «Проект „Вектор”», профессор Надеждин уставился на подбежавшего к нему, запыхавшегося оператора систем наблюдения и контроля ветвей исторического дерева лейтенанта Головоножко.

– Так, Лёня, отдышись, запыхался, как паровоз на сорокаградусном подъеме. «Ракету»[1] Стефенсона наблюдал? Один в один с ним дышишь. Пошли ко мне, нечего тут на коридоре волну гнать, покажешь и расскажешь.

Когда они зашли в кабинет профессора, тот рухнул в свое кресло и активировал монитор ноутбука. После того как удачно прошла засылка хроноагента Андрея Толоконникова в конец 1939 года[2], в результате чего от древа мира отпочковалась новая стабильная реальность, в проект наконец-то стали вливать очень приличные средства. Это позволило не только дополнительно набрать новый персонал, но и приобрести самое современное оборудование. И одновременно ужесточить и без того драконовские меры по обеспечению секретности и дезинформации партнёров и коллег различного масштаба, а проще говоря, потенциальных противников.

– Показывай!

– Вот они, Михаил Евграфович. Эта наша новая стабильная реальность, РИ-43, но она не настолько устойчивая, как предполагалось согласно расчетам. Смотрите, мы наблюдаем там отпочковывание как минимум трех ветвей, которые можно считать относительно перспективными. По нашим прикидкам, можно туда перебрасывать хрономатрицы, но в точку, которая ниже декабря 1939 года. И это позволит добиться серьезного уменьшения энергозатрат по сравнению с пересылкой хрономатрицы в нашу стволовую часть реальности.

– Леонид Макарович, разве это не подтверждает наши теоретические выкладки? Что тут неправильного. Стоп! А вот это что за фигня? Что это за флуктуации, Лёня? Это из-за них ты меня решил взять за жабры?

Доктору наук профессору Надеждину недавно исполнилось тридцать восемь лет, из молодых дарований, мало кому удавалось защитить докторскую в двадцать пять, да еще и минуя кандидатскую. Из-за своего характера учёный удачно избежал тлетворного влияния «общечеловеков» и прочей либерастической отравы. В его речи молодежный сленг присутствовал порой в очень неприличных количествах, но не слишком скромный гений, делавший в уме сложнейшие расчёты, всегда отличался некоторой экстравагантностью, и даже на грани сороковника эта оригинальность никуда не делась, а стала еще более ярко выраженной.

– Так точно, товарищ ведущий научный сотрудник. Это энергетические выбросы. Пока что мы зафиксировали их пять штук всего. Амплитуда – умеренная. Я бы даже сказал, что весьма слабенькая, но как-то тревожно.

– Есть корреляция между флуктуациями энергии и образованием в РИ-43 новых стабильностей? – профессор застучал по клавишам.

– Образований новых стабильностей – три штуки, выбросов энергии – пять штук. Совпадение с образованием в двух случаях: первом и третьем. Я тут никакой зависимости не вижу.

– Не обижайся, Леонид, то, что ты не видишь, не означает, что этой взаимосвязи нет. Надо просчитать. Очень надо… В общем, звоню Михайловичу, пусть шеф объявляет аврал! Хорошо, спасибо, Лёня, сейчас организую мозговой штурм проблемы.

– Извините, Михаил Евграфович, а не получится так, что мы тут черную дырочку организуем? Коллайдер не потянул, так вроде мы сподобимся…

Лейтенант выглядел слишком уж струхнувшим.

– Не боись, вояка! Пока что ни по какой теории черной дырой не пахнет, от слова совсем… Но вот что день грядущий нам готовит, этого я тебе сказать достоверно не смогу! Считать надо.

– А можно я в ваш штурм свой плевочек внесу? – неожиданно осмелел Головоножко.

– Ну, внеси, – почти без эмоций отозвался профессор, увлеченно что-то просчитывая в открытом математическом приложении.

– А если это оттуда пытаются пробиться к нам сюда? А?..

– Лёня, плиз, иди, работай, я твою версию учту, посмотрим, что покажут расчеты. Надо попросить время у супера, вне очереди… Извини, мне надо заявку срочно бросить! И ещё, Лёня, отслеживай всплески и проверь, что там с микрофлуктуациями, какая по ним статистика? Разрешение аппаратуры позволяет их уловить?

– Позволяет. Сделаем, Михаил Евграфович, главное, что это не черная дырочка… остальное не так страшно…

Когда лейтенант покинул кабинет профессора, тот по селектору вызвал сотрудников на срочное совещание и грустно заметил:

– Лёня, Лёня, мы ведь сами не знаем, на что способно время, может быть, окажется, что чёрная микродырочка будет за благо!

* * *

Одно слово от авторитарного коллектива: все даты в произведении даны по новому стилю, дабы уменьшить количество скобок в тексте и упростить его восприятие.

Второе слово из того же первоисточника: события, герои, их отношения и соотношения вымышлены и с реальными фигурами-однофамильцами никаких точек соприкосновения не имеют.

Оба слова касаются всех книг серии.

Часть первая. Теория очень большого взрыва

Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки.

А. Гафуров

Глава первая. Учитель и ученик

Учитель, воспитай ученика,

Чтоб было у кого потом учиться.

Б. Левин – Е. Винокуров[3]

Подмосковье. 12 октября 2020 года

Коняев

За окном – золотая осень. То время, когда на дворе еще не прелюдия зимы, а воспоминание об уходящем лете, когда листва на кустах и деревьях не осыпалась грязно-серыми комками на землю, а трепещет золотом и багрянцем. Мое любимое время года. Я точно знаю, до зимы не дотяну, ну, тут уж извините, мне девяносто два года, пожил уже. Никаких сантиментов и сожалений. Есть такая болезнь, которую наука пока лечить не научилась, она называется старость. Меня зовут Михаил Николаевич Коняев. По профессии историк, академик еще доперестроечных времен. С гордостью могу сказать, что меня считали самым скандальным историком времен Советского Союза. Не без оснований меня называют последним академиком из СССР: я был избран членкором буквально накануне распада страны. Скандальным я был по той причине, что слишком мало ссылался на классиков марксизма-ленинизма, впрочем, для конца восьмидесятых это было не столь критично, даже несколько поощрялось. Мои работы были посвящены состоянию сельского хозяйства в России в период с конца шестнадцатого и до начала двадцатого века. Учитывая, что от наличия продуктов питания зависит безопасность государства, я и разбирал не только уровни урожайности, но и политические и экономические аспекты жизни страны, от сельского хозяйства зависящие. Классовый подход? Да нет, не это было главным, кстати, я считал, что роль личности в истории советскими учеными слишком недооценена в силу давления классовой теории, которая в нашей истории как-то не работает так, как представляли себе классики марксизма. За иммунитет ко всяким «измам» я был сначала бит, потом обласкан, затем отправлен на синекуру: будучи пенсионного возраста получил кафедру истории земельных реформ в России. Пустое место. И кафедра. И реформы. Семь монографий, плюс три в составе коллектива авторов. Шестнадцать кандидатов и три доктора исторических наук. Заслуги есть. С кем я был знаком, кого я консультировал, рассказывать не буду. Сами видите, что у нас происходит, поэтому зачем говорить о том, что так и не получилось реализовать? Извините, мне надо поговорить с одним человеком:

– Евгений Викторович, что вы мне ответите? Я понимаю, это нарушение режимности объекта и всё такое прочее…

По глазам куратора вижу, что последняя моя фраза ему активно не понравилась.

– Михаил Николаевич, вы должны понять, что режим есть режим…

– Евгений Викторович! Для меня это очень важно. Понимаете, это реализация всех моих планов, развитие идей, которые так и не были признаны научным сообществом в мое время. Я должен знать все подробности.

Вижу, что не могу пробить эту глухую защиту…

– Да вы поймите, товарищ майор, после этого разговора я могу идти за черту с чистой совестью, меня тут уже ничто не будет удерживать.

Кажется, до него дошло…

– Вы понимаете, что я беру на себя такую ответственность…

– Вы только скажите, где мы сможем спокойно поговорить? В обществе вашего сотрудника, конечно, ничего секретного я не выдам, но пусть человек присутствует.

– Ладно, уговорили. Когда?

– Завтра. В шестнадцать ровно. Это будет после защиты. Сейчас ресторан с пьяными учеными не приветствуется к радости соискателя, который может немного сэкономить (из-за эпидемии), чествуют небольшим фуршетом прямо на месте события. Так что в шестнадцать он будет тут, ну, где скажете.

Конюхов

Звонок Учителя прозвучал неожиданно накануне защиты. В последнее время я сильно нервничал, а мой мэтр был фактически вне игры – снова стало сдавать сердце, и его положили в какую-то новомодную клинику за городской чертой. Правда, необходимые для защиты диссертации документы он подписать успел. А вот присутствовать на защите – нет. Вы знаете, что при защите докторской диссертации научного руководителя у диссертанта нет, его роль исполняет консультант, каким для меня и был академик Михаил Николаевич Коняев. Меня зовут Александр Михайлович Конюхов, я знаком со своим Учителем еще со студенческой скамьи. Мне сейчас шестьдесят два, две недели назад как отметил в узком кругу это грустное событие. Михаил Николаевич читал нам курс лекций по вопросам земельных отношений в дореволюционной России, разбирая особенно подробно причины провала любых реформ в этой области. Единственными эффективными преобразованиями в земельных отношениях оказались предвоенные реформы большевиков. В аспирантуру я поступил сразу после окончания военной службы. Была возможность «откосить» от армии, такая дурацкая штука, как совесть, не позволила. Прошел Афганистан. Была возможность «откосить» и от поездки в эту «дружественную» страну. Та же самая штука, о которой я говорил ранее, не позволила. Остался на сверхсрочную, застал вывод наших войск, прикрывал отход нашей дивизии в составе роты спецназа. Два легких ранения. Наград не получил. Как говорил наш замполит, из-за своего длинного языка. Язык мой – враг мой, да, это как раз про меня. А потом была защита кандидатской диссертации. Я выбрал очень скандальную тему, если бы не перестройка и не Афган за моей спиной, то не защитился бы. Тема кандидатской звучала так: «Скрытые механизмы Октябрьского переворота. Роль офицеров Генштаба в подготовке и проведении вооруженного захвата власти партией большевиков». Моим оппонентом был академик Коняев. Его отзыв был самым благожелательным, хотя главу о причинах Октября он раскритиковал. А после защиты (я проскочил впритирку, буквально один голос «за» стал решающим, набрал неписаный минимум в две трети) мы с Михаилом Николаевичем стали общаться намного чаще. Мне тогда было тридцать шесть. И больше четверти века шёл к своей докторской под чутким руководством Коняева. Про нас шутили: «и на нашего Коня нашелся свой Конюх»… На шутки я не обижаюсь, но за оскорбления сразу бью в рыло, привычка такая после Афгана осталась… Личная жизнь? Да не сложилась как-то. У меня было два легких ранения, но оба в голову, скорее всего, недолеченная контузия. Иногда у меня случались припадки, что-то вроде эпилептических, только без судорог. Иногда терял сознание и падал, из-за этого мне отказали в правах на вождение автомобиля. Двести, совершенно не лишних для меня, баксов исправили ситуацию. Теперь я за рулём. Чувствую приближение приступа за несколько минут и успеваю присесть или припарковаться. Знаете, интересное чувство: мгновенно наступает темнота, а ты висишь над своей упавшей тушкой и наблюдаешь за собой вроде как со стороны. Потом кто-то лупит тельце по щекам или суёт под нос какую-то вонючку, обычно этого достаточно для того, чтобы вернуться. Такие вот галюники, получается… Беру в руки уже переплетенную рукопись. «Реформы Александра II и контрреформы Александра III». Ну что, завтра в бой! «И вечный бой, покой нам только снится…»[4]

Подмосковье. 13 октября 2021 года

Полковников

– Женя, объясни мне, тёмному человеку, какого?

Вопрос тяжелой скалой повис в воздухе, готовясь размазать оппонента по паркету… Почему-то выпускающий (так теперь называлась должность Николая Степановича Полковникова, оставшегося одной из ключевых фигур проекта «Вектор») терпеть не мог эти новомодные покрытия, а в своем кабинете оставил паркет еще советских времен, который аккуратно отреставрировали, покрыли лаком, дали ему новую жизнь и оттенили весьма красивую фактуру, присущую только натуральной древесине.

– Николай Степанович! Я взял на себя ответственность, вы же знаете, как психолог я отвечаю за готовность хроноагента к транспортировке.

– А я думаю, что вы, Евгений Викторович, проявили вопиющую безответственность. Возраст агента, состояние его здоровья, это вы учли? Если уже так надо было организовать эту встречу, так почему не на базе? Тут до реанимации из любой точки – три минуты и аппаратуру можно запустить за пять минут! А что у нас? За сколько вы гарантируете доставку агента на точку старта?

– Десять минут, максимум!

– Целых десять минут, дол…б! – Не выдержал полковник, распекая подчиненного, он добавил к последнему слову еще две связки самых разносторонних эпитетов, из которых психолог проекта почерпнул много нового и о себе, и о своей физиологии, и о сексуальных предпочтениях не только своих, но и родителей заодно. Вообще-то Полковников (который полковник одновременно) был человеком крайне сдержанным и хладнокровным. Для него такие вспышки гнева были не характерны, он срывался на мат всего три-четыре раза, и этот случай стал пятым за всю его жизнь!

Евгений Викторович Сипягин сначала покраснел, потом побледнел, а потом стал бордовым, как отварная свекла в украинском борще.

– Я бы вас попросил, Николай Степанович! Я бы вас очень попросил…

– Так… рапорт мне на стол! Резво! Шевели лапками, б… Когда должна быть эта встреча?

– С минуты на минуту!

– Что? А с академиком сейчас кто?

Тут побледнел уже полковник, чувство приближающегося северного зверька сдавило ему грудь.

– Так это, Мариночка… Она всегда профессора выкатывает на прогулку, и я еще, так вы меня вызвали.

– Он еще не укатил? – полковник раздраженно забарабанил костяшками пальцев по дубовой столешнице.

– Никак нет, когда я к вам шёл, Ведерникова уже спускала агента к выходу. Думаю, они уже на месте…

– Отставить рапорт! Молнией к академику, и если с ним что-то случится, то ты будешь первым, кто покинет «Проект» не по собственному желанию. Ясно?

– Так точно, – почему-то по-военному ляпнул психолог и помчался по коридору к служебному лифту.

«Только бы пронесло, только бы с академиком ничего не случилось!» – думал выпускающий. После первого успеха была череда неудач, вызванная не слишком удачным материалом. Удалось установить, что психологическая готовность умереть (не путать с навязчивым стремлением к самоубийству) стала главным условием успеха переброса хроноагента в прошлое. При этом еще имел значение и багаж знаний, которые были необходимы агенту, ведь никаких материальных вещей в иную реальность забрать с собой невозможно. Только знания, опыт, навыки, рефлексы. В этом плане Коняев оказался очень удачным приобретением. Он был дважды женат и благополучно пережил своих супружниц, имел двух сыновей (от разных жен), оба с середины девяностых перебрались за пределы Отечества. А Михаил Николаевич никуда переезжать не собирался, хотя его и приглашали. Хотел умереть на родной земле. Обычная стариковская прихоть, которую надо было уважать. А его гигантский жизненный опыт! А знание той эпохи, в которую собираются послать хроноагента! Это же сам Всевышний дал нам такой шанс, и не дай бог, чтобы с академиком что-то произошло! Удивительное дело – этот человеческий мозг! Казалось бы, девяносто два года, маразм стоит на пороге! Так нет – никаких признаков деменции нет и в помине! Светлый ум, отличная память, причем никакого склероза! А что вы хотите, если свою последнюю монографию Коняев отдал в издательство всего год назад! И его книги издаются не только у нас, но и за рубежом, переведены на шестнадцать языков мира! И вот он согласился попробовать себя в «Проекте „Вектор”»… Только бы с ним было всё хорошо!

Глава вторая. Линия тьмы

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город.

М. А. Булгаков

Подмосковье. 13 октября 2021 года

13 октября в Москву пришел циклон. Но ветер, стремительно рвавший плакаты и афиши, задиравший юбки горожанкам, выбивавший зонтики из рук и срывавший шляпы и бейсболки с голов неосторожных прохожих, к обеду только усиливался. Этот ветер пришел не с северных льдов, неся хлад и снег, не с Южных Украин, даруя тёплые дожди, он пришел с запада, напитавшись в Средиземье и британских морях мороком, туманом и мрачной грозой. И нёс с собой тьму. В городе стало как-то по-зимнему сумрачно, серая мгла затягивала горизонт, ставший от этого унылым и беспросветным, а на мрачное, унылое серое небо начинали заползать громады отяжелевших грозовых облаков, с их черно-красным подбоем.

«Хорошо, что сегодня не пятница…» – подумал обыватель, съежившись, добираясь на место кормления офисного планктона. «Хорошо, что сегодня можно никуда не идти…» – решила про себя молодая художница, нырнув с головой в незаконченный холст, при этом не забыв грязную пятерню вытереть о всклокоченную от непрофильного употребления прическу. «А нам всё равно!» – твердили несгибаемые старушки-пенсионерки, спешащие по своим делам в тот самый час пик, когда и без них в общественном транспорте иголке упасть некуда. Но тьме было на всех наплевать – она поглощала город, квартал за кварталом, медленно и неотвратимо, минута за минутой, час за часом, и постепенно город стал исчезать, полностью погрузившись в беспросветную мглу. Первым исчезли башни Москва-сити, и стало казаться, что город проваливается не во сумрак непогоды, а во мрак прошедших веков.

Конюхов

Я купил эту машину двенадцать лет назад. Она уже тогда не была новой, но во вполне приличном состоянии. Обычная «Лада Калина», мне иномарка не по карману. А тут и салон достаточно просторный (не люблю, когда колени упираются при посадке в авто в подбородок), и девочка моя не прожорливая. Наверное, надо перестать нервничать, а то я до Перепупинска, где прячется от людей и болезней академик Коняев, мой учитель, никогда не доберусь. Интересно, кто это нашёл такую дыру недалеко от Москвы? Я же был уверен, что в ближнем Подмосковье такой хренотени быть не должно! Её даже на навигаторе нет, пришлось ориентироваться на Лыткарино, а уже оттуда двигаться до Володарского, вот тут и произошёл затык. По описанию профессора мне надо было от поселка Володарского добраться по дороге на Колычево (одно из многих в Подмосковье)[5]. Тут еще было понятно: сначала через речку Парху перебраться по мосту между Большой Володаркой и Малой Володаркой, дальше маршрут: Константиново, Плетениха, Новлянское, Семивраги… и всё? Нет дальше ничего. Лес тут есть. Смотрю Гугла-карту, аэрофотосъемку, ну вот, вот эта дорога к лесу от Семиврагов вроде бы то, что мне было нужно, ну и что? Что дальше? Куда? Зачем? Нет тут ничего. Лес и всё! Ладно, тут мне академик написал: от этого сельца сделать звонок. А связь? Раз пишет, значит есть. И звонил же он мне. Звонил! Разбрасывая октябрьскую грязь, автомобиль с трудом добрался до деревеньки… Ну, здравствуй, жопа мира! Над головой низко пролетел самолет, идущий на посадку в Домодедово. Вспомнил народную примету, что низко летящие самолеты – это к дождю. Деревушка эта никакая, пара десятков домов да полсотни с небольшим жителей на всё селение. Живут одни старики. Звоню. Трубку берет женщина, представляется медсестрой, рассказывает подробно, как дальше ехать. О! Понял. Вот сюда идёт улица, Золотая, там местная амбулатория, ага Новые Семивраги, тут деревушка на деревушке. А вот и нужная мне дорога – ныряет в лес. А массив тут большой, идет по излучине Пахры, наверное, километров квадратных десять-двенадцать будет, как минимум. Еду через ряды старых деревьев, густые и заросшие темным подлеском. Пока пересекал чащу, стало совершенно темно, просвет появился только после того, как вырвался на опушку. О! А вот и госпиталь. Наверняка в нём мой академик и лечится. А живёт в санатории в лесу. Хорошо. Проверяю. Улица Заречная, значит, еду правильно. Чуть было не пролетел мимо! Торможу. Возвращаюсь. Сторожка лесника. Шлагбаум. Дорога идёт в глубь зарослей. Из сторожки выходит лесник, мужик квадратный, плечи здоровенные, сам невысокий, но я таких по Афгану знаю – с ним лучше один на один не встречаться: заломает и, зевая, пойдёт дальше, не потратив сил больше, чем на ловлю блохи у любимой кошары. Внимательно посмотрев на машину, как будто рентгеном прошелся, «лесник» поднимает поперечину из массивной трубы, ага, тут легковушкой не проскочишь – никакой тебе деревяшечки на перекладинках – всё крепко и массивно. Удивительно, но прямо в лес идет асфальт. И тут я выезжаю к ограде. Тут место под стоянку машин, навес, две иномарки ждут своих хозяев. Паркуюсь. Сейчас должен показаться Конюхов. Вот только обрадовать его нечем. И мучает мысль: не повернуть ли мне обратно? Но учителя нервировать нельзя. А так, может быть, смогу ему всё преподнести аккуратно. О чём это я?

Сейчас я поражаюсь одному: как он меня просчитал! Ладно, давайте обо всем буду рассказывать последовательно, пользуясь правильным научным методом – подробно и не забывая о деталях. В диссертационном совете нашего университета моя работа никаких возражений при ее предоставлении не вызывала: оформлена правильно, тема раскрыта, замеченные недостатки были оперативно исправлены. Но тут произошла ротация в этом самом «научном трибунале», у нас эта процедура была прописана в уставе университета. Пришло пять новых человек, в том числе и профессор Незванько. Николай Тарасович был выходцем из Тернопольщины, ему шел семьдесят четвёртый год. В возрасте тридцати лет он защищал кандидатскую, в историческую науку шёл по партийной линии, имел серьезную «мохнатую руку» в столице, так что поступил просто и эффективно: ему достали «кирпич с грифом»[6], который он и передрал, причём многие куски текста не удосужился даже чуть-чуть изменить. На его беду официальным оппонентом был академик Коняев, который хорошо знал текст первоисточника: ее писал один из его учеников. Он не только обвинил молодого соискателя в плагиате, но и доказал факт бессовестного заимствования.

Николай Тарасович защитился через год, немного подрихтовав текст, изменив тему и метнувшись в другой научный совет. Видимо, ему помогли выбрать правильных оппонентов и нужных рецензентов. Защитился он в периферийном научном совете и вскоре получил звание доцента и должность проректора по административно-хозяйственной работе одного из столичных вузов. Так сказать, политическая структура усилила воспитательное направление исторической науки. Докторскую он защитил в восемьдесят восьмом, когда по стране вовсю гуляли перестроечные ураганы. Но его докторская была на удивление скромной, беззубой, доказать ее актуальность и научную новизну было сложно, но Незванько воспользовался проверенным рецептом: защищался на периферии и в научном совете прошел без проблем. Диссертация была написана двумя кандидатами исторических наук, так что с самим текстом проблем не было, со скрипом и не без смазки, работа прошла ВАК, и Николай Тарасович получил профессора. В начале девяностых он частенько хвастался тем, что был потомком полицая, а его дядя сражался в мельниковских бандах, «освобождая Украину от большевистского засилья». Потом, в нулевых, быстро вновь переориентировался, стал ярым русским «патриотом» и поддерживал самые отъявленные националистические движения, чисто с позиций исторической науки. Пока что профессор Незванько чувствовал себя неплохо, имел кафедру, несколько диссертантов, участвовал в различных форумах, даже регулярно получал гранты, так что извините, был силой, и с ним считались.

И вот, получилось, что я заимел в научном совете человека, который имел на меня зуб, даже не на меня, а на моего учителя, но отомстить академику, унизив (завалив) его ученика, – так это ж отложенная месть, которая намного слаще мести немедленной! Я как-то не обращал на возню в совете внимания, я был занят работой, шлифовал текст, заканчивал редактировать монографию, которая заинтересовала несколько издательств, так что у меня был даже выбор, где издаваться. «Два Александра – противостояние русских элит на изломе эпохи». Сигнальный экземпляр получил еще до защиты и спокойно вставил в текст ссылку на эту работу. И вот он, мой Рубикон! Предзащита прошла успешно, замечаний принципиальных не было, недостатки оперативно устранены. Две рецензии – положительные. Предварительные отзывы официальных оппонентов – мне передали, что все хорошо, работу оценили высоко. И вот во время обсуждения на сцену выкатился профессор Незванько. Почему выкатился? Маленький, толстенький, с лысиной во всю голову и клоками седых волосинок в виде островков на темечке и за ушами, с крысиной мордашкой, страдающий одышкой и с солидными мешками под глазами, он перед тем, как начать речь, чуть пожевывал ртом, как будто перерабатывал оппонента на мелкие детальки прежде чем проглотить. А потом профессор решил поставить под сомнение даже не научную новизну, а вклад диссертанта в эту работу. Надо сказать, что он хорошо изучил мой труд, даже не автореферат, а именно текст диссертации, указав на то, что значительная часть опубликованных по теме работ была в соавторстве с академиком Коняевым. Затем приводил цитаты из работ самого академика, причём вырванные из контекста, сравнивал с моими идеями и утверждал, что работа – заслуга Михаила Николаевича, который на старости лет решил таким образом утвердить свои сомнительные концепции в исторической науке. Человеку, не знакомому с моей работой, это выступление могло показаться более чем убедительным.

Потом профессор Тарас набросился на мою личную концепцию преломления социальных факторов через личную психоматрицу человека, в которой доказывалось, что традиции и особенности воспитания, социальной среды, обучения влияли на исторические процессы, делая их из железно детерминантных, простите, заговорился… Делая их из строго закономерных непредсказуемыми, причём то, каким образом проявится реакция конкретной личности на стрессовую историческую ситуацию, абсолютно точно предсказать невозможно. И История часто сворачивала в сторону от закономерного пути только потому, что на ее пути оказывалась психика одной-единственной личности. Тут уже Незванько оторвался по полной программе, доказывая полную несостоятельность моих воззрений, которые тут не так сильно пересекались с идеями академика Коняева. Получалась интересная схема: мои диссертационные успехи – заслуга академика, а идеи собственно диссертанта – полный отстой, из-за которого нет смысла портить бумагу. И вообще надо бы отправить эту рукопись на помойку и заняться серьезными научными исследованиями.

А вы еще не знали, что научный мир – то еще болото, и подставить кого-то, провалить – любимое занятие многих «деятелей» от науки?[7] Да, тут был такой нюанс, академик Коняев уже удалился от активной работы, чтобы его как-то поддержать, я советовался с ним по некоторым работам, статьям и в них ставил его соавтором. Обычно статьи дополняют фамилиями ректора или секретаря научного совета, или кого еще, кому очень надо, чтобы появилась в послужном списке печатная работа. Я же поступал не так, как все «нормальные» люди, сейчас за это и расплачивался. Ничего, отбился. Меня неожиданно поддержал академик Басармян, который, кстати, с Коняевым был далеко не во всём согласен. Но с Аванесом Арутюновичем я лет восемь назад советовался по положениям докторской. Вот это академик и вспомнил. Приятным сюрпризом было и выступление официального оппонента, который подчеркнул интересные методы именно психологической части исследования, настаивая на перспективности применения их для дальнейших научных разработок. Вроде бы атаку Незванько мы отбили, но при ответах на другие вопросы профессор Тарас вставлял язвительные замечания про академическую убогость Михаила Николаевича, а потом еще спросил, каким образом неизданная монография попала в список работ диссертанта. Ну, тут я и вспылил. Вытащил на свет сигнальный экземпляр и высказал старому мерзавцу всё, что о нём думаю. Скандал! Да еще и какой! Сам себе подгадил. Из девятнадцати членов научного совета шесть чёрных шаров. Шесть! Это был провал, катастрофа. Стало совершенно ясно, что ВАК докторскую не пропустит.

Закурить бы! Да бросил! Врачи строго-настрого запретили с этими моими потерями сознания курить – сосуды головного мозга надо регулярно расширять. Я спросил тогда: «Коньяк подойдёт для расширения сосудов?» На что мне ответили: взять столовую ложку! хорошего!! коньяку!!! Подержать тридцать секунд во рту и… выплюнуть!!! Я тут кучу восклицательных знаков бы поставил: по одному восклицательному знаку за каждое матерное слово, которым наградил всех эскулапов и этого, в частности. На что невозмутимый доктор, записав пару понравившихся ему оборотов в блокнотик, заметил, что мне его рецепт, скорее всего, не подойдёт. Вот предлагал мне Мишка Порошин, друг детства, записать все эти высказывания… и издать отдельной книжкой. Уверяет, что денег нагреб бы столько, что ни о какой докторской и не помышлял. Но мне литературные лавры ни к чему. Забесплатно могу сказать кому и чего надо… И чаще всего это мне выходит боком. Жаль, Никита Сергеевич не дожил и не услышал сии перлы великого, могучего, командно-армейского языка. А иначе бы он с художественной братией на выставке изъяснялся намного точнее! А то только пид…ы да пид…ы, как-то односкладно, без изысков и фантазии…

А место тут действительно удивительное: густой лес с совершенно непролазным подлеском, смешанный; вот тут дубочки, тут березы, здесь в сезон белых грибов должно быть тьма-тьмущая, вот только живая изгородь не даст грибнику и шанса – если бы не дорога, тут шаг вправо, шаг влево – можно и машину погубить и самому себе чего-нибудь переломать. Ветви деревьев сплелись на пяти-шестиметровой высоте так густо, что кажутся одной шапкой, накрывшей всё это пространство, так, а почему ни в навигаторе, ни на Гугле не увидел этого здания за высоким забором? Я же фото с Гуглы смотрел, они там чисто спутниковые снимки печатают, да еще и актуально обновляемые. За три месяца тут такого бы никто не построил. Ладно, почему-то не хочется проверять, тем более что в массивных и, скорее всего, бронированных воротах образовалась такая калиточка, и из неё выкатилась коляска со знакомой фигуркой академика, прикрытого уютным красным клетчатым пледом. Вообще-то старик обожал тарахтящие такие самодвижущиеся креслица, в пару лошадиных сил электромотора, а тут… его катили с двумя такими сиськосилами на ручной тяге! Третий-четвертый размер как минимум! Блин! Сразу вспомнился анекдот: стоят в коридоре универа старенький-старенький академик и еще моложавый доцент. Тут мимо студентка с айкью по формуле 99,5–59,9–96,4 проходит, виляя знаменателем своего «интеллекта», доцент аккуратно так (чтобы не смести нах) толкает локтем академика в бок: «Степан Аркадьевич, хочешь трахаться?» – «Не-а…» – невозмутимо отвечает академик. «Счастливый!» – горько вздыхает доцент. И вот стою я, совершенно несчастный доцент, и жду прибытия счастливого академика, чтобы получить академический фитиль, и дай бог, чтобы не самым извращенным способом.

А Коняев уже подъезжает, а моторчик его кресла всё цокает копытцами да цокает, чего ей, цокалке, спешить, она мне каждым своим цоком душу переворачивает! Вроде как ощутил вторую молодость… Хорошо, что штаны курткой прикрыты, а то совсем было бы неудобно от эффекта помолодения (ну не чувствую я себя омолодившимся, вот помолодевшим минут так на двадцать – двадцать пять, это да). Подъехали. И тут я слышу такое бодренькое:

– Ну что, ученичок, обосрался?

Глава третья. Перенос

Жизнь – это вопрос времени.

В. Резников

Подмосковье. 13 октября 2021 года. 16:10

Коняев

Сегодня с утра я чувствовал себя более чем неплохо. Даже сердце, которое уже не первый год ощущаю сгустком пульсирующей боли (самое лучшее, это когда ее величество Боль стихала настолько, что я позволял себе не замечать оную), отпустило… Притихло, и я мог сказать себе: не чувствую! Мне как-то говорили старые врачи-профессионалы, что у хронического больного перед смертью наступает временное улучшение: организмде мобилизует все свои последние силы, чтобы хоть на мгновение каким-то рывком почувствовать себя снова в порядке. Да не важно это, пожил! Наверное, ожидание триумфа моего ученика (а иного результата защиты этой добротной, выполненной на совесть работы быть не могло) придало мне жизненных сил. Вот, даже медсестра Марина Ведерникова (интересно, какой у нее чин в госбезопасности?) – ходячий сгусток сексуальной энергии – заметила, что моё состояние намного лучше. Ага, ага… так я ей и поверил. В моём состоянии лучше – это когда уже там.

Чем ближе к четырем пополудни, тем лучше себя чувствовал, практически точно представляя, как проходит защита, от выступлений оппонентов, ознакомления с рецензиями, дискуссии, примерно какие вопросы и кто может задать, а что и как отвечать – это мы с Сашей Конюховым прошли, и неоднократно. Этот молодой человек попал мне в ученики во многом случайно. Он защищал кандидатскую под руководством одного из замшелых монстров, ага, кстати, тот его руководитель на пять лет меня был моложе, правда умер в семьдесят, бывает. Я себя замшелым как раз не считаю, многие мои идеи до сих пор вызывают споры, и по ним идут не слишком оживленные (будем говорить правду) дискуссии. Сашко имел интересные воззрения, но не владел системным подходом, поэтому не мог понять, какие из его соображений имеют ценность, а какие, несмотря на оригинальную обертку, оказываются пустышкой. При нашем первом серьезном разговоре мы рассорились вдрызг. Но меня давно так аргументированно никто не полоскал! Понравилось! Встретились снова. Разговор шел на высоких тонах, но неожиданно мы поняли, что говорим на одном языке, а вот термины употребляем несколько в различных интерпретациях. Тогда попробовали сделать уточнение этих самых непокорных двояковогнутых терминов. Так появились наметки Системы. Нет, не тайной шпионской организации, а пласта научных знаний, без которых никуда. Кто кого в нашем дуэте учил? Так вы изучайте диалектику, господа и товарищи! Я учил Сашку, Александр учил меня. Так всё устроено в этом бренном мире!

Сначала наш тандем разродился серией статей. Затем вышла совместная монография. Затем Сашка задумался над докторской, которую начал писать еще до поступления в докторантуру. И я был уверен в том, что у него всё получится. Понимаете, у меня было не очень много учеников. Нет, диссертантов было достаточно, учеников не было! Никто не собирался принимать знамя сомнительных, с точки зрения научного официоза, идей. Каждый занимал свое место в научном социуме, после защиты забывая своего руководителя напрочь. С Конюховым было не так. Его идеи и мои идеи стали таким гремучим историческим коктейлем, который обязательно должен был дать результат!

В пятнадцатом, когда тема докторской была утверждена, диссертация была практически закончена. Но более пяти лет Александр уточнял работу и вносил в нее необходимые изменения. Я участвовал в формировании диссертации на первом ее этапе, а вот во время этого периода с удивлением заметил, что на основе моих идей Саша Конюхов сумел создать свою оригинальную теорию, в которой научные воззрения академика Коняева нашли закономерное, хотя и весьма своеобразное развитие. Так что будущему профессору и, почему бы не загадать, академику Александру Михайловичу Конюхову «светит» большая научная карьера.

Вот и подошло время встречи. Мариночка, запихнув в халатик какие-то медицинские причиндалы, чуть замешкавшись, выкатывает меня за ворота объекта. Электродвижки позволяют легко отворить «калиточку», представленную массивной бронированной плитой. Знаю, как соблазнительно, нет, как сногсшибающе выглядит госпожа Ведерникова со стороны. Убойная сила! Вот и будущий профессор наблюдает за ней с отвисшей нижней челюстью. Эх, Сашка, жениться тебе надо было бы вовремя! Не страдал бы сейчас от спермотоксикоза. Хотя нет, страдал бы! Маринка, она такая! Мумию возбудит! Поэтому ее в музеи египетских древностей не пускают ни за какие коврижки!

Ладно, подкатываю к доктору наук, поздравлять его – как-то банально и не в моем стиле. В моем личном стиле сказать что-то бодренькое, но гаденькое одновременно. Сашка меня знает как облупленного, он обижаться не будет, примет все как есть. Поэтому и ляпаю:

– Ну что, ученичок, обосрался?

И по тому, как вытягивается, стопорясь, физиономия Александра, понимаю, что что-то пошло не так. Поэтому обращаюсь уже к Марине:

– Девочка, побудь тут поблизости, у нас тут разговор не для ваших прелестных ушек.

И медсестра Ведерникова отходит, но не так, чтобы очень уж далеко, а так, чтобы контролировать мою тушку, разговор она подслушивать не собирается, уверен, что микрофон где-то в кресле-каталке, хорошо, если один.

Конюхов

«Кто настучал старику?» – это была первая мысль, которая возникла в моей голове, как только я услышал бодрую фразу академика. И только через несколько секунд до меня дошло, что это обычная академическая подколка, так характерная для этого экстравагантного чудака от исторической науки. По-видимому, по моей физиономии Михаил Николаевич обо всем догадался. Он просит медсестру, которая носит это стандартное морское имя[8], отойти, чтобы дать нам пообщаться. Та отодвигается на несколько десятков метров, но так, чтобы не упускать подопечного из виду.

– Ну что, Саша, докладывай, что там у тебя пошло не так? Защитился?

– Защитился… – голос у меня грустный.

– И что так?

– Шесть черных, Михаил Николаевич.

– П…ц, – ставит точку матерным словом академик, ну да, старик матерного слова никогда не гнушался! Слышали бы вы наши некоторые дискуссии!

– Давай, рассказывай!

Я и стал рассказывать, уложился в две минуты. А чего там рассусоливать.

– А ты знал, что у этого хитрожопого рагуля жена психолог, тренер по НЛП[9], не в курсе? Да, моя недоработочка, моя… А что Афанасьев?

Сергей Сергеевич Афанасьев – глава диссертационного совета, доктор наук, профессор, заведующий кафедрой. У него регалий, как блох на Барбоске. Был когда-то учеником Коняева, кандидатская, докторская. Михаил Николаевич возлагал на него большие надежды. Но как только защитил докторскую, о своем учителе забыл. Даже не перезванивал. Вскорости стал заведующим кафедрой. Всё имеет свою цену.

– Он говорил со мной после защиты. Так и сказал, ВАК не пройду. Лучше даже не посылать. Во время защиты ни слова… говорят, что собирается подать на конкурс…

– В ректоры метит?

– В них самых… Они-с, говорят, в последнее время сильно покорешились с Незванько и его прихвостнями, рассчитывают друг на друга. Думаю, его шарик был среди чёрных.

– Да, горько как-то… и во рту пересохло. Воды бы мне…

И тут я заметил, как мой любимый учитель бледнеет буквально на глазах!

Ведерникова

Меня подвела нелюбовь к иностранным языкам. В результате – никаких перспектив, звание младшего лейтенанта ФСБ, прозябание на маленькой должности в неприметном регионе. А вытащила любовь к медицине. Я не поступила бы в медицинский – отец не простил бы мне такого предательства, да и я не стала бы обычным врачом, хотя о военно-медицинской академии задумывалась. В академии ФСБ мне медицина давалась без напряжения. Ещё говорили, что у меня лёгкая рука. А потом была та история, когда мне предложили попрактиковаться в качестве медсестры реанимационного отделения. Вот тут я и набила руку. За два месяца, пока клиент не появился в поле зрения. Извините, большего не расскажу. Вот только то, что потом очутилась в Мухозасранске, это еще очень хороший для меня лично расклад. А потом приехал приятель отца, Николай Степанович. И вот я здесь. Вроде бы работа не пыльная, вот, противного старикана по парку катать да уколы ему делать. Это если не знать, что тут происходит.

Во-первых, старик не такой уж и противный. Внешне он чем-то напоминает Вольтера с той самой скульптуры, где он в кресле. Тут и там – преклонного возраста мужчина в кресле. Сухонький, с бледной кожей и синюшными губками – типичный сердечник с недостаточностью. Но ничего, до такого возраста дотянул! Говорит, что благодаря спорту, тому, что ни дня им не занимался. Это он цитирует одного премьера[10], вообще древний историк сыпет цитатами, шутками, подколками, острыми словечками; знаю, что таким образом в его возрасте сильные люди маскируют боль. Я не понимаю, на каких таких резервах он до сих пор тянет… Кстати, он и внешне похож на Вольтера, такой же крючковатый нос, умные глаза под густыми бровями, вот только шевелюра – клиент лыс, как яйцо, и лицо всё изрыто морщинами, почти как на картинах Глазунова, а ещё эти старческие пятна на руках… А вот говорить с ним интересно. Очень интересно. Недаром, что академик, начнет вещать – заслушаешься! Несмотря на возраст, никакого старческого дребезжания, речь четкая, спокойная, отчётливая, расставляет акценты и ударения точно, как гвозди заколачивает – за удар по гвоздю! А умение сравнивать, анализировать, давать точные характеристики. И никаких признаков склероза и маразма. Коуч сказал, что ему даже не надо было особенно расширять возможности запоминания, академик обладает отличными способностями к схватыванию и переработке новой информации. А ведь в молодости академик Конюхов был тем еще жеребчиком! Я – женщина, меня не проведешь. Это он сейчас представляется интеллигентом-импотентом, только я заметила пару раз, какими маслянистыми становились его глазки, так я не в претензии, у меня карма такая…

Отослал меня. Хочет с учеником поговорить тет-а-тет, ну пусть его, пусть. Ученик профессора мне не понравился с первого взгляда: какой-то угловатый, большеголовый, с копной непокорной шевелюры, встретила бы его на улице ночью – перепугалась бы. Вот на ученого он не похож, в темноте выглядел бы гопником, днём – типичный военный-отставник. Тяжелый лоб, маленькие глазки, спрятанные за пустышками очков, этот девайс у него скорее для имиджа – чуть смягчает неприятный взгляд, за легкой серой дымкой напыления. Хм… ему вроде за шестьдесят, а вот тело держит в пределах нормы; несмотря на возраст, жирком не заплыл, вот только странный он какой-то, нет, не странный – одинокий! Почему я так решила? Так по одежке! Он же выглядит совершенно безвкусно, такое впечатление, что его обмундировала девочка-продавец на сэконд-хенде. Вроде недешево, но подбор – это точно говорит об отсутствии твердой женской руки. Возьмём академика – человек в кресле, одежда старомодная, но подобрана идеально. Чувствуется, что когда-то супруга со вкусом это собрала, а он всё сумел сберечь и сохранить. И если Коняев – педант, то его ученик, кажется, Конюхов – раздолбай! Нет, не так… военный раздолбай! Это значит, что он то, что по работе положено, будет делать дисциплинированно, педантично, точно, а всё остальное – без фанатизма. О чем это они спорят? Вот, ученик моего подопечного что-то очень эмоционально говорит, начинает как-то по привычке круговым движением массировать переносицу, весьма характерный жест, с такой привычкой разведчики проваливаются на раз-два.

И тут я стала замечать, что вечер перестает быть томным. Что-то академик сильно побледнел. А вот и Женя Сипягин (он сам умолял именно так его называть, козел женатый), наш штатный психолог и куратор Коняева. Бл… Где он так долго телился? Ага, я-то вижу, что счет пошёл на секунды, подскакиваю к опадающему на глазах старику, а пульс-то у него ёк! На шее? Еле-еле… Всё… нет! И бледнеет-синеет на глазах, Ё… Хорошо, что взяла с собой! Вот четвертое-пятое межреберье. Четвёртое. Как учили! Один кубик! Адреналин в сердце! Смотрю, как от этой процедуры вояка, ученик академика валится в отруб! Ну и х… с ним, мне надо старика дотащить до реанимации! Игла задергалась! Запустила моторчик! Дышит плохонько, но делать искусственное не буду – тут баллончик со смесью… Маску на лицо. Рявкнула на оторопевшего психолога:

– Женя, б… Сигналь в реанимацию, пусть всё готовят! Остановка сердца! Быстрее!!!

И еще два слова на русском матерном добавила, чтобы врубил соображалку, наконец! Не стала ждать, пока этот лох полутораметровый очухается, пока в кнопочки пальцем-сосиской тыкать начнёт, несусь к калитке. Хорошо, что не все там тормоза, скорее всего, охрана сообразила, что экстренная ситуация, мы влетаем на Объект и несемся в лифтовую… Только бы успеть!

Полковников

Что я ненавижу больше всего? Неожиданности! А сегодня, чувствую, всё поперло, как из мешка! Какого этот поц застрял? Что он там делает? Почему не мчится прыжками на стоянку? Опять с девочками у лифта расшаркивается, петух гамбургский![11] А, вот, идёт! Важный такой, никуда не спешит, а что, ему, цельному психологу, спешить не с руки. Таки поц, как говорят в Одессе, в городе, где я родился и откуда меня призывали. Нет, чашу моего личного терпения он сегодня испил до дна. Овчина занёс кофе по-научному: заваренный в стеклянной пробирке над спиртовкой. Кто бы что ни говорил, а вкуснее напитка не найти! Овчина – старший лейтенант Виталий Аркадьевич Овчинников, он на должности секретарской, секретчик, вообще-то. Но если его вежливо попросить, может шефа и побаловать. Взял чашку и снова подошёл к окну, что-то щемит меня в последнее время. Кофей такой, как я люблю – в меру горчинка, в меру кислинка. Не слишком крепкий, но и не моча буриданова осла[12]. А тут смотрю – калитка открывается. Они там что, так быстро закончили беседу? Вот тут меня и посетило предчувствие чего-то нехорошего. Так и есть! Несется Мариночка, в кресле безвольная тушка академика с кислородной маской на лице, вот это да, никогда я еще так не желал, чтобы девочка наша бежала как можно быстрее! Ясно – они в реанимацию, а если… Нажимаю кнопку на селекторе.

– Группа переноса! Готовность! Пять минут! Пять я сказал! И ни секундой больше!

Бросаю всё, несусь в операционный блок. Он с реанимационным совмещен. А тут… Где Шахрай? Где Крашенинников? Где тут все? В блоке один только Лёня Головоножко. Парень-то он толковый, но какой-то сумбурный, нет, точнее, непрушный! Вот! Лёнчик носится между мониторами и рабочими местами, щёлкает тумблерами. Он что, один хочет все три места закрыть? Тоже мне Александр Матросов! Грудью на три амбразуры! Занимаю место выпускающего. Ну, тут я с тремя кнопками управлюсь.

– Николай Степанович, Миша уехал новую аппаратуру принимать. Там без него никак – приказ Главного. А Валик убежал в медпункт, он съел утром что-то несвежее, с двух нулей не вылезает.

Нет слов, одни междометия! Михаил Шахрай у нас на двух должностях: старший операционной смены, да еще и консультант по железу. И вот он, смещение со совмещением! Аукнулось! Валентин Крашенинников – оператор системы запуска. Весит сто сорок. Жрёт всё, что похоже на еду. Но в своём деле виртуоз. Травится третий раз за год. Отстранить и в клинику, подлечиться? Давно пора, руки не доходят, да и заменить пока некем. Вот и получается, что у меня тут только оператор системы контроля и слежения ветвей мирового дерева, Лёнчик Головоножко. Они у нас, конечно, универсалы, но как он справится с двумя функциями? Я тут подстрахую… Лучше бы я этого не делал! Получилось всё как-то глупо и спонтанно. Старика втаскивают в реанимационную, что-то вводят, ставят капельницу, и наши эскулапы вовсю над ним колдуют, но недолго. Алексей Натанович мне показывает два пальца, значит, не более двух минут у меня в распоряжении. Я нажимаю на кнопку активации системы переброса, не обращая внимания на бурчание Головоножки, что аппаратура, мол, не вышла на рабочий режим! Нетути времени! Такого кадра теряем! Включаю сирену. Реаниматоры втаскивают тело академика на мишень переноса и убегают прыжками. Это они делают правильно. Герметизация! 32 секунды нах! Губы пересохли… Смотрю, что Лёнчик бледнеет на глазах. Еще двадцать секунд. Я давлю на кнопку запуска… Краем глаза вижу, как выкатываются глазки из орбит у Головоногого, бля, что это такое происходит? Падение энергии? Включается аварийный блок – дает подкачку…

– Стоп! – орёт Лёня. – Стоп! Пробой! Пробой наблюдаю, б… Гасить!

Только я уже кнопку старта вжал до упора и отжать палец назад не могу – руку судорогой свело. Чувствую, как волосы на голове становятся дыбом, даже те, которых там давным-давно нет! В воздухе и по аппаратуре начинают бегать такие маленькие фиолетовые сполохи. Что это за?.. А?

– Гасить! – с этим криком Леонид кидается к рубильнику аварийного отключения, вот она, бамбула с ручкой, но в этот момент фиолетовый всполох пробивается к аппаратуре, которая мгновенно вспухает, радуясь неожиданному притоку энергии, и раздается мощный взрыв. Меня отбрасывает к стенке… Приходит спасительная темнота.

Конюхов

Чувствительная у меня натура. Много видел, через многое прошёл, но когда эта оторва вколола учителю прямо в сердце… Отключился! Вот и вишу я над парковкой непонятно где и наблюдаю с высоты птичьего полета за этой непонятной суетой. И что характерно, все занимаются Коняевым, до моего судорожного состояния никому никакого дела нет. Вот этот, коротконогий, что-то пробурчал в мобильник и умчался за бронекалиточку, а мне тут куковать, пока ко мне не подойдут или пока сам по себе не оклемаюсь (случалось и такое). Но никто не спешит. Видно, что тут живут добрые и отзывчивые люди.

А вот в округе начинает твориться что-то непонятное. Небо из свинцового превратилось в мрачно-траурное, и черная беспроглядная тяжесть наваливается на землю, прижимая всё живое к почве. Блин, я же тут, а тушка моя – там? Что же будет? Что? И тут замечаю, что в километре примерно от поверхности земли, почти на том уровне, где я парю, образовывается какой-то яркий фиолетовый конус. Такой яркий, что слепил бы мне глаза, но я-то смотрю не глазами, а непонятно чем! Конус чуть расширялся, а его узкая часть выстроилась так, что острым концом стала указывать на это странное здание. Я даже заметил жгуты, сначала тонкие, а потом всё толще и толще. Понимаю, что так должна выглядеть энергия в чистом её виде, а щупалец стало больше, и они начали утолщаться, пока совершенно неожиданно не рвануло! И понесло меня прямо в фокус этого конуса… А что же я тут? Да черт с ним, со мною, всё равно уже несёт, не выбраться!

Из докладной записки врио начальника аналитического отдела М. Н. Надеждина

«Технический отказ, приведший в результате к аварии, вызван совпадением двух крайне маловероятных событий: а именно сбоем неподготовленного к переносу комплекса аппаратуры и внешним пробоем энергии, который предсказать было невозможно. Аппаратура переноса уничтожена. Система слежения восстановлению не подлежит. На месте происшествия обнаружено обугленное тело оператора Л. Головоножко. Констатирована смерть агента Академик. На автомобильной стоянке у объекта обнаружено тело кандидата исторических наук Александра Конюхова без следов насильственной смерти. На сегодня программу переноса рекомендуется приостановить до получения и обработки данных по технической аварии и возможностях ее предупреждения. Рекомендуется в экстренном порядке создать более совершенную систему слежения за темпоральными ветвями. До этого момента оценить результат запуска не представляется возможным».

Часть вторая. Общежитие Европа

Хорошо стало жить в Европе, вот только ее сильно испортил русский вопрос.

Александр Михайлович Романов, более известный как Сандро

Глава четвертая. Русский вопрос

Одна из целей моей поездки в Москву заключалась в том, чтобы убедить российский народ не поддерживать свое правительство.

Лиз Трасс, министр иностранных дел Великобритании, 15 февраля 2022 года

Уоберн-Эбби, Великобритания. 14 апреля 1858 года

Палмерстон

Наступил 1858 год. Уже в январе он ознаменовался раскатом взрыва. И это не были залпы салюта или фейерверка. Брошенная в карету императора Наполеона III итальянским террористом Феличе Орсини бомба убила и ранила более полутора сотен людей из числа охраны и тех простых зевак, которым не повезло оказаться в ненужном месте и в ненужное время. Племянник Великого корсиканца не пострадал, но это событие стало тем упавшим в реку камнем, от которого пошли круги, вовлекая в них судьбы людей и целых стран. Затронуло это и Британию, где среди аристократов и буржуа началась настоящая паника, приведшая в результате к смене главы правительства. Премьер-министр Генри Джон Темпл, 3-й виконт Палмерстон подал в отставку после отклонения законопроекта о борьбе с террористами, к числу которых могли отнести и значительную часть эмигрантов, скрывающихся на берегах Туманного Альбиона. И вот теперь сэр Генри был приглашен в поместье Уоберн-Эбби, наследственное владение графов Бедфордов, которое в данный момент принадлежало лорду Джону Расселу. Поводом послужили празднества по случаю десятилетия его младшего сына, но настоящая причина имела куда более серьёзные основания. Среди гостей можно было сразу заметить примерно полторы дюжины молодых мужчин возрастом не старше тридцати лет. Объединяли этих джентльменов не только юные годы, но и то, что они были младшими сыновьями весьма знатных родов, не наследовали ни титула, ни привилегий отца и занимали пока лишь третьеразрядные должности в Форин-офис, Министерствах по делам колоний и Индии и, естественно, в Адмиралтействе. А также чистокровными англосаксами без малейшей примеси туземной крови, что иногда случалось с теми, кто слишком долго жил на Востоке и невольно поддавался некоторым соблазнам, кои несли восточные женщины, выгодно отличающиеся от чопорных британок.

Именно им предстояло словом и делом расширять границы владений Британии, дабы никто не мог дерзнуть оспорить постулат о том, что над ними никогда не заходит солнце, ибо прежде чем его вечерние лучи покинут шпили Квебека, его утренние лучи три часа светят на Порт-Джексон. Сейчас же этим истинным английским аристократам надлежало показать свои умения управлять конём в парфорсной охоте, столь популярной не только на островах, но и в целом в Европе.

Уже ближе к вечеру, когда стемнело и официальные празднества подходили к концу, хозяин поместья пригласил их спуститься в подземный зал, на стенах которого висели геральдические щиты, а тьму рассеивали лишь факелы, горящие в кованых держателях, достаточно часто закреплённых на стенах. Перед гостями на небольшом возвышении стояли два старца, которые в разное время занимали высший пост в Британии и были вторыми после королевы: лорд Джон Рассел и Генри Темпл, виконт Палмерстон.

– Джентльмены, – нарушил наступившую тишину виконт Генри, – я и наш досточтимый хозяин лорд Джон собрали вас здесь, дабы призвать стать первыми паладинами нашей королевы Виктории и защитить Британию от самого страшного противника – варварской России. Сейчас вы очень молоды и лишь в начале своей карьеры. Но пройдёт совсем немного лет, и вы смените нас на полях этой битвы, где врагом является каждый русский, от простого казака и до императора московитов. И если он посмеет усомниться в священном праве Британии править миром, то на него следует объявить охоту и затравить как дикого зверя.

Слово взял и сэр Джон:

– Молодые люди, мы уже нашли надёжное средство противодействия России и ее притязаниям на мировую гегемонию. Русская война показывает, что против коалиции европейских государств московскому варвару не устоять. Мир меняется, джентльмены…

– Мир стремительно меняется. Многие страны переходят к всеобщему призыву, а от этого один шаг до массовых армий. Мы должны смотреть вперед. За нас с московитами должны воевать другие: немцы, французы, турки, австрийцы. А мы будем продавать оружие – всем. И обогащаться на этой войне! Наш старый принцип господства в Европе – разделяй и властвуй! Но как только Россия станет подниматься, надо быть готовым создать антироссийский европейский концерн и дружно давить противника. Как говорится, маленький огонь легко затоптать[13].

– Простите мою наглость, сэр Генри, но не проще ли пытаться подорвать Россию изнутри, говорят, что московиты продажны и очень любят золото… – раздался голос молодого щуплого джентльмена, одетого насколько богато, настолько и безвкусно.

– Представьтесь, молодой человек. – Генри Палмерстон насупил брови, казалось, что он недоволен тем, что его речь прервали.

– Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, второй сын второго маркиза Солсбери[14].

– Вы далеко пойдете, молодой человек, – несколько меланхолично произнёс виконт и, обратившись к сэру Джону, добавил: – Присмотритесь к нему, Джон. Может пригодиться.

– Джентльмены! Каждый соверен, потраченный на подкуп московских бояр, позволит нам получить прибыль пятикратную от продвижения наших интересов. И помните, контролировать противника – это очень выгодное дело, тут денег жалеть не надо, – лорд Джон Рассел дал ответ Роберту, после чего слово опять взял виконт Генри Палмерстон.

– Я попрошу вас, молодые люди, сейчас подумать над проблемой сдерживания России. Пусть каждый из вас напишет небольшое эссе, тема: геополитическая оценка Российской империи. А сейчас, именно сейчас, напишите всего три предложения: наша главная задача на перспективу; наша первоочередная задача сегодняшнего дня; одно предложение по борьбе с нашим противником. Бумага, перья и чернила – на столике. Выбирайте себе место в соседнем зале, работайте. Думаю, четверть часа вам будет достаточно. Эссе я жду от вас примерно через час.

Вечером того же дня, когда высшее общество весело отмечало успешную охоту, превращая постепенно светский раут в обычную пьянку аристократов, два пожилых джентльмена, которым эти увеселения были совершенно неинтересны, разбирали бумаги в рабочем кабинете хозяина замка.

– Джон, я был прав, посмотрите, это молодой джентльмен действительно обладает острым умом и очень оригинальными идеями. Надо устроить его политическую карьеру, после того как проверим на верность.

– И что так вас восхитило, сэр Генри?

– Его ответы. Первый вопрос: «Разделить Россию на десять-двадцать небольших государств, зависимых от Британии». Второй: «Продвинуть на трон лояльного Британии русского императора». Третий: «Использовать революционеров и террористов для продвижения идей, способных разрушить государство московитов».

– Тэррористы как агенты влияния? Интэрэсная мысль. Рэволюционэры, да, это да, а вот тэррор…

– Джон, перестаньте, вы всё поняли. Не коверкайте, не играйте словами.

– Хорошо, Генри. Думаю, надо будет, чтобы мой помощник поговорил с этим Гаскойн-Сессилом подробнее. В Лондоне.

– Отличная мысль. Если у него, кроме идей, будут еще и организаторские таланты…

– Поживём – увидим, сэр Генри, вот только я… здоровье…[15] да, в любом случае сегодня был весьма результативный день. И для нас, и для империи.

Лондон. 16 апреля 1858 года

«Кто вам сказал, что апрель в Лондоне – прекрасное время года? Не верьте этому мерзавцу и негодяю!» – именно эта мысль терзала Генри Темпла, виконта Палмерстона, когда он выбрался из кареты и направился к дверям клуба. Погода сегодня была необычайно отвратительной: с Северного моря пришел холодный воздух, ветер пронизывал насквозь, дождь то пускался, то стихал, то становился сильнее, подобно морскому шквалу пронизывая насквозь этого невысокого, но еще крепкого мужчину. В последнее время виконта сильно беспокоила подагра. Врач, несомненный шарлатан, прописал бывшему премьеру овощную диету и воздержание от вина и мяса. Негодяй! Тем более что это его питание не приносило никакого облегчения – крутило суставы, ходить было сложно, и если бы не трость, на которую приходилось опираться, то… Он оступился! Ах, он опять оступился! Верный слуга подхватил патрона под локоть. Жаль, что менее чем год назад подхватить его было некому. Всего три года назад он помог «урониться» правительству Абердина, слишком самонадеянного и невоспитанного человека, которого сам Генри Джон даже джентльменом не считал[16]. Несмотря на нападки в парламенте, правительство Палмерстона пользовалось огромной популярностью, особенно после успешной Восточной войны[17]. Все знали, что Крымская кампания состоялась именно благодаря деятельности его и его коллег по парламенту. Эта война вознесла его на вершину власти. И как не вовремя Орсини попытался убрать Наполеона III! Из-за этого инициативного дурака Генри и пытался протащить через парламент билль о заговорах. Самоуверенность! Это его так неожиданно подвело. Темпл был уверен, что парламент поддержит его после триумфа пятьдесят седьмого года![18] Ан нет! Ах! Гримаса боли опять исказила лицо бывшего премьера. Вообще-то виконт Палмерстон всегда отличался отменным здоровьем и был большим охотником до женских ласк. И эта неожиданная атака болезни только усиливала его плохое настроение.

У подъезда клубного дома бывшего премьера встречали расторопные слуги, которые помогли ему раздеться и пройти в комнату, где его ждал важный человек – Джеймс Эндрю Далхаузи. Встреча была конфиденциальной, но где лучше всего прятать секреты? На виду у всех. Переговорить с нужным человеком? В клубе есть для этого приватные комнаты, где никто не будет мешать. Тем более в таком замечательном месте, как Клуб Оксфордского и Кембриджского университетов, расположенный на улице Пэлл-Мэлл. Далхаузи был одним из руководителей Ост-Индской компании, которая уже не одну сотню лет беззастенчиво грабила страну, так и не сумевшую оказать достойного сопротивления британцам. Сейчас времена изменились, но не настолько, чтобы сэр Джеймс чувствовал себя в столице неуютно. Невысокий, круглолицый, со щегольски закрученными кверху усами, с по-модному прилизанной прической лондонского денди, он наблюдал в окно, как дождь вырисовывает узоры на окне клуба, затем повернулся к сэру Генри и как-то излишне рассеянно произнёс:

– Вы знаете, как мне в нашем прекрасном Лондоне не хватает того тепла, которым буквально пронизана Индия! Наверное, я стал за эти годы слишком теплолюбив и намного легче переношу жару, чем этот промозглый и нездоровый климат Сити.

Палмерстон не удивился столь прохладной встрече. Во-первых, инициатором этого рандеву был все-таки он, а во-вторых, Далхаузи никак не мог простить бывшему премьер-министру его позиции по ограничению роли Ост-Индской компании в делах колонии. Неприкрытый грабеж не мог не вызвать волнений, из-за чего и вспыхнуло самое масштабное восстание, заставившее серьезно поволноваться политический олимп империи.

– Маркиз, вы первый человек, который говорит о прекрасном климате Индии. Намного чаще я слышал о несносном и болезнетворном влиянии этой страны на наши привыкшие к холоду организмы. Сэр, я попросил об этой встрече неслучайно. Мне нужна ваша помощь и содействие.

– Чем я могу помочь вам, сэр Генри? Когда я был губернатором Индии, вы вставляли мне палки в колеса, критиковали Ост-Индскую компанию, стремились к тому, чтобы установить контроль государства над провинцией, оттеснив нас на второй план. Что же за помощь потребовалась вам от меня?

Младший сын графа Джорджа Рамсея, командующего индийской армией, шотландский дворянчик, выскочка, не обделенный талантами, Далхаузи добился своего высокого положения благодаря не только своим качествам, но и стечению обстоятельств: оба его старшие братья рано умерли, а сам Джеймс Эндрю быстро поднялся по крутым ступеням лестницы власти и стал губернатором Индии, заняв очень даже высокий пост. Присоединив к владениям короны Пенджаб, он стал маркизом Далхаузи. Были в его карьере и оглушительные успехи, и потрясающие неудачи. Войны и постоянные восстания сопровождали правление компании в колонии; да, в парламенте были недовольны положением дел, тем более что последнее восстание сипаев, вызванное именно авантюрными и вопиющими действиями самого маркиза, еще не было подавлено. Успехи британских войск налицо, но сипаи были упорным противником. Ситуация еще окончательно не разрешилась в пользу империи. Больше всего Палмерстону не нравилось, что этот шотландский парвеню провел объединение, централизацию всей Индии. Вроде бы управлять одной страной проще (в административном ключе), но политика «разделяй и властвуй» всегда была опорой британского влияния в мире. И всё-таки надо было идти на компромисс.

– Вы зря обвиняете меня в том, что я не пекусь об интересах Ост-Индской компании, хочу вам напомнить, что ради того, чтобы обеспечить рынок сбыта вашего индийского опиума, наше правительство поддержало войну с Китаем, которую уже сейчас журналисты окрестили опиумной. И я был среди тех, кто помог провести через парламент необходимые законы и выделение денежных средств на эту военную кампанию, исход которой пока еще неясен.

Маркиз вежливо склонил голову, действительно, роль Палмерстона в развязывании военного конфликта с Китаем была ему известна, как и та сумма, которая перекочевала в карманы премьера, а что тут такого? Британские купцы умеют быть благодарными.

– Так чем я могу быть вам полезен, сэр Генри?

Тон маркиза был приятным, ну что же, выскочка и зазнайка, теперь пора и к делу, раз указали тебе твое место! И бывший премьер-министр продолжил:

– Россия! И не говорите мне, что это моя личная идея-фикс. После Восточной войны она снова усиливается! Мы с тревогой смотрим на успехи ее в Хиве и Бухаре. А наша неудача в Афганистане…

Маркиз оценил дипломатичность своего визави: афганский провал был его прямой заслугой, но тут Генри Темпл проявил такт, разделив этот провал с правительством, следовательно, и с самим собой.

– Нас беспокоит, что империя северных варваров сделала политический разворот на Восток. Может повториться ситуация времен Наполеона Буонапарта, когда угроза вторжения в Индию станет снова реальностью! Вы знаете, что мы всегда стремились кардинально устранить любую опасность нашему влиянию в лучшей и самой прибыльной из колоний. Ситуация такова, что нам нужна долгосрочная программа по уничтожению и разделу Российской империи. Перед этой задачей локальные успехи Крымской войны просто меркнут! И нам нужны средства, которые не будут отражаться в отчетах парламента.

Маркиз задумался. Он не сомневался в том, что лорд Палмерстон остается одной из самых влиятельных фигур в лондонском политикуме, более того, ходили слухи о близкой реставрации правительства сэра Генри. Главное же было в том, что безопасность британских владений в Индии была тем вопросом, ради которого можно и нужно тряхнуть мошной.

– Я уверен, что руководство компании разделит вашу озабоченность, сэр Генри. Нам понадобится время для того, чтобы уточнить детали. Скажите, какая сумма нужна вам непосредственно сейчас и примерные расходы на ближайшие три года?

Увидев две цифры со многими нулями, маркиз скривился, но взял себя в руки. Они расстались не столько друзьями, сколько соратниками: необходимое понимание между ними все-таки установилось. Забравшись в карету, Генри натолкнулся на тяжелый взгляд человека, которого ожидал у себя дома завтра поутру.

– Господин Найки, я не ожидал…

– Привыкайте. Это соответствует той роли, что вы хотите на меня возложить. Что наши денежные мешки?

– Они согласятся. Поморщат носы, но согласятся!

– А что ваш молодёжный проект, сэр Генри?

– О! Совсем неплохо! У нас перспективная молодёжь подрастает, скажу я вам. Отобрал для нашего дела пятерых… и еще одного!

– О! Вы говорите так, как будто нашли в навозе жемчужину!

– Да, это весьма перспективный молодой человек. Думаю, мы поможем ему с политической карьерой.

– А остальные пятеро?

– Господин Найки, вы можете выбрать любого из них. Я передам вам утром письменные работы кандидатов.

– Прекрасно, сэр Генри, побеседую, отберу того, кого мы пошлем в Россию. Нам нужна своя агентура, которая не будет зависеть от Форин-офис. Пусть и попробует, после обучения у меня лично… И еще, вы как-то сегодня слишком плохо выглядите, сэр, что с вами?

– О! Это проклятая лондонская погода и моя подагра! Этот врач-шарлатан прописал мне капусту и морковь, а разве я похож на кролика? Но он знает такое количество неприличных анекдотов, что я никак не могу с ним расстаться!

– Возьмите, сэр Генри, это визитка одного сельского врача. Поезжайте к нему – и вы забудете про вашу подагру! Обещаю вам. А насчет вашего доктора… присылайте его ко мне, я ему запас похабных историй значительно пополню!

И человек, имя которого, естественно, не было никоим образом не Найки, быстро покинул карету. А в руках сэра Палмерстона[19] остался незамысловатый прямоугольник картона с адресом малоизвестного доктора.

Глава пятая. Необъявленная война

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка Русь!

Н. А. Некрасов

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

26 июля 1878 года

ЕИВ Александр Николаевич

Император и самодержец Всероссийский Александр Второй сидел у себя в кабинете и, наверное, в сотый раз перелистывал страницы документа, содержание которого он хранил в тайне не только от своего сына и наследника престола, но и даже от «милой Дуси», а иначе говоря – княгини Долгоруковой. Такая предусмотрительность была вызвана страхом, который терзал сердце государя Александра Николаевича, ибо прочитавший эти страницы неизбежно подписывал себе смертный приговор. Это не было преувеличением. Сей документ, который отличался от ежегодного отчёта Третьего отделения Собственной Его Императорского величества канцелярии так же, как диссертация доктора наук от сочинения гимназиста, стоил человеку, принесшему его императору, жизни. Речь шла о бывшем начальнике вышеуказанной канцелярии и одновременно шефе жандармов, генерал-адъютанте Мезенцове. Государь прекрасно помнил тот день второго июля, когда Николай Владимирович прибыл к нему в Зимний дворец к десяти часам, на утренний доклад. Александр Николаевич сразу отметил, что на лице обычно невозмутимого генерала можно прочитать выражение мрачной решимости и даже изволил пошутить:

– Николай Владимирович, вижу, что вы чем-то расстроены? Я не удивлюсь, если услышу от вас: слово и дело государево или не вели казнить, вели слово молвить.

– Вы не ошиблись, ваше императорское величество, – но, увидев знакомый взмах рукой, обозначающий «без чинов», генерал поправился: – Государь, я прошу выслушать мой доклад, ибо это касается угрозы, которая нависла не только над государством Российским, но и над вами и вашей семьей.

– Вы меня заинтриговали, генерал, – задумчиво протянул император. Александр Николаевич специально выбрал это слово, ибо самодержец Всероссийский не может быть испуган. Пережив два покушения, государь осознал, что боится не собственной смерти, а того, что убийство может стать прологом уничтожения государства Российского!

– Зная вас, я уверен, что вопрос очень серьёзный, а посему присаживайтесь и докладывайте. Во времени я вас не ограничиваю. – Одновременно император позвонил в колокольчик и приказал вошедшему дежурному флигель-адъютанту:

– Я занят, сегодня приёма больше не будет!

Пока генерал Мезенцов, разместившись в кресле, извлекал из кожаного портфеля, который до этого он не выпускал из рук, внушительную папку с документами, раскладывая их на небольшом столике, Александр Николаевич достал из коробки сигару, не без внутреннего предчувствия удовольствия, при помощи новомодного настольного прибора гильотинировал оную, воспользовавшись ещё одним недавним изобретением фирмы Cartier, настольной зажигалкой из серебра и золота, прикурил её и с наслаждением затянулся.

– Итак, государь, я вынужден признать, что против России ведётся война, кою вполне можно именовать столетней. Не сочтите сие преувеличением, я скорее несколько преуменьшил её век. И независимо, от того под чьим флагом маршируют колонны противника, их направляет единая воля, воля Британской империи. С вашего позволения, государь, я пока не буду касаться дел давно минувших дней, связанных с причинами, кои могли повлиять на смерть государыни Екатерины Великой и её сына Павла Петровича… – и Мезенцов положил на стол перед императором большую тетрадь с надписью на обложке «Век XVIII, начало века XIX». К удивлению Александра Николаевича, который её открыл и быстро пролистал, пробегая взглядом по её листам, заполненным каллиграфическим почерком с обилием цифр, дат, таблиц и ссылок на документы, все страницы были пронумерованы и прошиты толстой вощёной нитью, концы которой соединяла сургучная печать. Но он пока не задавал вопросов, ибо генерал достал значительно более толстую тетрадь, оставил её подле себя, а на столике поближе к императору разложил карту Российской империи с нанесенными отметками. Мезенцов начал перечислять даты и факты, демонстрируя место происшествия на карте.

– Лето 1834 года – высадка секретаря английского посольства Уркарта в районе Сухума. Цель – организация бунта горцев на Кавказе.

1835 год – офицер британской армии майор Сэрл прибывает на Кавказ. Цель – организация кавалерийских отрядов.

Июнь 1836 года – Д. Стюарт подстрекает черкесов к мятежу.

14 ноября 1836 года – русский военный бриг «Аякс» под командой капитан-лейтенанта Н. П. Вульфа задержал бриг «Виксен» в бухте Суджук-кале. Груз: пушки, ружья, порох для мятежников.

1840 год – британские агенты уничтожили результаты Ункяр-Искелесийского договора, окончательно сделав из Турции врага Российской империи.

27 февраля 1857 год – на русский берег Черного моря высадился польский десант из 80 добровольцев. Цель – руководство набегами адагских шаек на русские гарнизоны.

1877 год – подготовка Чигиринского заговора. Цель: организация мятежа и террористических действий во время Русско-турецкой войны.

Далее назывались даты и факты событий, которые происходили в Средней Азии, Великом княжестве Финляндском, беспорядки в Царстве Польском и прочая, прочая, прочая…

Генерал цитировал британских политиков – от ярого русофоба Генри Джона Темпла Палмерстона: «Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет», до бывшего посла Британии в России лорда Нэпира: «Англичане вообще противники России. Англичане должны привыкнуть слышать хорошие отзывы о России постепенно. Англичане очень упорны в своей злобе. Это свойство нашей нации, и его надо признать и с ним сообразоваться. Лучший комплимент, который я могу сделать русским, это сказать им правду». Не забыл Мезенцов упомянуть английского поэта Альфреда Теннисона: «Я ненавидел Россию с самого своего рождения и буду ненавидеть, пока не умру».

Примерно через час император предложил генералу немного отдохнуть, и в кабинет занесли чай с несколькими вазочками входящего в моду лакомства: сахарного варенья из ягод садовой земляники и крыжовника. Мезенцов отметил про себя, что Александр Николаевич прислушался к его словам, ибо перед тем как лакеи с подносами занесли всё, что приличествует для поглощения ароматного, обжигающе горячего напитка, государь сложил карту и спрятал её в стол. Во время короткого перерыва Николай Владимирович, желая немного развеселить императора, рассказал ему о том, что, несмотря на то, что уже прошло более полувека после смерти Наполеона Бонапарта, до сего дня в Англии существует весьма ответственная и недурно оплачиваемая должность, на которой сменилось несколько поколений служащих. Задача сих хранителей Британии заключалась в постоянном наблюдении за Английским каналом и в подаче сигнала в виде пушечного выстрела в случае, если корабли Великого корсиканца появятся возле берега Туманного Альбиона.

Через полчаса император достал карту, вновь расстелил её на столе и вместе с генералом склонился над ней.

– Да, обложили, как медведя в берлоге, – оценил сложившуюся обстановку император и совершенно неожиданно для Мезенцова продекламировал несколько пушкинских строк:

Тут соседи беспокоить

Стали старого царя,

Страшный вред ему творя.

Чтоб концы своих владений

Охранять от нападений,

Должен был он содержать

Многочисленную рать.

Воеводы не дремали,

Но никак не успевали…[20]

– Вот и мы не успеваем, Николай Владимирович, меня это чувство уже неоднократно посещало, но вот так точно разложить всё по полочкам…

Государь задумался, дымя очередной сигарой, Мезенцов же молчал, понимая, что в такие секунды погрузившегося в весьма тревожные размышления царя отвлекать не следует.

– И что нам теперь ожидать, генерал? – спросил император, не отрывая взгляда от карты и опираясь обеими руками, сжатыми в кулаки, о крышку стола. – Нового нашествия двунадесяти языков?

– Нет, государь, – решительно возразил генерал, – та война, к которой небезуспешно готовит нашу армию, избавленную от палочной дисциплины и необоснованных наказаний офицерами солдатской массы, военный министр Милютин, когда десятки тысяч солдат уничтожают друг друга из скорострельных ружей, картечниц и орудий, нам пока не грозит. Британцы не любят и не умеют воевать на суше и предпочитают, чтобы это делали за них другие. Но зато они в совершенстве владеют искусством шпионажа и великолепно умеют устраивать заговоры. Вспомните, государь, слова Фридриха Великого: «Один шпион может при благоприятных условиях стоит целого полка гренадер». А когда таких лазутчиков тысячи? И большинство из них не подданные британской короны. Часть из них просто иуды и отрабатывают свои тридцать серебренников, но другие искренне верят, что на берегах Туманного Альбиона они находят приют и защиту от деспотизма своих правителей и варварства своих соплеменников. Британцы внимательно наблюдали за всеми действиями Бонапарта, которые он совершил, вторгшись в Россию, и я уверен, что они прекрасно помнят ответ князя Волконского на вопрос вашего венценосного дяди о духе армии и народа: «От главнокомандующего до всякого солдата, все готовы положить жизнь к защите Отечества и вашего императорского величества! Вы должны гордиться своим народом. Каждый крестьянин – герой, преданный Отечеству и вам!» – «А что же дворянство?» – продолжал вопрошать император. На что князь с горечью ответил: «Государь, я стыжусь, что принадлежу к нему, было много слов, а на деле – ничего!»

– Теперь же британцы, не забывая о дворянстве, в первую очередь сосредоточились на народе российском и его армии. Необъятные просторы нашего отечества, погубившие и Карла, и Наполеона, в борьбе с врагами внутренними, умело направляемыми из-за границы, теперь уже играют против нас. Смутьяны, совершая преступления на территории Царства Польского, находят укрытие в Великом княжестве Финляндском или перебираются в столицу или в первопрестольную, продолжая свои черные дела. Самодурство или неисполнительность чиновника в провинции теперь напрямую вменяется в вину правительства или даже самого помазанника Божьего. И эта болезнь теперь распространяется всё шире. Если говорить об армии: отмена рекрутских наборов и сокращение срока военной службы была неизбежна. Русская армия стала сильнее, о чём говорит победа в последней кампании с Турцией. Но, утратив кастовость, солдатская среда оказалась более восприимчива ко всем процессам в обществе, чем непременно воспользуются всевозможные смутьяны, особенно если будут их направлять опытные агенты иностранных держав.

– Каково, по-вашему, развитие событий, генерал? – спросил император, которому уже несколько надоело описание симптомов болезни и хотелось бы услышать окончательный диагноз.

– Я не хочу прослыть Кассандрой, государь, – ответил Мезенцов, но боюсь, что в Британии нам уже вынесен смертный приговор. Их конечная цель: расчленение Российской империи на множество отдельных кусков, часть из которых поглотят наши соседи. Но для этого им нужно или уничтожить царствующую династию Романовых, или хотя бы ослабить оную. И вот сейчас, государь, я обязан сказать вам очень горькие и страшные слова. Ваш сын, цесаревич Николай Александрович… – Генерал на секунду замолчал, собираясь с духом, а потом, мысленно обратившись за помощью к святому Николаю Чудотворцу, закончил свою фразу: – Его смерть была результатом хорошо подготовленного и заранее спланированного убийства.

Дежурный флигель-адъютант, Андрей Иванович Чекмарёв, прохаживался поблизости от двери кабинета императора и, как всегда, был несколько испуган. Об этой ахиллесовой пяте блестящего гвардейца, прослужившего до чина полковника в старейшем полку Российской армии, созданном самим царём-батюшкой Петром Алексеевичем, знали многие. Андрей Иванович не праздновал труса под ружейным и картечным огнём турок, но панически боялся вызвать неудовольствие начальства. Здесь, в Зимнем дворце, на каждом шагу можно было столкнуться с их высоко и просто превосходительствами из числа военных, статских и придворных чинов, а также со светлостями, сиятельствами и даже высочествами, как с местными, так и с заезжими. Как тут не вспомнить слова генералиссимуса Суворова: «Я был ранен десять раз: пять раз на войне, пять раз при дворе. Все последние раны – смертельные».

Сегодняшний день не задался. Появление шефа жандармов, коего, как, впрочем, и всех его подчинённых, недолюбливали и одновременно опасались господа офицеры, считая их службу не совместимой с понятиями чести, не сулило ничего хорошего. И предчувствия оправдались. Сперва государь повелел не беспокоить его до особого распоряжения, а после и вообще отменил приём на сегодня. Затем на сердце полковника немного полегчало. В кабинет подали чай и лёгкие закуски, но, зная вкусы государя, поблизости дежурил лакей с несколькими бутылками французского вина. Полковник Чекмарёв с облегчением вздохнул и мысленно перекрестился, но в этот момент из-за плотно закрытой двери раздался шум и треск, а затем даже не вопль, а буквально рёв, коий мог принадлежать только императору. Ясно можно было разобрать только два слова: «Никсу убили?!» Долг службы превыше всего, и флигель-адъютант, нарушив все писаные и неписаные правила, ворвался в кабинет, готовый защитить государя от нападения неведомого врага. Внутри он увидел опрокинутое кресло и сломанный столик, а напротив застывшего генерала Мезенцова, нависая над ним подобно Каменному гостю, стоял император, положив тому руки на плечи, как будто намеривался вогнать в землю. Хотя гнев явно затуманил разум самодержца Всероссийского, но он почти мгновенно среагировал на вошедшего и сумел взять себя в руки. Отступив на шаг назад, Александр II внезапно захрипел и начал судорожно рвать рукой ворот венгерки, тщетно пытаясь расстегнуть туго застёгнутые крючки. Первым среагировал генерал Мезенцов, который хорошо знал о приступах астмы, кои случались у государя еще с юных лет. Мгновенно подняв опрокинутое кресло, он помог Александру Николаевичу сесть и с трудом, но расстегнул крючки его воротника. Метнувшись за перегородку, он подхватил кислородную подушку, лежащую на кушетке, и передал её государю.

– Полковник, – рявкнул генерал на незадачливого флигель-адъютанта, который скорее мешал, чем помогал, – немедленно бегите за лейб-медиком, и не мешкая! И ещё одно, если вместе с Боткиным здесь появится толпа любопытствующих, то я лично буду просить его императорское величество отправить вас во глубину сибирских руд.

Чекмарёв, не смея возражать вслух, перевёл взгляд на императора и, дождавшись кивка, немедленно умчался, счастливый от того, что ответственность с него снята, можно не думать, а только выполнять команду. За те полчаса, пока он бегал по этажам Зимнего, Александру Николаевичу стало значительно лучше и он, невзирая на возражения Мезенцова, пожелал продолжить разговор, а посему приказал запереть двери кабинета.

– Государь, прежде всего я покорнейше прошу простить меня за то, что разбередил вашу душевную рану, но… – на этом месте его перебил император:

– Генерал, не будем тратить время на излишние церемонии. В этом дворце ушей больше, чем окон, и скоро в двери начнёт ломиться толпа людей. Итак, докладывайте.

– Слушаюсь, государь, – Мезенцов поклонился, снова присел, подчиняясь повелительному жесту императора, и продолжил, стараясь использовать лаконичные фразы, подобные тем, кои приличествуют рапорту, но Александра Николаевича интересовали мельчайшие подробности.

– Ровно через семь дней после смерти цесаревича Николая… – на этом слове и генерал, и государь, не сговариваясь, одновременно перевели свой взор на бюст Никсы и осенили себя крестным знамением, – у меня случилась краткая встреча с министром внутренних дел Валуевым. Он настаивал на разговоре тет-а-тет. Сие предложение было несколько удивительно, ибо я был ещё полковником, но, естественно, дал согласие. Встреча состоялась в парке, и, судя по всему, Пётр Александрович был весьма встревожен, ибо прибыл с тремя охранниками, кои разместились поодаль и обеспечили нам уединение. Его высокопревосходительство заявил мне следующее: «Я давно присматриваюсь к вам, господин полковник, и откомандирование вас для учёбы к управлению шефа жандармов было сделано не без моего участия. Не занимая высоких постов, вы не привлекаете нежелательного внимания со стороны и более свободны в своих действиях. Так вот, у меня появились основания считать, что царевича травили малыми дозами мышьяка на протяжении нескольких лет. Основанием к сему послужило мнение моего доверенного доктора Эллера, изложенное в его письменном заключении. Но следы преступления ведут за пределы Российской империи. Я предлагаю заняться расследованием, пусть пока и неофициальным, именно вам, ибо вы обладаете всеми необходимыми качествами для сей работы, а кроме того, это отличный шанс отличиться».

– И вы, Николай Владимирович, молчали об этом все годы, – с горечью сказал император, – ибо, зная вас, я не поверю, что оставили эту просьбу без внимания. И почему об этом ничего не сказано в сих тетрадях?

– Я без колебаний согласился взяться за это дело, государь, ибо невозможно оставить без возмездия виновников смерти цесаревича, – здесь генерал немного покривил душой, ибо первой реакцией на предложение министра были благоразумно не озвученные идиомы, цитирование коих было категорически запрещено не только в дамском, но и в обществе в целом. – Однако я не мог позволить себе идти к вам с докладом, не имея бесспорных доказательств. Тем паче, что сперва были определённые основания подозревать в сем преступлении королеву Пруссии и императрицу Германии Августу Саксен-Веймар-Эйзенахскую.

– Что-о, тетушку Августу?! – возмущённо спросил Александр Николаевич.

– Именно так, государь. И более того, по некоторым данным, её венценосный супруг, нынешний кайзер Германии, был в курсе дел и всячески содействовал созданию некого постоянно пополняемого денежного фонда в тридцать тысяч марок, кои должен получать убийца или его наследники за смерть любого из царствующей династии Романовых. Однако в ходе расследования возникли сомнения в достоверности улик, кои по неведомой причине не только не прятали, но буквально пытались нам подбросить. Затем поступили весьма ценные сведения от мадам Новиковой. Как я вам докладывал, государь, в салоне Ольги Алексеевны, коий она открыла в «Кларидж отеле», бывает очень много посетителей, среди которых присутствуют политики, аристократы, священники и те, кого можно отнести к категории богема. И в ходе одной из дискуссий, посвященных тому влиянию, кое оказали наполеоновские войны и Венский конгресс на Европу, один из молодых людей, чьи родственники имеют отношение к Форин-офис, несколько распустил свой язык. И, видимо, желая продемонстрировать свою ненависть и пренебрежение к Бонапарту, заявил, что они сумели покончить с «варваром на императорском престоле» и сия метода не утратила свой эффективности и через сорок лет.

Мезенцев сделал вынужденную паузу, он сильно нервничал, поэтому налил себе воды, промочил горло и продолжил:

– Позвольте вам напомнить, государь, что слухи об отравлении Великого корсиканца появились, как только весть о его смерти достигла Европы, и не утихают до сих пор. Три года тому назад мои люди, командированные во Францию, встретились в Трувиле с графом Маршаном, который на протяжении десяти лет служил камердинером у Наполеона и последовал с ним в изгнание на остров Святой Елены. Учитывая тот такт, с которым вёл себя граф Бальмен, назначенный императором Александром Павловичем комиссаром от русского правительства, он сумел завоевать уважение Великого корсиканца, кое сохранил и его верный камердинер. А посему он, заручившись гарантиями анонимности, позволил сфотографировать страницы своих дневников, где скрупулёзно описал, как ухудшалось здоровье Наполеона. Позднее, уже в России, мы поочерёдно продемонстрировали их трём докторам медицины, предварительно удалив из текста любые упоминания Бонапарта. Их заключения совпали: отравление мышьяком.

Мезенцев достал из папки три конверта и продемонстрировал императору соответствующие выводы эскулапов.

– Вашего сына, как и Наполеона, не убили мышьяком, но нанесли непоправимый ущерб здоровью и позволили недугам завершить своё чёрное дело.

– Почему об этом нет ни слова в докладе? – прозвучал вопрос государя, похожий на выстрел в упор.

– Потому что не решился доверить это бумаге, пока. Но ожидаю в ближайшее время получения бесспорных доказательств сего и роли британцев во многих преступлениях против правящей фамилии.

Пока шел этот разговор, шум за дверью постепенно нарастал. Несколько раз императору приходилось издавать командирский рык, и на время воцарялась тишина. Но когда после стука в дверь послышались голоса доктора Боткина и княгини Долгоруковой, Александр Николаевич капитулировал и, прежде чем Мезенцов должен был впустить посетителей и удалиться, император спрятал папки в потайной ящик и сказал:

– Генерал, как только вы получите доказательства, я вас жду. И если это правда, то я начинаю личную войну с Британией.

Но, увы, эта встреча была последняя. Уже через день слухи о столь надолго затянувшейся аудиенции шефа жандармов гуляли по столице. После нервного дежурства Андрей Иванович зашел в небольшую ресторацию, известную умеренными ценами и прекрасным качеством блюд. Там он заметил старого знакомца, неприметного английского дипломата, Эдмунда Константина Генри Фиппса, внука первого барона Малгрейва Генри Фиппса и бывшего губернатора Цейлона сэра Колина Кэмпбелла. Сей приятный и обходительный джентльмен, сибарит, охотно соривший деньгами, уже несколько лет (с небольшими перерывами) трудился на должности одного из секретарей посольства, не проявляя слишком большого рвения в службе. Единственное, что не знал Чекмарёв, так того, что восемнадцатилетний внук барона Фиппса участвовал в тайном собрании в Уоберн-Эбби, после чего в том же, 1858 году, выпускник школы Харроу встал на стезю дипломатической карьеры. Что такое ляпнул полковник во время приятной беседы с дипломатом, которого знал по многим приемам, установить так и не удалось. Но в результате этой беседы генерал-лейтенанту, генерал-адъютанту, шефу жандармов и главе Третьего отделения Николаю Владимировичу Мезенцову был вынесен смертный приговор.

Глава шестая. Уходящая вдаль

Не люблю этих пикников возле смертного одра.

Императрица Мария Александровна

Санкт-Петербург. Зимний дворец.

11 февраля 1880 года

ЕИВ Мария Александровна

14 января 1880 года императрица Мария Александровна (в девичестве, до принятия православия Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская) вернулась из Канн, где проходила очередной курс терапии. Она с детства не отличалась здоровьем, а тут еще это проклятие девятнадцатого века: туберкулез, с которым в то время бороться совершенно не умели, да и в наше время он лечится с огромным трудом. Тридцать девять лет она была женой Александра, сына императора Николая. За это время подарила мужу восемь детей! Предназначение императрицы заключалось в рождении наследников престола в максимально возможном количестве.

Сегодня она проснулась вся в холодном поту, ей приснился страшный сон. Неудивительно! Последних двадцать лет она жила в постоянном страхе потерять супруга, за которым охотились проклятые «нигилисты». Мария не разбиралась в том, к каким группировкам принадлежали те, кто пытался убить государя, называя их всех самым привычным для нее словом. Еще в Каннах начали приходить странные видения, не похожие на другие. Но все это было совершенно небольшими фрагментами, отрывками, которые не складывались в единую картину. И вот сегодня, в эту морозную январскую ночь, когда она согреться не могла даже в спальне, под пуховым одеялом, к ней пришло прозрение: вся картина развернулась перед ее мысленным взором во всей своей страшной и отвратительной полноте. И дева Мария, матерь Божья, небесная покровительница ее, защитница и спасительница государства Российского, светлым ликом своим и горькими слезами из глаз своих подтверждала: это должно случиться! Государыня пошевелилась, потом позвонила, призывая прислугу, и велела одеваться. А потом молилась, истово, чтобы понять, что ей со всем этим делать. От молитв или от того, что еще не завтракала и не имела совсем сил, но Мария Александровна на несколько секунд сомлела. В видении она увидела, как следует поступить.

Обеспокоенный лейб-медик появился буквально через четверть часа после того, как государыню привели в чувство. Императрица позволила себе отвлечься на Сергея Петровича Боткина. Несмотря на всё его искусство, надежды на выздоровление не было. В 1875 году он оказался первым русским врачом, который был «пожалован в лейб-медики Двора Его Императорского Величества с назначением состоять при Её Императорском Величестве государыне императрице с оставлением при занимаемых им ныне должностях». Увы, умения Сергея Петровича лишь продлили жизнь Марии Александровны, но силы стремительно уходили из нее. Боткин появился у ее ложа взъерошенный, обеспокоенный, его прическа была не слишком аккуратной, а усы и борода подстрижены самым хаотичным образом. Чумной скандал[21] подорвал авторитет лейб-медика, отразившись на его повседневных привычках, но императрица менять врача уже не собиралась. Побеседовав, государыня попросила Сергея Петровича оставить ее одну. Она ждала прихода епископа Ладожского Гермогена, викария Санкт-Петербуржской епархии. Константин Петрович Добронравин был известным ученым, историком, философом и богословом. Он принял монашество после смерти супруги в 1873 году, предварительно устроив судьбу дочери. В этом же году появился его труд «Очерк истории славянских церквей», который привлёк внимание императрицы. В 1876 году он стал епископом, викарием Санкт-Петербуржской епархии и частым собеседником ее величества. Он имел на государыню не меньшее влияние, чем духовник трех императоров, протопресвитер Василий Борисович Бажанов. Гермоген появился примерно через час после ухода лейб-медика Боткина. Государыня попросила исповедать ее. Когда все оставили их вдвоем, епископ стал читать покаянный канон. Но читал его быстро и кратко, видел, как быстро силы покидают пожелавшую исповедоваться женщину. В таких случаях Господь простит своему ничтожному слуге отступление от правил. Но государыня за эти несколько минут сумела собрать волю в кулак, стараясь говорить тихо, но четко и внятно.

– Мне был страшный сон. Он посещал меня не раз и не два. Это как мозаика, когда картинку надо сложить из маленьких осколков. Господи! Сегодня я увидела его… весь. И пришла во сне ко мне Дева Мария. Она смотрела на меня, и слёзы капали из её глаз.

Императрица замолчала. Гермоген молчал тоже, он не знал, что ему сейчас говорить, предпочитая слушать.

– Я видела смерть своих детей и внуков. Страшную мучительную смерть! Всё моё потомство погибнет! Всё! Вместе с империей. «За что это нам?» – спросила я небеса. И нам, Романовым, и стране нашей. Русские люди, верноподданные будут убивать их, как скот на бойне. Простые русские люди… – императрица сделала вынужденную паузу, чтобы продышаться, успокаивая изъеденные болезнью легкие. – Они были в необычной отвратительной форме. И в их руках было странное оружие. И на их руках была кровь Романовых. И я спросила уже Деву Марию, Матерь Спасителя нашего: «За что?» Она сказала: «Внуки твои будут предавать друг друга. Господь накажет Романовых за их грехи. За стяжательство. За жадность. За властолюбие. И самым страшным будет грех Иудин». И мы плакали вместе.

– Тебе Матерь Бога нашего, Спасителя Иисуса дала какой-либо знак, дочь моя? – еле сумел выдавить из себя Гермоген.

– Она плакала. И слезы ее были кровавыми… И я плакала. И слезы мои падали на землю русскую, пропитанную моей кровью.

Рука императрицы безвольно упала на постель. Силы быстро покидали нестарую еще женщину. Гермоген понимал, что уйти просто так не сможет. Ему надо было что-то сказать. Он произнёс нечто, что, по его мнению, соответствовало ситуации, стараясь утешить человека, которому остались несколько дней жизни.

– Разве не милостью своею Дева Мария, Матерь Спасителя нашего, Иисуса Христа, освятила тебя во сне твоем? Разве показывает Господь тебе, что случится? Сие лишь то, что может случиться. Всё в руце Божьей… Молиться надо, чтобы миновала семью твою чаша сия…

Женщина перекрестилась, Гермоген поразился: «Откуда у нее только силы взялись?»

– Мне осталось немного, я знаю, что могу умереть со дня на день. Я хочу собрать детей своих и сказать им слово своё. Сказать всем Романовым.

– Благословляю тебя на подвиг сей, дщерь Господа нашего, Мария.

Санкт-Петербург. Зимний дворец. Покои императрицы Марии Александровны. 12 февраля 1880 года

– Мари, дорогая, вы слишком слабы…

Кто бы что ни говорил, при всей своей влюбчивости, необычайной способности увлекаться к императрице, матери своих детей, Александр Николаевич относился с особенной нежностью и предупредительностью. Да, многочисленные роды подорвали телесные силы этой хрупкой особы, которая и в молодости здоровьем не блистала. И в последнее время ситуация в августейшей семье была весьма двойственной: фактически император жил с Долгоруковой, разве что старался, чтобы его женщины не пересекались, хотя их покои были в одном крыльце дворца, любовница – этажом выше. Он ценил императрицу за ее особый такт: за всё время она лишь однажды вмешалась в дела державы, настаивая на освобождении Болгарии и всех православных балканских народов от турецкого ига. Утешением этой бледной болезненной женщины были религия и благотворительность. И тут такая неожиданность. Она опять проявила необычайную твердость духа и упорство, сталкиваясь с которыми, Александр всегда уступал.

– Я обязана, mon chéri[22], я обязана сказать…

– Прости меня, Мари, но что такое ты должна сказать нашей семье, что хочешь собрать их всех вместе?

– Это важно. Моя последняя воля. Dernier mot[23].

– Хорошо, Мари, я прикажу собрать их всех. Это обязательно завтра?

– Чем скорее…

– Завтра в полдень. Все соберутся в обеденной зале.

Неожиданно для себя император склонился и прикоснулся губами к ее руке. Он хотел знать, что хочет сказать Мария, но боялся ее утомлять. Легче было согласиться, сделать так, как она хочет.

В расстроенных чувствах император шел длинными переходами Зимнего дворца: анфилады комнат, одна за другой; он был сегодня слишком взволнован и спешил отдать приказания, а самому отправиться к своей «милой Дусе». Идя по анфиладам комнат второго этажа, он даже сам не знал, как и зачем тут очутился, хм… это же невдалеке от обеденной залы. Надо отдать распоряжения. Где же мой адъютант? Ах, вот и он! Дежуривший сегодня при императорской особе Пётр фон Энден сам нашёл государя.

– Ваше императорское величество! Разрешите доложить: вас ожидает министр просвещения…

Повинуясь руке царя, фон Энден замолк.

– Петя, немедленно… сообщить всем Романовым, кои находятся в столице, что завтра в полдень мы собираемся в обеденной зале, дабы выслушать последнюю волю ее императорского величества, Марии Александровны. На сегодня все визиты отменить. Министра просвещения на послезавтра, в десять часов поутру.

Верный адъютант кивнул, тут же помчался выполнять приказание монарха. Он ценил этого курляндского немчика за точное исполнение приказов и подчеркнутую дисциплинированность. Никаких загулов, никакого манкирования своими обязанностями. Александр II признался себе, что он раздражён из-за того, что на завтра была назначена важнейшая встреча, которая к тому же должна была пройти в режиме максимальной секретности. В восемь часов поутру государь в статском собирался в простом экипаже отправиться на рандеву, для которого была выбрана конспиративная квартира, о которой знали буквально несколько человек в самом ближнем окружении царя. Поэтому государь и собирался ночевать у младшего брата в Новомихайловском дворце. Оттуда удобно было на неприметном экипаже, который предоставит его доверенный человек, добраться в нужное место. Вопрос был в том, как успеть еще и на это мероприятие, ну что же, придется появиться в Зимнем в самом недопустимом (для императора) виде. Завтра он получит ответ на вопросы о том, кто стоял за убийством генерала Мезенцова, а также результаты расследования смерти царевича Николая. Он уже предвидел, к каким выводам могло прийти следствие, понимал и то, что обещанием объявления личной войны Британской империи так просто не разбрасываются. Завтра мир станет иным! Совершенно иным! Он нашёл этого молодого человека, подающего надежды рядового сотрудника военного министерства, совершенно случайно… Ему назвал эту фамилию в разговоре князь Вяземский, почему-то Александр запомнил и имя, и фамилию. Так появился агент императора «Медведь», имени которого, кроме двух человек (включая и самого царя), никто не знал.

От мыслей государя отвлек какой-то шум. Он посмотрел на источник неприятного звука: им оказался молодой человек, то ли столяр, то ли печник, который, кажется, собирается ремонтировать полку у печки. Точно! Это столяр! Как его там зовут? Степан![24] Точно, мне же рассказывали анекдот про него, мол, понравился приятный и сообразительный столяр одному из жандармов, что отвечают за безопасность дворца. И так крепко понравился, что задумал оный взять его в свою семью зятем. Говорят, что дочка у жандарма не удалась собой внешне, да и приданого прижимистый папа не отвалит приличного, вот и ищет кого проще. Ну что же, парень вроде приятный, ежели повалится мне в ноги, я его от кабальной женитьбы освобожу! И государь приветливо улыбнулся работнику, который низко поклонился монарху.

Халтурина еще долго била дрожь. Вот же он, тот момент, ради которого он тут оказался! Молоток был в его руке. Ведь хотел броситься на монарха и убить его, одним ударом завершив своё дело! Что остановило его руку? Добрый взгляд царя? Его массивная фигура, гвардейская стать? И Степан честно признался себе, что испугался – испугался того, что его схватят, независимо от того, удастся ему убить тирана или нет. Да, он готов пройти сквозь пытки и казнь… но не готов. Есть разница между словами и делами! Представив себе допросы и пытки, которым, несомненно, его подвергнут, он почувствовал эту предательскую слабость в ногах, которая так точно выдавала его страх. Нет, он был готов заложить последних три фунта динамита, которые сейчас спрятаны в его подушке (неприятное дело спать на динамитных брусках), поджечь запал и покинуть дворец. Его жизнь еще нужна революции! Завтра соберутся Романовы, он слышал разговор царя с адъютантом. Он взорвет их всех! Найдя компромисс с совестью, Халтурин пожалел только о том, что не сможет пойти на конспиративную квартиру, куда товарищи приводили ему то одну, то другую барышню с весьма древнейшей профессией, чтобы потешить плоть и поддержать дух еще не состоявшегося цареубийцы! Нет, сегодня самая строгая смена царских церберов дежурит, никуда не пойду!

Глава седьмая. Око тьмы

Хотите путешествовать далеко и быстро?

Путешествуйте налегке.

Чезаре Павезе

Санкт-Петербург. 13 февраля 1880 года

Пригов

Бывший матрос императорской яхты «Александрия», Семен Пригов, был человеком набожным. Господь, не иначе, уберег его, когда он сорвался с мачты, сломал ногу да руку, но голову сохранил в целостности Всевышний. Рука зажила, а вот ногу злобный медикус после двух недель мучений все-таки отнял более чем по половину бедра. Случилось это пять лет назад, когда молодому парню исполнилось двадцать лет ровненько. Исполнительный и расторопный матрос имел расположение начальства, говорили, что деньги на его небольшой пенсион выделил сам государь. Но это неведомо, поговаривали, что все-таки призрела его государыня-матушка. В эту историю Семен, сын Ивана Пригова, крестьянина Смоленской губернии, верил намного более. Семен был в толпе зевак, собравшихся у Зимнего дворца. По какой-то причине новость о собрании Романовых разнеслась по Петербургу, и в окрестностях дворца скопилась приличная толпа зевак, поглядеть на правящее семейство. Все-таки какое-никакое, а развлечение! Вот только смотрел бывший матрос не на показавшуюся невдалеке карету, а на небольшое черное облачко над головой. Слишком тихо было в небесах, а черная тучка, напоминающая очертаниями око человеческое… да нет, скорее, надо бы назвать это Оком Господа, только бы не Сатанаила! Ох и не нравились моряку такие свинцово-черные маленькие тучки. Кабы не огрести неприятностей по самое не хочу!

А экипаж, подъехавший к Зимнему, был самого что ни на есть непритязательного вида, без вензелей и украшений, из него выскочил государь в непривычном партикулярном платье, с настолько разгневанным ликом, что обывателей, пытавшихся изъявить верноподданнические чувства, с его дороги как ураганом смело. По толпе зевак прошел шепоток, всех смутил вид императора, что вызвало целую волну самых различных предположений.

Но Александру Николаевичу, самодержцу Российскому, было не до праздно шатающихся дам и господ, он был необычайно взволнован, что же, собрание фамилии будет прекрасной возможностью объявления нового курса, коим пойдет его держава. Из двух великих империй должна на ногах устоять всего лишь одна! Он бросился на третий этаж в покои княжны Долгоруковой, которая уже извелась (охота революционеров на государя печалила обеих его женщин – и жену, и любовницу). Надо успеть переодеться и ее успокоить, а жену он успокоит на семейном собрании.

Утром государыня закончила секретарю диктовать своё завещание, в котором не было ни слова о ее деньгах или драгоценностях, но было много о семье и о будущем. Выверенный и переписанный документ был дан на руки императрице, а черновик спрятан в ее личном сейфе. Сейчас Мария Александровна уже была одета к выходу в семью, к ее постели прикатили кресло-каталку, но она еще лежала, ожидая вести того, что все собрались и ждут ее появления.

Младший из сыновей Николая Павловича, Михаил Николаевич Романов всего месяц назад был назначен председателем Государственного совета[25]. Почему брат поставил его вместо Константина? Второй по старшинству из братьев Романовых очень крепко не угодил наследнику престола, который хотел, по слухам, значительно «сократить» число великих князей, расплодившихся на Руси сверх всякой меры. Александр Александрович сделал всё, чтобы тот утратил влияние на государя, хотя батюшка все еще сохранял приверженность либеральным реформам, вынужден был, по настоянию сына, отодвинуть брата от дел в Госсовете. Тут был еще один штришок, известный Михаилу, грязная интрижка Владимира Николаевича, да не будем выносить сор из семьи! Он и замешкался из-за того, что не мог относиться к своим обязанностям в Совете спустя рукава, вот и задержала его делегация слишком говорливых сенаторов[26]. Еле отбился от них, да вот никак не мог успеть – пешком бы добежал быстрее, наверное, чем тащился в экипаже по переполненным людьми улицам. Какая нелегкая вытащила их на свежий морозный воздух? Не видят, что ли, гроза в небесах собирается, а ежели не гроза, так что-то неприятное. Сиди дома и носу на улицу не кажи, так нет же! Повылезали! О! Да это не я один запаздываю! Вот и катерок вижу с Сашкой, из Кронштадта спешит, мерзавец, не знает, что не вовремя явиться негоже, а я-то как ему буду на это пенять, коли сам опоздавши?

Степан Халтурин был доволен собою. Он рано поутру заложил последние динамитные бруски в печку, расположенную прямо под обеденной залой. Через полчаса там господа Романовы будут собраны для того, чтобы выслушать завещание императрицы. Единственная из всего змеиного семейства, она вызывала какую-то жалость и сожаление, но ведь народила тирану выродков-тиранят! Ей всё одно жить день-два осталось! Ничего! А своим скажу, что не бросился с молотком на императора из-за его ласкового ко мне обращения, растерялся, мол… Окончательно успокоив свою совесть, молодой террорист направился к месту, где был спрятан сундучок с запальным шнуром, который осталось только поджечь и давать из дворца дёру. Сундучок был хитро устроен, а шнур вел непосредственно к динамиту. О жизнях слуг и зевак, коих у Зимнего всегда было великое множество, молодой революционер ни на секунду не задумывался. Хотел убедиться, что ничего не изменится, что обязательно все сойдутся. Не смешите меня! Охрана будет бегать с выпученными глазами, одуревая от толпы князей и княжон, не говоря о царе и его наследниках. Никто ничего не заметит. Эх! Только бы запал не подвел. Степан не был уверен, что шнур фабричный и взрыв произойдет так, как рассчитывал. А вот динамит… он не знал, из какой страны его завезли, но отличить фабричное изделие от неаккуратных сероватых брусков, отвратительно вонявших, создаваемых химиками-революционерами на конспиративных квартирах, уже мог. А вот и он… будущий тестюшка нарисовался, увидел меня, кивнул и помчался – какую-то важнейшую особу охранять! Бдит! Боже, а эта его пучеглазая доченька. Хорошо, что сейчас все решится, а то пришлось бы под венец! Да лучше бы меня разорвало, чем с такой под венец…

И тьма внезапно обрушилась на здание, а по печке, в которой был заложен динамит, поползли фиолетовые всполохи. Халтурин от неожиданности зажмурился…

Неожиданно Семен Пригов даже не закричал, а замычал что-то невразумительное, крики с каким-то хрипом вырывались из глотки, а перст его был уставлен в небо. Соседка, поднявшая глаза, тут же стала неистово креститься, только это было ни к чему уже, совсем ни к чему. Око тьмы стало огромным и каким-то абсолютно черным, зияя страшным провалом сатанинского зрачка. По краям черного круга клубились свинцовые тучи да пробегали фиолетовые сполохи. Тьма ударила вниз, накрыв Зимний и прилегающее к нему пространство, то тут, то там побежали искорки, и тут внезапно загремело! Огромной силы взрыв разметал людей, калеча, сминая, отбрасывая в холодные воды Невы. Осколки камней и стекла били по человеческой массе, сея смерть и разрушение…

«Последний час пробил!» – успел подумать калека-матрос, теряя сознание.

Часть третья. Если пропадать, так с музыкой!

Неужели, чтобы что-то понять, человеку надо пережить катастрофу, войну, боль, голод, близость смерти?

Эрих Мария Ремарк

Глава восьмая. Выстрел дуплетом

История не бывает мертвой, потому что она все время повторяется, хотя и не одними и теми же словами, не в одном и том же масштабе.

Робертсон Дэвис

Санкт-Петербург, окрестности Зимнего дворца.

13 февраля 1880 года

Коняев (великий князь Александр Михайлович)

Очнулся! Ох уж мне ах! Холодно! Х-х-холо-дно! Ma mère![27] Матушка моя дорогая!!!

Успел только осознать, что меня тащат чьи-то крепкие руки, тащат… и я в воде! Это что, утопленник! Меня охватила паника, потому что топиться я не собирался! Да и купаться… тем более, да еще зимой… Стоп! Если это твой любимый Питер, то это может быть и осень, и весна, что тебе это дает? Идиот! Не захлебнись… Я делаю какие-то судорожные движения, но меня уже вытаскивают на гранитные ступени… и тут же меня начинает рвать… Все-таки наглотался воды!

Что я? Кто я? Где я?

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Что случилось? А-а-а! Нашатырь! Он всегда помогает мне вернуться. У! Какой ядреный… Мозги вышибает на раз! А-а-а, что это со мной? И куда это меня тащат? И почему я ничего не слышу? Как в тумане… нет, не ёжик… голова как в тумане. Руки, люди, руки… руки… кровь? Откуда кровь, что, падая, головой приложился? Не было такого! Я точно помню… Бог мой! Это не я! Это я? Почему ничего не слышу?

Что я? Кто я? Где я?

Коняев (великий князь Александр Михайлович)

Первое, что я понял, когда меня вывернуло на гранитные ступени, так это то, что у меня удалось куда-то перенестись. Вот только куда и в кого? И почему у меня такие тонкие и худые руки? Ребенок? Подросток? И что это за тяжесть? Одежда? Отдаленно напоминает морскую форму – в этом ошибиться было сложно. Так, стоп… Почему я в воде был? Стараюсь как-то включить сознание, вот только оно не включается, понимаю, что меня еще сильнее тошнит, опять стало рвать грязной невской водой… Почему невской? Пытаюсь словить какие-то ассоциации, но они ускользают от меня… Сознание было слишком затуманенным, как будто еще и приложило меня по голове чем-то тяжелым. Слава тебе, господи! Нашлась добрая душа! Чьи-то заботливые руки помогли как-то удержать тело, пока меня скручивало от рвоты и ужаснейшей головной боли… И то, что я вырубился и наступила спасительная тьма… это было в какой-то мере счастьем… И я провалился в черноту, беспросветную, как и та прорва, сквозь которую пришлось пройти всего пару мгновений назад. Неужели всё напрасно? Рубильник щелкнул. Точка.

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Что я? Кто я? Где я?

Кто я? Где я? Что я?

Где я? Что я? Кто я?

Эти три вопроса носились у меня в пустой пока что черепушке. Только эти три вопроса. Неужели я умер? Кто я? Стоп! Конюхов я, историк! И это… значит я умер и перенесся… Где я? Куда я попал… «Попал» – вот ключевое слово! Про попаданцев я слышал, даже читал… ничего хорошего об этом жанре сказать не могу, у меня ироничную улыбку вызывали авторы, переделывающие прошлое по меркам современного будущего. Самоуверенность попавших в ампираторов просто зашкаливает… Махнул рукой – у тебя в руке атомная бомба, махнул второй – спутниковая группировка и пеленгация в одном флаконе… Черт-те что! Это я не про попаданцев, матерь Божья! Это я про кровь! Так! Внимание! Боль! Больно же как! Голова просто раскалывается… Боль есть, значит, живой я… только вот кровь на руке… а рука не моя и кровь… не моя… голубая у меня нынче кровь, так я понимаю… Не по цвету. По цвету бордовая она как раз, хорошо, что не алая, из артерий не хлещет. А про голубую, так это потому что рука моя в дорогом мундире… точно, такая одежонка не у простолюдина… как минимум, генерала, и не какого-то там… Стоп! Будем считать, что это сон! Меня тогда торкнуло, когда академика сердце прихватило, его в реанимацию потащили, а я потерял сознание и подвис. А что дальше-то было?

Подергался. И понял, что шевелиться могу, вот только больно… А! Лежать, да еще хрен его знает, что тут происходит, непонятно… Надо попробовать осмотреться… даже если это сон – подыхать во сне не собираюсь! Не на того нарвались!

Пытаюсь приподняться. Б…во! Левая рука не работает! Кое-как переворотом поднимаюсь, цепляясь правой за каменный парапет… Ну это… матерюсь, но про себя… Я человек воспитанный, наверное… Потому что что-то пытаюсь промычать, вот только получается плохо. Зачем я повернулся в эту сторону? На меня уставились глаза лошади. Лошадь была мертва. В ее глазах застыло удивление и отчаяние! Меня вывернуло, хорошо, что парапет был рядом… Здравствуй, тряска головного мозга! Были бы мозги! Стоп! Сотрясение есть? Понимаю, что есть, следовательно, мозг тоже есть… Голова тоже, в смысле… Чёрт подери! Мне эти глаза невинного животного, наверное, еще долго сниться будут. И все-таки, приподнимаясь, понимаю, что попал я в прошлое, конкретно так попал: вот Васильевский остров, вот плашкоутный дворцовый мост, я его таким только на гравюрах видел… А в каком году его перетащили сюда, к Зимнему! А что это за хрень? Биржа… Точно. И колонны на месте… Голова кружится, а во рту-то как пересохло… Почти падаю, слишком голова кружится, и точно, что не от успехов…

Помощь! Вот оно… Чьи-то заботливые руки меня аккуратно поддерживают. Я могу даже встать. Ну как так встать, меня поднимают, это будет правильно сказать… А башкой-то меня точно приложило… Ну и сон! На хрен такие сны! Человек пытается что-то мне сказать, кричит, ага, значит, не слышу его, контузило? Барабанные перепонки полетели? Весело, однако! И что-то мне не нравится, что я пока ничего из-за спин моих помощников числом три человека и шесть рук не вижу… Разойдитесь-ка, братцы, дайте посмотреть, что тут произошло! Дошло! Один, тот, что в форме, он продолжает меня поддерживать, что-то прикладывает к голове, платок, наверное, сторонится… Проснись! Нашатырю! Проснись! Б…дь! Что это?!

Я матерюсь, потому что иначе не могу выразить эмоции, которые… да какое там которые! Трупы! Перевернутые кареты! Лошади, бьющиеся в агонии, люди, мертвые люди! А это что за?.. Что за желтая хрень и вся в развалинах? И только тут до меня дошло, что это здание темно-желтого цвета – Зимний… Который Эрмитаж только частично… Стоп! Почему он такой грязно-желтый! Ну, сила привычки! Знаю ведь, что он был желто-кирпичный, почти красный, его уже после войны (Великой Отечественной) окрасили таким образом, как я привык его видеть, в бело-голубые тона, картинка в голове из моего времени… Стоп! Так тут двух третей здания нах! Это что? Пожар тридцать седьмого (тысяча восемьсот, естественно)? Но пожар был страшный, а здание не пострадало настолько… Нет! Взрыв Халтурина? Ага! Так там только кусок здания пострадал, часть комнат, но фасад не рушился, развалин не было… Там только два пуда динамита рвануло… Да! Хрен с ним! Если я тут генерал… вот как меня под ручки поддерживают, чтобы, не дай боже, не рухнул и не повредил себе чего… Тут понимаю, что вместо мата могу сказать, прохрипеть, точнее, пару слов…

– Кто таков?

Это я к тому, что меня уже перестал держать и перестал загораживать эту кошмарную картину… Здоровила такой в партикулярном платье, только выправка у него не цивильная.

– Ротмистр Третьего отделения Собственной Его Императорского величества канцелярии Рукавишников! – это сей тип четко докладывает.

– Ротмистррр… т. го… я…ой…го…ства… Рррру…ов…!

Я уловил, скорее, даже по губам, впрочем, звуки до меня доходят! Вот только как через вату… Ротмистр это хорошо! Фамилию не расслышал… Почему он в штатском? Стоп! Скорее всего, жандарм и тут оказался неслучайно! Ладно, Это хорошо…

– Оцепление!

– Надо…

– Всем помощь!

– Найти!

Ротмистр умчался… Резво бежит!

Так! А это кто? Один в гражданском, какой-то обыватель, а это кто? Знакомая морда лица! Стоп! У меня контузия, не соображаю. У обоих видок тот еще! Изорванная одежда, в грязи, я-то точно лучше не выгляжу…

Команды выдавил из себя по слову… Что это? И пить хочется, жутко хочется пить! Холодно! Это меня озноб от холода бьет или адреналин?

Ведерников

– Понимаю ваш вопрос, господин ротмистр. Я был вот здесь. Вот. Точно здесь. Видите, я спешил на Дворцовую площадь и был расстроен тем, что запаздывал. А как тут было не запоздать, ежели Марфуша изволила опрокинуть мне на сюртук суп! Я ведь спешил! А с людской лучше всего выскочить … а тут Марфуша, пришлось возвращаться, а получилось, что парадный плащ у меня обварен, а в стареньком я тут попал…

– Венедикт Парфенович, не отвлекайтесь!

– Ах, прошу меня простить любезно!

– Откуда вы узнали о том, что в Зимнем дворце будет какое-то важное событие?

Жандармский ротмистр устало подвинул к себе схему, на которой палец свидетеля уткнулся в точку на плане, обозначающую его местоположение в момент взрыва. Карандашом начертил кружочек и надписал над ним «Ведерников».

– Так это в городе кажная собака знала, ваше благородие! Еще прошлым вечером к уважаемой Домне Давыдовне пришла ейная знакомая, госпожа Черепучкина, известная сплетница и сводня, доложу я вам. Она меня пыталась… Ах, простите, к делу сие не относится, так вот, от оной сводни Черепучкиной, Никодимы Афанасьевны, у нас в доме и узнали о том, что в Зимнем дворце поутру соберутся сиятельные особы. И я так спешил, чтобы хоть одним взглядом, а тут такое…

– Адрес знаете?

– Чей, мой-с? Знаю, конечно же…

– Ваш я записал, адрес Черепучкиной меня интересует.

– Ах… ея… нет-с, не могу сказать. Вам надо у домовладелицы узнать, ея подруга, ей-ей говорю.

– Хорошо. Что вы видели, когда оказались у Адмиралтейства?

– У Адмиралтейства я увидел своего знакомца, Павла Павловича Контри. Он живет в доходном доме напротив. Мы вот тут и стали разговаривать. Он сообщил мне, что уже все собрались, народ с Дворцовой площади стал расходиться, ибо кто знает, сколько надо будет ждать отъезда. Я же решил, что обязательно дождусь, хоть в столице живу, а столько членов фамилии вместе не часто можно лицезреть. И тут вижу, что удача повернулась ко мне лицом. Со стороны Адмиралтейства карета подъехала, она ближе к Зимнему остановиться изволила.

– Где именно находилась карета? Покажите на схеме.

Это была личная инициатива жандармского офицера: найти схему Дворцовой площади и на ней делать отметки. Палец свидетеля уткнулся в место, где был уже нарисован квадратик, следовательно, верно, местоположение кареты Михаила Николаевича Романова указано точно.

– Вот тут-с… Непременно тут-с… и из нея вышел великий князь Михаил Николаевич, весь в мундире и орденах.

– Почему карета остановилась здесь, на углу, а не у входа во дворец?

– Я знать не могу, отчего она подъехала от сей стороны, ваше благородие, а вот почему тут остановилась, могу сказать почти достоверно, ибо я все видел на свои глаза, да-с!

После этих слов ротмистр напрягся, вдруг в деле появится хоть какая-то зацепка, несуразность? Хоть что-то!

– Я видел, как к пристани, ну, той, что Александринский столп через нея доставили, так к пристани подошел катер, а на катере был молодой князь, Александр Михайлович, вот, отец, скорее всего, навстречу сынку и вышел. Они, видно, дале хотели суместно идти, я так понимаю.

– Почему вы так решили?

– Так великий князь Михаил Николаевич ить из кареты вышел и даже пару шагов навстречь к пристани сделал, да еще и рукой махнул приветственно, видать, из кареты сынка увидал-с…

– Катер уже пристал?

– Так точно-с…

– И вы это видели?

– Так точно-с… Собственными очами наблюдать изволил, а зрением я не обижен, даже более того, весьма на очи остер! На охоте сие знают, что я дичь увижу, где иной пройдет и не заметит!

– Понял я, понял. Покажите, где находился великий князь… так, а его сын? А он был на катере или уже на пристани? Еще на берег не сошедши, вижу. Всё ясно. Хорошо. Что произошло в момент взрыва?

– А перед взрывом небо стало таким черным, яко ночь упала на наши головы, спаси Господи! – свидетель размашисто перекрестился, чуть не сбросив чернильницу на пол. Хорошо отработанным движением ротмистр вернул письменную принадлежность на место и взглядом упрекнул сидящего напротив человека, мол, что вы это тут руками размахались?

– И хочу сказать, что такой черной тучи я еще не видал. И похожа она была … на бочонок! Точно! И по краям тучи были такие сполохи! Синяго, нет фиолетоваго колеру! Точно! И яркие оне были! И тут как громом ударило, да так, что окна навылет, меня опрокинуло на землю и по оной потащило, правда, недалеко, да-с… Вот тут я очутился. И встал! Осколком оцарапало, ваше благородие! Да одежонка в негодность пришла… я оглядываться стал… А на площади тут еще ничего, перед Адмиралтейством, значит, а там, дальше! Кареты попереворачивало! Людей разметало! Я ишшо Зимнего не видал, а как за здание Адмиралтейства выглянул, так остолбенел! Зимнего-то дворца нетути! Развалины одни! А дым еще клубицца! И эта! А! Горит! Вот в трех местах огонь видел! А тут еще я Павла Павловича увидел.

– Какого Павла Павловича?

– Контри! Знакомца своего. Только он ничего мне сказать не мог, ибо грудь ему камень разворотил. Да-с…

– Где вы видели тело господина Контри?

– Вот здесь! В момент взрыва он побежал к карете великого князя, хотел изъявить верноподданические чувства… Я так разумею, а тут оного и нашла смертушка лютая!

– Еще раз укажите, где господин Контри был на момент взрыва и где вы нашли его тело!

– Вот-с! Извольте. Вот тут точно! И тут я вспомнил про карету великого князя и подбежал к ней. Карета была перевернута, ее отбросило к парапету – вот сюда. Я увидел кучера, у него почти что голову оторвало, лужа такая натекла! А во тут – вот тут, неправильно у вас указано было, вот тут был Михаил Николаевич, он пытался подняться, у него голова была в крови, я раненых не видел, но тут семи пядей во лбу не надо – бросился на помощь, постарался поднять ея импе…

– Точно тут он был?

– Вот туточки! Я так понимаю, что его об карету сначала ударило, это и спасло, оне когда подниматься стали, ясно было, что рука не движется, я его императорское… поднял… вот. В сей момент, как я подбежал, князя вырвало, пришлось его поддержать, оне над парапетом склонились, я опасался… а еще он говорить почти не мог. Тут еще двое. Один из-под обломков кареты выбрался, я это видел, а еще какой-то взялся, я не видел его не скажу – откудова.

– А что этот за один?

– Так из вас-с, ротмистр Третьего отделения. Он так ея императорскому высочеству и представился.

– Фамилия ротмистра?

– Так Рукавишников! Точно-с! Рукавишников!

– А тот, что из обломков выполз?

– Счастливчик тот? Почему счастливчик? Так карету вдребезги, а ему ничаво! Помял мундирчик, да пару дыр, да синяки – это отделалси испугом! Я так понимаю, он его… адъютант при них состоял-с… Не иначе. Вот… Его импера… оне отодвинули как-то жестом в сторону жандарма, а потом еле-еле смогли приказания отдать, оный жандарм и помчался их исполнять…

– Что приказал? Не упомню я… вот только да! Оцепление приказал. И найти. Не ведаю кого. Не сказал кого. Да-с.

– И этот жандарм…

– Рукавишников…

– Рукавишников… побежал искать неизвестно кого?

– Сиганул!

– Он был в мундире? Опишите.

– Никак нет-с. Он был в цивильном платье.

– Почему же вы решили, что это жандарм?

– Он так представился. Не мне, а их…

– Понял.

– Описать его можете?

– Да как его описать? Рот, нос, бакенбарды. Усов не было. А вот костюм оного господина очень даже приметный, из хорошего аглицкого сукна, я скажу вам, у нас есть немного мест, где такое сукно в работу возьмут, да еще и не испоганят. Так что плащ у него могли только в двух местах пошить, уж тут я могу точно сказать, там такая подкладка!

– А вы что же, портной? – не без сарказма поинтересовался жандарм.

– Что вы, как можно-с, мы по коммерческой части. Тканями торгуем-с…

– Хорошо. Оба адреса запишите. Отлично. Что дальше было?

– Значит, сначала князь только шатался, потом немного присел, к нему медикус подбежал, быстро голову перевязал и руку зачем-то на шарф. Говорил, чтобы князь немедля отправлялся в лечебницу, а тот только криво ухмылялся, думаю, болело у его знатно, да команды отдавал. А потом гвардейцы пришли, свитские, меня от князя оттеснили, вот-с…

– Это всё?

– Ах, вспомнил! Вот-с… мимо его императорского высочества носилки пронесли с оным сыном, Александром Михайловичем. Тот к носилкам бросился, увидав, что князюшка жив, перекрестился и долго молитвы говорил, одними губами. Да-с, а потом уже и свитские пожаловали, и медикус… да-с…

Глава девятая. Кто в ком, когда и где

С чего начать? С изучения карты. Как говорил наш дачный знакомый, бывший военный топограф: «Любой непонятный вопрос начинай решать, изучив сперва карту местности».

Игорь Аббакумов

Санкт-Петербург. 13 февраля 1880 года

Коняев (великий князь Александр Михайлович)

– Пить! Воды! Нет! Чаю. Горячего с сахаром или вареньем… Много чаю… Два стакана.

И только когда ангел умчался за чаем, я начал приходить в себя. Интересно, в кого я все-таки попал? И почему два стакана чаю это много? И что это за барышня в белом фартуке и столь же ослепительно белой косынке на русой голове? А личико у нее очень даже приятное… Стоп! Старый козёл! Соберись! У тебя информации гулькин хрен, а ты уже по бабам! Ну, был ты в молодости ходок, не без того! Ладно! Давай-ка, посмотрим и хоть крохи информации соберем… Во рту сушит безбожно! Точно! Мне говорили, что побочный эффект внедрения психоматрицы – обезвоживание. А еще меня из воды выловили! Вырвало, это потеря жидкости, опять-таки обезвоживание. В этой ситуации по инструкции ничего кушать пока нельзя. А вот горячее и сладкое питье – это как раз то, что доктор прописал. «Сандро»? Кто сказал «Сандро»? Так… а ведь что-то в голове осталось от предыдущего владельца? Осталось или нет? Ревизия! Здравствуй, память, к тебе приехал ревизор! Зеркало далеко! Нет, не дергаться! Нельзя. Никаких резких движений! Правильно! Когда попал – тонул, начал дергаться. Из-за этого и вырубился. Что-то было про перегруз нейронных соединений. Значит, если бы рядом кого-то не оказалось, то крышка мне была бы! Да! Карьера попаданца могли закончиться, так и не начавшись. Пока несут чай, пытаюсь сосредоточиться. Раньше этот прием, похожий на медитацию, у меня очень даже хорошо получался. Так и есть! Если представить себе память в виде стеллажей с кирпичиками знаний, то мой стеллаж конкретно так покорежило, много кирпичиков разрушено, а какие-то исчезают прямо на глазах… Стоп! Можно ситуацию затормозить! Анализ! Вот эти воспоминания самые свежие, они и тают быстрее всего… Но мне нужны эти, они самые устойчивые, базовые… ничего, пока они не рассыпались…

Сейчас разберемся… И мозговые клетки, в которых сохранились воспоминания и знания, принадлежавшие старому хозяину этого тела, подчинились. Информация стала поступать непрерывным потоком. Перед его мысленным взором на невидимом экране появилось изображение. Нет, это не было похоже на киносеанс. Скорее на просмотр презентации с прикреплёнными к ней видеофайлами. Требовалось дополнительное усилие воли, дабы застывшие фигурки начинали двигаться и звучали голоса на русском, немецком, французском и английском языках. Но почему я их понимаю?! В школе, по причине увольнения «англичанки», пришлось изучать немецкий, а уже позднее, в студенческие годы, усердно штудировать «инглиш» и оттачивать умение перевода, читая единственно доступную в киосках британскую газету «Морнинг стар», а уж как занялся научной работой, пришлось подтянуть на твёрдую четвертку с плюсом. Но вот французский оставался только на уровне текстов песен Шарля Азнавура, Мирей Матье и Джо Дассена. А кадры продолжали сменять друг друга, причем строгой последовательности не было, как будто чья-то рука разрезала ленту диафильма на куски, а потом склеила в случайном порядке.

Твою дивизию, а что это, а что это за шкет, наряженный в полную военную форму, да еще и при сабле? Стоп, но это же я, тьфу, не я, а хозяин этого тела. А рядом ещё мальчишки, смотрящие на меня с плохо скрытой завистью и злобой. А этот бородач в генеральском мундире, усыпанном орденами? Он кладет свою тяжелую длань мне на плече, и я начинаю слышать его голос: «Не ссорьтесь, дети! Не дразните Сандро!» А это папа?! И на этом месте изображение исчезает. Так, разберёмся. Значит, я теперь не кто иной, как великий князь Александр Михайлович Романов, дядюшка последнего императора Всероссийского и одновременно его будущий зять. Приплыли. Я, конечно, надеялся, что мне достанется более молодое тело, чем то, в котором я доживал свой век, но это перебор. Я теперь четырнадцатилетний мальчишка, принадлежавший к «кавказскому клану» Романовых. Правда, император относился к нам с симпатией и выделял из прочих великих князей, но если он погиб при взрыве Зимнего, то значит, наш статус упадет ниже плинтуса, и Константиновичи во главе с «Николашей» не упустят свой шанс выжить нас со света, если не с белого, так из высшего это точно. Но тут опять включилась память Сандро, и я вспомнил или, точнее сказать, узнал, что во дворце собрались практически все Романовы, во всяком случае, из тех, кто находился не далее ста вёрст от столицы. А мой здешний отец, Михаил Николаевич, он жив? Мы должны были встретиться на набережной, но, судя по всему, там уцелели далеко не все. Что же делать?! Но больше я ничего не успел подумать. Юный организм уже не мог выдерживать насилия над и так пострадавшим телом и сознанием и отчаянно требовал покоя. Тут подоспел чай, я с наслаждением глотал тоненькую струйку, коей горничная меня поила, а кто-то невидимый поддерживал мою голову. Но вот привкус чая показался мне несколько странным, но я не успел ничего спросить, ибо глаза закрылись и наступил сон. Последнее, что уловил мой слух, были слова: «Я добавил немного лауданума. Ему нужен покой… Абсолютный покой».

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Это не сон! Б…дь! Это не сон! Проснувшись, ловлю себя на использовании великого и могучего в исключительно матерном варианте. А что вы хотите? Три раза ущипнул себя и две затрещины отвесил. Синячищи будут! И не проснулся! А я был уверен, что это все сон – галлюцинация, на худой конец, что очнусь и всё вернётся на круги своя. Вчерашний день? Я и принял его как сон! Я игрался в него, как будто играю в компьютерную игру, вы разве никогда не примеряли на себя тогу римского императора или треуголку Наполеона? Лично мне нравилось в виртуальный ранец положить маршальский жезл. Я предпочитал играть Мюратом. Лихой рубака был когда-то. Игр таких, псевдоисторических, до чертиков и больше! Вот я и отыграл… Поражала разве что реалистичность картинки и нереалистичность происходящего. Картинка была настолько настоящей, что мне стоило огромных сил удерживать свое сознание в игровых рамках. А помогало этому то, что ни в какой реальности не могло быть такого взрыва в Зимнем дворце. Да, я хорошо помнил, что Халтурин заложил в печку на первом (точнее, подвальном или цокольном) этаже два-три пуда динамита, который был создан революционерами-химиками в подпольной лаборатории. Но в результате взрыва пострадало только несколько залов, рухнули кое-где перекрытия, но даже фасад дворца остался цел, не считая вылетевших окон, разумеется. Таких разрушений быть не могло! Вот это и спасло мой мозг и не дало сойти с ума моментально! Теперь понимаю, что досталось-то преизрядно. Всем! Я еще какое-то время был оглушенный, прохрипел только: «Пить!» Это я точно помню. И воду принесли. Потом один из доброхотов поднес флягу с чем-то забористым, но от аромата крепкого алкоголя чуть было не вырвало, еле успокоил разбушевавшийся организм! Закашлялся и потребовал еще воды. Но кто-то догадался поднести чаю, этот кто-то вообще оказался расторопным малым – его работники самовар притащили еще до оцепления и отпаивали горячим чаем уцелевших. Надо узнать, кто это был такой… Я видел, что работники – здоровые мужики – оставили самовар на трех девиц, одетых в теплые одежды, которые возились с колотым сахаром и заварочником, а сами бросились к развалинам, вытаскивать, вот только инструмента у них не было никакого! После чаю ко мне вернулся слух и голос стал более… четкий… вот, правильное слово! Понял, что я какой-то начальник, большой чин, скорее всего, но видя, какой тут бардак творится, стал давать приказания, тем более что появились преображенцы. Почему они? Так форма… ее не спутаешь, тем более мне нельзя такие вещи путать!

– Егор! – Стоп! Откуда я знаю, что это Егор? Даже так: Егор Рачевский, мой секретарь или адъютант? – Егор! Преображенцев в оцепление ставь! Никаких улик исчезнуть не должно! Из зевак, что целы, отобрать – пусть раненых собирают… Инструмент нужен! Лошади нужны! Вот! У Исакия извозчики стоят! Всех сюда! Пусть часть раненых увозят. Всех в военный госпиталь! Всех! А самые крепкие кони сюда – помогать завалы растаскивать! Инструмент нужен!

– Ваше…

– Отставить! Без титулования! Времени нет!

– Тут неподалеку стройка есть, там…

– Дельно! Действуй!

Тут ко мне командир преображенцев явился, честь отдал… Я на него прикрикнул, чтоб без титула и только по делу.

– Михаил Николаевич! Может, мои начнут завалы разбирать? Сейчас еще набегут, а нам бы…

– Голыми руками? Николай Андреевич… – Откуда я знаю… ага, гвардия все-таки, должен их знать по имени-отчеству, – увольте! Пошлите самых крепких десяток парней – тут стройка рядом, вот, Егорка укажет, весь инструмент и рабочих всех сюда! Веревки! Этих, что с самоваром, – не трогать! Всех, кого вытащите, отпаивать горячим чаем, если в сознании. Я должен точно знать, кто это сделал. Тут жандармы есть?

– Не могу знать, только прибыл.

– Вон они, а вы молодцы, раньше голубых мундиров прибыли! Сейчас в оцепление жандармские станут, будете формировать рабочие бригады с инструментами, стараться быстро работать, не путаясь друг у друга под руками…

Умчался. Но тут меня уже окружили еще военные. Эти из Генштаба или Адмиралтейства? Б…! Генералы одни. А кто спасательными работами заниматься будет? Полковникам да каперангам всяким приказывать завалы ручками своими разбирать?

– Ротмистр Коновалов, ваше императорское высочество! Ставим оцепление!

Александр! В голове как набатом! Мы должны были собираться в столовой, как мне сообщил брат, Мария Александровна хотела сообщить нам свою последнюю волю. Завещание. Столовая! Где был эпицентр взрыва?

– Извините, что? – удивленно переспрашивает жандарм. Это, получается, я последнюю фразу вслух выговорил? Надо контролировать себя. Лучше надо себя контролировать…

– Ротмистр… Первые команды направить… Знаете, где была столовая? Не важно… вот – на этот угол сюда… Ищите семью императора. Молите Бога, чтобы его императорское величество не добежал до столовой.

После этого, поддерживаемый несколькими полковниками, следую к скамейке, которую уже подняли, на которую мою тушку и усадили. Такое у меня скамеечное руководство получилось. Была у меня небольшая надежда, что император мог остаться в живых: его покои находились достаточно далеко от столовой; судя по всему, эпицентр взрыва был именно под нею. Значит, Халтурин! Его динамит сработал!

А тут, смотрю, прибыли пожарные команды. С облегчением смотрю, что тут пятерка пароконных бочечных бригад прибыли. Вот только всем им тут делать нечего: я заметил две-три дымящиеся точки, удивительно! Какой сильный взрыв был, судя по всему, а пожаров-то кот наплакал. Ох! Как-то тут нечисто все с этим взрывом! Усачи с блестящими шлемами быстро стали накачивать воду, так что дымки погасили весьма оперативно. Нашлись у них и топоры, и несколько багров, так что стало веселее, а тут и рабочие с инструментом прибежали, теперь их расставить по местам правильно, чтобы не толпились! А… вот, есть кому командовать, молодца, вижу, человек с опытом… Записать потом всех отличившихся и наградить…

А теперь по поводу первичной идентификации личности. Мой персонаж – Михаил Николаевич Романов. Великий князь, младший брат императора Александра Николаевича, сын Николая Первого, прозванного революционерами Николаем Палкиным или Николаем Кровавым.

Но мою дальнейшую персональную ориентацию прервали появившиеся весьма солидные люди: Иосиф Васильевич Лутковский, гражданский губернатор Санкт-Петербурга, временный генерал-губернатор Санкт-Петербурга, легендарный генерал Йосиф Владимирович Гурко (он был и командующим гвардейскими частями), градоначальник Санкт-Петербурга Александр Елпифидорович Зуров, председатель комитета министров Петр Александрович Валуев.

В этом кругу и организовалось что-то вроде полевого штаба по устранению последствий взрыва в Зимнем дворце.

Валуев

Долиберальничались! О страшном взрыве я не мог не услышать! Во многих зданиях Санкт-Петербурга вынесло окна, осколки стекла засыпали мостовые. Мой экипаж подъезжал к Бирже, чтобы потом по мосту переехать к Зимнему. У меня был запас времени, государь просил прибыть в Зимний к двум часам пополудни, однако меня попросил поторопиться флигель-адъютант императора, фон… Эм… Эх… ах, как мне эти немецкие фамилии осточертели! Фон Энден! Вот! Он говорил, что государь оставил мне записку, с которой необходимо ознакомиться до нашей встречи. Ну что же… а потом вот это взрыв… Мой экипаж оказался прикрыт от ударной волны зданием Биржи да Божьим Провидением, посему и не пострадал. Я же говорил государю, что в борьбе с революционерами необходима твердость. Даже не так – жестокость! Жаль, в свое время Мезенцов был убран с пути… Петр Александрович трусом себя не считал, но он был из породы очень осторожных политиков, поэтому, скорее всего, и дожил до достаточно почтенных лет, да еще будучи на столь головоломных должностях. Но себе-то председатель комитета министров мог признаться: он был трусом. Слишком осторожничал, предпочитал, чтобы грязные и жестокие решения принимали другие. Так, в самом начале сего года государь намекнул ему, что хочет поручить борьбу с революционным движением Лорис-Меликову, человеку, известному весьма «аккуратным» подходом к господам террористам. Петр Алексеевич считал, что Микаэл Тариэлович на такую работу не годится. Но промолчал, смалодушничал, не перечил государю… Вот и долиберальничались! И он, и государь, и его ближние! От взрыва мост показался поврежденным, но объезд – это потерять сколько времени! Впрочем, время и тут было потеряно… правда, не так уж и много. Пока кучер и адъютант обследовали мост, по которому никто еще не решался ехать, пока экипаж весьма осторожно перебрался к Дворцовой площади!

Тут я увидел на скамье Михаила Николаевича, младшего брата государя. Он был ранен: повязка на голове, рука на перевязи, видать, серьезно пострадал. При этом сам великий князь оставался деятельным, сосредоточенным, хотя состояние его здоровья внушало мне серьезные опасения. Несмотря на это, Михаил Николаевич сохранял ясность ума и руководил спасением тех, кого можно было спасти. Его указания были четкими и по-военному краткими. Прибывшие по его указанию медики старались оказать помощь тем, кого обнаружили на площади с травмами и ранениями, при этом имена и фамилии, как и адреса, не только пострадавших, но и свидетелей тщательно записывались. Прибывшие гвардейцы, а позже жандармы оцепили место трагедии. К удивлению, я не увидел около великого князя никого из руководителей корпуса, что меня весьма удивило, прибывший позже всех начальник штаба отдельного корпуса жандармов, генерал-майор свиты Его Императорского Величества Петр Александрович Черевин сообщил, что начальник Третьего отделения Никита Конрадович Шмит и их шеф Александр Романович Дрентельн были вызваны к государю заранее, должны были встретиться с государем до собрания Романовых в Зимнем дворце.

Каждый из нас, присутствовавших при этом страшном событии, делал то, что положено ему и что было в его силах. Меня опять поражала стойкость Его Императорского Высочества Михаила Николаевича, впрочем, как настоящий боевой генерал, он не мог поступать по-другому, но силы его были на исходе… Когда из руин достали тело его августейшего брата, обезображенного, но узнаваемого, к сожалению, покойного, а случилось это уже без четверти в полночь, Михаил Николаевич потерял сознание и был доставлен домой, в Новомихайловский дворец. Это избавило его от тяжести созерцания разорванных и обезображенных тел множества из членов императорской фамилии. Я выдержал это испытание стойко, но утром понял, что потерял способность спать совершенно… И только усилиями своего врача сумел забыться на несколько коротких утренних часов.

Глава десятая. Главное и неотложное

В истории человечества побеждали те, кто научился сотрудничать и эффективно импровизировать.

Чарльз Дарвин

Санкт-Петербург. 13 февраля 1880 года

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Наверное, я проснулся слишком рано. Настолько рано, что имел время кое-что обдумать. Прощипанные места болели, да еще как! Это напоминало мне, что я перенесся во времени и куда-то там попал. В кого я попал, я уже знал. Когда встал, выяснил, какое сегодня число. Вот только никак эта дата со взрывом Халтурина не совпадала. И по разрушающей мощи взрыва тем более.

Сказать, что вчерашний день меня утомил, это было мало. Он из меня вытряхнул все силы. Сон, так, спал я шесть часов всего, но этот отдых меня освежил. Хорошо, что не освежевал, попасть в такую передрягу! А тут еще и все мои исторические знания оказываются к чертовой бабушке! Ну что, батенька, линкор «Ямато» закладывать на Санкт-Петербуржской верфи не собираюсь, ядрен батон тоже подождёт до лучших времен, стишками своего производства раскидываться не собираюсь, был такой грех, стихосплетничать, но в великие поэты не попал – пришлось идтить в историки. А тут попал в Историю, м-м-м…. Выдав боцманский загиб в собственной интерпретации, понимаю, что разлёживаться мне ну никак нельзя! Придется ориентироваться по ходу дела. Так! Вчера вроде начали инвентаризацию Романовых… Кто там у нас в живых остался? Что? Циник? Да нет, это такая защита мозга от перегруза. Во мне еще сильна личность Михаила Николаевича. Если бы вы знали, какое безысходное горе я почувствовал, когда увидел среди обломков тело моего царственного брата, увы, покойного! Еще повезло, что его было легко опознать – взрыв произошел, когда он спешил в обеденную залу; есть надежда, что удар рухнувших перекрытий подарил ему быструю и легкую смерть… Но что творилось в самом обеденном зале! И зачем эта великосветская тусовка поехала туда с детьми? Разве что самые малые остались дома с кормилицами, остальным что, так засвербело… прощание с императрицей! Да, Марию Александровну любили, это правда. Ладно…

Встав, стал осматривать помещение… Апартаменты великого князя. Ах, вот оно что… Позволив телу самому действовать, чуть отстраненно наблюдал за тем, как слуга появляется, повинуясь жесту императорского брата, исчезает, чтобы восшествовать с водой, предметами для умывания, полотенцем, как хорошо, что имею эту привычку – смотреть на себя вроде как издалека. Как говорится, контузия в помощь! Батюшки, так у моего Михайлы свет Николаевича тоже контузия получается! Вот уж да!

Ты умывайся. А я пока осмотрюсь: апартаменты так себе – слишком аляповато и безвкусно. Мне милее минимализм. Чтобы дорого, немного и со вкусом. Вот тут всего много, очень дорого и совершеннейшая безвкусица. Тут кабинет виден… Так разве в нем можно работать? Тут никакой фэншуй не поможет. В этом нагромождении всего… табакерка тут н… зачем? А эти безделушки? Память о боях и походах! Нет, дорогие вы мои! Первое, что надо будет сделать – рабочее место себе правильно организовать! Кто эти обои сюда напялил? Ага, кто-то что-то подсказывает… Супруга моя дражайшая. Бах! А что я про свою супружницу помню? Стоп! Без эротики и порнографии! Князюшка! Мне тоже ничто человеческое не чуждо, но… скромнее будем, договорились? К сожалению, понимаю, что личность самого Михаила Романова стерлась, а я пользуюсь некими фрагментами ее. Получая их по запросу… даже так… Значит, надо правильно фильтры задавать. Привычно одеваюсь. Задаю правильный вопрос прислуживающему при одевании, супруга моя почивать изволит около кровати Сандро, ну что же, можно сэкономить немного времени: перенесем знакомство с информацией на попозже. Отказавшись от кофе, спешу в экипаж и мчу к месту катастрофы.

Валуев

Есть времена, когда спать вредно для пользы Отечества. Наутро было назначено совещание комитета министров, но и сейчас, поздно ночью, власть имущие не спали. В особняке Петра Александровича Валуева собрались люди, которых можно было бы с уверенностью назвать лидерами консервативной партии в Российской империи, если бы такая партия официально существовала. Фактически это была группировка высших сановников, недовольных реформами Александра Второго и уверенных, что стране нужен новый, более жесткий курс. Несомненно, эта партия имела свой вес благодаря позиции наследника престола, великого князя Александра Александровича. Увы, но среди погибших при взрыве Зимнего дворца был и цесаревич. Его обнаружили и опознали одним из первых в том кошмарном месиве, что осталось от обеденной залы. Надо сказать, что лично Петр Алексеевич был человеком неординарным: будучи противником либеральных преобразований, занимал высокие посты при царе-реформаторе, умудряясь, по изречению одного мудреца, «проскочить меж капель дождя». Проводя несколько либеральных преобразований, ухитрялся выпуском циркуляров и прочей бюрократической волокитой их же и свести к нулю (пример – цензурная реформа, которая вместо облегчения цензуры вылилась в ее ужесточение, да еще и вишенкой на тортике шло почти полное запрещение издания книг на малоросском диалекте). Человеком он был неординарным, крайне работоспособным. В свое время сочетался браком с дочерью поэта Вяземского. Что удивительно, женился по любви, Мария Петровна считалась в свете дурнушкой, но влюбленный сего не замечал. Его жизнь омрачили неверность супруги и ее ранняя смерть от холеры. Вторая попытка обрести семейное счастье оказалась более удачной. Дочь рижского полицмейстера Анна Ивановна Вакульская оказалась достойной женой и хозяйкой, красавицей не считалась, но была миловидна и чем-то напоминала первую супругу действительного статского советника Валуева. Не был чужд Петр Александрович и литературному труду, пописывал, но чаще предпочитал полемизировать в журналах со своими оппонентами.

Хозяин довольно роскошно обставленного кабинета окинул взглядом прибывших по его просьбе господ, большинство из которых выглядели потрясенными и откровенно растерянными.

Наверное, самым собранным из всех был обер-прокурор Святейшего правительственного Синода, граф Дмитрий Андреевич Толстой. Будучи выходцем из довольно захудалой ветви Толстых (поволжской), сумел сделать довольно неплохую карьеру, став не только обер-прокурором Синода, но и министром просвещения и немало сделав на этом поприще. Имел влияние на наследника престола.

Рядом с ним сидел известный издатель и публицист Михаил Никифорович Катков. Они сблизились во время образовательной реформы 1871 года, в основу которой легли идеи господина Каткова. Так, в гимназиях увеличили часы преподавания математики, греческого и латыни, реальные гимназии были преобразованы в реальные училища, а право поступать в высшие учебные заведения получили только выпускники классических гимназий. Идея Каткова заключалась в том, чтобы привить молодежи умение самостоятельно мыслить, как средство против европейского вольнодумства. При этом улучшилась база высшего образования, позволявшая получать приличное образование в стране, а не за ее пределами. Будучи единомышленниками, считали либеральную заразу огромной опасностью для империи и противостояли реформам невинно убиенного Александра Второго.

Не менее влиятельной фигурой в среде контрреформаторов был сенатор Константин Петрович Победоносцев, критик либерализма, учитель Александра Александровича, человек острого ума, имевший весьма обширные познания в самых разных сферах.

Еще одним известным лицом был сенатор и член Государственного совета генерал-адъютант Александр Егорович Тимашев, который, еще будучи шефом жандармов, был известен как сторонник жесткого курса по отношению к революционерам. Это было причиной его опалы: методы генерала не понравились государю, последовала отставка, назначение министром почт и телеграфа, а потом и сенаторская почетная необременительная должность.

Важными фигурами, которые не входили в число противников реформ, были генерал-губернатор Санкт-Петербурга и командующий гвардией генерал-адъютант Иосиф Владимирович Гурко, герой русско-турецкой войны 1877–1878 годов, и министр внутренних дел Лев Савич Маков. Но если в Гурко, который не мог после убийства государя не быть сторонником жестких мер, Пётр Алексеевич не был уверен до конца, без него задуманное Валуевым никак не могло осуществиться, то на Макова, грешившего по финансовой части, глава комитета министров мог положиться, залогом уверенности была папка с компрометирующими документами, которые можно было использовать в любой удобный момент[28].

– Господа! Помолимся за принявших мученическую смерть государя с семьей и многия с ними…

Валуев перекрестился, четко и спокойно произнес слова молитвы «Отче наш», ему последовали все присутствовавшие.

– Господа! В этот трудный час нам надо определиться с тем, кто встанет у руля государства. Прошу вас высказываться, тем более что выбор наш на самом деле невелик. Прошу быть кратким. Речи свои обосновывать.

– Согласно закону о престолонаследии, после смерти государя ему наследуют старшие дети мужского пола. Это по старшинству: Александр Александрович, Владимир Александрович, Алексей Александрович, Сергей Александрович и Павел Александрович, – подал голос министр Маков.

– Господа, вынужден с прискорбием сообщить, что Александр Александрович найден мертвым. Владимира Александровича, пребывавшего в курительной комнате, удалось достать, он был жив, но врачи не дают ему ни малейшего шанса. Неизвестна судьба Алексея Александровича, но на сей момент предполагают, что он находился в момент катастрофы в Зимнем, нам необходимо исходить из того, что он мертв. Обнаружены и останки Павла Александровича. Единственным выжившим из детей Александра Николаевича стал Сергей Александрович, полковник гвардии, который прибыл к дворцу с заметным опозданием, что сохранило ему жизнь, но он получил сильнейшую контузию, был вывезен от Зимнего и находится под наблюдением врачей. По их мнению, рассудок его императорского высочества помутился, и никаких гарантий выздоровления они не дают, – по-военному четко доложил генерал Гурко.

– Иногда Судьба сама спасает Россию. С одной стороны, Сергей Александрович сторонник жесткой линии борьбы с революционной заразой, с другой – он непоследователен, отличается неуравновешенным характером, а его наклонности свидетельствуют о том, что наследника престола мы можем и не дождаться, следовательно, кризис наследования просто будет на какое-то время перенесен. Следовало бы направить к нему комиссию врачей, которая могла бы информировать нас о состоянии его душевного здоровья и возможности исполнения им обязанностей государя.

Высказав столь смелую мысль и намекнув на гомосексуальные предпочтения великого князя, сенатор Протопопов откинулся на спинку кресла и осмотрел всех присутствующих. Если бы не было Гурко и Макова, он мог бы говорить и более откровенно, но сейчас достаточно было и того, что сказал.

– Господа! – голос Валуева был достаточно тихим, но при этом слова отдавали свинцом. – Ситуация в стране чрезвычайная! Фактически идет война! Мы не знаем, кто на нас напал, мы не знаем цели врага, но удар, нанесенный державе, заставляет нас идти на чрезвычайные же меры. Вы знаете, что по акту о престолонаследии императором должен стать Михаил, сын Александра Александровича, так как Георгий и Николай были в Зимнем, и, скорее всего, они погибли. Я считаю, что в такой ситуации устанавливать регентство – это преступление и еще большее ослабление государства. Мы должны исключить даже мысль о малолетнем императоре при регентском совете, иначе державе не устоять перед опасностью уничтожения!

В кабинете наступила тишина. Фактически глава комитета министров предлагал ни много ни мало, а преступить через «Акт о престолонаследии»[29] императора Павла Петровича, но ситуация… Самым гибким оказался ум министра внутренних дел. Лев Савич что-то поприкидывал мысленно, после чего высказался следующим образом:

– Но в таком случае наследницей престола можно считать Марию Александровну, как дочь покойного государя, а с нею у нас может нарисоваться и британский принц-консорт, которого королева Виктория может признать императором российским.

– А не жирно ли будет британской корове так Россию подчинить? Не кажется ли вам, господа, что именно целью восшествия на престол Альфреда хоть принцем-консортом, хоть тушкой, хоть чучелом и была причина происшедшего нападения на семью Романовых? Нашей британской партии, что кормится от милостей посольства, такой подарок более чем великолепен, они готовы признать императором даже дворнягу Тузика, ежели он будет тявкать по-английски! Вот только где окажется Россия и куда последуем мы: в Сибирь или на плаху? – Что хорошо умел делать генерал-адъютант Тимашев, так это расставлять акценты. Он был всегда прямолинеен, не стеснялся в выражениях, что и повлекло немилость государя и отставку его с должности шефа жандармов. Но на своих бывших подчиненных влияние сей одареннейший человек, несомненно, имел. После его слов в кабинете опять повисло напряженное молчание.

Следующую идею подал, как ни странно, Протопопов, известный славянофил:

– Господа! А если посмотреть на ситуацию со стороны лествичного права?

Это идея господам сразу же пришлась по душе. Во всяком случае, Валуеву, который к этому и подводил разговор. Опять в разговор вступил Маков:

– Тут, господа, ситуация намного проще: всего два претендента в живых, Николай Николаевич и Михаил Николаевич. Константин Николаевич находился во дворце, погиб, его рано утром опознали среди мертвых тел. Николай Николаевич на данный момент недееспособен: он прооперирован по поводу рака, находится в тяжелом состоянии, и нет никакой известности, сумеет ли поправиться. Остается Михаил Николаевич.

За что Валуев «любил» министра внутренних дел, так за то, что тот четко умел улавливать веяния времени и действовать в соответствии с мнением «подавляющего большинства». Вот не подводил разговор Петр Алексеевич к личности Михаила Николаевича, а Лев Савич всё почувствовал и озвучил. Боится потерять расположение покровителей. Это правильная позиция! Посмотрим, что скажут окружающие.

– Господа! В ситуации войны нам нужен государь-воин. Михаил Николаевич показал себя во время происшествия в Зимнем дворце с самой достойной стороны: несмотря на контузию, остался на боевом посту, руководил оказанием помощи пострадавшим и спасательными работами во дворце, и только сильнейшее нервное напряжение вынудило его покинуть место трагедии. Он проявил себя во время всех военных кампаний нашего государства, имеет опыт государственного правления. Кому же, как не ему встать во главе Отчизны в столь страшный момент? – Голос генерала Гурко звучал громко и четко. В любом случае, он высказал то, ради чего тут собрались представители консервативных и контрреформаторских сил Российской империи.

Михаил Николаевич был известен как сторонник жесткого курса и противник либеральных преобразований. Назначение его главой Государственного совета было вынужденным компромиссом государя, который не сворачивал либеральных преобразований, но должен был соглашаться на спорные (по его мнению) фигуры, не зная, на кого ему опереться. Ходили слухи, что Александр Николаевич присматривался к фигуре харьковского генерал-губернатора Лорис-Меликова, но это сейчас уже не играло никакой роли.

– Прошу учесть, господа, что у Михаила Николаевича есть наследники, а если учитывать, что при взрыве погиб его старший сын, флигель-адъютант Николай Михайлович, он дежурил при государе в тот день, то мы можем быть уверены в твердости нового государственного курса, – добавил свое видение проблемы генерал Тимашев.

Обсудив несущественные уже детали, Валуев, Гурко, Победоносцев и Катков последовали в Новомихайловский дворец, резиденцию великого князя Михаила Николаевича, построенную как раз к его женитьбе на баденской принцессе Цецилии Августе (Ольге Федоровне). К удивлению Павла Александровича, Михаил Николаевич, несмотря на раннее утро, не спал.

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Даже кофе не дали выпить! Да и выехать к Зимнему я не успел! С самого ранья заявилась ко мне делегация, да еще какая представительная! Ладно господа – известные контрреформаторы, а вот как среди них Гурко затесался? Делегаты имели вид лихой, невыспавшийся и несколько потрепанный. Видать, всю ночь решали участь России-матушки. И что мне всё это напоминает? Речь одного цареубийцы: «Не кочевряжьтесь, мол, государь, и идите править»[30]. В общем, мне предлагают занять престол немного в обход Акта о престолонаследии, да и в небольшом таком попрании лествичного права. С какой стороны ни глянь – сплошное диктаторство проглядывает. Впрочем, их можно понять: ситуация действительно крайне сложная и неординарная. С одной стороны, это как раз в русле моих максимальных желаний, вот только не все так хорошо, как хотелось бы мне. Преступив закон, я становлюсь заложником той группировки, которая и приведет меня к власти. Кроме того, большое число недовольных – из тех же Романовых, которые, несомненно, посчитают себя ущемленными и начнут интриговать и бороться за власть. Стоп! Другого такого шанса может и не представиться. Значит, надо власть брать! Только не так, как мне ее предлагают! Нет, дорогие вы мои, сделаем мы по-другому.

В раздумьях, формируя ответ, рассматриваю Валуева, сравнивая его с известным однофамильцем из моего времени. Аристократ! Вытянутое худощавое лицо, высокий лоб, тонкие черты, роскошные бакенбарды, благородная седина, пальцы рук тонкие и длинные, ухоженные, худощав, но брюшко присутствует, причем довольно приличное. Свидетельствует о любви к жирной пище и алкоголю, да, так и до подагры недалеко. Все! Сформировалась идея! Есть!

– Господа! Я признателен вам за высказанные соболезнования и за вашу заботу о судьбе империи. Мне абсолютно понятны и близки мотивы ваших слов и действий. Но даже в столь сложной ситуации мы должны все делать согласно закону: dura Lex, sed Lex[31].

Увидев глубочайшее разочарование на лице пришедших, так же спокойно продолжаю:

– Это не означает, что я отвергаю ваше предложение, господа, наоборот, в виду тяжести ситуации я принимаю его.

А теперь уже удивление и озадаченность. Особенно озадаченным выглядит Валуев, чем-то напоминающий однофамильца Николая (выражением лица).

– В истории государства Российского бывали моменты, когда практически гибла династия. И в таких случаях созывался Земский Собор, который и выбирал царя. Думаю, наши действия должны быть следующими: немедленное введение военного положения в стране, закрытие границ, приведение армии, флота и полиции в состояние боевой готовности. Передвижение казачьих частей ближе к крупным городам. Отмена свободы печати, запрет на издание всех газет и журналов за исключением нескольких, на которых должна быть строжайшая самоцензура. Запрет на деятельность всяких обществ, объединений, кружков и прочая. Временное ограничение гражданских прав и свобод. Введение военно-полевых судов для рассмотрения всех дел, связанных с террором, независимо от того, на кого покушались враги государства, и от того, кто пострадал от их действий: император, его ближние или случайный зевака… Наказание должно быть одинаково строгим: виселица!

Михаил Николаевич выдержал паузу, наблюдая, какой эффект вызвали его слова, после чего продолжил:

– Наша цель – построить безопасное государство для всех поданных, при этом любой, кто находится на службе государевой, должен быть защищен вдвойне! С этим, разумеется, согласны все? В таком случае, считаю, что меня можно назначить «местоблюстителем престола» с диктаторскими фактически полномочиями. Как вы думаете, Петр Алексеевич, десяти дней достаточно для подготовки и проведения Земского Собора?

– Совершенно недостаточно, ваше императорское высочество…

– Поэтому мы должны собрать его через седмицу и проследить, чтобы попали на него исключительно правильные делегаты. Надеюсь, вы меня понимаете и сможете это обеспечить, тем более в условиях военного положения… И еще… Почему среди вас нет генерала Тимашева? Насколько я знаю, наш корпус жандармов оказался временно обезглавленным, надо, чтобы он его возглавил, немедленно, людям с такими талантами сейчас нельзя почивать в отставке. Господа! В полдень заседание Государственного совета. Вечером прошу собраться тем составом, что вы собирались поутру, но уже у меня, тут, а сейчас необходимо отбыть к Зимнему.

Глава одиннадцатая. Скорбная

Ты не запретишь птицам скорби виться над твоей головой, но ты можешь помешать им свить гнездо в твоих волосах.

Китайская народная мудрость

Санкт-Петербург. 14 февраля 1880 года

Великая княгиня Ольга Федоровна

Великая княгиня Ольга Фёдоровна оставалась рядом со своим сыном и после того, когда тот крепко заснул. Мать есть мать, даже если её имени предшествует перечень титулов, как российских, так и европейских. Она с нежностью и тревогой всматривалась в осунувшееся лицо её милого Сандро, и в тусклом свете свечей ей показалось, что он непросто повзрослел, но, скорее, постарел на несколько лет. Сочтя это за обман зрения, вызванный полутьмой и слезами, кои застилали её глаза, Ольга Фёдоровна поцеловала сына в лоб, перекрестила и, уступив место сиделке, покинула комнату. Теперь ей следовало посетить мужа, который после осмотра профессором Манассеиным Вячеславом Авксентьевичем и смены повязок спал. Какое счастье, что этот замечательный терапевт оказался рядом в столь трагический момент. И в этом была заслуга Ольги Фёдоровны, ибо как раз накануне сего взрыва она жаловалась на приступ сильнейшей мигрени. Откровенно говоря, великая княгиня немного слукавила. Дело было в том, что она презирала и ненавидела княгиню Долгорукову, а кроме того, не жаловала цесаревича Александра. Что касаемо молодой супруги императора, то нелюбовь к ней объединяла практически всех Романовых, а вот с наследником престола всё было сложнее. Александр Александрович уважал своего дядю, но его супругу и детей не жаловал. Неизвестно, был ли он одним из авторов слухов, кои распространялись в высшем свете столицы, но охотно их поддерживал. Направлены эти сплетни были на не совсем безупречное происхождение принцессы и маркграфини Баденской, в жилах которой наличествовала и толика иудейской крови банкира из германского города Карлсруэ. Но теперь Ольга Фёдоровна, сидевшая возле своего заснувшего мужа, с нежностью гладила его здоровую руку и проклинала себя за то, что не оказалась рядом с ним в момент взрыва. Но постепенно рассудок брал верх над эмоциями, и в голове уже складывался пасьянс. Причём вместо тузов, королей, дам и валетов присутствовали великие князья и княгини Романовы из числа тех, кто не попал на это смертельное собрание и мог теперь начать борьбу за опустевший престол Российской империи. А кроме того, она с надеждой подумала о том, что её милый Сандро после того, как едва не утонул, теперь откажется от вздорного с её точки зрения намерения служить на флоте.

Наступило утро, и великая княгине несколько раз порывалась разбудить мужа и сына, дабы услышать из их уст всё то, что с ними произошло, но профессор Манассеин почтительно, но непреклонно запретил сие делать:

– Ваше императорское высочество, я категорически возражаю. У вашего супруга и сына наличествуют не только телесные раны, но и сильнейшее душевное потрясение. Подождём, пока они не проснутся сами, затем я внимательно их осмотрю и дам необходимые лекарства. А затем вы сможете с ними поговорить, но недолго, не более чем четверть часа.

Коняев (великий князь Александр Михайлович)

Комната великого князя Александра Михайловича находилась так, что из её окон можно было увидеть Петропавловскую крепость. Юного Сандро сие обстоятельство не радовало, ибо он не разделял мнение одного из своих воспитателей о том, что приятно лицезреть место упокоения императоров Всероссийских. Но сейчас окна были зашторены, дабы ничто не мешало сну. Тем не менее примерно в десять часов утра Сандро, а точнее академик Коняев открыл глаза. Голова больше не кружилась, и исчезло жжение в горле, а многочисленные ушибы и порезы почти не болели. Но в голове устойчиво поселилось чувство раздвоенности. Одна часть его сознания недоумевала, почему воспитатели не разбудили в шесть утра и почему он лежит не на тощем матрасе, брошенном поверх досок, а на роскошной перине и пуховой подушке. Вторая же не могла понять, откуда на нём какая-то дурацкая ночная рубашка и, самое главное, почему нет застарелых болей в суставах, в шее, в районе сердца, в общем – во всём теле. Уже через несколько секунд эти две сущности выстроились в соответствии с их иерархией. Лидером стало сознание академика Коняева, ибо в тело Сандро вместе с ним переместилось нечто, что принято называть душой, а от самого великого князя остались память и те знания, которые успел получить четырнадцатилетний мальчишка. Михаил Николаевич очень осторожно, дабы не разбудить задремавшую горничную, попытался потянуться, проверяя, как действует новое и совсем юное тело. Всё было великолепно, а посему он устроился поудобнее и начал составлять планы действий на ближайшее время.

Не успел академик, который в прошлой жизни частенько захаживал на Цусимские форумы, прикинуть, как предотвратить или переиграть Русско-Японскую войну, как ему пришлось немедленно вернуться на грешную землю. В комнату вошла прекрасно одетая дама, явно достигшая сорока лет. Но при этом она не утратила стройность и приобрела поистине царственную осанку. Вслед за ней шествовал мужчина примерно того же возраста с густой бородой, коя брала своё начало от волос и спускалась до середины груди. Женщину Михаил Александрович опознал практически мгновенно, тем паче, что ему помогла память Сандро: Великая княгиня Ольга Фёдоровна, а если короче – просто мама. А вот кто был сей мужчина, непонятно, и никаких подсказок не поступило. Академик лишь вспомнил, что видел фотографию весьма похожего человека в одной из популярных статей, посвящённых антибиотикам. Если так, то это без сомнения врач, а следовательно, сейчас Коняеву придётся сдавать первый экзамен в этой новой жизни. Присев на стул, с которого горничная не просто вскочила, а буквально выпрыгнула, Ольга Фёдоровна гладила сына и шептала ласковые слова, причём как на русском, так и на немецком языке. Сейчас это была не великая княгиня, а просто мать, безумно счастливая, что её сын живой, рядом с ней, и ей было безразлично, что при этом присутствуют посторонние. Но достаточно быстро она сумела взять себя в руки и, встав со стула, обратилась к доктору по-русски:

– Прошу вас, профессор, приступайте к осмотру, – а затем представила его сыну:

– Сандро, это один из лучших врачей в столице, профессор Военно-медицинской академии, Вячеслав Авксентьевич Манассеин. Он ночью осмотрел папа и сумел оказать необходимую помощь. А теперь, коль ты проснулся, он займётся тобой и продолжит начатое вчера лечение.

Бородач вежливо поклонился и обратился к горничной:

– Любезная, принеси воды, мыло и полотенце.

Михаил Александрович понял, что осмотр неизбежен, и, передвинув подушку повыше, принял полусидячее положение и с любопытством наблюдал за манипуляциями медикуса. Перед переброской его сущности в прошлое, академик перечитал несколько десятков книг, кои относились к категории альтернативной истории. Причём он не разделял скепсис некоторых своих знакомых зрелого возраста, считавших это не литературой, а чем-то средним между сказками и неконтролируемым полётом фантазии лиц, несостоявшихся в жизни и имевших наглость именовать себя писателями, при этом полностью игнорирующих законы диалектики и даже физики. Коняев был с ними категорически не согласен и выложил на одном из сайтов ссылку на книгу, написанную экс-президентом Франции Валери Жискар д’Эстеном «Победа Великой армии», которая по всем параметрам относится к альтернативной истории, сопроводив ехидным вопросом: можно ли считать сего автора неудачником?

Так вот, в нескольких романах описывался шок, испытуемый попаданцами, когда эскулапы, едва скинув шубы, начинали лезть немытыми руками в рот и глаза своих пациентов. А весь процесс диагностики сводился к ощупыванию и опросу недужного, блестяще описанного Чеховым в рассказе «Ионыч»: «Принимая больных, он обыкновенно сердится, нетерпеливо стучит палкой о пол и кричит своим неприятным голосом: „Извольте отвечать только на вопросы! Не разговаривать!”»

Разумеется, тон сего «допроса» может корректироваться, учитывая ранг пациента.

А доктор продолжал приятно удивлять. Тщательно вымыв руки и вытерев их полотенцем, он занял предложенный стул и приступил к осмотру, сопровождая его диалогом, ведя его дружеским тоном, коий позволяет установить контакт с больным, но при этом не забывая высокое происхождение сего мальчика.

– Ну-с-с, ваше императорское высочество, как вы себя чувствуете? Голова не кружится, ночью не мучили кошмары?

Одновременно его руки ощупывали и простукивали академика. Посчитав пульс, профессор прослушал лёгкие и сердце Сандро, для чего достал из саквояжа не трубочку с воронками, а бинауральный стетоскоп, весьма напоминающий те, что используют медики и в XXI веке, если не считать материал, из коего он был изготовлен. И последнее, чем Манассеин добил попаданца, был настоящий офтальмоскоп, с помощью которого внимательно изучил глаза великого князя.

Все эти манипуляции продолжались не менее получаса и успели несколько утомить Коняева, но он стоически терпел, что не осталось незамеченным профессором.

– Прошу меня простить, ваше императорское высочество, но врач порой должен быть безжалостным, если желает исцелить пациента. А вы держитесь молодцом, но теперь можете отдохнуть, – и продолжил, обращаясь к великой княгине:

– Жизнь и здоровье вашего сына не вызывают опасения. Ему нужен покой, сон и диетическое питание. Я сейчас распишу рекомендуемый рацион. А через неделю было бы весьма желательно провести не менее двадцати сеансов электротерапии, дабы устранить негативные последствия его нервной системы. Я распоряжусь, чтобы необходимую аппаратуру доставили во дворец или в иное место, кое укажет ваше императорское высочество, а теперь ему необходимо поесть.

– Я благодарю вас, профессор, не сомневаюсь, что мой супруг сумеет достойно вознаградить затраченные вами усилия, и рассчитываю на то, что ближайшее время вы проведёте во дворце, в качестве личного врача нашей семьи, – на этом месте великая княгиня резко понизила голос: – А далее… кто знает, возможно, к вашему имени добавится приставка лейб-медик. Ольга Фёдоровна протянула свою руку, которую Манассеин почтительно поцеловал, тем самым показывая своё полное согласие с пока ещё великой княгиней, коя имеет много шансов на корону императрицы.

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

С утра, после визита господ-заговорщиков я оказался на Сенатской площади. Разбор завалов продолжался и ночью, при свете переносных фонарей. К сожалению, выжившие при взрыве были только вчера, за всё утро – ни одного даже подающего признаки жизни, только мертвые тела, которые аккуратно складывали неподалеку, после чего увозили в морг. Главное было – опознать, часто это совершалось по одежде (платье или мундиру). Тут же, прямо у места трагедии, расположилась группа священников во главе с митрополитом Новгородским, Санкт-Петербургским, Эстляндским и Финляндским Исидором. Это был человек уникальный даже для своего времени: он был принципиальным борцом за православие, будучи епископом Полоцким и Могилевским, сделал много для борьбы с католичеством и униатством, особенно в областях, где влияние польской католической шляхты оставалось более чем значимым. Успел побывать экзархом Грузии, был фактически главой Священного Синода. Он был многим обязан Александру Второму. Император заметил его еще во время своей коронации, приблизил к себе и нашел в нем своего верного сторонника и сподвижника. Но Конюхов хорошо запомнил, что первым из служителей культа на месте трагедии был другой – немного долговязый, худощавый с клиновидной бородкой и стремительными движениями, он то помогал вытаскивать кого-то из завалов, то молился у тел погибших, в общем, делал что мог, и только почти под самый вечер появились иные «святые отцы» и стали совершать импровизированный скорбный молебен. Пока что память не помогала сообразить, кто мог быть этот человек. Тогда он обратился к адъютанту, который стоял с перевязанной рукой. При вчерашнем взрыве ему тоже досталось: сильно повредил плечо, но оставался при мне до последней возможности, стараясь не подавать виду, и только после того как я был увезен домой, обратился за помощью к врачу.

– Не помнишь, кто тут вчера был самый первый из священников, такой высокий…

– Это был отец Иоанн, протоиерей Александровского собора в Кронштадте.

Вот как! Получается, я видел святого своими собственными глазами. Впрочем, до всеобщего обожания, преклонения и святости ему далеко, как и до дискуссии с графом Толстым. И кто знает, будет ли эта дискуссия в этом варианте истории.

Вскоре на Сенатской собралась приличная толпа, священники, сановники империи, военные и полицейские, а еще множество чиновников, обывателей, тех, кого обычно называют праздными зеваками, но сейчас всех их можно было назвать народом. Они пришли не глазеть – они пришли скорбеть о невинно убиенных. Исидор начал службу, слова молитвы уносились в зимнее свинцовое небо, нависшее над площадью, пар от людей вырывался при неровном дыхании – женщины плакали, даже впечатлительные особы мужского полу вытирали непрошеную слезу.

«Надо бы, чтоб Исидор сначала благословил рабочих и солдат, завалы разбирающих, а только потом всех остальных, а то начнет согласно чину», – подумал историк, но не решился дать указание святому отцу, неизвестно, как на это посмотрит окружение, не зарываюсь ли. В то же время митрополит то ли угадал мнение кандидата в императоры, то ли сам догадался, но первым делом направился к группам рабочих, останавливаясь у каждой, благословляя их на труд и даря надежду найти хоть кого-то в живых.

Чем хорошо любое богослужение? Тем, что можно подумать, если отвлечься от происходящего. Итак, я попал… Тут получился какой-то неправильный поворот Госпожи Истории, и я оказался в теле великого князя Михаила Николаевича Романова. Хорошо это или плохо? И вообще, чем занимаются обычно господа попаданцы в прошлое? Первое: адаптация и считывание информации. Тут всё просто: на адаптацию времени нет, информация есть, благо, осталось что-то от моего тела, причем сохранилось довольно-таки много, вот даже сейчас, во время молитвы, губы произносят слова совершенно автоматически, крещусь я как положено, не оглядываясь на других. Интересно получается, немного напоминает мне ситуацию с моими приступами: смотрю на себя как бы немного со стороны, но раньше я видел свое тело без сознания и как мне оказывали помощь, а сейчас картинка со стороны: я – всего лишь движущаяся кукла. Во всяком случае, тут включается какой-то автоматизм, и мне не надо контролировать свои действия, скорее всего, работает чужая память. И это облегчает ситуацию. Кроме того, я вижу у себя в голове что-то вроде кубиков, ящичков, хотите – папок на рабочем столе. В них, насколько я понимаю, хранится информация. Во всяком случае, я могу ее оттуда вытащить и использовать. Вот только насколько этот информцентр живуч? Когда может произойти его стирание? Вопросы, вопросы, вопросы… В этом всем очень напрягают два момента: общение с женой и детьми, людьми, которые знают меня многие годы. И вообще, с родственниками и сослуживцами. Конечно, взрыв, контузия. Но нельзя же будет всё списывать на контузию… да! Теперь попаданцу положено бороться за власть, захватывать ее, прогрессорствовать и всех в бараний рог скручивать. Что мы имеем сейчас? А сейчас мы имеем страшный кризис власти в стране, какого еще не было в государстве Российском. В моем мире взрыв Халтурина был в Зимнем позже, и никто из монарших особ не пострадал. А тут и раньше, и мощнее, и пострадавших очень много. В итоге я имею шанс попасть на вершину власти. Вот только могу и хочу – это разные, весьма отдаленные друг от друга понятия. Могу ли я стать у руля государства – шанс есть и очень даже неплохой. Хочу ли я этого – нет, не хочу, но другого такого шанса может и не выпасть. А на вторых ролях могу ничего и не изменить… А надо ли что-то менять? Может быть, и не надо было бы, но сейчас уже ничего не сделать – придется.

Стоп! Стоп! Стоп! Давай-ка, друг мой историк, отделим зерна от плевел и решим так: глобальные задачи оставим на потом, а сейчас решаем первоочередные и только их. Ты тут один, значит, тебе нужна команда и опора. Жаль, староват мой князюшка, но двадцать лет примерно у него есть, даже больше немного. Вот и попробуем сделать так, чтобы не было обидно за напрасно прожитые годы. Значит, берем власть? Как говаривал один старый академик: «Карта хорошая, будем брать».

Глава двенадцатая. Инвентаризация

А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми.

Н. Маккиавелли

Санкт-Петербург. 14 февраля 1880 года

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

До заседания Госсовета есть еще немного времени. Сейчас мне положили на стол бумагу, Господи! В какой мы все-таки заднице! Итак, как говорят бухгалтеры – надо посмотреть промежуточный счет. Почему я так цинично говорю? Неужели меня не волнует трагедия дома Романовых? Не более чем трагедия гибели десятков людей рядом с ними: слуг, охраны, случайных посетителей, царедворцев. Все-таки я только частично великий князь, большая часть моего сознания человека из времени, когда о потомках Андрея Ивановича Кобылы[32] было известно очень много. И никаких царебоженек – я профессиональный историк. А потому все эти сказки про «добренького» царя-батюшку… А я ведь не определился, что хочу от страны, куда и как ее поведу. Какая самая большая проблема у любого (теоретически любого) монарха? Это его команда – специалисты, черт бы их побрал, а самое главное, преданные люди. Идеально – это наличие и того и другого в одном флаконе. Потому как преданный дурак может наломать таких дров, что мало не покажется. А что у меня по поводу команды? Есть в сохраненной информации такие шкатулочки? Надо будет их подвигать на досуге – лучше всего сегодня ночью. Говорят, что многие попаданцы умудряются спать по три-четыре часа в сутки и при этом все успевать, в том числе восстановить силы. Пригодилось бы.

Самое сложное – это понять, на какие политические силы мне придется опираться. Сейчас у меня в руках исключительно консерваторы, партия контрреформаторов. Они достались мне в наследство от покойного сына императора Александра Александровича, который должен был стать Александром Третьим Миротворцем. За время его правления Россия не вела ни одной войны и к череде кровопролитных конфликтов оказалась совершенно не готова. Правление же Николая Второго оказалось катастрофой. Тем не менее это весьма влиятельная группа, которая уверена, что либеральные реформы надо сворачивать. И я в числе их сторонников. Не зря в моей реальности именно Александр Александрович сделал меня главой Государственного совета. Я был его человеком. Тут мое назначение стало результатом давления на Александра Николаевича, да, додавили брателлу… совсем додавили, в лепешку. Так… а что у нас по другим группировкам? Либералы? Это мои противники. У них есть свое знамя – Константин Николаевич, старший брат. Впрочем, все почти осознают, что это выбор так себе, даже самые отъявленные противоконсерваторы. К этой группе близка партия высокопоставленных чиновников, обласканных Освободителем. Насколько я помню, после смерти отца Александр III их всех скопом отправил в отставку. Довольно грубо и непоследовательно поступил, нарушив все традиции. Следующие группировки, которые я называю по привычке партиями: проанглийская, профранцузская, тут не только масоны разных направлений, тут и аристократические клубы, и кружки «по интересам» при посольствах. Если проанглийская группа – тут все ясно, это враги: тайные, явные и по глупости, то франкофилы – тут сложнее, делать на них ставку? А к чему привел Россию союз с Францией? К мировой войне! А не опереться ли нам на германофилов? Эта прогерманская партия не настолько влиятельна, но все-таки имеет своих сторонников, даже в Государственном совете. Так… революционеры и террористы – это враги. И их придется искоренять. Если идти дальше, то у нас национальные группировки, которые будут добиваться своего: польские, финские горячие парни начнут колобродить. Обязательно! Надо будет наводить порядок, причем не стесняясь в средствах. Европа повопит и перестанет. Куда ей, старушке, деваться? А вот еврейский вопрос – серьезный, как и сепаратизм окраин, которые спят и видят себя «национализировать». А еще необходимо решать вопрос со староверами. Обязательно надо решать, если помнить, сколько денег на революцию получили большевики именно от них, слишком сильно аукаются России последствия церковного раскола. Отделить бы церковь от государства, а государству перестать вмешиваться в дела церкви. Так дудки – получить врага в лице церковников – это огромная глупость. Скажем так, на лояльность церкви я, надеюсь, смогу положиться. А дальше? А дальше посмотрим. Не могу планировать пока что на десятилетия вперед. Мне бы этот годик пережить, чую я, непростым он будет, непростым…

Валуев

При прочтении этой бумаги Петра Алексеевича потряхивало от гнева и растерянности. У него в голове не укладывалось, как только такое могло стать возможным. Такой удар по империи и царской фамилии не должен остаться безнаказанным. Но кто? Как? Зачем? Почему? Что теперь делать? Такие вопросы задавали миллионы людей на бескрайних просторах великого государства Российского. Но Валуев был среди тех, кто должен был дать ответы на эти вопросы. Предательство? А надо ли поднимать на щит этот лозунг? Происки внешних врагов? Он чувствовал, что ноша эта ему не по плечу. Сейчас империи нужен сильный лидер. Он еще раз посмотрел список, оказавшийся перед его глазами. Это был список погибших членов дома Романовых.

1. Государь император Александр Николаевич, второй этого имени, шестидесяти одного года, был найден в проходе, неподалеку от столовой, в которой произошел взрыв.

2. Мария Александровна, супруга государя, императрица, урожденная принцесса Гессенская и Прирейнская, пятидесяти пяти лет, погибла в столовой. Бедная государыня, так настрадалась в последние годы жизни, а еще такая трагическая смерть!

3. Александр Александрович, старший сын государя, тридцати четырех лет, наследник престола, лидер консервативной партии.

4. Мария Федоровна, его супруга, датская принцесса, тридцати двух лет.

5. Николай Александрович, старший сын Александра Александровича, одиннадцати лет.

6. Георгий Александрович, младший брат Николая, восьми лет, Господи! Зачем они взяли с собою детей? Вот остались бы в Гатчине, детишек бы оставили дома! Их-то за что?

Петр Алексеевич перекрестился, прочитал про себя «Отче наш», мысли его перенеслись к оставшимся в живых детям старшего сына Александра Николаевича: четырехлетней Ксении и годовалому Михаилу. По идее именно Михаил должен стать государем-императором, а до его совершеннолетия править регентский совет. Только в такой ситуации регентство – путь к уничтожению государства, такого допустить никак невозможно! Слишком долго будет период неуверенности в наследовании престола. Надо ведь, чтобы мальчик вырос, женился, дал империи наследника, только после этого интриги и борьба за престол немного затихнут. А это еще два десятка лет без стабильности в стране.

7. Владимир Александрович, сын государя императора тридцати двух дет, подающий надежды военный, хорошо показавший себя в прошлой войне.

8. Мария Павловна, его супруга, урожденная Мекленбург-Шверинская, двадцати пяти лет.

Что же, эти хоть догадались детей с собою не брать, вот и трехлетний Кирилл Владимирович, и Борис, которому год с небольшим исполнилось, и совсем кроха Андрей живы.

9. Алексей Александрович, сын государя императора, тридцати лет. Тут ни жены, ни детей, одни певички на уме. Были.

И Валуев опять перекрестился, о мертвых или хорошо, или никак…

10. Павел Александрович, младший из сыновей Александра Николаевича, девятнадцати лет. Все найдены в столовой под развалинами перекрытий.

Получается, что из детей невинно убиенного государя Александра Николаевича в живых двое: Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская, жена наследника британского престола. Ежели учитывать особые сложности в отношениях с островной империей, то ее восшествие на престол крайне неблагоприятное действо, тем более что к взрыву могут быть причастны и английские агенты – сие необходимо учитывать. Очень велика возможность, что ее воцарение могло быть целью сего покушения на государство Российское. Вот только они не учитывали, что из детей государя в живых остался еще и младший брат Марии, Сергей Александрович, двадцати двух лет. Ему повезло – он не так давно уехал в Италию, путешествовать. Сторонник консервативного курса, противник реформ государя, вроде бы все неплохо. По закону – главный претендент на престол. Но… слаб здоровьем. Слухи о его склонности к мужеложеству, увы… Амбициозен, жаден, глуп… Мало? Без наследника опять будет длительная борьба за власть. Как муж государственный, Петр Алексеевич Валуев не мог действовать только по букве закона, ведь был и его дух: царь должен быть сильной личностью. Иначе придет империи конец – кровавый и жестокий.

Получается, что из потомства государя Александра Николаевича и выбрать на престол некого. Грустно, однако! Грустно! Вот сынок бы его, Александр Александрович очень много надежд подавал! Да! Только что толку сожалеть… И глаза пошли по списку вниз…

Фьезоле. Тоскана. 19 января 1880 года

Петер Ян Бекс

Во Фьезоле хорошо дышится даже зимой. Мягкий климат, прекрасная природа, что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость? Конечно, зимой тут иногда бывают сильные ветра, а сегодня еще и шел дождь – затяжной, спокойный, укутавший дома пеленой брызг, летящих в разные стороны. Редко, но зимой тут и снег бывает, но чаще всего зима – это время дождей. Когда-то этот город был богат и считался главным конкурентом Флоренции, за что и поплатился – череда войн, и победили завистливые соседи. На руинах стали строить роскошные виллы и палаццо богатейшие и самые знатные итальянские семьи. Тут было любимое место отдыха семейства Медичи, а на одной из вилл прятались от чумы герои Бокаччо. До великолепной Флоренции тут всего четыре мили с небольшим, так что можно считать, что это и не город, а пригород. Дворцы и монастыри привольно расположились на высоком холме, который отделяет друг от друга долины двух стремительных рек: Муньоне и Арно. Окрестности местечка густо покрыты лиственным лесом, вдоль дорог высятся красавцы пирамидальные тополя и величественные кипарисы. Серпантином меж узких террас поднимается дорога к вершине холма. Если вы захотите пройтись по улицам этого курортного местечка пешком, то передвигаться придется между высоких оград особняков, в большинство из которых попасть так просто невозможно, вот тот же палаццо Медичи, попробуй в него проникнуть, тем более что мало кто знает, кому этот дворец принадлежит сейчас. Все есть во Фьезоле, даже свой Ромул есть, вот только это не тот, что Рим основал, тут другой, ученик святого апостола Петра, Ромул из Фьезоле. А что тут Рим? Этот город был основан этрусками, и по древности ему великий Рим и рядом не валялся. А еще в городке имеются церкви и монастыри – память о прошлом могуществе.

Человек, расположившийся у камина, наблюдал за дождем, что шел за окном, он был очень стар, а кроме того, находился в состоянии глубокой задумчивости. Казалось, что человек спит. Но нет – глаза двигались, а губы очень медленно шевелились. Скорее всего, человек про себя молится. Это действительно была молитва. Ему было почти восемьдесят пять лет, чуть менее месяца до этого ничтожного события. В кресле восседал ни много ни мало, а генерал ордена Иисуса, фактический глава всех иезуитов, которых насчитывалось порядка десяти тысяч человек.

Петер Ян Бекс стал четвертым по счету генералом ордена после его официального восстановления в 1814 году и двадцать вторым с момента его основания. Не надо быть слишком наивным человеком, чтобы понимать: хотя и папа Клемент XIV в 1773 году распустил орден, иезуиты никуда не подевались, удивительно, но местом, где им удалось продолжать свою деятельность и даже сохранить свои структуры, стала Россия. Матушка Екатерина II слишком уж благоволила представителям ордена, да и другие российские императоры, вплоть до Александра I, им патронировали. Поначалу и Александр относился к представителям ордена более или менее лояльно, но в 1801 году, когда папа Пий VII официально разрешил существование иезуитов в России, отношение местных властей к ним стало меняться, а уже через тринадцать лет сменилось на откровенно враждебное, а в 1815 году все иезуиты были изгнаны из Санкт-Петербурга, а их резиденции и учебные заведения закрыты. Орден ничего не забывает и никому ничего не прощает. Прощать – удел Господа.

Человек закончил молиться, рука чуть удобнее отодвинула от глаз документ, который лежал на столе. Это донесение из далекой северной столицы стоило того, чтобы уделить ему пристальное внимание. Где же он остановился? Ах, вот десять первых фамилий – семья покойного императора Александра II. Кто у нас дальше?

11. Константин Николаевич, младший брат императора Александра II, генерал-адмирал, глава группы либералов, пятьдесят два года.

12. Александра Иосифовна, его жена, урожденная Саксен-Альтенбургская, пятидесяти лет.

13. Константин Константинович, их сын, двадцать один год.

14. Дмитрий Константинович, их младший сын, девятнадцати лет.

Что за косноязычный писал сей доклад: «их младший сын» и понимай, как хочешь? – подумал про себя генерал. Получается, что из семьи Константина есть живые? Не надеясь на свою память, Бекс подтянул к себе небольшой фолиант. «Вот оно что! Есть две дочери: греческая принцесса и герцогиня Вюртемберга, и есть еще сын, старший сын Николай… ах, вот что значится „в опале”, надо будет уточнить, что это за история, неужели что-то про пропажу брильянтов?»

15. Петр Николаевич, сын Николая Николаевича (старшего), шестнадцати лет.

Бедные дети! Короткая молитва. Да и список подходит к концу.

16. Екатерина Михайловна, внучка Павла I, герцогиня Мекленбург-Стрелицкая, пятидесяти двух лет.

17. Георгий Георгиевич Мекленбург-Стрелицкий, ее сын, двадцати лет.

18. Михаил Георгиевич Мекленбург-Стрелицкий, ее сын, шестнадцати лет.

Старик пожевал губами, обдумывая прочитанное. Надо же! Почти два десятка схизматиков Романовых исчезли из этого мира! Какой интереснейший расклад получается! Конечно, с этим взрывом слишком много непонятного. К тому же ходили слухи, что для чего-то в Россию нелегально ввозят большое количество динамита, но чтобы так! Неожиданность. Но все в руце Господа нашего! Опять короткая молитва. Кому это выгодно? Тут ответ ясен. Но сами островитяне постарались, или?.. И тут мелькнула какая-то мысль. Ассоциация… «Старость… не поспеваю за мыслями», – горько подумал про себя генерал иезуитов, поднял колокольчик и позвонил в него, рассыпая по древнему дворцу серебристую призывную трель.

– Позови Анджея… – Голос генерала звучал тихо, но был при этом спокойным и уверенным.

Генерал Бекс поднялся к вершинам власти из самых низов: он происходил из бедной семьи в Бельгии, добрые люди помогли пройти обучение в школе и поступить в семинарию. В 1819 году он стал священником в небольшом городке Уккела, но уже в 1820-м примкнул к ордену Иисуса в Хильдесхайме. В 1825 году он придворный капеллан в маленьком герцогстве Ангальт-Кётен, а уже в 1830-м единственный професс[33] в Вене, способствовал открытию иезуитских школ в городах Австрии. В 1852 году становится руководителем провинции в столице Австро-Венгерской монархии, а уже в июне 1853 года его выбирают генералом – пожизненным руководителем организации.

Для иезуитов наступили тяжелые времена. Главной целью воссозданного в 1814 году ордена стало противодействие рабочему движению и социализму. Казалось бы, какое рабочее движение, когда только-только отгремели наполеоновские войны? Но уже тогда святой престол рассмотрел призрак социализма, который неприкаянно бродил по Европе. И решил натравить на него своих верных псов – иезуитов. Очень быстро количество членов организации выросло с нескольких сотен до нескольких тысяч, стали открываться все новые учебные заведения, в которых иезуиты вербовали талантливую молодежь в свои ряды. Но тут против них стали выступать правители самых разных государств, откровенно испугавшихся резкого укрепления влияния ордена Иисуса и папского престола в своих странах. Кроме резкого противодействия в России, где это было неудивительно, иезуиты были изгнаны из традиционно католических стран: Испании, Сицилийского королевства, Германских княжеств, даже из Рима пришлось уйти, перенеся резиденцию во Фьезоле. Петер Ян Бекс выбрал этот небольшой городок не случайно: тут располагалась духовная семинария, в которой влияние иезуитов было всегда очень сильным, даже в годы их официального запрета, кроме того, их преподаватели имели отношение и к первой в мире сельскохозяйственной академии, которая открылась в аббатстве Бадия-Фьезолано. Сейчас генерала Бекса беспокоило положение ордена Иисуса во Франции – власти страны склонялись к изгнанию иезуитов не только с территории метрополии, но хотели закрыть для них и свои провинции. И тут такие новости из России!

Анджей Сикорски явился на вызов генерала буквально через десять минут. Ему недавно исполнилось сорок пять лет, он был серьезным богословом и талантливым исполнителем, подающим большие надежды. Внешне он был полная противоположность своему генералу. Ян Петер был высок, худощав, с резкими, крупными чертами лица: мясистым носом, тяжелой челюстью, выдающимися скулами, высоким лбом с тяжелыми надбровными дугами, и очень внимательными глубоко посаженными глазами. С этим обликом гармонировали большие руки с грубыми пальцами и большие ступни ног. Анджей же был типичным польским аристократом с тонкими чертами лица, невысокого роста, с намечающимся брюшком и яркими голубыми глазами в чуть выпученных глазницах. Его голову покрывала густая светлая шевелюра, а вот Бекс был почти лыс. Он был уже профессом (действительным членом ордена) и адмонитором при генерале (негласным контролером со стороны папы). Остановившись напротив кресла высокого (в прямом смысле этого слова) начальства, Анджей склонил голову, выражая готовность выслушать указания генерала. Но начало разговора заставило его вздрогнуть.

– Знаете, почему я выбрал для резиденции именно Фьезоле, сын мой? – прозвучал вопрос, на который тут же последовал и ответ. – Тут самый здоровый климат в этой стране: горы закрывают от непогоды, а в дождливые времена вода не задерживается на склонах холма, стекая в болотистые низины, в которых люди болеют и умирают так быстро… Я уже очень стар, болезни мешают работать мне даже здесь, в целебном климате Фьезоле, и потому вынужден искать преемника, который в недалеком будущем возьмет на себя груз ответственности за то дело, которому посвятил себя орден.

Произнеся эту небольшую речь, генерал замолчал. Анджей так же молчаливо ждал продолжения беседы. Правда, пауза длилась недолго, казалось, Бекс обдумывал какую-то мысль, после чего произнес:

– Вы знакомы с ситуацией в России, брат мой? Как вы ее оцениваете?

– В Российской империи наступает период нестабильности. По закону наследовать престол должен малолетний внук императора, но тут возникает вопрос с регентством, а это, несомненно, вызовет ослабление государства. Вполне возможно, что корону Российской империи водрузят на кого-то из живых братьев императора или даже на принцессу Эдинбургскую…

– Последнее весьма благоприятно было бы для британской короны, а для святого престола?

– Я считаю, брат Петер, что последний вариант наименее вероятен. Проанглийская партия в России достаточно влиятельна, но не готова взять власть, за ней нет вооруженной силы.

– Да, в наше время мушкет рождает власть, брат Анджей. Вам лично эта ситуация ничего не напоминает?

И генерал Бекс пристально стал рассматривать лицо совершенно безмятежного собеседника.

– Сия ситуация схожа с династическим кризисом Смутных времен, когда на трон Московии претендовали в том числе и католические монархи. А появление кесаря Дмитрия тогда было крайне удачным событием в плане ослабления государства схизматиков.

– Интересно… Скажите, у покойного императора была любовница… и даже дети…

– Вы совершенно правы, брат Петер. Екатерина Долгорукова. Она фаворитка императора последние четырнадцать лет и родила ему четырех детей, сыну Георгу сейчас семь лет. По слухам, император хотел после смерти супруги, которая должна была произойти со дня на день, сочетаться с фавориткой браком и добиться признания ее детей…

– Вот как… А сама Екатерина? Что вы можете сказать про нее?

– Она не амбициозна, умна, скромна и старается не выпячивать свою связь – за нее все это делал император, ее покои в Зимнем дворце располагались сразу над покоями покойной императрицы.

– Вот как? Интересная деталь!

– В момент взрыва ее с детьми не было во дворце, семья императора съехалась для оглашения завещания императрицы, она хотела объявить его лично. Поэтому княжну Юрьеву удалили под благовидным предлогом из дворца.

– Она еще и удачлива…

В словах генерала ордена прозвучала нескрываемая ирония.

– И она умеет пользоваться моментом, но никаких шансов ни для нее, ни для Георга…

– А если такой шанс возникнет? Что скажете, брат Анджей?

– Для нас еще большее ослабление империи было бы на руку, возможно, удалось бы восстановить позиции ордена, если постараться, но… Разве что если бы появилось завещание императора, в котором он признает Георга своим ребенком и назначает его наследником при регентстве самой Екатерины, в случае своей смерти, то… жаль, что Мария Александровна была жива и нельзя составить свидетельство о венчании…

– Интересная мысль, брат Анджей… поработайте над этим вопросом. Пусть варварская империя и не станет столь же слабой, как Московия в старые времена, но подумайте над этим вопросом. Хочу возложить тяжесть дел в России на ваши плечи, брат, мне нужны талантливые помощники. Надеюсь, что вы не разочаруете меня и наших братьев. Тем более что в средствах вы не будете ограничены.

Ну что же, если у брата Анджея что-то получится, хорошо, присмотрюсь к нему получше, все-таки замену себе надо искать, если же нет – ничего страшного, есть еще этот швейцарец, брат Антон Андерледи[34], посмотрим, кто из них двоих сможет встать у руля ордена Иисуса. И генерал Бекс поднялся из кресла, направившись к небольшому алтарю, у которого преклонил колени и стал горячо молиться Господу, за этим занятием мы оставим почтенного старца и покинем прекрасный Фьезоле.

Часть четвертая. Идет охота на волков

Человек человеку – волк.

Плавий Тит Макций

Глава тринадцатая. Приговор, который привели в исполнение

Убийство – крайняя форма цензуры.

Джордж Бернард Шоу

Санкт-Петербург. 4 августа 1878 года

Генри Фиппс

Генри Фиппс предпочитал, чтобы в этой стране его называли вторым именем: Константин. Небольшая аристократическая прихоть, кроме того, сие было привычно слуху местных варваров, так что, когда его окликали таким образом, никто особенно не реагировал. Сегодня он откровенно наплевал на свои служебные обязанности. У него для этого была тысяча причин, но достаточно было и одной: ему нужно было стопроцентное алиби. Вот уже пять лет он третий секретарь посольства в России. И к последним событиям он не должен иметь малейшего отношения. Будучи посвященным почти во все секреты противостояния Британской и Российской империй, Генри был не просто в курсе приговора, вынесенного императору Александру II, он оказался тем человеком, который отвечал за то, чтобы заговор удался. Фиппс, как джентльмен с фантазией, послал весточку в Лондон, после чего его куратор, обучивший непростому ремеслу шпиона и saboteur[35], сумел сделать так, чтобы покушения дилетантов на русского императора на время прекратились: надо было, чтобы охрана потеряла бдительность, но, прибыв в Санкт-Петербург, Генри очень быстро понял, что всё не так просто. Потапов, а потом Мезенцов как шефы жандармов оказались на достаточной высоте, предпринимая действенные меры по подавлению революционного движения в России. Тогда было решено задействовать либеральную партию, в составе которой были весьма влиятельные англофилы, и, кроме того, она имела серьезный вес при дворе. Они принялись «ущемлять» жандармский произвол, а либеральная пресса стала активно создавать негативный образ цепного пса – душителя свобод.

В это время в стране накапливалась масса революционно настроенных «народников» – будущего топлива терроризма. В конце 1877 года была дана отмашка из Лондона, и 1878-й стал годом взрывного роста убийств и в прямом и переносном смысле, ибо бомбы стали излюбленным оружием товарищей революционеров, к чему царская охранка оказалась не готова. Сколько усилий пришлось потратить на то, чтобы Веру Засулич суд присяжных оправдал! Но эта игра стоила всех потраченных на нее фунтов: не столько даже на прямой подкуп присяжных, сколько на создание «общественного мнения», это куда как более дорогое удовольствие! А дальше пошло-поехало. Был тут еще и его собственный bonne chance[36]: внедренный в охранку агент «Николя». Уже второй год этот лазутчик снабжал Фиппса бесценной информацией. Но недавно сей весьма полезный конфидент заметил подозрительное внимание к своей особе со стороны Мезенцова, точнее, его доверенных лиц. А тут еще этот таинственный доклад императору. После беседы с говорливым адъютантом удалось сложить звенья в логическую цепь: шеф жандармов слишком далеко зашел в своих поисках. Зная о его предложениях по противодействию террористам, в том числе при помощи газет и печатных листков, Генри встревожился: если меры генерала будут одобрены… Он вынес зарвавшемуся жандарму приговор. И не испытывал от этого ни малейшего раскаяния: теперь подобраться к императору будет намного проще. Значит, цель его миссии, как и рыцарское звание, уже не за горами!

Смертельный вердикт не предполагал обжалования, тем паче, что палач уже прибыл в Российскую империю и был готов совершить своё чёрное дело. Будет уместным напомнить, что в средневековой Европе эта профессия считалась весьма почтенной, выгодной и часто передавалась от отца к сыну. Исключением, пожалуй, были только англичане, кои в своей скупости превзошли даже шотландцев и брали на эту должность первых попавшихся бродяг. Но в данном случае всё было по-другому. Этого человека британцы растили и лелеяли, не жалея ни времени, ни средств. Он с лёгкостью менял имена и личину. Его звали: Сергей Михайлов, Роберт Плимут, Василий Свиридов, Абрам Рублёв, князь Владимир Иванович Джандиеров и прочая, прочая, прочая. Были и прозвища: Младенец, Мудрица, Кит, Тамара и Мавр. Кстати, последняя кличка была весьма символичной. А знаете ли вы, дамы и господа, что Отелло убил свою несчастную супругу не голыми руками? Дездемона была заколота кинжалом.

Сергей Михайлович Кравчинский, так звучало его настоящее имя, виртуозно орудовал стилетом. Этому умению он был обучен британскими офицерами, имевшими общие дела с наёмными убийцами с Востока. Впрочем, и без оружия он был очень опасен, ибо обладал не только феноменальной физической силой, но и изощрённым умом, звериным чутьём и хитростью. Обучаясь вначале в Александровском, а затем и в Михайловском военном училище он слушал лекции по истории у Соловьёва и Ключевского, фортификацию читал основатель «могучей кучки» Цезарь Кюи, а на экзаменах по математике знания юнкеров проверял сам Чебышев. В библиотеке, в коей было собрано почти десять тысяч книг, юнкера могли читать Плутарха или Вольтера, изучить труды экономистов Адама Смита и Джона Стюарта Милля. К услугам поклонников французской литературы были последние романы Жюля Верна. Но юнкер Кравчинский предпочитал книги, посвящённые революциям, которые потрясли Европу, и по нескольку раз проштудировал труды Гарнье-Паже и Зибеля. Обладающий привлекательной внешностью, умением ладить с людьми, став подпоручиком, он мог бы честно служить Отечеству, как это сделал его родной брат, но, увы, он избрал не созидание, а разрушение.

Получив назначение в фейерверкскую школу, Кравчинский с превеликой охотой занимался с нижними чинами по некой методе, разработанной им лично. Сия старательность импонировала школьному начальству, тем паче, что солдаты, буквально раскрыв рты внимали молодому офицеру, который простыми и доходчивыми словами объяснял будущим сапёрам и минёрам, как обращаться с порохом и иными взрывчатыми веществами. Естественно, что подпоручик записывал имена нижних чинов, кои проявили усердие, дабы можно было поощрить отличившихся. Но сей список Кравчинский предусмотрительно составлял в двух экземплярах. Они несколько отличались друг от друга. В реестре, который он готовил для себя, были и данные о месте призыва и оставшемся сроке службы человека, могущего быть полезным для «вооружённой борьбы с кровавым царизмом». К этому моменту он окончательно уверовал в то, что революционный переворот в России вполне возможен, нужны лишь энергичные и сильные вожди, кои не ограничивают себя в выборе средств для свержения императора. Вполне понятно, что к числу последних он относил и себя. О сих выводах и планах по их реализации он поведал в письме своему другу Шишко, используя специальные химические чернила. Для прочтения текста бумагу следовало нагреть или смочить особым реактивом, об этом Кравчинский предусмотрительно предупредил своего друга перед отъездом из столицы.

Но всё же вести агитацию среди нижних чинов человеку в погонах было небезопасно.

После бунта на Сенатской площади в декабре 1825 года, когда обманутые своими командирами солдаты и моряки гвардейских частей дружно кричали: «Виват, Конституция!», искренне веря, что это имя супруги законного императора Константина Павловича, жандармы присматривали за господами офицерами и в случае необходимости реагировали соответствующим образом. Кравчинский прекрасно помнил один прецедент, коему был свидетелем. Речь шла о полковнике Петре Лавровиче Лаврове, одарённом математике, лучшем ученике академика М. В. Остроградского, сделавшем блестящую карьеру сперва в Михайловской артиллерийской академии, а затем ставшем профессором в Константиновском военном училище. Но помимо науки его высокоблагородие изволили увлекаться поэзией и недостаток таланта небезуспешно компенсировали ядом и проклятиями в адрес императора, правительства и православной церкви. Он насмехался над героями Крымской войны, и сии творения регулярно печатались на страницах «Колокола», газеты, которую великий ненавистник России Герцен издавал в Лондоне не без дружеского участия и, естественно, совершенно «безвозмездной» денежной помощи банкира барона Джеймса Ротшильда. Это «невинное» увлечение господина полковника на протяжении ряда лет оставалось без последствий, но всё изменило покушение, к счастью, неудавшееся, Д. В. Каракозова на императора Александра II. Петр Лаврович был арестован и предан военному суду. Приговор был суров: увольнение без преимуществ, приобретенных по службе, ссылка в Тотьму (почти что к черту на кулички). Но таинственные покровители позволили полковнику неплохо устроиться и там, разместив в снятом им доме библиотеку в тысячу с чем-то томов, а через некоторое время эти же «доброжелатели» организовали побег полковника Лаврова за границу, чтобы совершенно контролировать ценного кадра, его еще во время ссылки снабдили женой соответствующих наклонностей (авантюристкой и революционеркой). Вначале они обосновались в Париже, а потом перебрались под крылышко своих хозяев – в Лондон.

Примерно в это же время, в 1871 году, Кравчинский ушел в отставку в чине поручика и изъявил желание продолжить образование в Земледельческом институте. Ему нужен был не диплом, но была необходима среда, состоящая из юношей со взором горящим, склонных к бунтарству и среди коих можно будет найти больше единомышленников, нежели среди юнкеров или офицеров. Те немногие люди, кои могли считать себя его приятелями, заметили у него некоторую странность: новоиспечённый студент совершенно не употреблял чай, считая сей напиток вредным для русского народа, ибо развивает у него благодушие и разгильдяйство. Но одновременно Кравчинский любил заглянуть в кабак, где с удовольствием кушал водку, считая, что это способствует сближению с простым народом. Одевался отставной поручик весьма изящно, но без франтовства, что позволяло достигать успеха в общении с дамами. Но и стены института оказались для него тесными. Не поставив в известность свою мать, для которой он должен был быть опорой, Кравчинский уволился и занялся делом всей своей жизни – разрушением. Именно тогда у него стали проявляться жестокость, резкость и огромное самолюбие. Первой это заметила одна из его очень близких знакомых, жена библиотекаря института Степанова, и благоразумно разорвала их отношения, ибо всерьёз начала бояться своего любовника.

И в дальнейшей жизни Кравчинский умело использовал женщин, кои имели неосторожность поддаться на его очарование. Особенно это проявилось, когда Младенец, так его прозвали в институте, вступил в кружок чайковцев, названных по фамилии его организатора. Внешне всё было вполне благопристойно: молодые люди читали лекции рабочим, обучали их грамотности. Выполняя заветы Николая Чернышевского, они жили коммуной, отдавая в общий котёл всё заработанное своим трудом. В реальности это было нечто, напоминающее одновременно секту и военную школу. Среди различных революционных кружков, расплодившихся на территории Российской империи, было много поклонников раскрепощённой любви, когда на заседаниях, плавно переходивших в оргии, спали вповалку пять-шесть пар мужчин и женщин. Наличие женщин, искушённых в постельных утехах, позволяло ускорить вовлечение молодежи в «демократические движения», а наркотики накрепко привязывали новых кружковцев и отрезали им путь назад. Одновременно среди них велся отбор. Имеющие научный склад ума учились анализировать статьи в газетах и журналах, откуда черпали сведения о работе полиции и о привычках высокопоставленного лица, коих планировалось убить. Другие занимались физической подготовкой, отрабатывали навыки конспирации, выживания в незнакомых условиях большого города без денег и документов.

Своеобразным экзаменом стало хождение в народ. На первый взгляд, невинное и благородное занятие, когда юноши и девушки, иногда из дворянских семей, сняв модные платья и костюмы, отправлялись нести огонь знания сирым и убогим землепашцам, дабы открыть им глаза и призвать взяться за топор и разжечь пламя новой пугачёвщины. Одним из первых, кто отправился в странствие по просторам России-матушки, был отставной поручик и недоучившийся агроном Кравчинский. Но он имел дополнительное задание: используя своё образование и опыт службы, провести описание местности, через которую они будут проходить, с военной точки зрения. Заказчиками сего задания были британцы. Учитывая количество отправляющихся в народ и географию их деятельности, можно было получить информацию со значительной территории Российской империи. Кстати, активно затею с «ходоками» продвигал кумир всех кружковцев, беглый полковник Лавров, который после переезда из Парижа в Лондон полностью находился под контролем и на содержании у британцев.

Для самого Кравчинского первый блин вышел комом. Когда он под видом пильщика леса вместе со своим другом Рогачевым, также отставным поручиком, отправились в Тверскую губернию, то их инкогнито не выдержало проверки. Люди, не умеющие толком орудовать пилами, но зато пытающиеся вести беседы с крестьянами и читать им разные книги с намёками на то, что неплохо бы жить без царя, вызвали обоснованные подозрения у местного старосты, который с помощью крестьян арестовал их. Правда, затем им удалось бежать, прихватив с собой свой мешок с картами, бумагами и компас, словом со всем тем, что им было необходимо для сбора сведений, имеющих военное значение.

Тем не менее руководство чайковцев сочло необходимым переправить столь ценного для дела революции, коим был Кравчинский, за границу. И там ему вновь пришлось учиться, а затем сдавать экзамен, участвуя в вооружённом восстании бакунистов в итальянской провинции Беневенто. Он был арестован и приговорён к смертной казни, но в январе 1878 года после вмешательства влиятельных английских джентльменов попал под амнистию и уже в мае вернулся в Россию.

Охота на генерала Мезенцова готовилась безукоризненно, применяя, кроме всего, аккуратный, практически научный подход. Продумана и предусмотрена была каждая мелочь. Численность террористов составила шесть человек. Руководил сам Кравчинский, и он же должен был совершить убийство. Рядом с ним находился Александр Баранников, вооруженный револьвером. Для обес печения побега с места преступления был приготовлен экипаж, запряженный вороным орловским рысаком по кличке Варвар, который неоднократно брал призы на скачках. Его приобрели чайковцы за две с половиной тысячи рублей для побега князя Кропоткина. Есть весьма любопытная деталь: помощь в покупке сего уникального коня оказал Орест Веймар, известный столичный врач-ортопед, которому покровительствовала жена наследника престола Мария Федоровна. И он же исполнил роль кучера. Сейчас же на козлах сидел ещё один террорист – Михайлов. И три сигнальщика, в обязанности коих входило наблюдение как за жертвой, так и за окружающей местностью. В качестве оружия Кравчинский выбрал стилет, который сделали в Италии по специальному заказу. Этот узкий и прекрасно наточенный клинок в умелых руках наносил только смертельные раны, и даже надетая под одежду кольчуга не была для него препятствием. А кроме того, это имело и символическое значение, ибо холодное оружие чаще всего использовал палач, приводя приговор в исполнение.

Наступил роковой день – 4 августа 1878 года. Мезенцов в сопровождении своего друга отставного полковника Макарова неспешно шел по улице. Кравчинский стоял, прижавшись к стене дома, и когда генерал поравнялся с ним, сделал шаг вперёд и нанёс молниеносный удар, который ему не раз демонстрировали британские офицеры на свиных тушах. Удар в живот, лезвие пробило печень и заднюю стенку желудка, а затем – поворот стилета в теле жертвы. Мгновение Кравчинский смотрел в глаза генерала, испытывая садистское наслаждение от своих действий, а затем побежал к экипажу. Всё было так стремительно, что полковник Макаров решил, что незнакомец ударил его друга кулаком в живот, и бросился в погоню. Он сумел догнать Кравчинского и даже ударить его зонтиком, но прозвучал револьверный выстрел, пуля просвистела едва не задев ему голову, а злоумышленники умчались на экипаже.

Место прокола стилетом почти затянулось, а кровотечение было внутренним. Ни генерал, ни полковник не сочли рану опасной, и поэтому он самостоятельно дошел по Итальянской улице до Малой Садовой, где удалось взять извозчика, который отвёз Мезенцова не в больницу, а к его дому на Фонтанке. Уже войдя в прихожую, при попытке снять пальто генерал почувствовал сильную боль. И лишь в одиннадцать часов утра прибыл вызванный врач. Несмотря на всё искусство хирурга, профессора Богдановского, имевшего колоссальный опыт лечения ран, в четверть шестого генерал Мезенцов скончался, испытывая до самой смерти страшные мучения.

Глава четырнадцатая. Заметая следы

Убегать надо так, чтобы не оставалось следов.

В. Гюго

Санкт-Петербург. 13 февраля 1880 года

Сергей Мезенцов

За Нарвской заставой столичного города жила голытьба. Называть жилищем те трущобы, что разрослись тут подобно грибам в дождливую погоду, было бы огромным преувеличением. Кривые улочки, покосившиеся домишки, вросшие в землю с самого рождения, все они еще и топились по-черному. Облезлый одноглазый серый кот прошмыгнул через улочку, отправляясь по своим очень важным кошачьим делам. Из всех развлечений – недорогие трактиры самого низкого пошиба, из духовной пищи – вечно пьяный батюшка самого бедного столичного прихода, да церковь святой Екатерины Александрийской, что называют Екатерингофской. Еще сорок лет назад ее возвели, вот и валит в нее народ, а на кого тут надеяться, коли не на Бога? Так что голытьба, что жила недалече от Петергофской дороги, к этому светочу духовному завсегда припадала, вот только глуха была святая Екатерина к их просьбам, видать, далеко ей из Александрии за нашим народцем приглядывать.

Говорят, в таких местах, как это, слышен стон народный, ну, это преувеличение, но место сие было нездоровым, тут добывали себе на еду тяжким трудом или воровством да разбоем. Тут можно было найти все, что невозможно было найти в лощеном столичном граде. Любой товар на любой вкус, кроме самого изысканного. Сюда шли за запретным. И чаще всего находили его: в тех же трактирах. Человек, который, прихрамывая, топал в сторону сего заведения общепита, был невысокого роста, коренаст и одет бедно, хотя и не в рванье. Шапка-ушанка да видавший виды тулуп, да валенки – так одевались возчики, вот только этот человек никакого отношения к извозу не имел. Знали его тут, а как не знать – Гунявый, фигура в этих местах примелькавшаяся. Большие кулаки, сбитые в кровь, да несколько свежих синяков свидетельствовали о привычном отдыхе мастерового. Подраться он любил, тут уже все знали, что от него можно огрести неприятностей, а вот денег – нет. Сей мужичок шабашил где-то невдалеке от столицы, изредка приезжая сюда пожить недельку-другую да спустить небольшую заработанную деньгу. На вид ему было под пятьдесят, на круглом широком лице выделялись густые кудрявые седые бакенбарды, а сама физиономия казалась плохо выбритой. Он шел к харчевне, которую держал Федор Васильев, коя располагалась недалеко от железнодорожного вокзала и была довольно хорошо посещаемым заведением. При этом качество еды и цены были вполне божескими, и сие заведение посещала самая различная публика, вплоть до разорившихся дворян.

«Гунявый, опять подрался?» – неодобрительно встретил жильца вышибала Кузьма, он на себе испытал крепость кулаков постояльца, так что знал, что с ним связываться не стоит. Хромой постоялец увидел хозяина харчевни, Федора, крупного мужчину с избитым оспинами лицом, подошел к нему и буркнул: «Деньга закончилась. Съеду я. Совсем съеду». После этого поднялся по лесенке в каморку на втором этаже, служившей ему пристанищем эти несколько дней. Лестница безбожно скрипела, а вот петли двери в комнатку были хорошо смазаны. Гунявый сел на табурет, безвольно опустив руки, которые тряслись. Он слишком устал за эти сутки. Слишком устал и перенервничал. На столе был графинчик водки, наполовину опустошенный, да краюха черствого черного хлеба. Необходимая маскировка. Сейчас это было как нельзя кстати, постоялец набулькал себе половину стакана и выпил залпом, почти не почувствовав вкуса, только обжигающее действие горючего напитка. У Васильева водка для постояльцев всегда была крепкой и отменного качества. Особенно для этого постояльца. Кроме обычного дела: питейного, кормежки и содержания постояльцев, имел Федор Васильев грешок: приторговывал краденым. Впрочем, был достаточно осторожен и приобретал ценные вещи только у проверенных мазуриков. Но вот однажды он совершил серьезную ошибку: приютил беглого солдата Якова Григорьева, который назвался Иваном Ивановичем Соловьевым, чей паспорт ему удалось найти и подделать, а вот трактирщик дважды подтверждал личность Соловьева, что стало для него большими неприятностями. Вот только выручил его из неприятностей некий жандарм, который в ответ попросил оказать ему услугу. Они договорились на том, что Васильев будет продолжать аккуратно скупать краденые вещи, а у жандармского офицера появилась конспиративная каморка, имеющая ряд удобств для той же, будь она неладна, конспирации.

Сергей Николаевич Мезенцов начал неторопливо снимать парик, отклеивать надоевшие до чертиков бакенбарды. Чуть успокоился. Он не был сыном Николая Владимировича, шефа жандармов. Род Мезенцовых большой и влиятельный. Из минских Мезенцовых происходил Сергей Николаевич. Он получил отличное образование: Полоцкий кадетский корпус, Павловское военное училище. В 1871 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба по первому разряду (дополнительный набор). В это время молодого подающего надежды военного заметили. Двадцатичетырехлетний штабс-капитан привлек внимание только что произведенного в генерал-адъютанты дальнего родственника не только своим живым умом и способностями к аналитической работе, но и своей фамилией. Ему показалось забавным сделать своим конфидентом своего же «родича». Выполняя тайные поручения Николая Владимировича, Сергей все больше вовлекался в сферу тайной войны, опасную и требующую особенной осторожности. Однажды флигель-адъютант государя, генерал-майор Мезенцов пригласил к себе своего доверенного офицера.

– У меня к вам предложение, Сергей Николаевич (наедине они общались по имени-отчеству, без титулов). Скажу так, приняв его, вы не слишком подниметесь в чинах и не станете широко известным публике и в свете. Ваша карьера не будет столь блестящей, как могла бы. Но вы сделаете то, что крайне необходимо для империи. Это поручение опасно. Смертельно опасно. Подумайте хорошо. Ни званий, ни наград оно вам не принесет. Вы будете иметь серьезные полномочия, но и знать о них будет очень небольшой круг лиц. О сути я смогу сказать вам, когда вы примете предложение. Нет – и эта встреча у нас будет последней.

Он раздумывал минуты три, не более того, хотя и были сии мгновения самыми длительными в его жизни. Именно тогда он узнал о том, что Мезенцов ведет расследование убийства цесаревича Николая Александровича. Сие следствие шло медленно, потому что велось частным порядком: к флигель-адъютанту обратился министр внутренних дел, оказывающий помощь, но средств на расследование было не так уж и много. Только в 1870 году удалось нащупать одну ниточку. И вот тогда Николай Владимирович получил в свои руки необходимые деньги. Но к тому времени он был нагружен множеством поручений государя, находился уже «в фокусе внимания» многих сил, и ему понадобился человек, который сможет разгрести эти Авгиевы конюшни.

В 1878 году государь получил секретный доклад уже шефа жандармов Мезенцова о смерти своего сына и роли в этом Британской короны, причем в докладе делался акцент на том, что это всего лишь один эпизод тайной войны против Российского государства и ее монархов. Но после убийства шефа жандармов в августе Сергей Николаевич вынужден был «залечь на дно», надеясь, что его имя не стало известным никому в связи с этим докладом. Уж очень оперативно «разобрались» с его тайным руководителем. Но 27 сентября этого же года подполковник Мезенцов был приглашен в столицу на встречу с выпускниками Николаевской академии семьдесят первого года. Но перед этой дружеской попойкой он очутился на конспиративной квартире самого государя Александра Николаевича, где состоялась их рандеву. Государь потребовал от него продолжение расследования смерти сына и заговора против него и империи, кроме того, поинтересовался мнением об убийстве шефа жандармов. Услышав уверение, что эта смерть связана с предоставленным государю докладом, император повелел расследовать и ее, снабдив Мезенцова необходимыми средствами, способом связи и дав ему временный отпуск по состоянию здоровья на три года от военной службы. Но за эти три года необходим был результат. И вот вчера утром состоялась его вторая встреча с государем, но уже на другой конспиративной квартире.

Нервы его стали ни к черту. Да! Результат был. Государь получил доклад, который сразу же стал изучать. Потом поднял взгляд и спросил:

– Кто еще знает?

– Доклад составлен в единственном экземпляре. Кроме нас – никто не знает.

Первая фраза была ложью. Вторая – правдой. Он до сих пор не смог понять, что заставило его надежно спрятать копию доклада и солгать государю. Это был какой-то знак свыше. Или интуиция, которая спасала его эти долгие годы тайного расследования. Слежку он почувствовал, как только вышел из конспиративной квартиры. Хорошо, что его «вели» только двое: кого-то очень интересовало, с кем и для чего встречался государь. Вот только фиг вам! Он напал первым, как только нырнул в подходящий переулок, ударом в висок выбил из жизни первого шедшего – долговязого типа, похожего на неудавшегося студента, а вот со вторым человеком, имевшим криминальную наружность и стилет в руке, справится было непросто: это и был наемный убийца. Услугами таких типов иногда пользовались террористы. Но тут в сознании офицера как колоколом ударило: сие оружие напоминало о покушении на шефа жандармов! Да и хват клинка был весьма специфический. Хотелось бы взять этого типа живым, да только своя жизнь была дороже! Оказалось, что ножичек против кистенька, спрятанного в рукаве, не играет, особенно, если кистенем орудует мастер. Второй удар в висок за сегодня поставил точку в жизненном пути еще одного мерзкого типа. Быстрый обыск ничего не дал – документов при них не было. Несколько часов Мезенцов петлял по Санкт-Петербургу, переночевал на конспиративной квартире, но там опять заметил слежку. На сей раз это была уже команда ликвидаторов. Четыре человека. Вот только не знали они о люке на чердак и возможности перейти в соседний подъезд, из которого через подвал был выход в дом напротив. Когда из подвала этого дома вылез хромой мастеровой, на него мало кто обратил внимание.

Нервы немного успокоились. Кое-что вспомнилось.

В девятнадцатом веке Швейцария имела устойчивую репутация страны надёжных банков и часов. А кроме того, её столица Женева стала излюбленным местом пребывания эмигрантов, весьма пёстрый состав которых включал и достаточно много поданных Российской короны, кои находили здесь спасение от «деспотического царского режима». И хотя, полиция Швейцарии внимательно наблюдала за въезжающими на её территорию, аккуратно фиксируя в специальной регистрационной книге «Etat annuel des réfugiés russes et affiliés» («Ежегодный доклад о русских беженцах и связанных с ними русских») их имена и адреса проживания, но местные власти не спешили их депортировать, несмотря на все запросы и требования, поступающие извне. Вступив на «землю обетованную», политические смутьяны как мужского, так и женского пола первым делом направляли свои стопы в книжный магазин Элпидина на Пьера-Фатьо, 6. Хозяин сего заведения, кое носило его имя, был широко известен не только в Швейцарии, но и за её пределами, как революционер, узник царских казематов, совершивший героический побег, а нынче преуспевающий издатель, готовый словом и делом поддержать вновь прибывших из России. Никто из постучавших в дверь книжного магазина не остался без помощи: некоторая сумма денег, жилье на несколько дней и, самое главное, рекомендательное письмо к тем, кто окажет им содействие в получении работы или иных источников дохода. Мало кто знал, что причиной сей благотворительной деятельности были не только доброта и сострадание, но и некие обязательства, кои господин Михаил Константинович Элпидин имел перед одним из сотрудников французской полиции, имевшим обширные связи не только со своими коллегами из Скотленд-Ярда, но и в Форин-офисе. На каждого российского эмигранта составлялось подробное досье, но на наиболее любопытных субъектах, о которых Михаил Константинович своевременно сообщал своему куратору, оно было исчерпывающим. Отслеживалось всё: изменение места жительства, наличие долгов, смена любовника или любовницы, устройство вечеринок, склонность к спиртным напиткам или наркотикам, увлечение азартными играми и прочая, прочая, прочая. Было ещё несколько мест, популярных среди русской диаспоры. Среди них ресторан «Трайбер» на улице Террасьер не мог похвастаться большой известностью, но зато здесь можно было без помех встретиться и переговорить с нужным человеком, не привлекая лишнего внимания.

В один из июньских дней 1878 года двое безукоризненно одетых мужчин, возраст коих явно не превышал сорока лет, мирно беседовали за столиком в ресторации. Несмотря на статские костюмы, внимательный наблюдатель мог бы сделать вывод о том, что они явно носили когда-то офицерские мундиры. Но таковых не было, ибо в это время в ресторане большинство столиков пустовало, а немногочисленные посетители не обращали внимания на присутствующих и наслаждались поглощением прекрасно приготовленных блюд, коими славилась швейцарская кухня.

И так эта пара, потягивая кофе, вела неспешную беседу. Разговор вёлся на русском языке, причем если для одного из собеседников с густой шапкой темно-русых волос он был явно родным, то его визави, коий мог похвастаться коротко подстриженной рыжей шевелюрой, разговаривал с акцентом, присущим уроженцам Туманного Альбиона.

– Господин Кравчинский, – начал англичанин, кого вы могли бы порекомендовать для организации устранения императора Александра Второго? Прежде чем вы предложите кандидатуру, позвольте высказать несколько рекомендаций. Во-первых, этот человек должен быть из великороссов. Никаких поляков и иудеев. А во-вторых, следует обратить особое внимание на происхождение этого вашего «Брута». Вы представляете, насколько усилится эффект этого действия, если он будет из крестьян или из пролетариев. Казнь монарха должна совершить рука народа. И именно русского народа, дабы рассеять последние иллюзии о возможности любого диалога монарха с обывателями. Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse[37]. Надеюсь, мой друг, не утомил я вас столь длинным вступлением, и вы готовы внимать.

– Какие могут быть обиды между друзьями, милейший сэр Джон, – с улыбкой ответил поручик в отставке, а ныне непримиримый борец за освобождение простого народа – Сергей Михайлович Кравчинский. Узы, кои нас связывают, прочнее дружеских или даже кровных. Мы компаньоны, коих объединяет общая цель – уничтожить монархию в России. А что будет дальше… – на этих словах Кравчинский на минуту замолк, видимо собираясь с мыслями, а затем одним глотком допив кофе, подал знак официанту принести напитки покрепче и продолжил:

– Чему быть, того не миновать, – но, заметив недоумённый взгляд своего визави, повторил эту пословицу уже на английском: – No flying from fate[38]. Но пока мы союзники и перейдём к делу. Человек, который соответствует всем требованиям, кои вы только что озвучили, есть, его биография весьма любопытна, весьма… – и Кравчинский начал свой рассказ. А подбирать слова и говорить он умел, да так, что собеседник начинал ощущать себя свидетелем этих событий. – Халтурин Степан Николаевич. Двадцать два года. Его отец принадлежал к государственным крестьянам и к концу своей жизни в волостном правлении был объявлен его капитал, который был оценён в сорок тысяч полновесных российских рублей. Он владел мельницей, торговал хлебом, сушеными грибами и ягодами. Деньги буквально прилипали к его рукам.

Услышав эту сумму, англичанин встрепенулся и мгновенно перевёл эти цифры в более привычную для него валюту:

– Однако, почти шесть с половиной тысяч фунтов. Господин Кравчинский, вы не преувеличиваете? Или у вас все селяне настолько богаты?

– Есть беднее, есть и значительно богаче, но дело не в этом, – отмахнулся Сергей Михайлович и продолжил вещать.

Сын пошел явно не в отца, обладая пытливым умом и любовью к чтению, не хотел учиться, дабы в будущем крепко встать на ноги. Поступил в земское училище, кое вполне заслуженно именовалось в народе «вятским университетом», но был отчислен за неуспеваемость, имея отличные оценки лишь по черчению и по «ремеслу», сиречь столярному делу. Далее сей юноша решил уехать со своими друзьями в Америку, дабы основать там коммуну, тем паче что после смерти отца родственники ему выделили полторы тысячи рублей в качестве отступного. А далее почти как в романе: обманом у него выманили заграничный паспорт и практически все деньги, а потом бросили. Пытаясь догнать этих жуликов, наш неудавшийся эмигрант добрался до Санкт-Петербурга, где брался за любую работу, ибо вернуться домой ему не позволяла неумеренная гордыня. И тут очень удачно для него и не менее удачно для нас сей юноша встретил своего учителя из училища, некого Котельникова, который сумел его пристроить в мастерскую по изготовлению учебных пособий. Василий Григорьевич, так звали этого доброго самаритянина, не только помог бедняге заработать на кусок хлеба, но и не оставил его без душевной поддержки и доходчиво объяснил, кто виноват в его бедах. Виноватыми оказались все: от жандармского унтера, отказавшегося выслушать сбивчивый рассказ растерянного парня, у которого украли паспорт, и кончая генералами, министрами и самим царём-батюшкой. Нет, Котельников не состоял в тайных обществах, но для определённой категории лиц, гордо именовавших себя интеллигенцией, не было ничего приятней, чем сказать гадость про свою же власть, а уж если подворачивался случай, так не только сказать, но и что-то сделать, и при этом не опасаясь никаких неприятностей, так что это просто именины сердца. А посему он рассказал о сем перспективном юноше на одной из вечеринок, где собирались лица, сочувствующие делу борьбы с царизмом. В результате Халтурин был примечен народовольцами, в частности Плехановым, который и вовлек его в революционную деятельность.

– Теперь это один из лучших пропагандистов, правда есть одна проблема. Степан Николаевич категорически отрицает любые насильственные действия против власти, но это исправимо. Мы сумеем вбить ему в голову, что единственный способ освободить русский народ – это убийство царя, после чего народный бунт полыхнёт по всей Российской империи. В наших кружках мы давно используем методы ассасинов. Убеждение, сочетаемое с наркотиками, поможет Халтурину найти правильный ответ на вопрос, поставленный ещё Чернышевским: что делать, – закончил рассказ Кравчинский.

Время на раздумья закончилось. Сергей Николаевич наложил последние штрихи грима, посмотрел на себя в зеркало. В саквояж было сложено все необходимое. Вещи, которые останутся в двух смежных номерах, Федор знает, куда надо отправить. Теперь перед зеркалом стоял тридцатилетний повеса, опустившийся аристократ, проигравшийся вдрызг. Густые черные волосы, щегольские усики, пенсне с простыми стеклами для солидности. Модная когда-то одежда носила следы ремонта, а в руках сего типа кроме саквояжа была еще довольно толстая трость, в которой могло быть что угодно: шпага, кинжал, стилет. Залитый свинец превращал предмет в дубину.

Железнодорожный вокзал располагался поблизости, а поезд в Полоцк, куда ему надобно было попасть, отходил через три часа. Оставалось еще время осмотреться и решить с тем, следят ли за ним. Надо было понять, как жить и что ему в этой ситуации делать.

Глава пятнадцатая. Снова в строю

Лучше заботиться об общем благе, чем добиваться милостей для одного себя. Лучше хранить верность старым друзьям, чем завязывать новые знакомства. Лучше втайне творить добро, чем стремиться прославить свое имя. Лучше ничем не выделяться, чем прослыть высоконравственным поведением.

Хун Цзычен

Полоцк. 16 февраля 1880 года

Сергей Мезенцов

Перед тем, как поехать в имение, Серей Николаевич Мезенцов вынужден был остановиться в самом Полоцке, предстояло совершить несколько визитов, помелькать в городе, да так, чтобы сие было заметно. О том, что его будут искать, даже и не сомневался. Главное было сделать так, чтобы след его потеряли. Да и проверить сохранение копии доклада следовало, но весьма и весьма осторожно.

Полоцк этого времени – небольшой провинциальный городок, помнящий намного лучшие времена. Деревянные домишки, огороженные забором, палисадники, огороды, несколько каменных зданий в центре. Если говорить о составе городского населения, то лучше всего свидетельствует о нём количество культовых сооружений: один костел, одна лютеранская кирха, одна молельня старообрядцев, восемь православных храмов и двадцать три синагоги. Среди местного чиновничества и дворянства много польских шляхтичей, правда, их всё больше вытесняют русы, государи раздавали имения под Полоцком, имея в виду, что Русь надо все-таки избавлять от влияния католической общины, недаром именно тут, в центре Белой Руси, было провозглашено собором присоединение униатской церкви к русской православной. Надо сказать, что полоцкие князья всегда держались обособленно, в состав Киевской Руси входили чисто номинально, не всегда подчиняясь решениям Киева, а в 1132 году вообще вышли из ее состава. Потом пришли литовские владетели, которые долго правили этими землями, а еще через какое-то время город попал под руку Великого княжества Литовского, а еще позже стал частью Речи Посполитой. Город богател и имел важное стратегическое значение: тут в Западную Двину впадает река Полота. Через это место проходили важные торговые пути, а мощная крепость на высоком холме позволяла контролировать довольно большую территорию.

Почти триста лет постоянных войн, и только со вторым разделом Польши Полоцк окончательно вошел в состав государства Российского[39]. Не обошла его и Отечественная война – под стенами города произошли две битвы с войсками Наполеона, вторая из которых увенчалась уверенной победой Витгенштейна над Сен-Сиром. Столетия войн разорили местечко, которое начало восстанавливаться только став центром Полоцкой губернии, но уже почти сто лет он оставался уездным городком, неприметным провинциальным центром.

В самом городе проживала матушка Сергея Николаевича, батюшки уже два года как не было в живых. Нанеся визит городскому главе и предводителю дворянства, поучаствовал в траурном молебне по погибшим монарху, членам семьи Романовых и всех невинно убиенных в Зимнем дворце. Там же решил написать прошение вновь принять его на службу. Было бы странным в такой момент находиться не на «боевом посту», а непонятно где. Тем более что свою часть работы он уже выполнил. Теперь надо было понять, как ему поступать дальше. В промелькнувшую в мыслях версию, что взрыв во дворце как-то связан с его делом, верилось с трудом. Не могли так быстро и оперативно провернуть покушение на государя, да еще такого масштаба. А вот в то, что хотели устранить Александра Николаевича, да еще с родственниками – это был факт, значит, так совпало, разве что его свидание с государем могло подтолкнуть к ускорению убийства. Опять же так стремительно сработать… Но каким образом? Единственное, что понимал Мезенцов, что оставлять свое расследование ему рановато. Вот только как ему быть теперь? И на какие средства проводить оперативные мероприятия? В столь грустных мыслях заехал к матушке и сообщил о решении вернуться на службу. Получил благословение и стал собираться в дорогу – его имение в деревеньке Янково было в двух с лишним верстах от Полоцка, надо было еще взять с собой вещи, чтобы явиться в корпус по всей форме, да и распоряжение дать по хозяйству. Оно вроде и так не запущено, но хозяйский глас не будет лишним.

Легкий морозец пощипывал, полковник лениво наблюдал за тем, как проплывают невдалеке стены и купола Спасского монастыря, настоятель которого несколько раз пытался добиться переноса в Полоцк мощей преподобной Евфросинии Полоцкой – княжны, возведенной в ранг святых и за ее праведную жизнь, и за чудесные исцеления, которые подробно описывались и продолжались до сих пор[40]. Пятиглавый храм с лазоревыми куполами и ослепительно белыми стенами был небольшим чудом, скрывавшимся за рядами покосившихся избушек да переплетеньем черных деревьев, ожидающих весны. Лошадки бодро преодолели небольшой пригорок, за которым начиналась дорога в имение. В усадьбе Сергей Николаевич долго не задержался, имение его небольшое, барский дом – обычное крепкое каменное строение, единственное в деревеньке. Доходу приносило немного, если бы не более или менее честный управляющий, так и вообще было бы убыточным. Не так давно матушка и батюшка Мезенцова «разбежались» – стали жить отдельно. Штабс-капитан Николай Николаевич Мезенцов устал от постоянного мотовства супруги, после череды скандалов приобрел ей дом в Полоцке, перед смертью сыну выделил имение в Янково, как источник небольшого постоянного дохода. Сергей Николаевич быстро собрался, проверил счета, управляющий имением хотя и был человеком плутоватым, но не зарывался, а посему не крал, а приворовывал по мелочи. Решив, что ничего пока что менять не надо, да и времени на это не было, Сергей Николаевич на следующий день уже выехал в столицу.

Дорога его лежала опять через Полоцк, но сначала он заехал навестить своего соседа – от Янково до Захарничей было не более версты, даже менее того, а там располагалась усадьба Хруцких. Иван Трофимович Хруцкий (Ян Фомич) был успешным известнейшим живописцем, академиком Императорской Академии художеств, ведущим, тем не менее, далеко не образцово-светский образ жизни. Ему быстро надоел напыщенный и церемонный Петербург, в Академии появлялся редко, большую часть времени проводил в имении, посвящая себя не только искусству, но и ведению немалого хозяйства. В Захарничах он построил дом по своему проекту, заложил сад, где проводил много времени. Вот и сейчас академик мелькал среди разросшихся деревьев – под его руководством работник убирал с деревьев высохшие и больные ветви. Завидев издалека гостя (усадьба находилась на пригорке, и дорога к ней прекрасно просматривалась), академик оставил свое занятие и, дав указания садовнику, резво направился к приближающимся саням.

– Милейший Ян Фомич! – полковник выбрался из саней и радостно приветствовал художника, довольно улыбающегося раннему гостю. Мезенцов был из небольшого круга лиц, которым в Захарничах всегда были рады.

– Дорогой вы мой Сергей Николаевич! Да я заждался вас! Как ваш вояж по Европам? Расскажите, прошу вас, вот и супруга моя будет рада вас послушать, вы так дивно рассказываете о своих поездках! Извольте откушать чаю! И даже не подумаю принять отказ!

– Ну уж нет, Ян Фомич, не откажусь, особенно если у Анны Ксаверьевны остались ваши знаменитые пироги… Я даже не завтракал с утра, так как знал, что заеду к вам!

– Да вы, батенька, стратег! Приняли совершенно верное решение, тем более что пироги уже есть свежайшие, Анна Ксаверьевна всегда встает рано, увы, тут, в селе, у нее совершеннейшим образом исчезают барские привычки, встает с первыми лучами солнца.

Надо сказать, что довольно модному художнику повезло в браке: дочь польского шляхтича, капитана армии Костюшко, Бебновского, Анна Одровонж-Бебновская была прекрасной хозяйкой. В молодости она блистала красотой, но у ее отца не было денег, почти что бесприданница, а тут совсем нестарый, подающий надежды живописец… И вот уже почти тридцать пять лет они вместе. Весьма органичная пара: круглолицый, невысокий, плотноватый Иван Тимофеевич с глубоко посаженными глазами, внимательным и цепким взглядом, вот только взгляд этот не жандармский, а профессионально-художницкий, как будто сразу оценивает, как посадить человека, чтобы лучше освещалось его лицо, как составить с ним композицию. И очень милая супруга, прекрасно поддерживающая светскую беседу.

После прекрасных пирогов с разнообразной начинкой под чай с кусочками колотого сахара и удивительного на вкус брусничного варенья художник потащил гостя в свою мастерскую. Будучи учеником Брюллова и Бруни, в своих портретах, особенно женских, мастер так и не избавился от поставленного Брюлловым стиля, пейзажи рисовать не любил, а вот натюрморты создавал в больших количествах, и они получались необычайно изящными. В его мастерской портретов почти и не было: писались они под заказ, автопортрет художника, изображение драгоценной супруги да несколько работ с детьми – вот и вся коллекция. А вот натюрморты! Особенно часто любил художник на композицию с цветами присобачить какую-нибудь пигалицу и делал это мастерски!

– А вот и ваша работа, прошу, посмотрите сами, исправил, как вы и просили! Работа невелика, даже холст не надо было распаковывать.

– Сердечно благодарю вас, Ян Фомич, что подправили мою неловкость: сии серьги матушке стали неприятны в последнее время, она, увидев их на портрете, расстроилась, а вы просто кудесник, несколько мазков и тут совершенно иные украшения! Браво! Вот что такое рука мастера!

Хруцкий несколько смущенно выслушал очередную порцию откровенной лести, он-то себе цену как мастеру хорошо знал, но приятное слово и кошке приятно, а уж художнику! Вскоре хорошо запакованный холст оказался в возке отставного полковника, который тут же отправился в путь. В массивной раме портрета Софьи Андреевны Мезенцовой, матушки Сергея Николаевича, прятался доклад полковника по расследованию смерти цесаревича Николая.

Из Захарничей Сергей направился в Полоцк, где ему предстояло забрать вторую часть доклада, предоставленного государю. А пока в своих руках он держал то роковое донесение одного из его агентов, после которого он и решился на немедленное рандеву с императором.

Генерал Мезенцов погиб, сражённый клинком коварного убийцы. Траурная процессия прошла по улицам столицы, и на протяжении движения катафалка были выстроены шпалерами гвардейские части Санкт-Петербурга. Проститься с одним из вернейших слуг престола и отечества приехал император Александр II, а также присутствовал дипломатический корпус. Безусловно, что все послы и атташе вели себя соответственно ритуалу, и их лица выражали чувство скорби и сострадания. Не были исключением и лорд Огастес Уильям Фредерик Спенсер, который представлял интересы Британской короны в варварской России, а также Генри Фиппс, изъявивший горячее желание сопровождать милорда на сем печальном действе. Самый искусный физиономист не смог бы уличить его в лицедействе, хотя истинные чувства были совершенно иные. Наблюдая за проезжающим катафалком, он испытывал удовлетворение от хорошо выполненной работы, ибо сии похороны означали, что уничтожена последняя преграда на пути банды революционеров, жаждущих смерти императора Всероссийского.

Для организации большой охоты на Александра II не хватало сущей безделицы, а именно воздействовать на старшее поколение народников, что не считали террор средством освобождения рабочих масс. По их мнению, против класса может восстать только класс, и главная масса революционных сил должна работать в среде народа. Наивные туземцы. Ничего, у Британской короны много денег, а значит, будем действовать как всегда: «To angle with a silver hook»[41]. Тем паче что среди этих революционеров всё больше тех, кто с гордостью именует себя троглодитами. Это малообразованные люди, руки которых не привыкли писать, но зато привычны к кинжалам, револьверам и бомбам. У них уже не просто прорезались зубы, но отрасли настоящие клыки, коими они с лёгкостью перегрызут горло старшему поколению народников, стоящему на их пути. Кстати, помимо денег, нужно увеличить поставки наркотиков и динамита фабричного производства. Но для основной массы революционеров всё должно выглядеть благопристойно, и решение о переходе к террористической борьбе должно быть одобрено большинством голосов в лучших традициях британского парламентаризма. А это значит, что нужно подсказать своим людям идею провести нечто подобное съезду, на котором избавиться от ретроградов, подобных Плеханову. «No sooner said than done»[42].

Прошло меньше года, и господа революционеры озаботились поиском подходящего места для проведения съезда, но еще перед этим Николай Морозов призвал народовольцев вести борьбу «по способу Вильгельма Телля и Шарлотты Кордэ», проще говоря: убивать, убивать и убивать. Естественно, что место сходки определялось очень тщательно исходя из требований конспирации. Вначале был выбран Тамбов, куда даже успели приехать отдельные представители. Но, увы, у некоторых «борцов за освобождение народа» оказались слишком длинные языки. Во время катания на лодках по реке Цне, разгорячённые неумеренными возлияниями, пассажиры и гребцы слишком громко вели крамольные разговоры, что не могло не привлечь внимания полиции. А посему, пришлось перенаправить людей в Воронеж. Тем паче что там располагался Митрофаньевский монастырь, куда стремились десятки тысяч богомольцев и, следовательно, было проще затеряться. Однако сторонники террора решили провести своё сборище в Липецке, который прославился источниками и лечебной грязью, а среди многочисленных больных народовольцы могли остаться незамеченными.

Семнадцатого июня 1879 года в лесочке на пеньках и стволах упавших деревьев разместилось около четырнадцати человек, то есть практически в полном составе боевая группа революционных кружков «Земля и воля» и «Свобода или смерть», к которым присоединились специально приглашенные Колодкевич, Желябов, Фроленко и Гольденберг. На заседании съезда, коий больше напоминал пикник на природе, ибо расставленные многочисленные бутылки с пивом и более крепкими напитками, а также разнообразные закуски не были бутафорией, торжественно огласили программу, которая объявляла начало нового этапа борьбы с царским правительством. И эта борьба означала применение оружия и проведение конфискаций государственных средств, а проще говоря, грабежи банков и иных денежных хранилищ. Таким образом, во имя революции можно убивать и грабить. Третий, последний, день липецкого съезда стал тем рубиконом, который разделил жизнь на до и после. Перед делегатами, кои уже вошли во вкус и вообразили себя римскими сенаторами, должными заколоть кинжалами Цезаря и спасти республику от деспота, выступил с яркой речью Александр Михайлов, один из соучастников убийства генерала Мезенцова. В нескольких словах он одобрил деятельность императора Александра II по отмене крепостного права и судебной реформе, но затем не было такого греха, виновником которого не оказался бы государь. Его обвиняли и в ведении обязательного изучения латыни и греческого в гимназиях, и в других нововведениях назначенных им министров. И самое страшное, императору вменялись смерть сотен борцов с режимом и загубленные судьбы тысяч молодых людей, закованных в кандалы и отправленных в Сибирь на каторгу. Доведя слушателей, разогретых алкоголем и не только им, до готовности стрелять в воздух из имеющихся у многих револьверов, Михайлов патетически возопил:

– Должно ли ему простить за два хороших дела в начале его жизни все то зло, которое он сделал затем и еще сделает в будущем?

И вполне ожидаемо, что все слушатели единодушно ответили: «НЕТ!!»

Далее, уже в Воронеже, «троглодиты» огласили своё решение перейти к террористической борьбе. И тщетно Плеханов и его единомышленники пытались взывать к разуму обезумевших от жажды крови террористов. В результате организация «Земля и воля» раскололась надвое. В «Чёрный передел» вошли сторонники умеренных действий, а все «троглодиты» и им подобные переименовали себя в «Народную волю». В августе 1879 года исполнительный комитет народовольцев вынес смертный приговор государю. Охота на императора Александра II перешла в заключительную стадию.

Глава шестнадцатая. Несколько фрагментов из жизни эмиграции

Джон Буль и бес, родные братья,

Сошлись и пили как-то грог.

Скажи мне, чёрт, есть вероятье,

Что потонуть наш остров смог?

«Вы лишены такого горя, –

Ответил мрачно Везельвул: –

Коль ваш бы остров потонул –

Им снова вырвало бы море».

Д. Д. Минаев

Женева. 20 сентября 1879 года

Степняк-Кравчинский

Кравчинский, как и многие русские эмигранты, карманы и кошельки коих были не слишком переполнены не только банкнотами, но и даже монетами, зашел перекусить в кафе мадам Гриссо. Мало кто знал, что он успел возненавидеть и весьма скромный выбор блюд, и далёкое от совершенства искусство повара. Но он был вынужден постоянно подтверждать своё реноме бессребреника и аскета, отринувшего все радости жизни во имя свержения царизма в России. Как непросто, имея возможность потратить тысячи полновесных британский фунтов, постоянно имитировать нехватку средств, покупать черствый хлеб и браться за переводы романов, заранее зная, что в редакции его рукописи отправят в корзину, не читая. Его буквально тошнило в этой тихой, мирной Швейцарии и как наркомана, лишенного доступа к опию, корёжило от нехватки острых ощущений, вызванных тем постоянным напряжением, под которым он находился в России после убийства генерала Мезенцова. Тогда он чувствовал себя сверхчеловеком, демоном, имеющим право и возможность карать и миловать, играя жизнями людей так, как будто это пешки на шахматной доске. Да и семейная жизнь давно приелась.

В России было значительно проще и хватало экзальтированных дам, готовых к свободной любви. Кравчинский ухмыльнулся, вспоминая, как перед отъездом за пределы презираемой родины, он провел несколько весьма приятных дней и ночей на конспиративной квартире, которую снимали три курсистки. Правда, затем он скривился, ибо одна из этих девиц, которая оказалась не только игривой, но и не лишенной расчетливости, последовала за ним в Швейцарию, и вот теперь он обременён семейными обязанностями и вынужден вести себя степенно. Хотя оставалась небольшая лазейка, связанная с химическими опытами по поиску новых взрывчатых составов, которые он изготовлял по заданию оставшихся в России членов организации, постоянно требовавших всё более мощных бомб, дабы убивать, убивать и убивать. Естественно, что приобретение необходимых компонентов нельзя было поручить случайному человеку, а посему Сергей Михайлович взял это на себя, совмещая полезное с приятным. Приятность состояла в том, что один из магазинов принадлежал очаровательной вдовушке, сердце которой расплавилось как воск при виде такого кавалера, и дверь её спальни была для него открытой.

Была ещё одна постылая обязанность, кою приходилось исполнять Кравчинскому не реже чем раз в два месяца, дабы не выйти из образа человека, берущегося за любую работу ради пропитания. Речь шла о посещении книжного магазина и типографии, принадлежавших Михаилу Константиновичу Элпидину, с черновиками очередной статьи или очерков о революционном движении в России. Нельзя не отметить, что сии встречи были тягостны для них обоих, ибо они с некоторого времени буквально ненавидели друг друга, хотя и старались тщательно скрывать свои чувства. Причиной сей распри была взаимная несдержанность в разговорах и стремление подчинять собеседника свой воле. Что и говорить, Михаил Константинович не был ангелом, мало кому могли понравиться его растрепанный и неаккуратный внешний вид, неухоженная борода, коя, по его мнению, ставила вровень с самими Жюлем Верном, и пространные диалоги, которые, как правило, состояли из двух частей. Во-первых, это были фантастические прожекты по освобождению из ссылки его кумира Николая Гавриловича Чернышевского. При этом выдвигаемые им предложения по своей авантюрности затмевали сюжеты романов обоих Дюма. Чего стоили планы по похищению одного или нескольких представителей правящей династии Романовых, перевозке их за границу, дабы шантажировать императора и правительство России, добиваясь от них выполнения мыслимых и немыслимых требований, вплоть до установления в стране республики. Об этом предмете Элпидин мог говорить часами, абсолютно игнорируя реакцию присутствующих. И наконец, вторая по популярности была тема о тяжких физических и духовных страданиях самого Михаила Константиновича, кои ему пришлось пережить, будучи узником тюремного замка. Как известно, в сие узилище он был водворен на время расследования его участия в Казанском заговоре.

Вспоминая сии эпизоды своей биографии, Элпидин просто выходил из себя, и из его уст потоком извергались ругательства, более уместные для пьяного извозчика или отставного боцмана. Если верить его словам, то муки узника замка Иф или Томмазо Кампанеллы меркли по сравнению с теми испытаниями, коими царские сатрапы подвергали невинных студентов во время пребывания их в остроге. К своему несчастью, он несколько раз озвучивал сию тему в присутствии Кравчинского, который, не желая более слушать эти самовоспевания, задал несколько невинных вопросов, вызвавших фурор среди присутствующих и едва не доведших Элпидина до апоплексического удара. Почтенному издателю предлагалось ответить на вопрос: «Можно ли посчитать пытками посещения узниками отдельных нумеров городских Батуринских бань, завершающиеся длительными чаепитиями в гостинице? А также выделение для арестованных революционеров и смутьянов отдельной кухни, где священнодействовал бывший повар вице-губернатора?» Причем в праздничные дни меню предусматривало пирожные или мороженое. Но несмотря на сии деликатесы, каждый месяц приносил Элпидину и его товарищам не менее пяти рублей чистого дохода за счет экономии кормовых денег. Черта в сем унижении была проведена следующими словами безжалостного Кравчинского:

– А может быть, милейший Михаил Константинович, вам наносили мучения звуки рояля, доставленного в острог вопреки запрету всесильного губернатора Нарышкина? Впрочем, можете не отвечать…

Элпидин так и не смог забыть и простить сего позора, и хотя чисто внешне их отношения с убийцей генерала Мезенцова восстановились, он мечтал о мести. И очень скоро ему представилась такая возможность, когда в один из осенних дней 1878 года в его магазин вошел новый посетитель и предложил приобрести у него старинную Библию, которую вполне можно было отнести к редкому, антикварному изданию. За то время, кое Михаил Константинович прожил в эмиграции, занимаясь издательским делом и книжной торговлей, он научился великолепно разбираться в людях и мог буквально с первого взгляда оценить человека и ту пользу или вред, что он способен принести своим появлением. Судя по всему, неприятностей можно было не ожидать. Костюм, сшитый по последней парижской моде, прекрасно смотрелся на стройном мужчине, который явно еще не достиг возраста Христа. Гладко выбритые щёки и подбородок, аккуратная причёска и легкий аромат одеколона свидетельствовали о недавнем посещении искусного парикмахера. Да и его русский язык, хотя и был безупречен, но по легкому грассированию можно было признать его за гражданина третьей республики. От возможности дополнительного заработка господин-товарищ Элпидин никогда не отказывался, а посему предложил пройти в свой кабинет, дабы в более спокойной обстановке оценить предлагаемую ему книгу. Когда Михаил Константинович осмотрел обложку Библии и убедился, что, невзирая на весьма почтенный возраст сего фолианта, его состояние более чем удовлетворительное, он приступил к исследованию его содержания, бережно перелистывая страницу за страницей.

И на тридцать третьей его ожидал неожиданный сюрприз, а если быть абсолютно точным, то привет из прошлого, которое он так старался забыть. Перед ним лежала фотография, на коей был запечатлен сам Михаил Константинович сидящим в кресле, а рядом, положив руку на его плечо, стоял офицер в форме поручика Русской Императорской армии.

Элпидин откинулся на спинку стула, ибо отчего-то у него на мгновение потемнело в глазах, а сердце замерло в груди. Мезенцов, а это был именно он, не на шутку испугался, наблюдая такую реакцию на фотографию, тем паче что взгляд издателя стал каким-то расфокусированным, зрачки расширились, в них читался немой вопрос: «За что?» Его повело, еще мгновение, и глаза закатились, а тело обвисло безвольной куклой. «Этого мне не хватало», – подумал подполковник. Вода! Нужна вода. Хорошо, что на столике стоял кувшин из зеленого стекла, наполненный до краев. Вынув пробку и принюхавшись, полковник убедился, что это вода, и, набрав её в рот, обрызгал лицо хозяина магазина. Тот вроде как стал пошевеливаться, открыл глаза, но взгляд его все еще был каким-то мутным. Пришлось прибегнуть к более интенсивной терапии, и Мезенцов залепил почтенному издателю две пощечины. От ударов голова Элпидина мотнулась слева направо, после чего сразу же в голове прояснилось. Но в мозгу прозвучал тревожный звоночек, и Михаил Константинович, решив симулировать беспомощность, простонал: «Врача… мне плохо…»

– Будет тебе врач, – злобно прошипел ему в ухо внезапный посетитель, – поговорим, и будет… Пришел в себя?

Редактор безвольно кивнул головой.

Хотя тело по-прежнему не до конца повиновалось своему хозяину, но мозг ускорил свою работу, и память услужливо извлекла из своих закромов столь яркое изображение давно минувших событий, что невольно хотелось зажмуриться. Вот он, студент Миша Элпидин, принял решение о побеге за границу и старательно симулирует недомогание, дабы попасть в тюремный лазарет. Склонность к лицедейству была весьма распространённой среди «непримиримых борцов за освобождение народа», а служители Казанского замка, включая, разумеется, и эскулапа, были настолько напуганы тем расположением, с которым относился губернатор Нарышкин к жалобам и просьбам политических арестантов, что врач мгновенно отправил страждущего на больничную койку. Поблаженствовав пару дней на чистых простынях и отдав должное весьма питательному рациону, о котором простой русский мужик не мог даже и мечтать, Элпидин счел, что «царские сатрапы» утратили бдительность. А посему, когда в лазарете было много посетителей, Михаил переоделся в принесённый с воли гражданский костюм и преспокойно вышел за ворота тюрьмы.

Казалось, что фортуна полностью на стороне мужественного узника, вырвавшегося на свободу из узилища, оставалось лишь добраться до дома, который был снят его друзьями, пересидеть там до вчера, а потом – пристань, пароход и свобода. Обещали и финансовую помощь из студенческой кассы университета, но уже сейчас в карманах находилось почти сто целковых, накопленных за счёт кормовых денег. Но пока Михаил предавался мечтам и проходил возле небольшого дома, дворник, мирно сидящий на скамейке, внезапно вскочил и, схватив беглеца обеими руками, буквально вбросил в предусмотрительно открытую калитку.

Еще через мгновение Элпидин оказался в комнате и был насильно посажен в кресло, а перед ним к его удивлению стоял смутно знакомый офицер, но явно не в жандармском мундире. Михаил заслуженно гордился своей памятью, коя не раз выручала в ночь перед экзаменами, позволяя заучить ответы на билеты, и на этот раз она его не подвела. Этого поручика он видел на одном из вечеров в остроге, когда все заключенные, кои числились по казанскому заговору, собирались послушать переливы, извлекаемые из рояля умелыми руками музыкантов-любителей. Как это ни странно, но там присутствовали и несколько офицеров конвойной роты. Двое из них – Ермолин и Бродовский, кои близко сошлись с арестованными студентами и посещали их собрания, назвали фамилию сего любителя музыки: Лабунский Александр Юлианович. В доверительной беседе они достаточно прозрачно намекнули, что в армии у него репутация вольнодумца, ярого противника телесных наказаний нижних чинов, и более того, сей подпоручик был завсегдатаем петербургских офицерских кружков. Михаил, который не понимал, что всё это значит, лихорадочно соображал, как начать разговор, но первым тишину нарушил подпоручик.

– Я вижу, милейший Михаил Константинович, что вы меня узнали. Что же, отменная память весьма полезное достояние, коим можно гордиться. Но не будем тратить время на политес и перейдём к делу. Надеюсь, вы понимаете, что, совершив побег, вы усугубили своё положение и приговор может быть достаточно суровым. Печально, если столь одарённый человек может погубить свою молодость заключением в крепость или длительной ссылкой, и одновременно отечество лишится достойного гражданина. Я могу предложить вам выход, который позволит избежать столь безрадостных перспектив.

Элпидин немного успокоился и решил поиграть в несгибаемого революционера, а посему начал откровенно хамить:

– Послушайте, господин, как вас там, корнет? Отчего вы решили, что я вообще стану о чем-то договариваться с жандармом?!

При этом Михаил попытался вскочить с кресла, но тяжёлая длань дворника, который оставался в комнате, коснулась его плеча и играючи пресекла эти поползновения. Эта экзекуция сопровождалась насмешливой фразой:

– Ну куда прешь, малахольный. Сядь, охолони и заруби себе на носу: ещё раз откроешь свой рот без позволения его благородия, то вмиг без языка останешься. Уяснил или повторить надобно?

Михаил был понятливым молодым человеком и мгновенно проникся сказанным доступным русским языком, тем более подкреплённым стальной хваткой руки, буквально расплющивающей его плечо. Снова приняв положение сидя, он благоразумно заткнулся и молча снизу-вверх смотрел по-собачьи преданным взглядом на этого таинственного офицера.

– Спасибо, Петрович, – подпоручик склонил голову, благодаря того, кто был в одежде дворника. – Надеюсь, не сломал ключицу господину студенту? Все же наш, россиянин, хотя и заблудшая душа, но не башибузук какой-то. А покамест будь добр, оставь нас наедине на четверть часа.

– Слушаюсь, вашбродь, – тот, кого назвали Петрович, вытянулся в струнку и, четко повернувшись, вышел, не забыв, впрочем, напоследок показать Михаилу кулак внушительного размера.

– Итак, Михаил Константинович, нам пора внести ясность в наши дальнейшие взаимоотношения, – подпоручик сел напротив и продолжил разговор: – Во-первых, я не принадлежу к офицерам отдельного корпуса, и вы это отлично понимаете. Во-вторых, ваша попытка оскорбить меня была неудачной, ибо я с глубоким уважением отношусь к жандармам и считаю их деятельность жизненно важной для Отечества. Но у меня нет ни времени, ни желания принуждать вас принять мою точку зрения. И наконец последнее. Я имею честь быть офицером Генерального штаба Российской империи, и вот именно нам вы можете быть полезным. И если мы придём к соглашению, то вы получаете шанс спокойно продолжить свой вояж за пределы России и даже получить некую сумму, кою можете рассматривать как субсидию в ваше будущее. В противном случае, будет то, с чего я начал наш разговор. Могу дать на размышление не более пяти минут.

Сказав это, подпоручик Лабунский поставил на стол и перевернул в нужное положение песочные часы. Надо отдать должное Элпидину, когда последняя песчинка проскользнула в горловину, он внутренне собрался и решительно заявил:

– Я готов с вами сотрудничать, господин подпоручик, но у меня есть одно и непременное условие: я никогда не буду доносить на своих товарищей. В противном случае, можете возвращать меня обратно в тюрьму, и пусть будет, что будет.

– Приятно иметь дело с человеком, для которого слово «честь» не простой звук, – Лабунский с уважением склонил голову. – Могу вас успокоить: к вам обратятся за помощью лишь в том случае, когда нашему Отечеству будет угрожать внешний враг и никак не иначе. А пока подпишите вот этот документ.

Перед ним появился лист бумаги с коротким текстом, в коем указывалось, что Михаил Константинович Элпидин получил семьсот рублей ассигнациями и обязуется выполнять поручения по сбору информации, касающейся замыслов иностранных держав или лиц против интересов Российской империи. Такая формулировка не вызвала у Михаила отторжения, и он размашисто расписался.

– Теперь оговорим некоторые детали, – сказал подпоручик сразу после того, как положил перед Элпидиным пачку ассигнаций. – Сейчас нас сфотографируют.

В комнату принесли аппарат, и Лабунский встал рядом с сидящим Михаилом и положил ему руку на плечо. Петрович, который оказался ещё и фотографом, быстро сделал несколько снимков.

– Запомните, Михаил Константинович, если через какое-то время к вам придёт человек и предъявит вот этот снимок, то это значит, что матушке-России нужна ваша помощь. С Богом, ступайте, вас незаметно проводят до пристани и обезопасят от нежелательных встреч.

Когда молодой революционер добрался до Швейцарии и сумел там неплохо устроиться, то в первое время он одновременно ждал и боялся появления вестника от этого генштабиста, которого неизвестно какие черти занесли в тихую провинциальную Казань. Постепенно страхи приутихли, а когда отгремели залпы русско-турецкой войны, он почти успокоился. Честно говоря, под внешней оболочкой ненавистника царского режима и весьма удачного дельца еще оставалась частица истинно русского человека. Жизнь научила господина издателя лавировать между интересами революционной общины в Женеве, не слишком мозоля глаза полиции Швейцарии и их французским коллегам, и делал он это столь искусно, что капитан и боцман легендарного клипера «Катти Сарк» от зависти и чувства собственного позора утопились бы в бочке с пресной водой.

Когда полки под командованием генерала Скобелева штурмовали Шипку и Плевну, Элпидин начал сбор информации, коя касалась происков и интриг европейских держав, направленных против России, но никто к нему не пришел. А посему Михаил Константинович решил, что о нём забыли, и был просто ошарашен сегодняшним визитом. А что если фотография попала в чужие руки и перед ним не офицер Генерального штаба, а палач, уполномоченный «Землей и волей» казнить отступника и предателя дела революции? Перед его глазами возникли жуткие картины расправы революционеров с агентами охранки, навеянные рассказами очевидцев и газетными публикациями. Он буквально почувствовал, как трещат и ломаются кости его черепа от удары гирей, а клинок раз за разом кромсает его сердце и живот. От таких мыслей струйки холодного пота пробежали по спине, и рубашка мгновенно промокла. Нужно все отрицать. Господин издатель немного поерзал в кресле, заняв более удобное положение, откашлялся и, придав голосу возмущенные интонации, с толикой обиды выдал фразу:

– Я не имею чести знать вас, милостивый государь, и с какой целью вы обманом проникли в мой магазин. Что касается сей фотографии, то мне нечего стыдиться знакомством с подпоручиком Лабунским, который убедительно доказал, что среди офицеров русской армии есть люди, помнящие заветы декабристов. Можете так и передать тем, кто вас прислал: Михаил Элпидин никогда не был предателем и агентом жандармерии и никогда им не станет. А засим прошу покинуть сей дом и никогда не возвращаться.

На челе издателя выступили крупные бисеринки пота. Посетитель же оставался невозмутимым, а тон его был даже несколько ироничен:

– Хватит комедию ломать, господин издатель, вы не в театре и не в суде перед присяжными заседателями, – мгновенно охладил благородную горячность своего визави. – Я пока пришел не за вашей жизнью, а всего лишь поговорить. И запомните, я вам не враг, а, можно сказать, ваш ангел-хранитель. Для того чтобы полностью рассеять сомнения, то дворник Петрович, а точнее полный георгиевский кавалер и фельдфебель в отставке Иван Петрович Кузнецов просил вам кланяться и очень переживал по поводу вашего плеча, пережившего близкое знакомство с его рукой. Но хочу заметить, Михаил Константинович, что вам ещё повезло. А вот несколько турецких аскеров, имевших неосторожность сойтись с ним в рукопашной при штурме Плевны, отправились в Джаннат[43] несколько потрепанными и навряд ли смогут ласкать гурий вследствие отрубленных рук и голов.

Элпидин воспринимал этот поток информации, свалившийся на него в одночасье, с видимым волнением, воспоминания о столь «скользком» эпизоде его жизни не доставляли господину издателю огромного удовольствия, а при словах о фельдфебеле сразу же предательски разболелось плечо.

– Как вы понимаете, господину Лабунскому сейчас немного не до вас. Тем более что я являюсь, как и мой коллега, офицером Генерального штаба Российской империи. А вот наших оппонентов, коих вы относите к друзьям или союзникам, вам следует опасаться. И дело не в ваших убеждениях, точнее не только в них, а в вашем состоянии. У британцев есть весьма занятная поговорка: «He that has nothing is frightened of nothing», которую можно перевести на русский язык примерно так: ничего не боится тот, кто ничего не имеет. Вы владелец издательства и книжного магазина, которые приносят устойчивую прибыль. Налажены устойчивые связи, годы работы создали хорошую репутацию, и при этом с точки зрения молодых революционеров вы безнадежный и даже в чём-то опасный ретроград. Вы призываете убеждать, а они предпочитают убивать.

Неприятный посетитель сделал паузу, убедившись, что его слова ложатся на возделанную почву. Господин издатель действительно относился к деньгам и прибыли своего детища с трепетом, достойным скупого рыцаря незабвенного Александра Сергеевича. С работниками он не был щедр и стремился сэкономить всюду, где была малейшая возможность. На святое дело борьбы с царским режимом средства выделял, но всякий раз многократно напоминал, что его издательство и так все время работает на нужды народного восстания, во что господа революционеры конечно же не верили. Рыбка клюнула, пора подсекать!

– Мне не хочется выступать в амплуа Кассандры, но вам вынесен приговор и даже назначен преемник или наследник, а по совместительству и палач. Тем паче что он весьма искушенный душегуб.

– И кто же он, – деланно безразлично спросил русский швейцарец, хотя это притворство вряд ли могло обмануть более или менее проницательного человека. – Я его знаю?

– Знаете, Михаил Константинович, хорошо знаете. И опусы его читали, а может, и печатали. Да и дискустировали вы с ним изрядно. Имя Сергей Михайлович Кравчинский вам знакомо?

Мезенцев заметил, что, услышав это имя, издатель отразил на лице, кроме страха, и гримасу ненависти. Следовательно, семена упали на благодатную почву, и теперь можно сделать Элпидину конкретное предложение.

– Михаил Константинович, позвольте напомнить вам вот этот постулат: «Amicus meus, inimicus inimici mei»[44]. Кравчинский – это преступник и убийца, нарушивший законы земные и Божьи. Но, кроме того, он верный слуга британцев, извечного врага государства Российского. А посему давайте сделаем так: вы называете мне место, где на протяжении ближайших трёх дней может находиться сей субъект. И если по истечении этого времени произойдут некие события, то можете более не опасаться за свою жизнь и имущество, да и вопрос со швейцарским гражданством скорее всего будет решен. А кроме того, даю вам слово офицера, что после этого ваши обязательства перед Генеральным штабом будут считаться исполненными. Впрочем, если вы захотите поделиться интересными сведениями, то они будут оплачены, естественно, золотом и исключительно наличными, никаких банков и счетов.

– У меня есть такие сведения, но как я смогу объяснить товарищам появление довольно значительных средств у меня…

– А что, вы считаете, что найденные вами секреты будут того стоить?

– Уверен. Я умею считать деньги. И я знаю, что вам нужно в первую очередь. Просто так получилось, что это попало ко мне…

– А если к вам попадет еще и рукопись утерянного романа господина Чернышевского? Того самого, которого ему так и не дали восстановить?

– Как? Вы имеете в виду «Что делать?».

– На Руси есть два главных вопроса: «Что делать?» и «Кто виноват?»

Издатель сразу же пришел в себя и стал похож на хищника, почуявшего запах добычи; казалось, что его хорошо ухоженные ногти превращаются в когти, а зубы – в клыки. Еще бы уши к морде прижать – и вылитый тигр перед прыжком.

– Как же так получилось? – вопрос как бросок кинжала. Но посетитель продолжал сохранять абсолютнейшее спокойствие и никуда ироничность не собирался убирать.

– Неужели вы считаете, что потеря господином Некрасовым этого романа была случайностью? Мы помогли его потерять. Слишком лояльный цензор расстался с местом[45], и мы постарались сделать всё, чтобы господину Чернышевскому было не до того, чтобы его восстановить.

– И как это будет выглядеть?

– Вы получите письмо от вора, укравшего рукопись и попавшего в тюрьму. Выйдя на свободу, он добрался до рукописи, прочитал ее, проникся идеями нигилизма… И предложил вам выкупить ее за каких-то двести рублей… золотом, конечно же…

В уме господина издателя окончательно прояснилось. Перспективы оказались слишком заманчивыми.

– Это даст вам еще больший вес в среде эмиграции, защитит от посягательств революционеров, а издание произведения господина Чернышевского как в вашем журнале, так и в книге…

Семена попали на благодатную почву… Считавшийся утерянным роман господина Чернышевского, из-за которого писатель впал в черную меланхолию и практически перестал творить, – это был прорыв, тем более что сам Элпидин был известен как убежденный поклонник творчества Николая Гавриловича[46].

Согласие было достигнуто, и в итоге высокие договаривающиеся стороны расстались взаимно удовлетворённые достигнутыми результатами. Правда для этого потребовалось ещё десять минут дебатов, дабы Михаил Константинович мог в полной мере потешить собственное самолюбие и одновременно не огорчить здравый смысл и житейскую расчётливость. Мезенцову же предстояла поездка на побережье Цюрихского озера, где в уединённой хижине Кравчинский собирался доработать конструкцию новых бомб и без помехи провести их испытания. Тем паче что для сих экспериментов он мог использовать французский и английский динамит, изготовленный соответственно на правительственной фабрике в Вонже и заводе сэра Фридриха Абеля в Вулидже.

Раннее утро 6 сентября 1878 года в Цюрихе было пасмурным, что по всем приметам обещало нудный мелкий дождь, который мог идти до самого вечера. Сие обстоятельство было вполне на руку Кравчинскому, так как можно не опасаться появления нежелательных свидетелей из числа поклонников красот Нижнего озера и любителей рыбной ловли. А посему, он находился в великолепном настроении и с аппетитом умял банку мясных консервов, запивая крепким кофе, сваренным на бульотке[47], оснащённой спиртовкой. Затем он накинул парусиновый непромокаемый плащ и направился в сарай, где в отдельных ящичках, тщательно закутанные в тряпки, лежали три готовых образца бомб, отличающихся количеством и типом динамита, а также конструкцией взрывателей. С замком, весящим на дверях, пришлось повозиться, ибо, несмотря на регулярную смазку, частые дожди и сырость изрядно подпортили его внутренности. Кравчинский, чертыхаясь, пытался его открыть, и поневоле все его внимание было поглощено борьбе с упрямой железякой, а посему он не успел среагировать на легкий шорох сзади. Последовал сильный удар по голове, и Сергей Михайлович как подкошенный рухнул на землю.

Сознание вернулось к нему нескоро, и реальность была малоприятной. Он лежал на столе со связанными руками и ногами, рот был заткнут кляпом, а двое мужчин в масках деловито растапливали печку, рядом с которой лежали кочерга и несколько железных прутьев. А далее были вопросы, попытка вначале просто молчать, а потом проклинать своих мучителей и много, много боли. Периодически накатывала волна спасительного забытья, но холодная вода возвращала к реальности. Решимость и упрямство постепенно склонились перед мукой, и Кравчинский заговорил. Когда язык начинал заплетаться, то ему заливали в рот коньяк из фляжки и продолжали задавать вопросы.

Говорил только один из них, тот, что был пониже ростом, но плотный, коренастый, он производил впечатление весьма опасного человека, с которым сложно было бы справиться даже в дуэльном поединке. Впрочем, никакой дуэли быть не могло: все эти куртуазные выверты не для той тайной войны без правил, в которой завязли герои сего повествования.

– Нас не интересуют ваши сообщники убийства генерала Мезенцова, они нам известны и уже наказаны или будут наказаны в ближайшее время, как и вы. Но вот кто оплатил эту акцию – немаловажный вопрос… У вас десять пальцев на руках? Занимаясь изготовлением таких опасных веществ, все они на местах? Непорядок…

От внезапно обрушившейся боли Кравчинский взвыл…

А дальше его снова и снова ломали – физически и психологически. Окончательно пламенного революционера добили сообщением о том, что его жена носит ребенка (это была неправда) и ее тоже могут убить (тоже блеф, но всяко возможно). Тем паче что лично он именно так и поступил бы в аналогичной ситуации.

– Вы же знаете, что вчера ваша жена посетила врача Альфреда Либербаума? Ах, она вам не успела ничего рассказать, так вы спешили к мадам Кокто?

– А вы знаете, мы можем оставить вам жизнь, правда я буду обязан переломать вам руки и ноги. Это будет больно. Вы будете инвалидом, но будете жить и увидите, как ваш сын начнет ходить, например…

– Вы хотите оставить мне жизнь?

– Вы будете прекрасным образцом того, что будет с вашими коллегами в ближайшем будущем, если они не оставят попыток бороться с самодержавием. А вы им передадите это мое послание.

И тут стало ясно, что Кравчинский «поплыл». Жить! Жить! Хоть тушкой, хоть чучелом, хоть безногим или безруким инвалидом, но все-таки жить! Язык его развязался, а вопросы посыпались, как из мешка зерно:

– Имя агента?

– Куда вам переводили деньги?

– Номер счета?

– В каком банке?

– Кто еще курировал операцию?

– К кому вы должны обратиться в случае опасности?

– Имена руководителей ячеек в России?

– Кому вы должны отправлять бомбы?

– Как связаться с вашим куратором из Британии?

Имена, пароли, явки. Его спрашивали и записывали все, что он говорил. Жажда жизни делала поток слов практически непрекращающимся.

Через несколько часов, один из инквизиторов с удовлетворением закрыл тетрадь, куда записывал цифры, даты, имена и номера счетов в банке, и совершенно неожиданно для Кравчинского снял с себя маску.

– Ну что же, Сергей Михайлович, вы полностью удовлетворили моё любопытство. Кстати, я забыл представиться: генерального штаба полковник Мезенцов.

Услышав эту слишком хорошо знакомую для него фамилию, Кравчинский, коему опять заткнули рот, смог лишь замычать, прекрасно понимая, что его земной путь подходит к концу. А полковник не спешил. Он взял в руку стилет, который Сергей Михайлович привёз в Швейцарию как память об убийстве шефа жандармов генерала Мезенцова, и резким движением руки вонзил ему в живот, несколько раз провернув в ране.

Последнее, что сумел увидеть Кравчинский, как в комнату были принесены изготовленные им же бомбы и аккуратно разложены на полу подальше от печки. Затем чирканье спички и характерный запах горящего запального шнура, а через некоторое время мощный взрыв разнес по брёвнышку хижину, сарай и стёр в пыль бренные останки террориста и британского агента.

Глава семнадцатая. Прерванные каникулы полоцкого кадета

И с закваской такой, над обычной толпой

Полочане стояли высоко,

И везде был в пример, наш кадет – офицер

Его слава гремела далеко.

В. Перфильев. Песня Полоцкого кадетского корпуса

Полоцк. 18 февраля 1880 года. Сергей Мезенцов

Вспоминая о поездке в Швейцарию и свершившейся святой мести, Мезенцов даже не заметил, как подъехал к Полоцкой военной гимназии, выпускником которой он и был в далеком уже 1863 году. Впрочем, тогда это учебное заведение носило название Полоцкого кадетского корпуса, а вот в результате милютинской военной реформы 1865 года превратилось в гимназиум, о чем лично Сергей Николаевич весьма сожалел[48]. Вообще-то начальное военное училище располагалось в трехэтажном здании, в котором ранее функционировал иезуитский коллегиум. Была какая-то ирония в том, что центр иезуитства в России стал центром подготовки ее верных защитников. Иезуиты основали тут свое учебное заведение еще во времена польского владычества, в далеком 1581 году. Тот, древний коллегиум сгорел во время большого пожара, а в 1750 году был построен красивый трехэтажный учебный корпус с католическим храмом по центру.

После запрещения папой ордена Иисуса Полоцк стал официальным центром иезуитов в России (да и во всем мире), а коллегиум оказался единственным учебным заведением новициата (подготовки кандидатов в члены ордена) в мире. Кроме одной из лучших библиотек в Белой Руси, тут располагалась довольно неплохая типография, а позже коллегиум оброс различными хозяйственными строениями, стал вести коммерцию, а в принадлежавших ему семи поселениях (фольварках) проживало более 7800 жителей. В 1812 году коллегиум указом Александра I был преобразован в академию с правами университета. Но в 1820-м иезуитов из Полоцка (да и из России-матушки) изгнали, а в 1822 году на базе академии было создано Полоцкое высшее пиарское[49] училище, но учебное заведение иного католического ордена все равно было ориентировано на проведение политики активной полонизации и окатоличивания белорусских земель. Это не могло устроить государство Российское и послужило причиной его закрытия в 1830 году. В 1835 году государь Николай Павлович повелел открыть в Полоцке кадетский корпус для военной подготовки дворянства к действительной военной службе.

Экипаж с подполковником, подъехав к кованой ограде, остановился. Мезенцов не забывал свою первую alma mater[50] и при посещении Полоцка старался сюда обязательно зайти. В любом случае, это посещение не должно привлечь чьего-нибудь внимания. Прежде чем зайти, рукой в перчатке провел по решетке с какой-то ностальгической нежностью – сколько всего тут произошло: учеба, дружба, первая любовь, первая дуэль. Вот там, в учебном корпусе о трех этажах, проходили занятия во всех четырех учебных ротах, вот там, в кельях бывшего монастыря, они жили. А его первый поединок чести была неподалеку от их здания – в небольшом овраге, укрытом густым кустарником. Это была рекордная для корпуса дуэль, потому что случилась она на второй день обучения – до сих пор никто так быстро отношения не выяснял, а повздорили младые дворянчики в самый первый день по прибытию к месту обучения. Конечно, причиной ссоры была женщина, точнее, тринадцатилетняя полочанка Мари Бжозовская, в которую были влюблены почти все кадеты, вот только заносчивая панянка ни с кем эти чувства не разделяла. Они с Димитрием, ставшим после сего происшествия его хорошим другом, благоразумно выстрелили в воздух, так что никаких последствий сия стрельба для них не имела.

Первым делом Сергей Николаевич направился в Свято-Николаевскую церковь, принадлежавшую гимназии: бывший католический костел был перестроен под православный храм, несмотря на активное сопротивление польской шляхты и католической общины города. Он имел форму классической базилики с двумя высокими колокольнями и круглым куполом и долго оставался самым высоким зданием Полоцка, впрочем, внешне собор не претерпел существенных изменений, разве что кресты сменились на православные, основная перестройка коснулась внутреннего убранства. Тут проводились богослужения для кадетов корпуса, по праздникам собирались и жители города. С этим зданием были связаны и приятные воспоминания. Одним из развлечений кадетов было забраться на колокольню, где были установлены уникальные башенные часы с боем, работы виленского мастера Густава Мудни, и перевести их на час-два назад. Делалось это в день увольнительный с тем, чтобы немного, но продлить часы законного отдыха от военных обязанностей. Начальство на эти «шалости» учеников смотрело сквозь пальцы, поддерживая при этом жесткую дисциплину во время занятий. Как-то Мезенцов вместе со своим дружком Димитрием переставили часы на целых три часа, вот только не учли, что сие слишком большая наглость, да еще и в осеннее время темнеет намного быстрее, так и попались, правда, попеняли им не столь сильно – начальник кадетского корпуса, генерал-майор Дмитрий Михайлович Павловский, был хорошим приятелем батюшки Димитрия, генерал-майора Никифора Ивановича Кайгородова, в прошлом преподавателя в Полоцком кадетском корпусе. Дмитрий (или Димитрий, как тот себя любил называть) большой любви к военной стезе не испытывал, зато имел склонности к естественным наукам и наблюдениям за жизнью животных и растений. Однажды они «позаимствовали» из библиотеки корпуса «земной телескоп Доллонда» – фактически мощную подзорную трубу, с помощью которой французы в 1812 году осуществляли наблюдение из колокольни собора за перемещением русской армии. Молодые люди нашли ей более важное применение и следили с колокольни за перемещением очаровательных барышень, тем более, как известно, из жизни прекрасных растений, за сиими цветками жизни подглядывать было приятнее всего. Именно там они оценили все значение хорошей разведки в военном деле, когда противник у тебя как на ладони, тем более такой хорошенький! Надо сказать, несмотря на полученное хорошее военное образование, во время работы на Охтинском пороховом заводе Дмитрий Никифорович Кайгородов стал слушателем Лесного института. Вскоре защитил диссертацию, а теперь служил по корпусу лесничих. Увлечение природой победило в нем семейную традицию, но его младший брат Михаил уже учился в Николаевской академии Генерального штаба и подавал большие надежды именно как военный специалист[51].

После короткой благодарственной молитвы святому Николаю, уберегавшему Мезенцова в его сложной миссии в столице, Сергей Николаевич направился к начальнику училища, по дороге заскочив к полковнику Блюменталю, инспектору классов гимназии, с просьбой передать в кассу взаимопомощи полочан триста рублей. Сии средства шли на вспомоществование выпускникам училища, потерявшим здоровье на военном поприще, а также для обучения наиболее бедных и остро нуждающихся кадетов. Дворянство Белой Руси богатствами не славилось, за исключением польских аристократических фамилий, а помогать друг другу у вышедших из корпуса кадетов было в крови. По дороге к начальнику училища, генерал-майору Тыртову, Мезенцов коснулся целованного им «ядра Витгенштейна» – во время Отечественной войны ядро вломилось в каменную кладку учебного здания, где и застряло навек, считалось, что оно было выпущено из орудий корпуса Витгенштейна, отбившего Полоцк у французских захватчиков. Ядро это всегда чистили, а у молодых кадетов была веселая традиция после утреннего парада в день Второго Полоцкого сражения ядро целовать[52].

Генерал-майор Тыртов находился в приподнятом настроении. Он получил письмо из Санкт-Петербурга, в котором сообщили о том, что его усилия по воспитанию и военной подготовке дворянства к службе были замечены начальством. В письме его сослуживца, отправленном еще до страшной катастрофы в Санкт-Петербурге, не было и намека на то, что покушение на государя возможно, так что ничего нового о сём прискорбном событии генерал узнать не смог, но сознание того, что он не зря отдал себя педагогическому поприщу, приятно согревало сердце.

К вошедшему в кабинет отставному подполковнику Алексей Петрович, стоявший у окна, сразу же направился и сердечно пожал руку.

– Сергей Николаевич! Я крайне обрадован тем, что вы снова нашли возможность посетить нашу гимназию, благодарю вас, что не забываете место своей учебе и помогаете в меру своих возможностей. Вы же знаете, что финансирование нашего заведения совершенно недостаточное, но мы делаем все, что в наших силах. Хотите знать, что я замыслил?

Полковник Мезенцов знал, что пока генерал не выговорится, то вставить слово в разговор не будет никакой возможности. Поэтому только согласно кивнул головою, даже не попытавшись что-то произнести.

– Вот, из-за совершенно недостаточных средств и невозможности отопить столь большой храм, как Свято-Николаевскую церковь, задумал я сделать гимнастическую церковь в здании библиотеки. Там и места достаточно, и будет всегда тепло. Не будут застужаться курсанты в храме господнем, а то позорище какое! Им стоять на службе порою не час, а более того, то один заболеет, то другой! А тут и добрые люди нашлись, помогли на обустройство нового храма! Было бы замечательно вообще передать собор в ведение городской общины, нам ведь и небольшого храма будет достаточно. Сей слишком помпезен и велик!

– Весьма своевременное и нужное дело, ваше…

– Ах, Сергей Николаевич, мы же договаривались не чиниться! – решительно запротестовал Тыртов.

– Да-с, Алексей Петрович, простите меня, привычка к чинопочитанию…

– Ну, эта привычка правильная, Сергей Николаевич, вот только вы же знаете, что веяния времени, да, таковы, что наедине офицеры стараются без чинов, подчеркивая особое офицерское братство. Вы знаете, я прочитал ваш труд о важности проведения разведывательных мероприятий в будущих войнах. Сей труд весьма злободневный, и мысли, высказанные в нем, своевременны, хочу только заметить один момент, которые иной читатель пропустил бы, а я как руководитель казенного учебного заведения пройти мимо не смог. Вы там вскользь заметили, что в условиях мобилизации населения и массовой армии, вы так ведь и писали «массовой армии», не так ли?

Мезенцев утвердительно кивнул головой.

– Так вот, вы утверждаете, что значительно возрастет необходимость в подготовленном офицерском корпусе и обучении господ офицеров методам и приемам разведывательных действий. Весьма здравая мысль. Вот только скажите мне, каким образом вы считаете возможным решить вопрос увеличения самого офицерского корпуса?

Сергей Николаевич ответил почти сразу же, не задумываясь:

– Есть два пути, Алексей Петрович! Первый – это отмена закона о вольности дворянской и возврат к обязательной дворянской службе в армии, как это было во времена Петра Алексеевича, или же разрешить обучение в военных училищах разночинцев. Первый путь кажется мне предпочтительнее, хотя и будет воспринят дворянством без видимого удовольствия. Второй же путь может способствовать подрыву устоев государственных, но тут, как говорится, не хотелось бы, чтобы лекарство оказалось опасней болезни! Думается мне, что опасаться же даже частого производства в офицеры георгиевских кавалеров из нижних чинов не следует. Как показали последние военные события, в том числе Турецкая кампания, из сиих солдат получаются преданные империи и достаточно дельные офицеры, кровью и отвагой доказавшие право на чин.

– Разделяю ваше мнение, Сергей Николаевич! Возьмите ваш труд, я осмелился дать ему свою рецензию, так что, когда предоставите ее на рассмотрение в Николаевскую академию, думаю, что моя поддержка не будет лишней. Не забудьте, как только ее издадут, отправить в нашу библиотеку несколько экземпляров! Наши гимназисты должны знать труды своих собратьев по учебе! И каковы ваши дальнейшие планы? – поинтересовался генерал Тыртов.

– Собираюсь в Санкт-Петербург, имею намерение восстановиться на действительной службе, в сей сложный момент для государства Российского думаю попроситься в отдельный корпус, надеюсь на сем поприще принести максимум пользы.

– Весьма достойное намерение… – начал было отвечать Алексей Петрович.

Тут скрипнула дверь кабинета, и полковник услышал возмущенное:

– Папа!

Вскочивший в кабинет молодой гимназист, впрочем, быстро сориентировался в обстановке и уже почти по-военному произнес:

– Ваше превосходительство, разрешите обратиться!

Генерал-майор Тыртов принадлежал к довольно обширному роду служилого дворянства, каждый из семейства выбирал военную стезю: кто в армии, кто во флоте. Вот, его старший брат, Николай, выбрал, как и он, армейскую стезю, а оба младших – пошли во флотские и там были замечены. Сам Алексей Петрович был типичным «паркетным генералом», как он сам себя изредка (в моменты особого раздражения) называл. На его долю не выпало участвовать ни в одной из военных кампаний. А вот педагогический дар раскрылся довольно широко. Он сначала преподавал в одной из военных гимназий, потом стал инспектором, а позже начальствовал, сначала в Воронежской военной гимназии, а теперь уже в Полоцкой. Его дети тоже выбирали военную стезю: старший сын, Владимир, окончил Воронежскую гимназию и теперь учился в Михайловском артиллерийском училище, Михаил, который был помладше, обучался в его заведении и сейчас какой-то взъерошенный находился на пороге отцова кабинета. Предстояло и далее идти, и совершать свой педагогический подвиг.

Понимая, что генералу предстоит семейное общение, Сергей Николаевич поспешил откланяться, ему действительно хотелось быстрее отправиться в столицу. Тем более что цель его была достигнута. В переплете поданной к рассмотрению генерала Тыртова книги о необходимости разведывательных действий и методов ее проведения были спрятаны листы со второй частью доклада покойному государю. Собрав обе части доклада, Мезенцов намеревался попасть на прием к новому государю, а там… как уже повезет. Или пан, или пропал!

Железнодорожный вокзал Полоцка был выстроен недавно, как и дорога, которую проложили тоже совершенно недавно, связав воедино Ригу с древним Смоленском. Мезенцову предстояло сесть в поезд до Риги, а уже в Динабурге[53] пересесть и дождаться вагона, что шел от Варшавы в Санкт-Петербург. Примерно семь часов ожидания полковника совершенно не страшили. В городе на Западной Двине жил еще один его друг по тому же Полоцкому кадетскому корпусу да по Павловскому военному училищу, Петруша Шведов. Вот у него и можно будет сии несколько утомительных часов ожидания провести.

Окончив в 1864 году Павловское училище, Сергей Николаевич отправился служить в 99-й Иваногородский пехотный полк, сформированный из 23-го егерского всего год назад. У иваногородцев было много вакансий, которые спешно заполнялись молодыми выпускниками военных училищ, в нем юнкер Мезенцов и начал свою реальную военную карьеру, тут он и был замечен начальством, и ему рекомендовали пройти обучение в Николаевской академии Генерального штаба, во время службы он был замечен своим известным и могущественным родственником. Как говорится, неисповедимы пути Господни! И на полковника нахлынули воспоминания о том, как он после поездки в Швейцарию, где был примерно наказан убийца генерала Николая Владимировича Мезенцова некто Степняк-Кравчинский, вынужден был отправиться в Британию. А дело было так…

Глава восемнадцатая. Визит в Эдинбург

Я хочу побывать в Эдинбурге,

Исторический город грез,

Пробежаться по каменным улочкам,

И от счастья смеяться до слез,

Ощутить полноту вдохновенья,

Осознав воплощенье мечты,

А услышав где-то волынку, мимо просто так не пройти,

Понимать, что ты в сердце Шотландии,

Где просторы граничат с землей,

А на них старинные замки

Омываются чистой водой.

Юка

Эдинбург. Музей науки и искусства.

7 декабря 1879 года

Профессор Томсон

В начале декабря 1879 года Чарльз Уивилл Томсон сидел за письменным столом в своём кабинете в Эдинбургском музее науки и искусства и занимался весьма надоевшими ему делами, кои можно было сравнить с чисткой авгиевых конюшен. Конечно, ему не нужно было с лопатой в руках копаться в конском навозе, тем не менее от этого его работа не становилась легче или приятней. Ушедший в отставку королевский профессор Джордж Оллман, который до него курировал сей музей, слишком небрежно относился к своим обязанностям, в результате чего таинственным образом исчезли весьма ценные образцы и экспонаты, которые помимо своей научной ценности были необходимы для проведения занятий со студентами местного университета. А сам сэр Чарльз не проявил должного внимания к этому вопросу и, принимая должность, удовлетворился заверениями почтенного профессора о полном порядке в музейных экспозициях и кладовых. Теперь же приходилось пенять только на себя, ибо Джордж Оллман сказался больным, удалился в свое поместье в графстве Дорсетшир и все прошедшие годы вёл жизнь затворника, проводя все время в любимом саду, чаще общаясь с яблонями, нежели с людьми. А тут появилась новая угроза. Как весьма своевременно предупредили коллеги из Лондона, в ближайшем будущем намечался визит в Эдинбург с обязательным посещением университета и музея группы высокопоставленных особ, среди которых был и принц Альфред. Следовало сделать всё возможное и невозможное, дабы не возникали неудобные вопросы. Кроме того, директор музея планировал своё участие в нескольких длительных океанских экспедициях. Особую пикантность сих мероприятий придавал весьма «сладкий» бюджет сего прожекта, в который внесло свою лепту и Адмиралтейство, имеющее свои интересы в этих исследованиях. Несмотря на жесточайшую конкуренцию среди профессуры, в себе сэр Чарльз был уверен. А посему скандал был крайне нежелателен, и следовало привести дела в идеальный порядок. Попытка сделать это собственными силами показала полную несостоятельность сэра Чарльза в административных вопросах, но огласка была недопустима. Правда, сейчас появилась надежда на счастливый исход.

В прошлом месяце он гостил в замке у своего приятеля Уильяма Гарри Хэя, графа Эрролла-19 в его замке Слэйнс. Поводом к их знакомству, перешедшему затем в дружбу, стало увлечение этих двух истинных шотландских аристократов холодным оружием. И во время последней встречи, вечером, когда ветреная и сырая погода делала тепло каминного огня и вкус выдержанного виски особенно приятными, сэр Чарльз поделился с приятелем своей бедой.

– Вот так, Уильям, я и попал в сложное положение и, право, не знаю, как из него выйти. Самое страшное, что я ничем не могу подтвердить свои слова, и даже если мне поверят, то с моей безупречной репутацией будет покончено навсегда.

Закончив свою исповедь, он допил виски и, замолчав, устремил взор на пылающий камин, словно пытаясь в игре пламени найти успокоение для измученной души.

– Не всё так безнадёжно, мой друг, – с ободряющей улыбкой отозвался граф. – Необходимо найти толкового юриста, поднаторевшего в крючкотворстве. Уверен, что он сможет подобрать нужные параграфы в том нагромождении актов, указов и прочих документов, из коих состоит право Британии.

Заметив, что его визави хочет возразить, он остановил его жестом и продолжил говорить:

– Я понимаю, что огласка нежелательна, и это обстоятельство предъявляет особые требования к сей кандидатуре. Но в этом я смогу вам помочь, ибо среди лично обязанных мне людей есть искусный специалист. Тем паче что его сын служит офицером в одном из полков, и его карьера напрямую зависит от моего благорасположения. В общем, я собираюсь в следующем месяце посетить Эдинбург по своим делам, и заодно со мной прибудет нужный вам человек. Будьте спокойны, он поможет вам составить необходимые бумаги так, что никто ничего не сможет сказать.

Когда почтенный профессор, в сердце которого разгорался огонёк надежды, вскочил и разразился благодарственной тирадой, граф также поднялся, но неожиданно, не сдержав стон, был вынужден буквально упасть обратно в кресло.

– Снова беспокоит старая рана? – с участием спросил сэр Чарльз.

Прежде чем ответить, граф наполнил свой стакан виски более чем наполовину и выпил его одним глотком. Через минуту спиртное оказало анестезирующие действие, боль стихла, и он смог продолжить беседу.

– Увы, мой друг, хотя и прошло ровно четверть века после того злосчастного для меня сражения под Альмой, но иногда рана напоминает о себе. Но помимо боли телесной страдает и моя душа. Вы знаете про наш семейный палаш?

– К сожалению, дорогой граф, вы никогда не упоминали об этом происшествии…

Почтенный неофициальный глава клана Бойд поморщился, он не мог про это не говорить, вечно у господ ученых прохудившиеся головы.

– Именно в этот день счастливого для Британии и несчастного для меня сражения, когда меня после ранения вынесли солдаты, на поле боя остался мой палаш, который передавался в нашей семье от отца к сыну. Как только я пришел в себя, то попробовал навести необходимые справки, но, увы, наш фамильный клинок исчез. Его мог подобрать как трофей кто-нибудь из русских солдат или офицеров. Все эти годы я пытался его отыскать, но, к сожалению, всё впустую. Хотя… – на этом слове уже граф с надеждой смотрел на своего собеседника. – Чарльз, вы же известный ученый и вас, без сомнения, знают и за пределами Британии. Я понимаю, что шансы невелики, но не могли бы вы обратиться к вашим коллегам в России? Я не пожалею никаких средств, дабы вернуть эту реликвию.

Естественно, профессор заверил, что приложит все силы, дабы выполнить эту просьбу.

И вот, сэр Чарльз, сидя в своём кабинете, уже в который раз пересматривал список лиц, кои возглавляли Императорское географическое общество, выбирая из них тех, к кому он мог бы обратиться с просьбой о помощи в поиске пропавшего палаша. Естественно, что беспокоить такой безделицей председателя, коим был лично великий князь Константин Николаевич, не стоило, но два человека, занимающие соответственно вторую и третью ступень в иерархии сей уважаемой организации, были настоящими учеными и исследователями. А то, что их научные регалии были подкреплены высокими чинами, относящими их к элите чиновничества Российской империи, лишь повышало их возможности по оказанию содействия. Теперь оставалось лишь выбрать между вице-председателем Петром Петровичем Семеновым и его помощником бароном Федором Романовичем Остен-Сакеном.

Размышления профессора были прерваны деликатным стуком в дверь. Весьма удивленный тем, что его, несмотря на строжайшее предупреждение, побеспокоили, он, тем не менее, бросил короткую фразу: «Come in!», и через мгновение в кабинет вошел несколько смущенный секретарь.

– Сэр, я прошу меня простить за то, что осмелился вас побеспокоить, но в приёмной посетитель, который настаивает на аудиенции.

– И кто же он такой, что я должен отрываться от важных дел? – несколько брюзгливо спросил профессор, который не ждал визита кого-либо из начальства и мог позволить себе побурчать.

– Сэр, это некий полковник в отставке Ме-зенцоф, – секретарь по складам прочитал непривычную для него фамилию с визитки, – он прибыл из Санкт-Петербурга, из России.

– И что нужно этому русскому солдафону в храме науки? И, кстати, на каком языке ты с ним общался? – продолжал ерничать Чарльз Томсон, который, как и многие шотландцы, частенько позволял себе проявить некоторую своенравность, но одновременно, как и большинство чиновников, предусмотрительно демонстрировал сию черту характера лишь в присутствии подчиненных.

– Я не знаю, сэр, – невозмутимо ответствовал секретарь, успевший привыкнуть за время своей работы к подобным спектаклям. – Но если я правильно понял, его визит согласован с Императорским географическим обществом. И его английский почти безупречен.

– Что-о? – почти выкрикнул Томсон, причём теперь выражение недовольства на его лице последовательно сменилось удивлением, надеждой и, наконец, радостной улыбкой. – Повтори ещё раз, от кого прибыл сей достойный джентльмен?

Услышав подтверждение и внимательно изучив визитку, искусно напечатанную на прекрасной бумаге, профессор встал, привёл свой костюм в идеальный порядок и скомандовал:

– Зови!

Как он и ожидал, вошедший в кабинет мужчина был одет в партикулярный костюм, что было принято для офицеров Русской Императорской армии, которые вышли в отставку и находились за границей. Но во всем чувствовалась настоящая военная косточка. Выправка, стать, стройная фигура, аккуратнейшим образом подстриженные и ухоженные усики и ещё масса мельчайших деталей, кои присущи лишь профессиональным военным. Единственное, что его объединяло с миром гражданских, это кожаная папка, и по всей видимости, не пустая.

– Добрый день, сэр, – на отменном английском и с лишь легким намёком на акцент поздоровался вошедший.

– Добрый день, господин полковник, – ответил Томсон и пригласил посетителя присесть на стул, стоящий напротив его письменного стола.

– Мой секретарь доложил, что вы представляете в Эдинбурге Императорское географическое общество?

– Не совсем так, господин профессор, – пояснил Мезенцов, – скорее я действую с их ведома, а если быть абсолютно точным, то я прибыл к вам по рекомендации помощника председателя барона Остен-Сакена.

При упоминании сего имени профессор изобразил на лице выражение гостеприимства, причём чувствовалось, что он действительно рад. Между тем полковник достал из папки большой конверт, запечатанный красной сургучной печатью Императорского Русского географического общества.

Сэр Чарльз аккуратно вскрыл конверт ножом из слоновой кости и очень внимательно, не спеша, прочитал письмо. Затем он положил его на стол и на мгновение задумался. Он просто не мог поверить такой удаче, ибо собирался сам обратиться за помощью к барону, чьё имя было хорошо известно в научных кругах и пользовалось заслуженным уважением. И лишь Всевышний мог предсказать, сколько потребуется времени, пока его письмо достигнет адресата, тем более что тот не сидел на месте, выполняя обязанности директора департамента внутренних сношений Министерства иностранных дел Российской империи. И сможет ли он уделить время и внимание выполнению этой просьбы? Но теперь всё в порядке. Барон лично обращается с ходатайством о содействии полковнику Мезенцову в его поисках на территории Шотландии. А среди джентльменов не принято оставаться в долгу. А кстати, что или кого разыскивает сей офицер? В письме об этом не сказано.

– Господин полковник, – продолжил разговор сыр Чарльз, – я охотно окажу вам всяческое содействие в ваших поисках, но позвольте поинтересоваться, в чём они состоят?

– Видите ли, господин профессор, – неспешно начал повествование Мезенцов, – мой дядя Николай начинал воевать в Крымскую кампанию, будучи поручиком и курьером у главнокомандующего русской армии, князя Меншикова. При осаде Севастополя он спас жизнь командиру Суздальского пехотного полка, Федору Ивановичу Дарагану, который до этого участвовал в сражении под Альмой. В знак признательности тот подарил спасителю палаш, оказавшийся в числе трофеев в сем кровавом сражении. Мой отец, артиллерийский штабс-капитан, был коллекционером холодного оружия. Когда он выходил в отставку, сей клинок дядя Николай преподнес в подарок своему брату.

К его удивлению, хозяин кабинета весь напрягся при этих словах и замер, внимая сказанному.

– Когда я вступил в наследство, то решил выполнить последнюю волю родителя и попытаться найти владельца этого раритета, дабы вернуть ему, судя по всему, фамильную реликвию. И в этом я очень рассчитываю на помощь тех, кто работает в этом прославленном музее, вот почему я и прибыл в Эдинбург. Кстати, у меня с собой есть и фотографии сего палаша.

И Мезенцов достал из папки пять фотоснимков. Когда сэр Чарльз взял их в свои руки, то они едва заметно, но дрожали. Вооружившись лупой, он на протяжении почти десяти минут изучал каждый дюйм изображения, боясь поверить в такой подарок судьбы. Судя по всему, это был именно тот палаш, который разыскивал его друг граф Эрролл. Наконец он положил фотографии и лупу на стол и задал вопрос:

– Господин полковник, я постараюсь вам помочь, но было бы интересно взглянуть на оригинал сего изображения. Но, видимо, палаш остался в России?

Ответ Мезенцова его окончательно добил, и почтенному профессору и рыцарю Британской империи пришлось грубейшим образом нарушить все писаные и неписаные правила этикета, действующие в этот чопорный викторианский период. Эмоции переполняли его, ему хотелось смеяться, ругаться, станцевать зажигательный шотландский танец, причем сделать это всё одновременно. Дабы окончательно не оконфузиться перед иностранным гостем, сэр Чарльз, совершенно наплевав на условности, выпил почти весь графин воды, стоящий на столике, не воспользовавшись для этого стаканом.

Мезенцов, как истинно воспитанный человек сделал вид, что он абсолютно ничего не заметил, и невозмутимо наблюдал за происходящими событиями, но под маской бесстрастности в его душе бушевал фонтан радости. Профессор явно узнал палаш, и то, что он не смог сдержать свои эмоции, говорит о многом. Во-первых, он знает владельца, во-вторых, он явно находится с ним в дружеских взаимоотношениях или же каким-то образом зависит от него. И наконец, в-третьих, скорее всего, их встреча была не так давно. Но следовало доиграть свою роль до конца, и полковник, дождавшись, когда хозяин кабинета успокоится и вновь сядет за стол, задал вопрос:

– Господин профессор, так я могу рассчитывать на ваше содействие моим поискам?

Сэр Чарльз всё-таки взял себя в руки, вновь надел на себя маску невозмутимости и выдал длинную тираду, которая состояла из комплиментов в адрес благородного русского полковника, Императорского Русского географического общества и его мудрого руководства в лице великого князя Константина Николаевича и его помощников, таких, как барон Остен-Сакен и иных лиц. Выразил свою полнейшую готовность оказать любую помощь в весьма нелёгких поисках, обещая перевернуть с ног на голову всю Шотландию и прочая, прочая, прочая. Но при этом он не забыл прозрачно намекнуть на необходимость личного осмотра палаша и перемещения его из отеля в самый надёжный сейф музея, «дабы обеспечить сохранность этого бесценного раритета».

Мезенцов и сам в совершенстве владел искусством лицедейства, что было не мудрено, ибо этого требовала специфика его работы. Малейшая ошибка могла привести к провалу задания и, скорее всего, сходу со сцены, но не в переносном смысле этого слова, а в более брутальном, то есть к смерти. А посему выражение его лица полностью соответствовало ходу переговоров, подтверждая готовность самого тесного сотрудничества с профессором.

Между тем сэр Чарльз вскользь поинтересовался у господина полковника, каким временем тот располагает, ибо поиски могут затянуться, так как предстоит длительная переписка, работа в архивах, тем паче что необходимые люди могут находиться за пределами Туманного Альбиона. И хотя он полностью уверен в успехе, но над временем властен лишь Всевышний. Мезенцов поддакивал в нужных местах, отлично понимая, что идёт тривиальный торг, и почтенный профессор ничем не отличается от барышника, набивающего цену деревенскому мерину до уровня арабского скакуна. Ничего не поделаешь, ибо времена меняются, а суть человеческая неизменна. Как верно подметил еще Петроний Арбитр: «Mundus universus exercet histrioniam»[54], и полковник внутренне приготовился к тому, что придётся задержаться в Эдинбурге, но судьба решила по-иному. В кабинет профессора буквально ворвался секретарь и еле переводя дух выпалил:

– Сэр Чарльз, подъехала карета с гербом Уильяма Гарри Хэя, графа Эрролла-девятнадцатого. Через несколько минут он будет здесь.

Но предупреждение явно запоздало, ибо из-за неприкрытой двери уже слышались звуки шагов, которые неспешно, но при этом неумолимо приближались всё ближе и ближе. Виной сего прискорбного обстоятельства было неумеренное любопытство секретаря, за которое он, а точнее некоторые части его лица существенно страдали, начиная ещё со студенческих времен. Возможно, эта слабость была родовой чертой его семьи и передавалась вместе с фамилией, означающей дословно «кривой нос», и внешностью по наследству. А посему вместо того, чтобы прогуливаться по коридору и не мешать своему патрону вести конфиденциальный разговор, Камерон старался задерживаться возле дверей кабинета в надежде услышать что-нибудь интересное.

Пронеслось ещё несколько мгновений, и в кабинет вошел граф Хей. Он был одет в строгий костюм-тройку, пошитый без изысков, но качество материи и искусство портного позволяли понять, что его хозяин не просто весьма обеспеченный человек, но и потомственный аристократ, не привыкший менять свои вкусы в погоне за веяниями моды. О его военном прошлом говорил гленгарри – головной убор шотландских полков британской армии, и по тому что он располагался строго прямо, можно было понять, что это старый солдат, а не богатый чудак, переодетый в национальный костюм. Мезенцов мгновенно его опознал по нескольким фотографиям, которые тщательно изучил, как и остальные материалы перед отъездом из России. Вот разве что за семь лет, кои прошли после того, как были сделаны последние снимки, седина обильно покрыла бороду и морщины на лице стали глубже.

Невзирая на ясную погоду, в его руке был зонт, что в принципе было общепринято среди населения Британской империи, включая даже офицеров при мундире и сабле. Хотя последнее обстоятельство вызывало у их русских и германских коллег презрительную ухмылку. Едва войдя в кабинет, в котором было значительно светлее, чем в коридоре, и солнце слепило своими лучами входящих, он не сразу заметил Мезенцова и прямо с порога начал:

– Рад видеть вас, Чарльз. Я приехал не один, нужный вам человек остался в карете. Вы уж определитесь, когда сможете с ним пообщаться, – и направился к нему, дабы пожать руку.

Надо отдать должное Томсону, он мгновенно принял решение и, двинувшись навстречу графу, обратил его внимание на гостя, присутствующего в кабинете.

– Мой лорд, я счастлив видеть вас. Но разрешите представить вам полковника Мезенцова, который прибыл из России и, как я понимаю, цель его визита напрямую связана с вашим делом, о котором вы рассказали мне в замке Слэйнс.

Граф повернулся в сторону полковника, они почти одновременно шагнули друг к другу, и Хей, будучи старше летами и превосходя своего визави титулом, первым подал руку. Но, судя по доброжелательной улыбке, которая скользнула по его губам, он признал в Мезенцове равного себе по принадлежности к общей касте, на коей зиждется любая империя – боевые офицеры. Пока длилась церемония знакомства, профессор сделал знак секретарю, и через несколько минут невысокий круглый стол средних размеров был выдвинут на середину кабинета, таким образом, чтобы солнечные лучи не слепили глаза. Секретарь расставил вокруг него три кресла.

Заняв своё место, Мезенцов позволил себе пошутить:

– Господа, не знаю, как вы, но я чувствую себя одним из рыцарей круглого стола, воспетых в эпосе Томаса Мэлори и в поэмах Альфреда Теннисона. Не хватает только мечей, кои следует вынуть из ножен и расположить их клинки острием к центру.

Профессор был приятно удивлён, что его гость, не отягощённый учеными званиями и регалиями, оказался знатоком легенд о короле Артуре, и подхватил эту тему:

– В таком случае, господа, я на правах хозяина предлагаю чувствовать себя равными за сим столом. А что касаемо клинков, то я спешу обрадовать сэра Хея, ибо наш гость подобно чародею Мерлину принес весть о древнем клинке, который для него может стать вторым Экскалибуром[55].

Заметив, что благородный лорд немного растерялся, Томсон подвинул пакет и лупу ближе к графу со словами:

– Взгляните на эти фотографии, сэр, и вынесите ваш вердикт.

Помня о том, насколько идея о поисках фамильного палаша заполонила ум и сердце графа, и о том, что любая новость, как радостная, так и печальная, может быть одинаково небезопасной, профессор озаботился тем, чтобы успокоительное средство было под рукой. В качестве оного выступили керамические бутылки с виски и сельтерской водой и три стакана, вызывающих уважение своими размерами, ибо в этом вопросе вкусы шотландцев и русских полностью совпадают. И кстати, сия предусмотрительность полностью оправдалась. Граф разложил фотографии перед собой и самым тщательнейшим образом изучил каждую линию изображения.

Выражение недоверия постепенно сменялось надеждой, а затем и радости. Но когда осмотр был закончен и сэр Хей попытался задать вопрос, то из неожиданно пересохшего горла смог вырваться лишь сип. И лишь после того, как он, практически не отрываясь, выпил не менее пинты воды, а после запил оную стаканом виски, то вновь обрёл возможность говорить. Но теперь с его уст как будто сняли невидимый запор – его буквально прорвало, и он говорил, говорил, говорил. Если не считать массы комплиментов, адресованных «господину полковнику», с количеством и красочностью коих могла сравниться разве что траурная речь, предусмотрительно написанная для начальства услужливым подчинённым, вся оставшаяся часть тирады состояла из трёх слов: как, где и когда. Мезенцову сначала пришлось повторить свою историю, а затем отбиваться от графа, который буквально вцепился в него обеими руками, пытаясь вытянуть из кабинета, дабы «немедля мчаться за палашом». Сей порыв удалось сдержать лишь благодаря вмешательству профессора, который сообразил, что на этом празднике жизни решение его проблемы с пропавшим казенным имуществом может отойти на задний план, а посему принял самое деятельное участие, воззвав к здравому смыслу своего друга.

– Уильям, давайте поступим так: господин полковник напишет записку своему денщику, оставшемуся в отеле, с указанием доставить сей палаш на вашей карете прямо в музей. А пока вы пообщаетесь у меня в кабинете, я проведу приехавшего с вами человека по музею и ознакомлю с соответствующими документами.

Сие предложение устроило всех присутствующих, и они вновь собрались в кабинете спустя час. Профессор был счастлив от того, что получил клятвенные заверения от юриста в том, что «не позднее чем через три дня будут составлены все необходимые бумаги», а граф с блаженной улыбкой поглаживал вернувшийся из небытия фамильный палаш. Но даже когда с их уст готова была сорваться фраза: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», практичность и скупость, присущая шотландцам, нашёптывали им предостережения: «А что же потребует этот русский полковник за свой щедрый дар? Quidquid id est, timeo Danaos et dona ferentes!»[56] Но далее отмалчиваться было проявлением дурного тона, и граф, в очередной раз поблагодарив Мезенцова, был вынужден задать вопрос:

– Господин полковник, вы оказали мне неоценимую услугу. Скажите, чем я могу отплатить вам за сей бесценный дар?

При этом в его душе чувство искренней благодарности вело нелёгкую борьбу с раздражением от того, что он, Уильям Гарри Хэй, граф Эрролл-девятнадцатый, находится в долгу перед каким-то туземным дворянчиком из варварской Московии.

Мезенцов для вида изобразил незначительное смущение, убедился, что хозяин кабинета ушел, вызванный секретарем, после чего быстро заговорил:

– Сэр, ни о какой благодарности, выраженной в материальной форме, не может идти и речи. Тем более что речь идёт не о драгоценной безделушке, а о боевом фамильном оружии, кое должно принадлежать семье. Но я был бы счастлив, если вы помогли мне советом или рекомендацией. Дело в том, что и я занят поисками. Во время Восточной войны, когда злой рок заставил наши империи позабыть боевое братство в совместной борьбе с узурпатором, мой дядя, тогда поручик Николай Мезенцов, сражался в Крыму. Во время осады Севастополя он был награжден золотой полусаблей с надписью: «За храбрость». В сражении на Черной речке ранен, и его вынесли на руках двое солдат. Их отход остались прикрывать несколько казаков, а так как стрелять было уже нечем, они сражались холодным оружием. Командовал ими молодой хорунжий, владеющий искусством обоерукого бойца. Именно ему мой дядя передал своё наградное оружие. После заключения перемирия для сбора павших нашли и тело хорунжего, но золотого клинка при нём не было. В руках дяди остались лишь ножны, что печалило его. Незадолго до подлого убийства он писал мне, что мечтал бы найти утерянную полусаблю. Годы поисков не дали никаких результатов. Но не так давно мне пришлось познакомиться с одним из издателей, который приобрёл ценную рукопись у некого шотландца, предпочитавшего сохранять анонимность. Длительное время они состояли в переписке, и в одном из писем сей господин упомянул несколько ценных клинков, вывезенных им из Крыма. Среди них была шашка кавказского образца с орденом святой Анны четвертой степени на эфесе и золотая полусабля, к эфесу которой граф Мезенцов прикрепил герб нашей семьи. К сожалению, всё, что я смог о нём узнать, что он проживает в Эдинбурге, но мне стало известно, что он азартный игрок и скрывается под псевдонимом, ибо подозревается в том, что нечист на руку. Но зато мне известен его номер счёта в Royal Bank of Scotland. В Санкт-Петербурге мои друзья из завсегдатаев английского клуба порекомендовали обратиться в Эдинбургский музей, где могут знать известных коллекционеров холодного оружия. Здесь же я надеялся найти хозяина палаша, что мне и удалось… С другой стороны, мне бы хотелось, учитывая репутацию человека, которого я разыскиваю, сделать это как можно более деликатно.

– Я вас понял, господин полковник, – ответил граф. – Каким временем вы располагаете? Неделя? Отлично, это более чем достаточно. Господа, я имею честь пригласить вас на торжественный обед в мой особняк в новом городе ровно через три дня. Я уверен, что за это время мне удастся собрать необходимую для вас информацию.

Глава девятнадцатая. Отрезанный ломоть

Даже среди аристократов попадаются проходимцы. Но если их правильно направить, они могут принести Короне неожиданную пользу.

Фразу приписывают Иеремии Бентаму

Шотландия. Эдинбург.

Середина девятнадцатого века

Георг Эркард (Найки)

Как известно, крылатые фразы, высказанные гениальными учеными, имеют некоторую особенность. При желании их можно с успехом использовать для объяснения процессов, на первый взгляд весьма далёких от тех, кои породили сей афоризм. Не были исключением и сии слова Чарльза Дарвина: «It is not the strongest of the species that survives, nor the most intelligent, but the one most responsive to change»[57]. Именно об этом думал Георг Эркард, первый сын седьмого шефа клана Эркард, вспоминая историю своего рода и собственную биографию. Причин к сим не очень радужным мыслям было несколько, и все они, к сожалению, навряд ли могли исчезнуть сами по себе. К обычным проблемам, кои возникают у большинства джентльменов при приближении к шестидесяти годам, отягощенным весьма бурно проведённой молодостью, добавлялись ещё две. Хроническая нехватка денег и желание отомстить тем, кто сломал его жизнь, подобно пеплу Клааса, стучали в его сердце, отравляя существование и порождая постоянно мысль о самоубийстве.

Ведя своё происхождение от ирландского короля Конайре Мора, его потомки успели повоевать против Британии, что, впрочем, не помешало им, как и иным шотландским аристократам, в дальнейшем занять в империи высокое положение и делать успешную карьеру на различных поприщах.

Разгромив горцев на полях битв, англичане поначалу попытались действовать грубой силой и запретить побеждённым не только владеть оружием, но и носить килт. Но эти меры лишь порождали новые бунты.

Тогда хитроумные дети Джона Булля, коим с легкой руки их ангелов-хранителей, относящихся к категории падших, помимо грубости, упрямства, подлости и презрения ко всем иным народам перепала толика расчётливости и здравого смысла, сменили тактику. В атаку пошли не полки солдат, а мешочки, туго набитые соверенами, и увесистые пачки бумажных фунтов стерлингов. И то, что не смог сделать булат, свершил золотой телец. Принцип «divide et impera»[58] великолепно сработал и на этот раз. Шотландские аристократы, гордые от того, что их поставили практически почти вровень с британской знатью, стали преданными слугами короны, а бывшие мятежные горцы оспаривали между собой право пополнить ряды армии многочисленными добровольцами. Теперь в роли козла отпущения остались ирландцы, или же, как их уничижительно именовали, Микки и Падди. Их можно было безнаказанно грабить, сгонять с земли, разрушать жилища, продавать в рабство и морить голодом. Единственное право, которое у них не отобрали британцы, было право умирать. Недаром похоронное дело в Ирландии процветало, обогащая гробовщиков различного пошиба.

Когда болезнь картофеля уничтожила значительную часть урожая, который был для местных крестьян основным продуктом, на Изумрудном острове начался страшный голод. Но продовольствие продолжали вывозить в Британию. Кто только ни пытался спасти голодающих. Деньги давал император Николай I и Папа Римский, даже султан Турции Абдула-Меджид I пожелал пожертвовать десять тысяч фунтов, но тут же последовал неофициальный протест из Форин-офиса, облеченный для приличия в пожелание уменьшить эту сумму как минимум в пять раз. Ибо королева Британии Виктория оценила жизнь своих поданных всего лишь в две тысячи золотых чеканных монет. Не желая ссориться с влиятельным союзником, султан благоразумно выполнил это пожелание, равнозначное приказу. Но сопроводил пожертвование отправкой трёх кораблей с продовольствием, кои смогли добраться до цели, лишь преодолев массу препон, создаваемых британцами. Кстати, когда во время Восточной войны англичанам потребовались солдаты для отправки в Крым, то ирландцев постарались убедить, что они будут биться не за королеву Викторию, а защищать благородного султана Абдула-Меджида, кровно обиженного русскими варварами. И это удалось, более тридцати тысяч выходцев с Изумрудного острова сражались и умирали, сохраняя жизни чистокровных британцев. И разве можно в чём-то осуждать джентльмена, если тот милостиво позволяет погибать недолюдям (практически унтерменшам) из самых низших пород ирландского Яху[59], занимающим, по образному высказыванию сатириков из журнала «Панч», среднее положение между гориллой и негром?

Но эти проблемы не касались аристократов, особенно если на протяжении нескольких поколений в ходе браков их ущербная ирландская кровь щедро разбавлялась более благородной британской или шотландской. Ярким примером был покойный папаша самого Георга – Бошан Колклаф Эркард VII. Будучи единственным сыном у своих родителей, он прославился в основном двумя подвигами. Первый из них Бошан свершил на поле брани, когда в ходе англо-американской войны в составе 85-го полка принял самое деятельное участие в захвате Вашингтона и в попытке дезинфекции оного путём сжигания Белого дома, Капитолия, а также зданий Казначейства, Сената и Палаты представителей. К сожалению, внезапно начавшаяся гроза и ливни затушили пожары и тем самым не позволили довести сие благородное начинание до логического конца. Гораздо плодотворнее сей храбрый офицер проявил себя не на поле брани, а в семейной спальне, дав жизнь, естественно, не без участия законной супруги, шестнадцати детям.

В таких условиях Георгу трудно было рассчитывать на успешную карьеру в армии, ибо сумма, которую следовало заплатить за офицерский патент, росла с каждым годом, а если учесть затраты на приданное его многочисленным сёстрам, то пребывание в лейтенантах неизбежно растягивалось с двух обязательных лет до десяти. Неожиданно судьбой Георга заинтересовался его родной дядя, коему весьма импонировали сообразительность, ум, хитрость, упрямство и, чего греха таить, невероятная изворотливость мальчишки. Сии качества неоднократно позволяли сорванцу сделать то, что англичане именуют «to come out with clean hands»[60]. В итоге виноватым мог оказаться кто угодно, кроме Джорджи. Но при этом малолетняя бестия ухитрялася сохранять дружеские отношения со своими братьями и сёстрами. Вдосталь понаблюдав за проделками племянника, Дэвид Эркард, а именно так звали дядюшку, решил, что такие таланты вряд ли найдут достойное применение в пехоте или кавалерии, а вот в политике или в разведке они будут оценены более адекватно. Сделать подобный вывод ему давал опыт шпионства, полученный им во время Греческой революции и оплаченный в том числе и тяжелым ранением, но дальнейшая блестящая карьера того стоила. В 1831 году его включили в состав миссии Стрэтфорда Каннинга, направленной в Константинополь для установления границы между Грецией и Турцией. Но перед отъездом Дэвид Эркард успел свозить своего племянника на своеобразные смотрины к философу Иеремии Бентаму, известному в широких кругах как ярый сторонник теории утилитаризма.

О принадлежности сего почтенного старца к британской разведке знали только единицы. Мальчишка ему явно понравился и не только с точки зрения его деловых качеств. Дело в том, что Бентам был ярым противником осуждения содомии, как с точки зрения нравственности, так и законом. Еще в 1785 году из-под его пера вышла работа «Offences against One’s Self: Paederasty»[61], которая хотя и не была опубликована, но получила широкое распространение среди сторонников содомии и скотоложества. А что касается самого мэтра от философии, то в обществе ходили слухи о том, что он, работая над вышеуказанном эссе, не ограничился теоретическими рассуждениями, а занимался в некотором роде практической деятельностью в этом направлении, в том числе и с детьми. А посему Дэвид Эркард, имевший более чем традиционные вкусы и наклонности, горячо поблагодарив Бентама, под благовидным предлогом отказался оставить своего племянника у него в гостях, предложив вернуться к этому вопросу несколько позже. К счастью для Джорджи, повторная встреча состоялась только через два года, когда сей любвеобильный философ уже пребывал в ином мире, тем не менее она стала ещё одним суровым экзаменом, которым регулярно подвергал его дядюшка.

Для организации сего свидания не потребовалось вызвать дух умершего, а всего лишь совершить визит в Лондон на Финсбери-сквер. Именно в этом месте располагались консультационные комнаты, где практиковал известный врач Томас Саутвуд Смит, коему Бентам в своём завещании поручил распорядиться своими бренными останками с максимальной пользой для науки. В результате скелет покойного был облачен в костюм, набит сеном, а его голова забальзамирована традиционными методами маори. После сих манипуляций его посадили на стул в специальном деревянном шкафу с большой стеклянной дверцей. Так как искусство бальзамирования было несовершенно, очень скоро пришлось создать восковую копию головы и водрузить ее на скелет ученого. Настоящую же голову Бентама они положили у его ног, что явно не придавало очарования сей композиции.

Возле этого шкафа Джорджи пришлось пробыть не менее четверти часа, что, несомненно, стало серьёзным испытанием для психики ребёнка. К его чести, он сумел преодолеть страх и продержался в комнате всё отведённое время, не попытавшись убежать оттуда через незапертую дверь. В результате сих экспериментов Дэвид Эркард утвердился в правильности своего выбора, и дальнейшая судьба Джорджи была связана с делами тайными, сиречь шпионскими.

В своём отеческом доме ему суждено было прожить лишь до 1836 года, и сразу после пятнадцатилетия он переехал в замок Эркард на побережье озера Лох-Несс, где располагалось поместье его дядя. Если быть абсолютно точным, то сам замок был взорван ещё в XVII веке во время осады якобитами и представлял собой весьма живописные, но полные руины. А посему жить пришлось в загородном усадебном доме, который во Франции принято именовать «шато». Но так или иначе, здесь было всё необходимое, дабы Джорджи мог получить отличное домашнее образование, соответствующее его общественному статусу. Кроме того, в традиционную программу обучения юношей-аристократов Дэвид Эркард собственноручно внес ряд дополнений. Если дети из простых семей обучались лишь письму, чтению и арифметике, то более богатые изучали современные языки, науку, латынь. Под громким словом «наука» понимались уроки по истории и географии, а также написание сочинений, посвященных какому-либо предмету, который учитель приносил в класс и выставлял перед детьми. Физическая культура представляла собой занятие бегом, ходьбой и неким подобием гимнастики. Что касается Джорджи, то от латыни он был избавлен, но увеличены часы по математике, географии, предусмотрено изучение азов физики и химии.

Юношу обучали искусству черчения и картографии, а в перечень «современных языков» был включен и русский. Кроме этого, несколько учителей с отменной строевой выправкой преподавали ему основы военных знаний в объёме, необходимом для младших офицеров. Если обычный эсквайр, как правило, неплохо стрелял и фехтовал, что позволяло не посрамить себя на охоте или дуэли, то Джорджи, а точнее уже Георг владел огнестрельным и холодным оружием как опытный бретёр. Навыки в верховой езде были рассчитаны и на участие в конной охоте, и на возможность скрыться от погони под градом пуль. Умение играть в карты позволяло сойти за своего как в аристократическом салоне, так и в портовом пабе. Что касается химии, то особое внимание было уделено изучению ядов, одурманивающих и возбуждающих веществ, словом, всего того, что позволяет взять человека под полный контроль или гарантированно отправить к праотцам в нужный момент. Были и более приятные уроки, которые начались, когда Джорджи достиг необходимых физических кондиций. Их преподавали несколько дам разного возраста, но очаровательной наружности. После сдачи итоговых экзаменов теоретические знания и практические навыки позволяли Георгу подобрать нужный ключик и к чопорной англичанке, и гораздо более темпераментной француженке, суметь соблазнить девственницу и приятно удивить опытную куртизанку. Кстати, среди наставниц были турчанка и гречанка, коих заботливый дядюшка привёз из Константинополя. И именно от них юноша познал прелесть восточного массажа, который творит чудеса с мужчиной, тем более если его делают в настоящей турецкой бане, построенной в поместье по приказу Дэвида Эркарда.

Два года подобных занятий пролетели незаметно, и потом потянулись годы рутинной работы на незначительных должностях в Форин-офисе. Причем ему не давали засиживаться на одном и том же месте. Как только его таинственный куратор убеждался в том, что новичок достиг хороших результатов, следовало расширение поля деятельности. И так повторялось неоднократно, и постепенно начинало раздражать. Дэвид догадывался, что за каждую удачу или ошибку он получал в некую «зачетную ведомость» у высокого начальства плюс или минус, а потому постоянно сдерживал свой темперамент. Впрочем, положительные оценки все-таки превалировали, потому ему предложили самостоятельную миссию. Рубиконом, который полностью изменил его жизнь, стал 1852 год, когда Георг, первый сын седьмого шефа клана Эркард, удостоился личной встречи с премьер-министром Великобритании. Эдуард Джордж Джефри Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби, предложил ему очень рискованную работу, но успехи в оной позволяли сделать головокружительную карьеру и войти в ту элиту, которая определяет судьбу не только Британии, но и мира в целом. Единственное обстоятельство, которое несколько смущало Георга, было то, что он должен умереть. То есть практически для всех, включая родителей, братьев и сестёр, он трагически погибнет в пучине озера Лох-Несс, тело так и не будет найдено, и через положенное время власти вынесут необходимый вердикт о его смерти.

А на самом деле ему под чужой личиной предстоит отправиться в Россию и возглавить охоту на членов царствующей фамилии Романовых. Безусловно, милорд был истинным британцем, а посему в беседе использовал приём, который можно охарактеризовать тремя словами: «carrot and stick»[62], и очень доходчиво обрисовал всё то, что может получить его собеседник в прямой зависимости от результатов своей будущей работы. Георга не пришлось долго уговаривать. Помимо авантюризма и тщеславия в его характере хватало с избытком трезвого расчёта. Молодой человек прекрасно понимал, к чему его готовят, и, в сущности, терять было нечего. Наличие многочисленных родственников, коих он успел хорошо изучить, подтверждало афоризм Лафатера[63] о возможных проблемах при дележе наследства. Поэтому, когда граф закончил свой монолог, то в ответ прозвучала короткая фраза:

– Когда мне приступать, милорд?

Эта решительность явно понравилась графу, и он с благожелательной улыбкой ответил:

– Весьма похвально, весьма. Приступать можете прямо сейчас. Все инструкции получите непосредственно от вашего дяди. Желаю вам удачи, мистер… э-э-э, – премьер-министр сделал нарочитую паузу, причину появления которой Георг прекрасно понял. Ему предстояло выбрать себе новое имя. На раздумья хватило нескольких мгновений:

– Джеймс Найки, милорд.

Граф повторил про себя это имя, а затем одобрительно кивнул, соглашаясь:

– Ну что же, отличный выбор. Вам действительно предстоит идти по следам и побеждать в схватке[64]. Желаю удачи мистер Джеймс Найки. И на прощание хочу дать несколько рекомендаций. Во-первых, в своих действиях вы не связаны никакими уставами или регламентами. Вы вольны сами принимать решения, даже если они несколько отличаются от официальной риторики Форин-офиса. Ибо, как верно заметил флотоводец Горацио Нельсон: «Победители не должны оправдываться». Правда, эти слова были адресованы тем морякам, кои превратили палубу фрегата в площадку для игры в мяч. Но, юноша, скажу вам по секрету, большая часть чинов из адмиралтейства приняли сию эскападу на свой счёт, ибо неприязнь великого Нельсона к инструкциям и параграфам, не раз мешавшим ему в бою, им была хорошо известна. В принятии своих решений вы будете настолько независимы, как это позволял себе сэр Фрэнсис Дрейк, до тех пор, пока не стал рыцарем и адмиралом во флоте её величества, королевы Елизаветы Первой. И если он был кошмаром для Испании и её короля, то вам следует стать незримым ужасом для императора Александра Второго и всей царствующей фамилии. У вас будет всё: необходимые люди, деньги, полезные связи в высших кругах России. Большая часть русских аристократов, кои регулярно посещают английский клуб, искренне считают наш остров образцом для подражания, а посему охотно оказывают всевозможные услуги, и причём некоторые из них делают это совершенно бескорыстно. Ну и, во-вторых. – На этих словах улыбка исчезла с лица премьер-министра, и перед Георгом как будто появился совершенно другой человек. В его словах пропали доброжелательные интонации и даже фразы стали короче и отрывистее. – Вы должны запомнить, что вам простят всё лишь в случае успеха. Если потерпите неудачу, то «vae victis»[65]. Вы не состоите на официальной службе. В списках Форин-офиса никогда не было и не будет сотрудника по имени Джеймс Найки. Вам попытаются помочь, но интересы Британии превыше всего. И если ваш провал даже теоретически может повредить интересам империи, помните: ничто не должно бросить тень на королеву и корону. А посему, мой друг, отправляйтесь и знайте: вы можете вернуться лишь «aut cum scuto, aut in scuto»[66].

Дядя и племянник, поняв, что аудиенция закончена, раскланялись и удалились, памятую, что «time and tide wait for no man»[67], тем паче, что им нужно было о многом поговорить.

Но и премьер-министр мог позволить себе лишь небольшую передышку, ибо ему предстояло встретиться ещё с несколькими людьми, которых планировалось отправить в Россию с похожим заданием. Занимая столь высокий пост и будучи вторым лицом в Британии после королевы, он не имел права потерпеть поражение в большой игре, которую империя вела против северных варваров.

Глава двадцатая. Приключения бравого шотландца в Санкт-Петербурге и окрестностях

Особое внимание обращалось за границею на вопросы престолонаследия; иностранные дипломаты при русском дворе иногда старались содействовать их решению.

А. Г. Брикнер

Санкт-Петербург. Вторая половина девятнадцатого века

Попасть в Россию «новокрещёный» Джеймс Найки смог только через пять лет. Это время потребовалось для того, чтобы у него появилась не только биография, но и в некотором роде прошлая жизнь, что могли подтвердить не только документы, но и свидетельские показания весьма уважаемых людей. Он как матёрый хищник подкрадывался к границам Российской империи, оставляя свои следы на территории сопредельных стран. Дольше всего Джеймс пробыл в Пруссии и находился там, пока не отшумели сражения Крымской войны. Сия задержка объяснялась тем, что, невзирая на боевые действия между войсками и флотами Британии и Российской империи, торговые отношения между ними не прекратились. Естественно, следовало соблюдать некоторые условности, и взаимный транзит товаров проходил в основном через Пруссию и её Кенигсбергский порт.

Британский экспорт в Пруссию с 1854 по 1856 год вырос с 9 до 12 миллионов фунтов стерлингов, а импорт жиров, льна и конопли, произведённых в России, увеличился в сотни раз. Война войной, но английские адмиралы и генералы сквозь пальцы смотрели на поставку товаров из воюющей с ними державы, ибо британские фабриканты открыто заявляли, что им необходимо получать это сырье. В данном случае Меркурий оказался сильнее Марса.

Джеймс ухитрился великолепно выполнить задачу. А то, что он не только обрёл имя и репутацию в торговле, но и сумел заработать неплохие деньги, лишь укрепляло репутацию настоящего английского джентльмена. Одновременно появились весьма полезные знакомства среди коммерсантов из Российской империи, коим импонировали его деловая хватка и нужные связи в Кенигсбергском порту. Согласитесь, что каждый лишний день пребывания торгового судна у пристани оборачивается потерей денег, а в условиях осенне-зимней непогоды сия печальная перспектива переходит в разряд трагедии. А посему возможность без проволочек провести погрузку, обеспечить снабжение водой и провиантом, найти свободного опытного лоцмана и несколько умерить ретивость таможенных чиновников, ценится на вес золота. Естественно, что Джеймс оказывал эти услуги не безвозмездно, но быстро, чётко и безотказно. Суда уходили из порта в нужном для них направлении, а то, что некоторые из них так и не достигли пункта назначения, так на всё воля Божья.

Так случилось и с парусным корветом «Львица», который неожиданно прервал свою длительную стоянку в Кронштадте и прибыл в Кёнисберг, причем на борту помимо обычной команды было и несколько человек в партикулярной одежде, несомненно, сухопутных, но, судя по поведению, явно военных. Вызывало также удивление и то, что матросы посещали портовые кабаки крайне редко и, даже будучи в изрядном подпитии, очень неохотно вступали в разговоры с окружающими. Лишь благодаря случайности Джеймсу удалось узнать, что цель сей экспедиции состоит в доставке в Кронштадт нескольких сотен игольчатых винтовок Дрейзе образца 1841 года. Сие оружие считалось в Пруссии секретным, но как верно говорил батюшка великого Александра Македонского: «Нет такой крепости, которую не мог бы взять осел, нагруженный золотом», и тайное соглашение было достигнуто. К сожалению, эта мудрость сработала в данном случае дважды. И благодаря стараниям Джеймса вместе с ящиками с винтовками на борт корабля, а затем и в трюм попала и адская машинка, которая безотказно сработала через несколько часов после выхода «Львицы» в море. Произошел пожар, а затем и взрыв, выживших и спасенных не было. Как ни странно, но это обошлось Найки не так уж и дорого. Значительно больше средств ему пришлось отправить в поддержку некого особого фонда, который учредила Луиза Августа Вильгельмина Амалия Мекленбургская, королева Пруссии.

Сия августейшая особа совершенно искренне считала, что император Всероссийский Николай I является плодом внебрачной связи Марии Федоровны и Кристофера Бенкендорфа, а посему он и все его потомки не имеют никакого права на престол и должны быть уничтожены. Тридцать тысяч марок были обещаны убийце или его наследникам за голову каждого из семейства Романовых. Одновременно это была её месть всему русскому дворянству всей русской элиты, «погубившему истинных русских царей Петра Третьего и Павла Первого». В этом случае интересы королевы Пруссии и Британской империи полностью совпадали. Более того, существование этого фонда было прекрасным отвлекающим маневром, развязывающим руки истинным джентльменам. В случае громкого успеха всегда было на кого перенаправить гнев северных варваров.

В том, что Джеймс чувствовал себя как в Кёнисберге, так и иных городах королевства вполне комфортно, была и толика вины государя Николая Павловича. На протяжении десятилетий слово императора Всероссийского, подкреплённое мощью победоносной армии, полки коей промаршировали по всей Европе, входили в Берлин и Париж, было решающим, особенно в австрийских и прусских спорах. И до конца своих дней король Фридрих-Вильгельм IV не мог ему простить, что дважды, в 1849 и 1850 годах, его августейший свояк поддержал позицию Австрии. Естественно, что об этих прискорбных обстоятельствах были осведомлены и британцы, которые не преминули сим воспользоваться.

А посему чрезвычайный и полномочный посланник при дворе Санкт-Петербурга сэр Гамильтон Сеймур, покинув после начала войны пределы России, заехал в Пруссию, дабы попытаться втянуть её в состав антирусской коалиции. Это предложение не вызвало резкого отторжения у Фридриха-Вильгельма IV, хотя после долгих колебаний он отказался, это было вызвано не родственной приязнью к своему царственному свояку, а тривиальным страхом. На все уговоры, посулы и угрозы следовал ответ: «Я не хочу, чтобы вместо сражений на Дунае происходили сражения в Восточной Пруссии».

В итоге Джеймс Найки вступил на набережную Санкт-Петербурга лишь в конце 1857 года. Официально он был из незнатной дворянской семьи, сумевшей создать неплохое состояние благодаря не фамильным поместьям, а занятиям коммерцией. Но теперь сравнительно молодой мужчина, совсем недавно достигший возраста Христа, имел возможность вести безбедное существование, отдаваясь двум страстям: путешествиям и занятиям спортом. Дополнительную свободу действиям обеспечивало отсутствие оков Гименея. Статус нестарого холостяка с недурственной внешностью, общительным характером, который опирался на солидный капитал и дворянское происхождение, позволял находить себе друзей среди самых различных слоев столичного общества, включая, естественно, и иноземцев. Любимое детище Великого Петра – Санкт-Петербург – с момента его создания стал активно прирастать выходцами из иных держав. Шли годы, менялись императоры и императрицы, а число иностранцев в столице продолжало расти. Больше всего было выходцев из Германии. Трудолюбивые немцы лучше остальных строили свой дом на новой родине и очень часто находили себе жён или мужей из числа русских фамилий. Булочники, аптекари и, естественно, врачи, вот далеко не полный перечень профессий, среди которых чаще всего звучали имена Август, Беккер, Клаус, Курт, Мюллер, Пауль, Петер, Рихтер и прочая, и прочая, и прочая. Доходило до курьёзов, когда в Мариинской больнице с момента её основания и на протяжении полувека работали почти исключительно лица с немецкими фамилиями, а в скорбных листах (историях болезни) записи велись опять-таки именно на немецком языке. А в целом обилие иноземцев напоминало библейскую легенду о вавилонском столпотворении, ибо наличествовали представители не только европейских народов, но и индийцы, персияне, бухарцы и, как было особо отмечено в описании Санкт-Петербурга и уездных городов одноименной губернии, изданном в 1839 году, числился даже один выходец из Поднебесной Империи.

Особое место занимала британская община, численность коей уступала иным, достигнув к середине XIX века примерно две с половиной тысячи человек. Но её влияние на жизнь Санкт-Петербурга была весьма значительным. Дело в том, что моряков, корабельных мастеров, математиков, врачей, водолазов, устроителей фонтанов и иных представителей полезных профессий, после заключения в 1735 году нового торгового договора изрядно потеснили купцы и иные коммерсанты. А если учесть, что под личиной почтенного британского негоцианта, как это было с Даниэлем Дефо, очень часто скрывается пират и шпион, то иные объяснения не нужны. В результате к середине XIX века среди прихожан англиканской церкви, находящейся на Галерной улице, подавляющую часть составляли именно купцы. При этом в отличие от других диаспор, англичане вели себя как «государство в государстве», или как «гарнизон, находящийся на территории, кою следует превратить в колонию». Пренебрежение ко всему местному, русскому, вызывало удивление и непонимание даже у немцев. Так, в книге за авторством Генриха Шторха, который был специалистом в сфере экономических наук и начиная с 1801 года состоял личным чтецом у вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, были такие слова: «Обстановка здесь, пища, хозяйство – все английское, вплоть до огня в очаге. Даже уголь англичане привозят из дома, а ведь дров здесь предостаточно».

Правда, по прошествии более пятидесяти лет нравы несколько смягчились, и многочисленные печи и камины отапливали русскими дровами, но в остальном дети Джона Булля оставались верны себе. Считалось хорошим тоном держать в семьях не только английских слуг, учителей, гувернеров, но даже парикмахеров, конюхов и мастеров-наездников. Своих детей отдавали учиться исключительно в университеты в Великобритании. И более того, одна из семей, главу которого денежные дела заставляли постоянно проживать в России, постоянно раз в четыре года возвращалась на землю Туманного Альбиона, дабы искоренить у дочерей даже легкий намёк на акцент варварских московитов. За пределами же Английской набережной, среди столичной аристократии было престижно пользоваться услугами английских врачей и нанимать на работу английских же конюхов. То есть британская община представляла собой подобие гигантского спрута, распустившего свои щупальца по всему пространству Северной Пальмиры от самых низов и до Сенатской площади и Зимнего дворца включительно.

Британские петербуржцы были способны узнавать многое и делать немалое. А посему за тайным агентом Джеймсом Найки через непродолжительное время на адаптацию и вживание в российскую столицу уже стояла настоящая сила. На Английской набережной в одном из домов он арендовал целый этаж, что вполне соответствовало его статусу. Один из первых визитов Джеймс нанёс, естественно, в Англиканскую церковь Иисуса Христа. Весьма предусмотрительно он накануне встретился с церковноблюстителем[68], дабы обеспечить себе постоянное место на одной из скамей, кои тот распределяет между фамилиями прихода на целый год. На следующий день, в воскресенье, примерно в 10:45 он уже сидел на лавке, вырезанной из морёного дуба, осматриваясь в новом для него помещении, но периодически обращая свой взор на кафедру, за которой пастор должен был начать службу. Ровно в одиннадцать часов священник занял своё место и громко, прекрасным, звучным голосом начал утреннее богослужение вот этими словами из Книги пророка Иезекииля: «Егда обратится беззаконник от беззакония своего, еже сотворил и сотворит суд и правду, той душу соделает живу…» Далее богослужение шло по установленному порядку. Отзвучали псалмы, а далее пришло время песнопениям в честь королевы Виктории, в коих превозносились её «нежная сила и божественный свет, дарованные Всевышним». И всё это завершалось хвалой Богу за то, что он даровал Британии сию великую монархиню.

Отдав должное заботам о душах своих прихожан, пастор перешел, быть может, к менее возвышенным, но необходимым вопросам, а именно к сбору подаяния. Ответственный за сей процесс диакон вооружился «приличным блюдом» и ждал оговоренного сигнала, коим были стихи из Священного Писания: «Ставь же Закхей рече ко Господу: се пол-имения моего, Господи дал нищим…» Джеймс знал, что сие богоугодное дело завершает службу, а потому следовало озаботиться организацией встречи с пастором. Дождавшись, когда диакон приблизится к нему, он достал из кармана заранее заготовленную банкноту достоинством в пять фунтов, выпущенную банком Англии в 1855 году, с чуть отрезанными правыми уголками и положил её на поднос среди россыпи в основном российских государственных кредитных билетов, среди коих преобладал зеленый цвет с редким вкраплением синего и красного[69]. Это был знак для святого отца, что прибыл человек, находящийся на службе ее величества королевы Виктории. Такой способ связи был оговорен еще в Лондоне и великолепно сработал. Когда прихожане потянулись на выход, а Джеймс, проявляя галантность, отошел в сторону, пропуская вперёд несколько семейных пар с многочисленными чадами, к нему подошел уже знакомый церковноблюститель и предложил следовать за ним. Спустившись на первый этаж, где проживали церковнослужители, они остановились перед квартирой, принадлежащей пастору.

– Заходите, мистер Найки, вас ждут. – Провожатый поклонился и удалился прочь, а Джеймс, предварительно постучав, открыл незапертую дверь и вошел.

Преподобный Томас Эллерби жил в Санкт-Петербурге почти пятнадцать лет. Свою духовную карьеру в столице Российской империи он начал в 1848 году. На Александровских заводах среди сотрудников резко увеличилось количество выходцев из Британии, и срочно потребовался пастырь, который мог бы вразумить заблудших агнцев и повести их за собой, не давая совершать неразумные поступки и впадать в ересь. Под последними понималось всё, что прямо или косвенно могло принести вред священной миссии, которая выпала детям Туманного Альбиона в этой варварской стране. Как известно, апостол Павел, говоря о премудрости Всевышнего, признавал, что «непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!». И никто из христиан, находясь в здравом уме, не посмеет оспаривать это. Но всё же, как это несправедливо, что необъятные просторы земель и лесов, таящие в себе неисчислимые богатства, по иронии судьбы, принадлежат не трудолюбивым британцам, а варварам московитам, по сравнению с которыми Атилла и Чингисхан могут служить образцами просвещенности и цивилизованности. И при этом они ещё плодовиты и воинственны, любознательны и смышлёны, а следовательно, представляют угрозу всей Европе и её жемчужине – Британии. Посему пастор Эллерби, будучи истинным англиканцем, усердно служил не только, а если быть искренним, то не сколько Богу, сколько Британской Короне, кою с 1837 года носила Виктория, ставшая последним монархом Ганноверской династии. Эта служба прерывалась на время Восточной войны, но после Парижского мира ему предложили место пастора уже в Англиканской церкви Иисуса Христа, и он с удвоенным старанием отдался делам духовным и земным.

За это время ему уже трижды приносили банкноту с обрезанными уголками, а сие могло значить только одно: ныне действующий император Александр Николаевич стал проявлять чрезмерную вольность в своей политике и явно не желал внимать мудрым советам, звучащим из Форин-офиса. А посему ему пора отправится на встречу со своим августейшим батюшкой, который почил в бозе несколько лет тому назад и перед этим наивно считал, что может быть ровней британскому льву. При всём этом преподобный Томас Эллерби, как и некоторая часть англиканских священнослужителей, коих именовали трактарианцами или оксфордскими богословами, с симпатией относился к православной церкви и настойчиво стремился установить с ней более тесные и братские взаимоотношения для воссоздания единства Соборной Церкви (так называли оксфордских богословов из-за большого количества трактатов, написанных ими). Попытки найти взаимопонимание как равноправных партнёров с Ватиканом не увенчались успехом, зато иерархи русской православной церкви отнеслись к этой идее более благожелательно. Пытаясь перейти от теоретических диспутов к практическим шагам, в 1840 году в Россию прибыла и нашла радушный прием со стороны светских и церковных властей представительная миссия, возглавляемая архидиаконом Уильямом Пальмером, вице-президентом колледжа Святой Марии Магдалины.

Для английского гостя была составлена программа поездок по необъятным просторам России по наиболее значительным лаврам и монастырям, ибо «в Петербурге навряд ли можно было увидеть истинное русское благочестие». Но британцы оставались верны себе, и в отличие от самого Пальмера, несколько священников рангом пониже уделяли больше внимания оружейным и конезаводам, дорогам и мостам, состоянию гарнизонов, что вызвало обоснованные подозрения в шпионаже. Скандалу не дали разгореться, и поскольку идеи самого Уильяма Пальмера не опирались на поддержку большей части прелатов англиканской церкви, мечты об объединении этих двух конфессий так и остались благими намерениями. Но аналогичные визиты продолжались, и у приезжих был легитимный повод посещать практически любой уголок Руси-матушки по своему выбору, ибо везде были монастыри, храмы и скиты. Были священники, кои десятилетиями проживали на территории Российской империи и занимались сбором полезной для Британии информации, кою никак нельзя было отнести к категории духовной, разве что считать за такую состояние духа российского воинства. Эта задача облегчалась тем, что, в отличие от прочих инославных религиозных обществ, российские приходы англиканской церкви не были подчинены Министерству внутренних дел, а находились под покровительством британского посольства. И более того, они пользовались правами экстерриториальности как своего рода представительства иностранного государства. Так, в Кронштадте почти тридцать лет прослужил скромным священником Ричард Блэкмор, прекрасный, добрый человек. За эти годы он великолепно выучил русский язык и обзавёлся массой друзей среди православного духовенства. Он занимался переводом на английский различных православных изданий, кои затем были опубликованы в Британии. А то обстоятельства, что в Кронштадте базировался флот, располагался пароходный завод и прочие весьма любопытные для иноземных глаз объекты, так это, право, просто случайное совпадение.

Беседа Джеймса и преподобного Томаса Эллерби продолжалась не более получаса. Если бы её случайно услышал посторонний, то, скорее всего, не нашел в ней ничего предосудительного. Пастор знакомится с новым прихожанином и заботливо расспрашивает оного о проблемах и нуждах, а также рассказывает о нюансах жизни в незнакомой ему стране. А тот, как и многие мужчины, чей возраст приближается к роковому сроку распятия Господа нашего Иисуса, предусмотрительно интересуется, есть ли в Санкт-Петербурге опытные эскулапы и насколько их услуги популярны среди местных аристократов. А если учесть обстоятельство, что сей джентльмен не только сам увлекается спортом, но и намерен внести свою лепту в создание клуба, который объединял бы поклонников конных состязаний, соревнований в стрельбе и пока малоизвестного в России английского бокса, то услуги искусного медикуса, сиречь врача, несомненно, будут востребованы. Но зная истинную цель миссии мистера Найки, о важности коей говорит сия банкнота, понятна истинная причина сего интереса. Ибо так устроен наш мир, что эскулап, как и священник, вхож во многие дома, и очень часто самые высокопоставленные пациенты и прихожане с ними откровенны. Но в отличие от тайны исповеди, нарушение клятвы Гиппократа не слишком уж большой грех, а посему следует всемерно помочь сему верному слуге ее величества королевы Виктории в его завуалированной просьбе.

В общем, встреча прошла очень плодотворно, а преподобный Томас Эллерби показал себя деловым человеком, а не ханжой и святошей, стремящимся при случае не преминуть напомнить чрезмерно назойливому просителю о том, что «Quae sunt Caesaris Caesari et quae sunt Dei Deo»[70] и невместно вовлекать истинного служителя Всевышнего в мирские дела.

Уже через несколько дней Джеймс почувствовал, что британская община его полностью приняла, и её поддержка позволила успешно решать почти любые вопросы. Ещё при императоре Николае Павловиче пустующее поле неподалёку от Павловского кадетского корпуса было передано в бесплатное пользование местным выходцам с далеких островов, «дабы устроить клуб для игры в крикет и иных спортивных забав, приличествующих лицам, кои относятся к благородному сословию». Но далее намерений дело не пошло, и хотя даже разразившаяся в 1853 году Крымская война, в коей Россия и Британия были противниками, не повлияла на право собственности английской общины на сию землю, работы так и не начались. Теперь всё изменилось, выравнивали и облагораживались поляны, строили помещения для конюшен, выгула лошадей и скачек с препятствиями, тиров, раздевалок и ринга для бокса. А ещё необходимо было разместить павильоны для публики, падкой на зрелища, предусмотреть рестораны, где можно было поднять бокал за здравие победившего всадника или залить огорчение от проигрыша своего фаворита. В общем, сей прожект, несмотря на немалые первоначальные затраты, обещал стать весьма прибыльным вложением капитала, и нашлось достаточно много состоятельных людей, готовых войти в состав товарищества, обеспечивающего строительство сего клуба. Причём среди них были не только подданные Российской и Британской корон, но и иных монархий Европы, на визитках коих были перечислены титулы и изображены семейные гербы.

Более того, витали некие слухи, что даже кто-то из имеющих кровное родство с царствующей династией не напрямую, но через доверенных людей поучаствовали в сем прожекте. Причем весомость их вклада состояла не сколько в денежных суммах, но в связях в высшем свете и при дворе. На протяжении года, пока шла стройка, Джеймс наблюдал, как с ростом стен зданий клуба увеличивался его личный капитал и положение в обществе. Всё было абсолютно законно, не вызывало ни малейших подозрений со стороны полиции или жандармерии. Единственно, что заставило мистера Найки немного насторожиться, было появление среди зевак и журналистов, с завидной регулярностью посещающих сию стройку, Вильгельма Штибера, который был полицейратом[71] в секретной полиции короля Фридриха Вильгельма Прусского.

Джеймс был прекрасно осведомлен о талантах сего человека и том, что он после смены монарха на троне королевства был приглашен в Россию для организации иностранного филиала охранки и обеспечения безопасности императора Александра II во время заграничных поездок. Эта опытная ищейка могла увидеть и понять слишком много, но к счастью, Штибер большую часть времени проводил в европейских странах, отслеживая уголовных и политических преступников, представляющих угрозу для безопасности Российской империи, и появлялся в Санкт-Петербурге достаточно редко. Торжественное открытие клуба было назначено на весну 1859 года. Заминка была только за погодой, поскольку весеннее благоденствие прибавит шарма сей церемонии и привлечет как можно больше зрителей, среди которых, несомненно, будут присутствовать и высокопоставленные особы.

Открытие было назначено на вторник, о чем загодя сообщили многочисленные газеты, включая и те, кои относились к категории деловой. А это было признаком постоянного интереса, проявляемого серьезными людьми к сему прожекту, о чем внимательный читатель мог узнать в одной из статей в весьма серьёзной «Коммерческой газете». Джеймс действовал как опытный делец и искусно дирижировал сим процессом через прикормленных журналистов, небольшими порциями выдавая на свет пикантную информацию. Так, было объявлено, что на церемонии открытия той секции клуба, коя занимается обучением приёмам английского бокса, будет присутствовать сам Том Сэйерс, успешно отстоявший своё право носить пояс чемпиона Британии в трёх тяжелых поединках на протяжении последнего года. Особо было оговорено, что он готов провести показательный учебных поединок с любым из присутствующих, кто изъявит своё согласие. Неофициальный статус сего боя объяснялся тем, что уже существовала договорённость о том, что через год тому предстоит биться за звание чемпиона мира с американским боксером Джоном Кармелом. Разумеется, Джеймс приложил немало усилий, дабы сей праздник почтил своим присутствием кто-нибудь из имеющих отношение к царствующей фамилии, ибо ожидать появления самого императора было бы верхом самонадеянности. А вот его родной брат, великий князь Константин Николаевич, который вполне заслуженно носил адмиральский мундир, как и многие русские моряки, если не с приязнью, то с уважением относился к Владычице морей, вполне мог проявить заинтересованность. Посему мистер Найки озаботился, дабы приглашение попало в канцелярию морского ведомства в руки прикормленного чиновника и простимулировал его активность рекомендательными письмами от князя Хованского, сиречь – взяткой.

И когда в адрес товарищества, кое курировало строительство клуба, поступило известие о согласии брата императора Всероссийского и главы морского ведомства присутствовать на празднике, Джеймс с удовлетворением потёр руки и изрёк пословицу, с которой его ознакомил его учитель русского языка в замке Эркард: «Не подмажешь, не поедешь». В общем, он был в прекрасном настроении от осознания собственной удачливости и умения воздействия на людей для достижения своих целей. Но если бы каким-то чудом сознание шпиона на службе её величества королевы Виктории смогло перенестись в Мраморный дворец на первом Адмиралтейском острове, то его самодовольство получило бы изрядную пощёчину. Ибо хозяин сего жилища великий князь Константин Николаевич был не менее доволен полученным приглашением, и данное им согласие присутствовать на празднике было вызвано необходимостью решения важнейшей и секретнейшей государственной задачи, поставленной лично императором. Речь шла о воссоздании Черноморского флота, для чего было необходимо развивать промышленность на юге России, в первую очередь, строить железные дороги. Нужны были опытные специалисты и деньги. Всё это было в Британии, но недавний, а точнее извечный враг явно не был настроен помогать возрождать военную мощь «варварской Московии». Неизвестно, была ли в жилах Романовых толика крови византийских императоров, но в умении плести интриги они могли бы поспорить с Комнинами и Палеологами. Дураки и наивные простаки просто не выживали на русском престоле, а посему государь Александр Николаевич совместно со своим братом Константином и наиболее верными людьми из ближайшего окружения придумали и начали реализовывать весьма хитромудрую комбинацию, высокая степень коварности которой была вполне оправдана интересами именно Руси-матушки, но отнюдь не личным обогащением, как это могло показаться на первый и последующие взгляды.

Для британцев не было секретом, что великий князь Константин Николаевич пользуется полным доверием своего царствующего брата и при этом с юных лет изрядно потоптался по корабельной палубе и шканцам, образован, возглавляя географическое общество, сам не чужд науке и при этом слывёт либералом. Поистине он должен был родиться в Британии, но, увы, ему не повезло быть русским, ибо верно сказал Гораций: «Nón cuivís hominí contíngit adíre Corínthum»[72]. Но для варвара он весьма мил, слывёт англофилом и может быть полезным.

Так что в данном случае участие великого князя в церемонии открытия клуба было выгодно для обеих сторон, и каждая из них преследовала свои цели и считала себя выигравшей. Однако, давая своё согласие, Константин Николаевич озаботился решением одной проблемы, которая, по его мнению, могла нанести ущерб престижу России. Будучи ознакомлен с программой сего празднества, он знал о предстоящем своеобразном бенефисе британского боксёра на территории Российской империи и о том, что согласно обычаям будет предложено кому-либо из желающих сойтись с ним в единоборстве. Это, конечно, не Божий поединок, когда победа одного бойца решает исход всей битвы, тем не менее успех чемпиона Англии в Санкт-Петербурге, пусть и в неофициальных боях, даст повод лишний раз подчеркнуть отсталость России. А вот этого допустить нельзя ни в коем случае. Тем более что как минимум дважды русские бойцы бивали английских боксеров.

Сии истории были хорошо знакомы Романовым, ибо так или иначе связаны с тем из них, кто сидел на троне. Первый случай произошел еще во время Великого Посольства, в составе коего под именем урядника Михайлова скрывался молодой царь Пётр Алексеевич. В Лондоне могучий удар кулака русского солдата поверг наземь прославленного боксёра, привыкшего побеждать, нанося удар собственным лбом. А уже при императоре Александре Павловиче тогда еще капитан второго ранга Дмитрий Александрович Лукин доказал, что русский кулак сильнее британского лба не только во время рукопашной схватки, навязанной толпой пьяных английских моряков, но и в поединке с четырьмя лучшими боксерами, кои должны были доказать преимущество джентльменов над русским варваром-московитом. А поскольку правила, действующие на тот момент, не ограничивали бойцов в применение ударов, захватов и бросков, то капитан Лукин за несколько минут поверг по очереди всех четверых. И очень кстати, что сейчас в адмиралтействе служил Дмитрий Константинович Лукин, приходящийся легендарному капитану внуком, вот и ему не раз приходилось пускать богатырскую силушку в ход, сражаясь с турками и иными супостатами, кои пытались покушаться на Русь Святую.

Часть пятая. Охотник и жертва

Все волки для охотника – похожи.

А смерть – ничтожный физиономист.

И. Бродский

Глава двадцать первая. Государственный совет

Если человек в своей работе будет руководствоваться лишь побуждениями и не будет интересоваться вопросом о результатах, то он уподобится врачу, который только выписывает рецепты, но которому нет никакого дела до того, сколько людей погибло в результате его лечения…

Мао Цзэдун

Санкт-Петербург. Мариинский дворец.

14 февраля 1880 года

Одним из первых дел, что провел в сентябре прошлого года Михаил Николаевич, как только стал председателем Государственного совета, был перенос места всей его деятельности из Зимнего дворца в Мариинский. Сделано это было по требованию жандармского корпуса, считавшего, что охрана царской семьи из-за наличия семи с половиной десятков советников становится намного сложнее. Впрочем, от недавнего взрыва это императорскую семью не спасло. Жандармский корпус показал свою полнейшую несостоятельность в борьбе с террористами. И это был один из вопросов, которые необходимо было решать в кратчайшие сроки. Из двух важнейших вопросов: «что делать?» и «кто виноват?» – решили все-таки рассматривать первый. Со вторым предстояло еще очень долго разбираться.

На начало 1880 года Государственный совет Российской империи насчитывал семьдесят пять членов. Они собирались в Большом зале Мариинского дворца, имеющем полукруглую форму. Первоначально планировалось, что сенаторы будут размещаться за круглым столом, но их число превышало вместительность помещения в таком случае, тогда пошли иным путем: сделали два полукруглых стола, один из которых находился как бы внутри другого. В общем, получились две неравные полуокружности. Зато места хватило всем. Небольшой стол председательствующего был внутри малого круга. Зал с высокими потолками без росписи был задрапирован тканью, напротив председательствующего места находился большой портрет покойного государя императора с траурной черной лентой.

Валуев

Никогда в жизни моей не было у меня столь тяжкой обязанности, как в сей скорбный день. И что из того, что все собравшиеся в сем зале были в курсе последних событий? Есть такие моменты, когда груз ответственности тяжелее каменной скалы, которую приходится удерживать на плечах своих. Господи! Дай мне сил сделать все как должно! И пусть будет все по воле Твоей!

– Господа! Мы собрались в столь сложный момент для государства Российского, что собрание нашего Совета смело можно назвать Чрезвычайным, ибо предстоит нам обсудить дела чрезвычайной важности! Но для начала я хочу попросить всех встать и почтить минутой молчания всех невинно убиенных, нашего любимого государя императора, членов его семьи, наших товарищей, погибших во время сего трагического события.

Сделал паузу, посмотрев на собравшихся. Лица у всех напряженные, тревожные, почти все только что с траурного богослужения у Зимнего дворца, руины которого продолжают разбирать, постоянно сменяясь, более шестисот человек. Они не прекращали своих работ даже во время молитв, в надежде хоть кого-то спасти. Господа государственные мужи понимают всю серьезность произошедшего. Жаль, что лично не успел переговорить со всеми – времени маловато. Но почти что полностью в затеянном деле уверен. России нужен сильный и жесткий император, иначе не выстоять! Хватит! Наигрались в либерализм!

– Гибель любимого всеми государя императора, как и многих членов царствующего дома, не просто трагедия, это катастрофа, с которой ничего в нашей истории не может сравниться! Единственное, что стало известно уже, сие происшествие не может быть природного происхождения. Значит, мы имеем дело даже не с террористическим актом, а с нападением на нашу державу. И крайне удачным нападением… В результате сего деяния врагов империи в государстве возник кризис власти. Сейчас Государственному совету предстоит выбрать решение, которое определит возможность самого существования России. Я не преувеличиваю. Я даже стараюсь несколько сглаживать самые неприятные моменты. Ибо… Простите меня…

На моих глазах появились слезы. Я искренне был привязан к царственной фамилии, а в Александре Александровиче видел надежду на спасение всей страны от гнили либерализма. Пришлось признать необходимость нарушить закон ради спасения государства. Это претило моей натуре, привык все делать по закону, предписанию, традиции. Но сейчас приходилось идти против всего, к чему был привычен и что считал правильным и незыблемым. Протерев непрошеные слезы платком, продолжил:

– У нас есть два пути. Провозгласить государем годовалого младенца, внука Александра Николаевича, по счастливой случайности избежавшего смерти, и создать при нем регентский совет или назначить регента. Этот путь закона, ибо соответствует букве уложения Павла Первого «О престолонаследии». Но есть еще и дух закона, ибо сей порядок наследования шапки Мономаховой был создан для того, чтобы в государстве Российском был порядок и не было неустройства, с наследованием короны возникающего. Господа! В сей страшный миг, когда неизвестный враг напал на Россию, совершив злодеяние, по подлости и гнусности коему нет равных в мире, считаю, что государь-младенец даже при самом сильном регенте – это путь в пропасть! Нам необходим сильный царь, имеющий опыт государственного управления, который возьмет на себя ответственность за страну, ибо главная опасность регентства именно в безответственности державных мужей, а сего мы себе позволить не можем! В сей грозный час судьба была благословенна к России, ибо дала ей шанс сохраниться как великой империи и оставила живым человека, который сможет спасти страну в сей страшный для ее истории момент. Я говорю о брате покойного государя, великом князе Михаиле Николаевиче Романове, который более года возглавляет Государственный совет. О личной храбрости великого князя говорят его боевые награды; участник Крымской кампании, в русско-турецкую войну показал себя опытным и хладнокровным полководцем, командовавшим Кавказским фронтом. Имеет солидный опыт государственного управления – в нашем совете его императорское высочество присутствовал с 1852 года, не имея права на решении дел, набираясь необходимого опыта управления государством, с 1855 года он уже принимал деятельное участие в решении всех дел. Назначение его главой совета – признание достоинств Михаила Николаевича как державного управленца. Кому, как не ему нести сейчас на своих плечах груз управления империей? Посему я призываю Государственный совет проголосовать за коронацию Михаила Николаевича новым государем Российским и напоминаю, что у него есть наследники, которым будет передана власть по закону, что имеет великую важность в этой обстановке, ибо отметает возможность спекуляций различных группировок и не оставляет никаких шансов для смуты. Если кто-то имеет желание высказаться по сему вопросу, прошу…

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Смотрелся пред сим собранием в зеркало… Хорош! Б… буду, хорош! Прям как в песне поется: «Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве». Кому из живописцев заказать картину «Израненный великий князь Михаил Николаевич выступает перед членами Государственного совета»? Репину? А что, в моем времени справился, почему ему сейчас не? Да потому как молод Илья Ефимович еще, не обмастился, не заматерел. Должен быть в Москве сейчас. Однако обойдется, тяжелая рука у господина художника, слишком тяжелая – многие, позировавшие господину Репину, вскоре умирали, скорее всего, это эффект заклятия мумии, но береженого Бог бережет.

Ладно, это потом, сейчас выдавливаю пустые мысли из головы. Начинает высокое собрание Валуев. Всё делает по договоренности. А волнуется-то как! Э! Нет, батенька, в этом деле эмоции хорошо показать, но в деле государственного управления мысли должны быть трезвыми, без эмоций, а то наворотишь такого! А вообще, наблюдая за господами сенаторами, не могу не заметить, что тут сейчас сошлись представители почти всех политических группировок, которые у нас почему-то называют партиями. Хотя настоящих партий у нас сейчас нет. Даже господа революционеры имеют в своем распоряжении не партии, а организации, пусть разветвленные, сравнительно многочисленные, но все-таки организации, некоторые копируют тайные ордена, а что, в них масонов как жучек нерезаных… Ладно, перейдем к нашим баранам… я бы даже сказал, овцебыкам, судя по их положению в обществе.

Так… из императорской фамилии тут представлены исключительно ваш покорный слуга и престарелый Петр Георгиевич Ольденбургский, внук Павла I, несмотря на свой почтенный возраст и состояние здоровья, все-таки прибыл. Это хорошо! Теперь разберемся по группировкам, которые в этом времени называют партиями, хотя это и совершенно неверно, но как есть.

Если говорить о консерваторах, которые изо всех сил стараются противодействовать либеральным преобразованиям Александра Второго, так тут их более чем… Кроме посетивших меня ночью господ: Петра Александровича Валуева; обер-прокурора Святейшего государственного Синода графа Толстого (Дмитрия Андреевича), есть еще и сенаторы Константин Петрович Победоносцев, воспитатель покойного царевича Александра, ставший идеологом контрреформ, опора консерваторов в плане идеологии; сенатор и генерал Александр Егорович Тимашев, бывший шеф жандармов, к ним примкнувшие товарищ (заместитель) канцлера Николай Карлович Гирс, который сейчас и занимается иностранными делами, присутствующий здесь же канцлер Александр Михайлович Горчаков, фактически отошел от дел, и его позиция, скорее всего, будет нейтрально-благожелательной. Насколько я вижу, рядом с этой группой, по правую сторону от меня, расположились адмирал Василий Ефимович Путятин, уверен, что он поддержит решительные действия, говорят, близок к Толстому и Победоносцеву, рядом с ним еще один адмирал, Николай Федорович Метлин. Если он тоже будет на моей стороне – великолепно! О том, что в числе заговорщиков будет и граф Павел Евстафьевич Коцебу, я также догадывался, он был убежденным противником излишне либеральных реформ. Неожиданность! Успели переговорить с генералом Барановым, Эдуардом Трофимовичем? Это тоже кстати. И очень удачно, что среди моих вероятностных сторонников министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн. Рейтерн – это голова! С Григорием Дмитриевичем Орбелиани меня (в смысле великого князя) связывала теплая дружба, так что этот «товарищ» будет меня поддерживать, точно.

А вот партия либералов не будет слишком рада моему появлению на престоле, тем более что мой предшественник, старший брат, великий князь Константин Николаевич был лидером либеральной партии, которую негласно называли «константиновцами», в Государственном совете кроме графа Дмитрия Алексеевича Милютина, военного министра, есть и иные сторонники либеральных преобразований, которые так и не были доведены до логического завершения. Тот же Владимир Павлович Титов, сенатор, проводник судебной реформы Дмитрий Николаевич Замятнин, граф Хрептович, а еще такая активная и одиозная несколько личность, как Александр Аркадьевич Суворов-Рымникийский, внук знаменитого генералиссимуса. Они как-то кучкуются по левую от меня руку. Правда, растеряны. Это чувствуется. Большая часть советников либо отсутствуют, либо будут нейтральны, но как они воспримут предложения Валуева, посмотрим на их реакцию, это полезно. Весьма.

Тут еще как-то щелкает в голове, что в Государственном совете есть представители и всех общественных течений, что-то вроде клубных тусовок, которые определяют «настроения» в обществе. Например, англофилы представлены тем же графом Михаилом Иренеевичем Хрептовичем, многие лета возглавлявшим английский клуб – собрание англофилов-аристократов. Личность довольно скользкая, ничтожная, получившая должность в Государственном совете только благодаря тому, что был женат на старшей дочери самого николаевского канцлера Нессельроде. Зато запах англицкого злата чувствовал замечательно! А вот тот же товарищ нонешнего канцлера Гирс – германофил (пруссофил, если быть точнее), а вот самого «железного» канцлера я считаю франкофилом, хотя, вполне вероятно, могу ошибаться.

Ну вот, Валуев закончил свою речь. Смотрю, в зале возникла пауза. Тишина становится слишком уж гнетущей, тягучей, кажется, что с тяжелых темно-красных драпировок зала начинает сочиться кровь. Неужели никто ничего не скажет? Ах, нет, вижу, что с места поднимается сенатор Победоносцев, это что, поддержка всенародного волеизъявления? Что-то не замечал я у Константина Петровича такой черты характера – подпевать… Посмотрим, а его речь прямо-таки удивительна!

– Господа члены Государственного совета! Учитывая, что нам необходимо сформулировать некую общую позицию, дабы предложить ее собравшемуся и ожидающему нашего рескрипта Сенату, хочу заметить, что мы обязаны опираться на букву закона! А посему считаю, что необходимо провозгласить великого князя Михаила Александровича государем, как внука невинно убиенного государя, назначив великого князя Михаила Николаевича регентом с чрезвычайными полномочиями и никакого регентского совета! – выпалив весьма неожиданное предложение, Победоносцев почти победоносно уселся в свое кресло.

Сучара! А ведь мне Валуев говорил, что эта мразота в курсе и дал согласие! И надо ведь реагировать! Но первым среагировал генерал Александр Иванович Веригин. Он был одним из помощников Милютина в деле реформирования армии, увлекался военной историей, имел научные труды, правда, между ним и военным министром полтора десятка лет как какая-то кошка пробежала. И вот, я считал, что он будет нейтральным, интересно, его предложение будет за меня, за Победоносцева, или что-то свое предложит?

– Господа! В истории государства Российского бывали случаи, когда надо было поступать не по букве закона, а по духу его. Скажите мне, закон о престолонаследии должен был служить укреплению или ослаблению империи? А если укреплению, то мы должны сохранить его дух. В этой обстановке я считаю единственно возможным решением – это выдвинуть на престол великого князя Михаила Николаевича.

Веригин сел. Я не ожидал от него столь решительной поддержки. Прозвучало почти как сакральное: «Что вы кочевряжитесь, государь, идите править»[73]. И тут Валуев обращается ко мне:

– А что вы скажете, Михаил Николаевич?

Этот вопрос как раз был заготовлен заранее, как и моя речь перед членами совета. Чего уж там, мы ведь страна советов, в том числе государственных. Любим посидеть в узком и не очень кругу и погонять балду, рассуждая о том, как должно управлять государством. Зачем мне нужно было это выступление? Да чтобы репетицию провести. Реально ведь надо будет выступать перед Сенатом, и это совместное заседание всех властвующих крыс назначено буквально через час. Пока что я только так правящий класс России рассматриваю и никак иначе.

– Господа! Вероломное и предательское нападение обезглавило империю на самой вершине ее могущества! Коварный враг нанес удар по царствующей фамилии, пренебрегая законами войны и законами человеческими! Перед вами, наидостойнейшими и самыми почтенными мужами страны, заслуги коих вознесли их на должности в Государственном совете, как и перед всем народом Российской империи, торжественно клянусь, что все виновные в этом преступлении будут найдены и примерно наказаны! И ежели за покушением на семью Романовых будут стоять даже царственные особы враждебного нам государства, то ничто не остановит мой гнев, пока последний виновный в преступлении не убудет в могиле! Нам объявлена война без формального объявления войны! Наш враг коварен, подл и труслив, ибо скрывается за ширмой террористов, нигилистов и прочей революционной нечисти, нам еще долго будут рассказывать, что это сам русский народ казнил своих царей! И это будет гнусная ложь! Но раз объявлена война, следовательно, всё государство Российское должно объединиться, чтобы дать отпор неведомому врагу. Уверен, что недолго он пребудет в неизвестности! Мы вытащим его на свет Божий и уничтожим! Кровь погибших русских людей вопиет к нам! Не забудем и не простим! Я понимаю мнение государственных мужей, кои желают возложить на меня бремя управления государством в столь ответственный и сложный час. От ответственности не бегу и от врага скрываться не собираюсь. И считаю, что надо отвечать ударом на удар! В истории государства Российского было несколько моментов, когда державу сотрясал династический кризис. Сей опасный момент накладывается сейчас на состояние необъявленной войны, что делает его еще более опасным. Но в нашем опыте есть и примеры того, как страна выходила из подобного кризиса. Выход был в созыве Земского собора, который возвел на престол Бориса Годунова, когда прервалась династия Рюриковичей, который возвел на трон и первого из династии Романовых. Посему предлагаю созвать сей собор, причем немедля, для решения вопроса о возведении на царство нового государя. Как порешит Земский собор, так тому и быть. А пока что я предлагаю ввести должность местоблюстителя престола, который будет осуществлять управление государством в сиих чрезвычайных условиях. Если я буду рекомендован на сей пост, то считаю, что кроме введения военного положения в столицах, необходимо огласить запрет на издание любых газет и журналов, кроме государственных, принять неотложные меры по расследованию террористической атаки на государство, запретить политические кружки, любую антиправительственную деятельность, принять меры по усилению корпуса жандармов и объявить приведение нашей армии и флота в боевую готовность. Буду просить рекомендовать сенатора и члена Государственного совета Александра Егоровича Тимашева возглавить отдельный корпус жандармов и взять на себя расследование убийства царской семьи. Напомню, что генерал Тимашев уже возглавлял сей корпус и ему будет проще привести его в должный порядок. Считаю необходимым провести усиление сего корпуса путем призыва в него достаточного количества толковых офицеров, в том числе выпускников Николаевской академии. По поводу же возможности возложить на себя императорскую корону могу сказать только одно: от сего тяжкого бремени отказываться не буду. И если Земским собором будет назначено, постараюсь с честью и достоинством вывести государство Российское из столь сложного положения.

Потом тот же Валуев предложил Государственному совету вынести в Сенат «Положение о местоблюстителе императорского престола» и закон о немедленном созыве Земского собора. Фактически ваш покорный слуга получал на короткий (весьма короткий) срок диктаторские полномочия, а быстрый созыв собора был тем аргументом, который дал возможность согласиться с моим диктаторством самым различным партиям[74]. Неожиданно перед тем, как отправиться в Сенат, меня задержал Милютин, один из лидеров либералов, человек властный и влиятельный. Он мог серьезно помешать моим планам, тем более что имел очень серьезный вес и свои возможности, как у военного министра.

– Ваше императорское высочество! Если вы заметили, то никто из нашей группы не возражал ни против вашей кандидатуры на корону, ни против предоставления вам чрезвычайных полномочий. Мы прекрасно понимаем, что в вашей власти затягивать созыв собора, продлевая власть и свои полномочия. Но мы не хотим раскола общества и противостояния в нем именно сейчас, когда случилась трагедия в Зимнем. Кроме того, великий князь Константин не готов управлять государством, тем более в столь сложное время. Мы окажем вам поддержку, даже понимая, что какие-то реформы вашего покойного брата придется свернуть. Но мы хотели бы верить, что не все наши труды пойдут прахом.

– Дмитрий Алексеевич! Могу вас заверить, что ваша военная реформа не будет остановлена, а будет продолжена, правильные и полезные для государства реформы остановлены не будут. Но вы, как военный человек, не можете не понимать, что излишнее заигрывание в либерализм привело к этой трагедии! К сожалению, правление любого нового государя в случае столь подлого нападения может начинаться только с репрессий и подавления инакомыслия. И если меня назовут Михаил Кровавый, я переживу! Главное, чтобы государство пережило эту страшную пору и не развалилось, поглощенное революцией. А медлить с созывом Земского собора я не собираюсь. Любой власти необходима ее легитимность. И я надеюсь на вашу поддержку. Особенно сейчас!

– Она будет у вас, государь…

Глава двадцать вторая. Из коридоров власти возвратясь

Неужели все люди, стоящие у власти, так важничают? Но почему? Да потому, что без этого они не могли бы ни достичь власти, ни удержать ее, ни радоваться ей.

Чарльз Перси Сноу. Коридоры власти

Санкт-Петербург. 14 февраля 1880 года

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

К вечеру раздражение накопилось до предела и стало почти что выплескиваться наружу. Господи, как тут все медленно делается! И это когда страна рушится в тартарары! Целые стада напыщенных индюков, которые прибиты горем и растерянно распускают перья по углам птичьего двора, но зато какие красавцы! Боже мой! Если заседание Государственного совета удалось провести более-менее оперативно, пусть там и было заседание экспонатов музея древностей, то с Сенатом и его комиссиями – шесть! Шесть часов сплошной болтологии… Номер оперативно и быстро настроить всех на работу не прошел. Пришлось выслушивать много нудных речей и предложений, не содержащих разумных фраз как таковых: сплошные словопостроения! Мне пришлось повторить свою речь в Госсовете, вот только расширить ее на целых семь предложений, из которых пять – в память о безвременно ушедшем государе, вот не могу его назвать братом даже про себя. В общем, скромно и со вкусом не отказался второй раз принять корону из рук обездоленного народа.

И чего это я ерничаю и веду себя как институтка перед первой брачной ночью на сеновале? Просто меня бесит – вся эта ситуация бесит. Мало того, что попал так попал, да тут еще сразу надо бороться за власть! А где команда единомышленников? Где тщательная подготовка? Где разработанные и реализованные планы? Да, я привык всё планировать, скрупулёзно, продумывая каждую деталь, как абзац в диссертации… А тут свалился – и на тебе! Как-то помню, что на одном из форумов мы обсуждали контрреформы Александра Третьего, и я там даже набросал план действительно необходимых преобразований. Но сейчас у меня нет времени эти наброски обдумать и решить, как их претворять в жизнь! И ещё… нонешняя правящая элита это… б… слово есть на русском языке, чтобы этот точно описать, точнее, очень точное, но многоярусное идиоматическое выражение, вот только мне сейчас так выражаться не по чину… Скажете, что надо быть скромнее? Уступить власть старшему брату или стать регентом, преобразования которого мальчик вырастит и похерит? Во-первых, мне могут как регенту и не дать ничего менять, так опутают всякими указами да ограничениями, что мало не покажется. Поэтому единственный шанс – хватать власть, пока она сама валится тебе в руки.

И все-таки формирование команды дело архиважное и архисрочное. Вот только кого можно привлечь для сего дела? И не посоветоваться… Стоп! Супруга! Ага, это да… Она женщина умная и в чем-то, я бы сказал, ушлая и цепкая, с головой у нее все в порядке, а когда сплетничает – выдает вполне себе адекватные характеристики, судя по воспоминаниям моего бывшего… блин, а почему это бывшего? Тело и сознание настоящего? Запутался! Назовем это по-научному: моего реципиента.

Единственно важное совещание произошло уже после общего заседания комиссий Сената. Я бы назвал это заседанием силового блока, если бы не один человек. Но не буду забегать вперед. Кроме Валуева, фактически главы кабинета министров, на этом мероприятии присутствовали генерал Тимашев, совершенно недавно назначенный шефом жандармов, военный реформатор и военный министр Милютин, министр иностранных дел, и более того, Гирс, генерал-губернатор Санкт-Петербурга генерал Гурко, министр внутренних дел Маков, издатель Катков, тот самый, который казался тут лишней фигурой.

– Господа, прошу обойтись без политесов. Полученная контузия беспокоит меня, а две произнесенные речи это было несколько сложно, – произнеся это, я поморщился, показывая, как болит голова, демонстративно отпил мятной воды из аптеки доктора Пеля, поставщика лекарств для императорской семьи, а головушка у меня действительно раскалывалась. Учитывая, что анальгин[75] мне никто предложить не мог, то вот эта водичка, помогавшая мало, была хоть чем-то вроде лечения. Иные лекарственные средства, типа капсул опиумных у меня доверия не вызывали. Я пока что не мог разобраться – была эта головная боль результатом контузии или следствием взаимопроникновения двух личностей, одна из которых, моя собственная, все больше и больше интегрировалась в среду позапрошлого века. Так что приходилось терпеть да мятку хлебать.

Увидев, что мое предложение принято с видимым одобрением, сегодняшний рано начавшийся день уже многих государственных мужей откровенно утомил. Но предстояла еще тьма работы.

– Лев Саввич, что скажете, каковы настроения в империи?

Я обратился к министру внутренних дел, почти уверенный, что Маков начнет сейчас юлить и изображать бурную деятельность. Так и произошло. После пяти минут переливания красивых слов и выпускания густых клубов философического тумана терпение мое подошло к концу. Пришлось обрывать болтологию конкретным вопросом:

– Скажите честно, Лев Саввич, погромы будут?

Щегольские усы на упитанном холеном лице министра как-то мгновенно безвольно повисли, Маков как-то бесконтрольно сделал несколько глубоких вдохов и решился тихо произнести:

– Среди народа много ходит слухов, что царя взорвали нигилисты и жиды. Так что погромы ожидаются.

– И что сделано для того, чтобы погромы предупредить, или вы не понимаете, что сии эксцессы слишком негативно влияют на мнение о государстве во всем мире?

– Ваше императорское…

– Я же просил!

– Простите, Михаил Николаевич, силы полиции не безграничны, мы попытаемся оградить еврейские кварталы где сможем, но…

– А вы постарайтесь вообще все оградить, казачков привлеките. Чтобы не говорили, что полиция охраняет исключительно богатых евреев да берет с них за это мзду.

– Будет сделано.

– Вот и хорошо! А мы попросим Дмитрия Алексеевича отдать распоряжение выделять солдатские команды и казачьи отряды для предотвращения любых беспорядков. Господа! Гнев народа должен быть направлен не на кого попадет, а на того, кто действительно виновен в гибели членов царской семьи. Если будет доказано, что к этому приложили руку еврейские революционные организации, пусть берегутся! А если нет? Александр Егорович, что стало известно по расследованию взрыва?

– Пока известно немногое. Оценена мощность взрыва – это должно было рвануть до двадцати пудов взрывчатки мощности нитроглицерина. Скорее всего, применяли динамит, как такое количество взрывчатых веществ смогли пронести во дворец, представить себе не могу. Составлен список погибших работников Зимнего дворца, посетителей, погибших в момент взрыва. Есть список и тех, кто отсутствовал в момент взрыва на работе. Привлечены все силы корпуса, но быстрого результата ожидать сложно. Несомненно, было предательство со стороны работников и охраны дворца, иначе такое совершить было невозможно. Хочу сказать, господа, что сил корпуса совершенно недостаточно! Лишь с помощью армии и флота мы перекрыли все выходы из столицы, так что есть уверенность, что не все заговорщики столицу покинули.

– И сколько вам может понадобиться времени для расследования?

– Думаю, две недели, это если что-то удастся найти по горячим следам. Сейчас будем стараться определить круг причастных лиц…

– Не забудьте определить, кому это было выгодно! Тогда и круг подозреваемых станет значительно меньше.

Александр Егорович задумчиво покрутил ус, у него усы были длинными, аккуратно подстриженными, вытянутыми аккуратно параллельно земле, наследство его кавалергардского прошлого. Но сейчас он выглядел весьма и весьма озадаченным.

Потом Милютин и Гурко доложили о состоянии дел в армии и столичном гарнизоне, эти доклады были по-военному точными и краткими, что весьма меня порадовало. После этого я обратился к военным с просьбой помочь жандармерии кадрами.

– Господа! Я предлагаю объявить кадровый призыв в корпус жандармов. Это чрезвычайный призыв! Лучшие представители дворянства и настоящие патриоты обязаны помочь жандармскому корпусу. Нам нужны люди, готовые бороться с врагами империи и делать всё для того, чтобы наша страна смогла отбить это подлое нападение неизвестного пока что противника! Поэтому я хочу просить присутствующего тут Михаила Никифоровича: кроме освещения чрезвычайных мероприятий крайне важно начать массовую кампанию по усилению имиджа жандармского корпуса. Прошу простить, что допустил в речи англицизм, но он слишком точно описывает мою мысль.

На секунду я прервался, увидев замеревшего Каткова, который что-то записывал в блокноте, но при последних моих словах немного «подвис».

– Необходимо создать литературу для разных слоев населения – книги, статьи, лубки, журнальные фотографии о мужественных жандармах, которые с риском для жизни бьются с врагами престола и государства, спасая ценой своей жизни простых людей. Привлекайте лучших литераторов, журналистов, художников, но это необходимо сделать быстро и качественно. Жандарм – это не душитель свободы, которому господа офицеры руки не подают, а спасители отечества, которые рискуют жизнями постоянно, а не только во время боевых действий, а потому и стоят на некую ступеньку выше обычного офицера.

Увидев недовольную физиономию Милютина, я вперился в него взглядом, министр вздохнул и еле заметно согласно кивнул головой. Вот так, батенька! Это вам не тут, а тут вам не здесь!

Предложение о том, чтобы судить террористов и причастных к террористическим организациям военно-полевыми судами и никаких судов присяжных, возражений не вызвало, как и решение временно придать жандармскому управлению лучших сыщиков полицейского управления Санкт-Петербурга.

А потом я попросил остаться генерала Тимашева. К этому времени я уже успел просмотреть списки погибших во дворце, хотя еще двадцать два тела не были опознаны, нужную фамилию я обнаружил.

Тимашев

Ежели кто сказал бы мне, что Михаил Николаевич, великий князь и младший из сыновей великого государя Николая, станет претендентом на корону Российской империи, я бы не поверил. Мне уже седьмой десяток лет пошел, видал я всякого, послужил государю и Отечеству, да, чего уж там, думал, что в Государственном совете смогу от дел отойти, заняться скульптурой, а тут вот оно как… От вести о гибели семьи благословенного государя Александра Второго я пребывал в оцепенении, более похожем на окаменение. Вот ты стоишь, ничего не видишь и не слышишь. Спасибо Петру Александровичу, приехал за мной, вывел из состояния душевного упадка. Надо сказать, что с господином Валуевым меня судьба сводила намного чаще, нежели с великим князем Михаилом Николаевичем. Хотя бы вспомнить, что пост министра внутренних дел я принял от него, чтобы передать его господину Макову, вот уж кому не хотел передавать дела, да воля государя, с нею не спорить надо, ей подчиняться! А Петр Александрович, приехав за мной, сказал слова, кои я уже и не надеялся услышать более: «Собирайся, Александр Егорович! Ты нужен России-матушке». И что меня всегда удивляло в Валуеве, так это умение говорить вроде самые что ни на есть пафосные фразы, да так, что казалось, что сии слова идут от сердца, искренне, и никакого показного благочестия в них нет, правда и ничего кроме правды.

Служил я России и в царствие славного государя Николая, начинал в гвардии, потом воевал на Кавказе против горцев, а еще принял участие в подавлении венгерского мятежа, спасая презренную австрийскую монархию. Не зря государь Николай Павлович повелел написать на портрете Франца «неблагодарный» и распорядился сей портрет повесить лицом к стене. А венграм мы тогда всыпали знатно! В годы Кавказской войны был я уже начальником штаба 3-го пехотного корпуса. Там, в Крыму, я несколько раз сталкивался с Михаилом Николаевичем. Молодой артиллерист служил честно, был храбрым, да и офицером был справным, его сослуживцы хвалили, а среди них лизоблюдов не было – настоящие вояки, награды получившие по заслугам в бою, а не на паркете государевых приемных. Да и от наших кавказцев[76] о великом князе ничего плохого не слышал, только хорошее.

Во время царствования Александра Николаевича моя карьера пошла стремительно вверх – я стал начальником Третьей канцелярии и заодно шефом корпуса жандармов. Позже назначен министром почт и телеграфа, министром внутренних дел. За это время я сблизился с кружком Валуева и покойного ныне цесаревича Александра. Петр Александрович был противником слишком либеральных реформ, но при этом человеком, для государя необходимым. На словах он был верным сторонником государственного курса, но по сути своей сделал много, чтобы реформы буксовали. В последнее время государь подыскивал ему замену, присматриваясь к различным генерал-губернаторам, выискивая хорошего администратора, который будет продолжать и двигать либеральные преобразования. В то же время партия цесаревича смогла продвинуть на пост главы Государственного совета великого князя Михаила Николаевича, создавая и в сем совете еще один блок противоборства реформам. Будучи на высоких постах, мне пришлось не раз и не два встречаться с великим князем, но сейчас я его не узнал.

Михаил Николаевич был человеком весьма выдержанным, холодным, одинаково вежливым со всеми, но вежливость его была несколько отстраненной, тепла в его обращении не было, разве что с несколькими боевыми соратниками, с которыми он воевал на Кавказе, но число приближенных к нему лиц было невелико. Он ничего не делал быстро, был несколько нерешительным, нет, точнее, он всегда предпочитал некоторое время обдумывать свои действия и решения, тщательно взвешивал свои речи и не был слишком радикальным во взглядах. Сейчас же он был… быстр? Вот уж не скажу, как это точно сказать – он просто вулканизировал идеями и выдавал их очень быстро, при этом почти не обдумывая, но… при размышлениях, можно было оценить продуманность этих действий! Чего стоит его отказ от того, чтобы немедленно водрузить на голову корону, а провести этот акт через эрзац-собор… Глупость? Или обоснование легитимности новой правящей ветви Романовых? И какое изящное решение проблемы, чего уж я лично никак не ожидал. А его реплика о том, что надо искать того, кому сие покушение было выгодно? Вроде бы ясно, что британцам, но только ли им? А нет ли тут немецкого следа? Вопросы…

Но более всего меня поразил разговор с государем, который произошел после заседания Сената и небольшого совещания в узком кругу. Мы остались одни в комнате совещаний.

– Александр Егорович! – обратился ко мне Михаил Николаевич. – Круг ваших задач становится крайне велик, сложен, но именно вы сейчас находитесь на острие борьбы с неизвестным противником. И от вас, именно от вас во многом зависит наш успех в этой кровавой борьбе.

Жестом местоблюститель императорского престола предложил мне закурить. Табак и все необходимое для сего действа находились на отдельном столике, сам же великий князь не курил, позволив мне набить трубку и раскурить ее, не требуя от меня уверений в том, что сделаю все, что смогу.

– Сначала несколько выводов: сей страшный взрыв стал возможен только потому, что охрана Зимнего дворца была поставлена из рук вон плохо. Как надо? Я сейчас сказать не могу, да и вы сказать не можете. Но надо выделить группу толковых офицеров, которые займутся изменением системы охраны государя, его семьи и правительственных учреждений. Я бы назвал это Службой государственной охраны. И подчиняться она будет непосредственно государю. Надеюсь, вы понимаете почему, хотя эта структура будет работать в сотрудничестве с Третьим отделением и Министерством внутренних дел.

Я согласно кивнул головой: покойный государь действительно пренебрегал элементарными мерами предосторожности, и то, что до последнего взрыва ему удавалось избегать смерти, было божьим промыслом, не иначе.

– Еще более хочу заметить, что мы проигрываем войну с террористами. Я сторонник крайне жестких мер по борьбе с ними. Но сии люди фанатично преданы идее и от того весьма и весьма опасны. У Жандармского корпуса же нет навыков в захвате террористов и нейтрализации их. Опять же, нам нужна команда – группа специального назначения, которая будет ловить и арестовывать врагов государства. Я думаю, их необходимо соответствующим образом тренировать, научить захватывать противника. Действовать в домах, на улицах, тут важно, чтобы появилась некая специализация: филеры выслеживают, аналитики собирают и анализируют улики, спецназ осуществляет захват и силовые акции. Посему мы и будем призывать в Жандармский корпус много новых людей. Вы согласны с такой постановкой вопроса?

– Да, Михаил Николаевич, но делать сие на ходу слишком сложно…

– Сложно, но необходимо. Сейчас ваша первейшая задача – захватить террористов, совершивших взрыв в Зимнем дворце. И выяснить, по чьему наущению был совершен сей страшный акт. Подайте мне тот список. Вот оно… Степан Батышков?

Я присмотрелся к имени погибшего во время взрыва работника Зимнего дворца. Столяр Степан Батышков. Да… А чем это имя привлекло внимание великого князя?

– Это работник – столяр, погиб во время взрыва… – уточняю, не понимая еще, что надо уточнить.

– Во-первых, установите, действительно ли он погиб. Во-вторых, присмотритесь к нему и изучите его биографию. Тот ли это человек, за которого он себя выдает или выдавал. Ну а теперь такая фамилия, как Клеточников, о чем-то вам говорит?

– Клеточников? Это ведь…

– Николай Васильевич Клеточников, чиновник для письма в Третьем отделении, коим вы сейчас руководите.

– Да, фамилия мне знакома, хотя ничего сказать не могу… Ни плохого, ни хорошего.

– Уважаемый Александр Егорович! Успехи революционеров и террористов обеспечивали такие вот Клеточниковы, по моим данным, он имеет непосредственную связь с руководителями Исполнительного комитета «Земли и воли», тем же господином Михайловым. Его необходимо брать и колоть. Думаю, значение термина «колоть» мне вам объяснять не надо? По моим оценкам в рядах террористов не более пятисот человек в столице и, возможно, немногим менее в иных городах империи. Большая часть из них против индивидуального террора, но далеко не все такие… Поэтому я приказываю вам не стеснять себя и своих подчиненных в методах дознания. Списки организации и сочувствующих им должны быть полными, максимально полными.

– Я бы предложил проследить за Клеточниковым, выявить его связи, это даст нам возможность…

– Вы правы, Александр Егорович, вы абсолютно правы, вот только времени у нас нет. Тоже от слово «абсолютно». Сейчас надо гидру обезглавить, обезопасить столицу для проведения Земского собора. А сейчас записывайте адреса. Доходные дома: Лештуков переулок, дом 17, Подъяческая, дом 37, Гончарная, дом 7, Подольская, дом 9, дом Серапина. Фамилии Фигнер, Желябов, Засулич вам что-то говорят? Невский проспект, дом 124, супруги Хитрово, они же Морозов и Любатович, в Баргузине находится Николай Тютчев, станция Бисер – Головина и Богданович, это основные действующие лица. Ах да, рядом с господином Достоевским проживает некто Баранников, постарайтесь его не упустить, он замешан в убийстве Мезенцова, тут честь жандармского мундира…

Ах уж этот Мезенцов, светлая голова был, человек отчаянной храбрости и многое сделал для государства, вот только никак не могу ему простить увлечение моей супругой… вечная любовь… Да уж… Вот только не могу понять одного, откуда?

– Вы спрашиваете себя, любезный Александр Егорович, откуда у меня эти сведения? Увы, агент, который это собрал, был убит накануне покушения на Романовых, его доклад случайно попал мне, не буду говорить через кого. Думаю, так его хотели самым быстрейшим образом предъявить государю. Но, увы, опоздали… Может быть, эти сведения были у вашего предшественника, погибшего во время взрыва. Зачем-то же он явился на аудиенцию к государю вне всякого плана, не так ли? Но этого мы не узнаем…

И будущий государь перекрестился…

Глава двадцать третья. Семейные разборки

Все браки удачны. Трудности начинаются тогда, когда начинается совместная жизнь.

Франсуаза Саган

Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

14 февраля 1880 года

Великая княгиня Ольга Федоровна

Сегодня все утро Ольга Федоровна провела в молитвах. Господь миловал ее семью! Это был знак! Это был, несомненно, знак Господень! Теперь ее муж мог встать во главе династии Романовых. Она понимала это даже не путем анализа ситуации, а просто особым женским чутьем, которому не нужна логика, но в котором главенствуют эмоции, некоторые называют это интуицией, кто-то особой, женской, интуицией, подчеркивая связь этого чувства с обязанностью сохранения семейного очага. Теперь же она может стать императрицей, а ее дети – взойти на престол империи. Ольга молилась последовательно: сначала благодарила Господа за милость и чудесное спасение Михаила и горячо любимого Сандро, впрочем, все дети ее были столь же любимы. Сердце матери большое… Потом за придание силы и смелости ее Михелю. И за то, чтобы корона досталась самому достойному. И за спасение империи от врага тайного и явного. И напоследок – за сохранение семейных уз. Надо сказать, что их брак с Михаилом, великим князем, не имевшим и шанса занять престол, был с самого начала удачным. В молодости Ольга, тогда еще Цецилия Августа Баденская, младшая дочь маркграфа Бадена и шведской принцессы, получила строгое, почти что спартанское воспитание, в роскоши не купалась и была готова бороться за место под солнцем. Венчание с великим князем в церкви Зимнего дворца было для нее мгновением удачи, все церемонии, связанные с замужеством – от заключения брачного договора, до крещения и обручения, что происходилои в церкви Большого Петергофского дворца, – подчеркивали ее новое, весьма возвышенное положение в обществе. Она ведь была действительно хороша собой, особенно в молодости, да, придворные художники немного приукрашали ее изображение, но честное слово, всего лишь немного. Изящный овал лица, большие выразительные глаза под густыми ресницами, черные дуги бровей, чувствительный рот чуть портил прямой и слишком выраженный нос, но опять-таки только чуть-чуть…

В восемнадцать лет она вышла замуж за Михаила. Брак был для нее настоящим прорывом в высший свет. Покорить Михеля она смогла сразу же, природный ум и обаяние делали ее супруга почти что классическим подкаблучником, но это было неправдой. Михаил просто любил ее, часто уступал ей в том, в чем она была права, тем более что ее советы были к месту, и в дела мужа она совершенно не вмешивалось, но разве что чуть-чуть и очень аккуратно. Всю себя она посвятила семье. Семь детей, из которых шестеро – сыновья (Ольга не подозревала, что именно это было одной из причин, по которой выбор многих власть предержащих склонялся в сторону Михаила), при этом ни один ребенок не умер в младенчестве! Единственно, последний сын, Алексей[77], отличался слабым здоровьем и вызывал у матери чувство постоянной обеспокоенности. В то время маленькие дети умирали столь часто… Даже в семьях царей и аристократов смерть в младенчестве была не редкостью, а о крестьянских, где в первые пять лет жизни уходило в мир иной более половины детей, и говорить нечего.

Ее слишком серьезное занятие семьей вызывало некоторое раздражение со стороны многих членов царской фамилии, у которых брачные узы были не столь прочны, а число связей «на стороне» порой превышало даже нормы приличия в обществе, не говоря о том, что число бастардов частенько превышало количество детей в законном браке. В свои сорок лет она сохранила очень неплохую фигуру, даже многочисленные роды не смогли справиться с ее природной стройностью, кроме того, княгиня была достаточно скромна в еде, главным ее требованием были свежесть и сытность, ведь ее мальчики и мужчины вели весьма активный образ жизни.

Посвятив себя полностью семье (точнее мужу и детям), Ольга не занимала государственных должностей[78] и не увлекалась благотворительностью на общественных или иных началах. Это довольно сильно раздражало многих, а родственники супруга не раз делали Михаилу намеки на то, что поведение великой княжны выбивается из общих правил поведения. Однажды Михель завел с Ольгой на эту тему весьма осторожный разговор, на что получил ответ, что заниматься «пусканием пыли в глаза» княгиня не собирается. Благотворительность, как ее ведет высший свет, – это обманка и самоуспокоение, помощь десяткам, когда надо спасать сотни тысяч. И она такой ерундой заниматься не собирается. Пусть она даст империи хороших детей, это ее главная цель в жизни, а если будет какое-то богоугодное дело, так она его примет как долг и доведет до ума, а не до привычного тут бардака. Кормить же десяток дармоедов, которые будут красть средства, нужные бедным, она не позволит ни себе, ни своей семье. Михаил от супруги отстал, прекрасно понимая, что ее немецкая бережливость и рачительное ведение семейных финансов тому причина.

Ольга всегда осознавала, что средства, выделяемые ее семье, не столь значительны, чтобы сорить деньгами, но если она находила необходимость на что-то их потратить, в том числе на благотворительность, то делала это не стесняясь, так, чтобы дело действительно получилось. Для ее Михеля оказалось неожиданностью, когда в Тифлисе супруга увлеклась созданием женского училища первого разряда, которое вскоре станет Первой Тифлисской великой княгини Ольги Фёдоровны женской гимназией. Во Владикавказе она создала и первую осетинскую школу для девочек, опираясь при этом на содействие православной церкви, взяв это учебное заведение на свой кошт. Он стал именоваться Осетинским Ольгинским приютом. Если говорить проще, княгиня считала женское образование необходимостью и поддерживала его своими личными средствами, не тратя на это ни деньги семьи, ни деньги государства. Если можешь что-то сделать, делай это хорошо! Лучше меньше да лучше… Ага, может быть, Цецилия Августа так не формулировала свои убеждения, но действовала, руководствуясь именно этими принципами.

Идеальная женщина? Отнюдь. В семье она была чем-то вроде диктатора, ее авторитет был непререкаем, детей воспитывала самым спартанским образом, в чем-то наследуя образец своей баденской семьи. В обществе ее с трудом терпели за ее острый язычок и отсутствие авторитетов, ага, это крест умной женщины, если показываешь свой отточенный разум, так сразу слывешь стервой невоспитанной. Ну, воспитанной она была. Просто не могла простить этим напыщенным дурам пренебрежения к себе. Ум – это еще и наказание, потому что можно оценить и недобрый взгляд, и презрительно сморщенные губки, ах да, частица еврейской крови! Уже это одно делало этих сомнительной ценности аристократов выше ее, ну-ну… Она платила им той же монетой. Посему стервой ее считали очень многие, в том числе покойная императрица, которая взваливала на себя столько дел, что просто удивлялась такому видимому равнодушию немецкой принцессы к нуждам российского общества (во всяком случае, так считала Мария Александровна, при всей кротости своего характера, супруга Александра II невестку недолюбливала, мягко так говоря). Это была одна из причин, по которой Ольга Федоровна сумела отказаться от церемонии оглашения завещания императрицы, что чудом спасло ее и ее детей от смерти. А что ее супруг оказался не меньшим чудом жив?!.. Разве это не знак Господень?

И все-таки она была идеальной супругой в ее немецком варианте: семья, кухня, церковь…

Вот и сейчас, горячо отмолившись, она прошла к Сандро. Купание в ледяной невской воде могло серьезно отразиться на его здоровье. Врач говорил, что опасности нет, но, как истинная мать, княгиня считала, что только Господь может что-то гарантировать в медицине, а уж сей доктор…

Сандро сидел на кровати, он уже проснулся, на столике у стола стояла пустая бульонная чашка да блюдце с недоеденным белым сухариком. Сын читал… вот только читал он не какой-то роман или учебник, а газеты! Причем что-то там еще подчеркивал карандашиком.

– Сандро что ты там интересного обнаружил? – произнесла она с улыбкой, поцеловав сына в лоб. Губы не обманывали, горячки у ребенка не было. Правда, была надежда, что это нежданное купание охладит увлечение сына флотом, как-то Ольга не слишком хотела, чтобы сын выбрал для себя карьеру морского офицера.

– Ах, ma mere[79], разве в газетах пишу что-то интересное, тем более сейчас, нет, конечно же, но вот что интересно, даже непонятное мне…

– И что же, поделись, я тебе помогу разобраться.

– Да, Meine Geliebte Mutter[80], конечно, вот эти газеты до взрыва, которые… я все понимаю, но в них число материалов, в которых критикуют так или иначе царскую семью или приближенных к ней, значительно превышает число материалов нейтральных или благосклонных. Это что-то значит?

– А что ты думаешь по этому поводу? – Ольга Федоровна была озадачена вопросом, который заинтересовал сына, она вообще не ожидала, что из чтения газет можно сделать какой-то серьезный вывод. Тем более интересно, что решил по этому поводу ее сын. Как говорится, устами младенца, хотя и не младенец он, но для мамы…

– Я думаю, что это целенаправленная кампания против царской семьи. Я не знаю точно, можно ли применить термин «Discrediter»[81], но именно на такое похоже.

– Предположим…

Великая княгиня была умна, да и ум ее был весьма живым, поэтому мысль сына она подхватила на лету. Очень может быть, что Сандро наткнулся свежим взглядом на факт, о котором она, во всяком случае, не задумывалась.

– Понимаете, ma mere, я тут так думаю, если эта кампания была случайной, то не будет единого источника этого… вот… если же неслучайна, то должен быть единый источник, который эти публикации питает и направляет.

– И как это выяснить? – Этот разговор стал княжну действительно интересовать.

– Вот я и пытаюсь это выяснить. Сначала надо посмотреть и оставить только те газеты, в которых такие публикации появляются не время от времени, а на регулярной основе. Потом выяснить, кому принадлежат эти листки, или кто может повлиять на появление этих материалов. И уже тогда делать выводы.

– Хорошо, Сандро, тебе что-то нужно?

– Мне бы не помешало больше газет… Разных.

– Сынок, я постараюсь, чтобы ты их получил, но… тебе нельзя перетруждаться, ты еще слишком слаб. Тебе надо быстро выздоравливать. И пить лекарства. И хорошо кушать.

– Да, матушка!

Вздохнув, Ольга покинула комнату сына. Она распорядилась доставить сыну тех газет, что он пожелает, в уверенности, что из этой затеи ничего не получится. Тем более что сама княгиня считала участью любой царствующей фамилии быть кусаемой враждебной прессой. Вот только переход на убийства – это было слишком даже для нее. Мир катился в тартарары. И Ольга почувствовала, что все больше и больше волнуется о Михеле, которому предстоял очень сложный день. И чем она может ему помочь?

Коняев (великий князь Александр Михайлович)

Что делает с человеком информационный голод! Ведь вот-вот, да чуть было не спалился, едва не брякнул про интерполяцию и статанализ данных, да еще хотел что-то про репрезентативность выборки, дак ведь не с коллегой ученым общался, а с мамочкой моего реципиента. А всё почему? Первое: отсутствие достаточной информации. Второе: несоответствие случившегося с моей личной базой данных. Уж я-то хорошо помню: взрыв в Зимнем был не столь мощным, и погибнуть должно было несколько десятков человек, по большей части – дворцовая охрана и обслуга. Никто из царской фамилии не пострадал. При этом у меня был довольно четкий план: что и как предстоит делать. Вот только мне «светило» попасть чуток в другое время и чуток в другое тело. По первоначальному замыслу я должен был стать Александром Александровичем или одним из его младших братьев, попасть на пять-шесть лет ранее, чтобы подготовить приход к власти себя самого, возможно, устраняя ближайших конкурентов. И не обязательно убийством. В общем, вводная была совершенно другая. Оказался я в странном положении, а посему реальная власть и планы преобразований, которые могли отодвинуть катастрофу Первой мировой войны и двух русских революций, а то и отменить их, – все намерения оказались перечеркнуты тем, что я сейчас никто, и мой номер в престолонаследии даже не тринадцатый. Правда, вокруг «отца», великого князя Михаила Николаевича, началось какое-то нездоровое шевеление. Обрывки фраз – нет, не матушка, я подслушивал разговоры тех, кого тут за людей не считали. В общем, говорящая мебель (обслуга) проговорилась… Намеки… опять-таки для анализа нет данных. Кто из Романовых погиб, кто остался в живых, кто сейчас при власти, кто за кем стоит и что может из этого получиться?

Поэтому пришлось пока что идти по запасному варианту: вживаться. Адаптироваться. Стараться как можно больше набрать данных из хранилища, которое могло вот-вот исчезнуть. А уже потом – аккуратное создание своей команды и попытка как-то изменить ситуацию. Вот только рецептура будет несколько иная. Впрочем, стратегию будем думать после того, как решим ближайшие тактические задачи. Жаль, что набор информации от моего нового тела невелик. Но знание современного французского и немецкого, которым в семье владели все и которым пользовались, хотя бы потому, что маман все-таки немка, да и в жилах Романовых немецкой крови… Ага, если там только Салтыковы не подсуетились. Ладно, чего тут думать, генетической экспертизы все равно не провести, так что, думаю, самое разумное было усваивать знания и вживаться в образ.

Тут моё купание в Неве дало мне приятный бонус – возможность поваляться в постели и медленно (систематично) обогащать себя знаниями. Но как этого было мало! Я привык работать с намного большими массивами информации! А тут крохи, сущие крохи! Вот из-за этого и стал просматривать газеты… черт возьми! Неужели никто не видит, что газетная кампания по дискредитации царской семьи велась в прессе аккуратно и целенаправленно? Помнится, мне попалась статья Хабекировой, в каком только году я ее пролистал? Все-таки в двадцать первом… И в веке двадцать первом, да… Точно, так там зацепила фраза: «Для реализации стратегии дискредитации используется определенный репертуар речевых тактик: это тактики обвинения, нагнетания отрицательного… непрямых оскорблений, навешивания ярлыков, умаляющих сравнений и др. Достижению заданной цели способствуют и использование метафор с негативной оценочностью, приемы иронии и сарказма». А ведь память не подводит, могу и сейчас цитировать страницы текста наизусть, чем всегда славился академик Коняев. После непродолжительного анализа понял, что все это в выделенных статьях активно используется. Как писала Галочка Китайгородская: «Прежнее кухонное вольнодумство выплеснулось на газетные полосы – антитоталитарный сублексикон стал принадлежностью публичной коммуникации». И опять-таки в точку! Салонное вольнодумство стало пробивать дорогу в прессу, несмотря на все цензурные ухищрения! Что это? Цикличность процессов?

Вспомнилось, некстати, но все-таки, как познакомился с молодой перспективной ученой в семидесятом… Точно, Галочка только защитила кандидатскую и считалась серьезным специалистом французского языка. А у меня были нюансы в переводах писем нашей аристократии конца девятнадцатого века. Русский французский того времени, на мой взгляд, немного отличался от классического французского, вот Галочка и помогла мне с этими нюансами разобраться и подкинула толкового студента, который помог перевести серьезный объем писем, такие вкусные нюансы вылезли!

Глубокие наукообразные размышления были прерваны появлением Глафиры, которая быстро убрала остатки еды, Сандро встал, небольшой письменный стол, уставленный безделушками и тяжелым письменным прибором, весьма раздражал. По всей видимости, тут фэншуем и не пахло. И понятия о том, каким должно быть место для учебы и работы – тем более. Для самопроверки юный академик набросал карандашиком на бумаге несколько формул статистики, проверил их, убедился, что не ошибся ни в чем. Теперь надо было аккуратно покинуть комнату и послушать, о чем говорят люди.

Переодевшись, старик в теле подростка спустился вниз и застал интересную картину: в парадной толпилось пять солдатиков, по форме – семеновцев, возглавлял их гвардии штабс-капитан, который с большим почтением объяснял «ma mere», что его отряду поручено возглавить охрану нашего семейства и лично великого князя Михаила Николаевича. По-видимому, решали вопрос о том, где разместить посты охраны и самих охранников. Удивительно, я-то думал, что в такой ситуации дом должны охранять либо казачки, либо жандармы, что от гвардейцев толку? Парадные войска. Они для порядка, а не для охраны, придания статуса… Хотя мне лично штабс-капитан понравился, взгляд у него цепкий, внимательный, росту среднего, лихо подкрученные усы, но не щеголь. Распоряжается коротко, словно лает, но подчиненные тут же на его лай реагируют как собачки дрессированные, видно, что авторитет у капитана натуральный, не дутый. Выставил пост у входа во дворец и с черного входа, предупредил, что будет еще внутренний пост, на котором кроме солдатика будет и унтер. И еще я заприметил, что у всех гвардейцев были револьверы кроме штатных винтовок. Это что, личная инициатива капитана, интересно, как его зовут, или приказ от начальства? В помещении действительно короткоствол сподручнее будет. Через несколько минут выяснил, что начальника охраны зовут Михаилом Михайловичем Завьяловым, он из царицынского рода, получившего дворянство не так уж и давно, в 1858 году. Тридцать лет. Неплохо, капитан гвардии Семеновского полка. Интересно, за какие такие заслуги его род получил дворянство? В любом случае, дело охраны членов царской фамилии как-то сдвинулось с мертвой точки. Кто-то понял, что война идет? Но кто у нас такой шустрый. Подожду, пока «батюшка» от государственных дел вернется, а мне уже ворох газет несут, интересно, что там удастся мне «нарыть»? Выхватив у лакея пачку неперетравленной информации, бегу в комнату почти вприпрыжку. Б… А хорошо всё же быть молодым!

Конюхов (великий князь Михаил Николаевич)

Влетаю в дом, когда на дворе уже темным-темно, небо покрыто такими тучами, что и днем было не слишком-то светло, что говорить о почти что ночи? На удивление, у ворот и у входа во дворец караулы. Несут дежурство семёновцы, меня знают, становятся во фрунт, пожирают глазами. В вечернем экстренном выпуске газеты Каткова напечатана моя речь на заседании Сената. Там же – решение Госсовета об экстренном призыве в жандармский корпус и чрезвычайных мерах против террористов, о вводе на всей территории империи режим контртеррористической операции. Столица бурлила. До провинций газеты еще не дошли. Там бурление начнется с завтрашнего утра, когда тексты указов дойдут и до них. Перед тем, как уехал, ко мне прорвался генерал Тимашев, доложив о том, что на большей части адресов удалось арестовать скрывающихся там террористов. В то же время несколько важных фигурантов были упущены. Надо сказать, что бывший шеф жандармов действовал энергично, отдав приказ с революционерами не церемониться и при попытках оказать сопротивление действовать на поражение, не оглядываясь на возможный вой либералов, сейчас не до того.

Зайдя во дворец, я быстро прошел в кабинет, приказав принести туда чаю. Принесли. Напиток был откровенно плох. Отвратительный по вкусу и какой-то мутный, как будто не прошел ферментацию до самого конца. Не черный и не зеленый, что-то промежуточное. Тут появилась супруга.

– Что это? – спрашиваю ее вместо приветствия, не слишком-то вежливо, но я был уже на последних каплях морали. Ольга внимательно посмотрела на меня, потом на стакан в серебряном подстаканнике, что-то подумала, но сдержалась, произнеся:

– Это подарок Джекоба, кавказский чай с плантаций Чаквы, ты же пьешь только его, он напоминает тебе о Кавказе…

– Если бы этот проходимец Макнамарра привез этот чай в Портсмут, его бы сожгли на костре за попытку опорочить чайный бизнес… – брякаю, сориентировавшись в проблеме.

Попавший в плен Джекоб Макнамарра попытался разводить чай в Грузии, выкупив несколько участков земли на горных склонах. Вот только чайный лист с его плантаций… был… да уж… Впрочем, если вспомнить, то единственно приличный массовый чай в СССР – № 36 – получался только потому, что в нем половину веса составлял индийский чай, пусть и самый дешевый. Ольга на секунду вышла, тут же появился слуга, который унес неудачный напиток. Через несколько минут Ольга вернулась, но уже принесла поднос с чайником и чашками, на подносе были еще и кусочки сахара, вазочка с вареньем и еще одна с печеньками[82].

– Mein lieber Ehemann. Ich bin sehr besorgt. Was ist los?[83]

– Ольга, дорогая…

Она действительно выглядит взволнованной, память подсказывает, что супруга, когда нервничает или сердится, переходит на немецкий, это при том, что с детьми она старается говорить на русском, а в обществе весьма неплохо говорит на французском. Но я веду себя не совсем так, как от меня ожидают, но по-другому не получается. Может быть, было бы слияние моей психоматрицы с реципиентом полным, я бы завернул как-то по-другому, но пока что…

– Давай договоримся. В семье, между собой, в обществе мы говорим только по-русски, даже с иностранцами. Тем более с иностранцами. Сейчас партия цесаревича Александра делает ставку на меня, как на будущего императора. Мне предложили возложить на себя венец Романовых, но я отказался…

Заметил, как при этих словах глаза Ольги стали огромными и почти что квадратными… Ага! Она даже онемела, не зная, что и сказать.

– Я предложил созвать Земский собор, который изменит положение о престолонаследовании и даст возможность мне принять корону и скипетр на законных основаниях. Быть диктатором и узурпатором я не собираюсь. И на роль временного правителя, регента не соглашусь. Так можно всю империю… – хотел сказать «просрать», но вовремя одумался, – проворонить. Но мы сейчас обязаны… обязаны стать примером для всех граждан и для всего общества. Поэтому только русский.

– Но почему… отказаться… как? Собор – это так долго!

– Десять дней потерпим.

– Zehn Tage?[84]

– Цили, я же просил… именно десять дней.

Уф! Спасибо тебе, Миша, что всплыло, как ты называешь супругу в моменты нежного общения… Как ни странно, но это подействовало…

– Прости, но за десять дней…

– Именно, но Валуев сделает всё, чтобы делегаты были отобраны из самых доверенных лиц. Так что, не переживаю за его исход. – Это я соврал, чтобы успокоить жену.

– Я могу чем-то помочь?

Ну, вот, наконец-то ее стойкий немецкий характер дает себя знать.

– Конечно… Цили, во-первых, это безопасность твоя и детей. Дворец будет под усиленной охраной. Дети, все дети будут во дворце – завтра и послезавтра прибудут все. Я прошу тебя понять, что временные неудобства и требования охраны – именно временные, пока не удалось полностью решить вопрос с нападавшими.

– Что-то известно?

– Да, исполнители – народовольцы-террористы. Но вот кто стоит за ними – это главный вопрос. Сами они такое провернуть не могли бы.

– И кто, ты думаешь? – ее русский все-таки иногда чуток сбоит, хотя она освоила язык более-менее хорошо.

– Тут все просто: англичане, пруссаки или австрийцы. Французам не до того. Но кто точно – тут нельзя гадать, тут надо знать наверняка.

– Это будет война?

– Обязательно будет, точнее, она уже идет, но какой будет эта война, тайной или явной – время покажет. Мы не имеем права ошибиться так же, как во время Крымской катастрофы. Оказаться одними против всей Европы… И еще, что касается детей… Меня беспокоит Алекс… Очень беспокоит. Я решил купить что-то в Крыму. Теплое море будет благоприятно для его здоровья. Так что будь готова часть времени проводить у моря, теплого моря, дорогая. С детьми и со мной. Пусть не все время. Но императоры тоже имеют право на отдых.

А это предложение супруге явно понравилось, хотя… Чувствую, что ей не слишком нравится выпускать контроль надо мной, но тут вам не там, так что пусть пока переваривает высказанное.

– Да, Михель, ты изменился, очень… весьма… изменился.

– Лучше говорить «очень изменился», дорогая Цили, вот только и ответственность на мне лежит… сама понимаешь. Это даже не наместничество на Кавказе. Это все намного, намного сложнее.

– Я понимаю, но ты дашь врачу себя осмотреть? – Ольга смотрит внимательно на меня. А что мне делать?

– Конечно, дорогая, раз ты настаиваешь, обязательно. И еще, вот что я хочу: подумай, кого мне необходимо приблизить, особенно для сложных и опасных секретных дел. Да и вообще, мне нужна своя команда, я не уверен, что Валуев со товарищи будут надежной опорой трону. Но это не требует быстрого ответа. Подумай. Это очень важно.

Она кивнула головой, понимая, что самое важное я оставил именно для нее, то, что не мог бы доверить никому. А что оставалось делать? У меня пока что нет возможности самому формировать ближайшее окружение, а в том, что ко мне из баденских родственников очередь не выстроится, я уверен. Для этого Цили слишком умна.

Потом был осмотр врача, потом я поработал с некоторыми документами, а когда уже пришел в спальню и лег, дверь тихо скрипнула, а в постель просочилась изящная фигура в ночной рубашке.

Глава двадцать четвертая. Несколько моментов из жизни профессиональных революционеров

Не сомневайтесь в том, что небольшая группа мыслящих и самоотверженных людей может изменить мир. В действительности только лишь они и привносят эти изменения.

Маргарет Мид

Санкт-Петербург. 14 февраля 1880 года

Желябов

«Выучил на свою голову», – мог бы сказать об Андрее помещик Нелидов, отдавший в обучение смышленого паренька, внука Гаврилы Тимофеевича Фролова. Послал толкового мальчонку в Керченское уездное училище, и что? Молодой человек там познакомился с идеями социализма и стал врагом самодержавия. Неблагодарность – страшная сила! Вот только какую благодарность мог испытывать Андрейка Желябов к помещику, у которого вся его семья была в крепости? Особенно тяжелыми были воспоминания о последних годах перед освобождением крестьянства. Безмерная власть уходила из рук бар, вот оне и измывались над подневольными крепостными, отыгрываясь за годы вперед. Наверное, за эти два-три года перепорото было больше народу, чем за предыдущие полтора десятилетия. А уж это «странное» освобождение крестьян без земли и от земли вызвало в его душе еще больший гневный отзыв. Уж он-то хорошо знал, что без земли крестьянину не прожить. А тут последние грошики отдай за выкупные платежи, да еще в кабалу влазь, вот только теперь у помещика никаких обязательств, кабала еще сильнее: хошь как хошь, а подати платить надо, да звонкой монетой, а как прожить крестьянину с его скудных урожаев? Так что книгу господина Чернышевского о том, что надобно делать, прочитал влет. А идеи о социальном равенстве пали на благодатную почву, тем более что и идеи сии отражали чаяния простого человека, которому надоело чувствовать себя быдлом. И не верь после этого в то, что ученье – это яд?

Андрей Иванович Желябов, молодой еще человек, которому и тридцати лет не исполнилось, осторожно выглянул в окно – двор поутру казался таким же пустынным, дворник Савва, высокий, сухой, аки щепка, угрюмый мужик из отставных солдат (по инвалидности) заканчивал чистить очередной закуток двора от снега и наледи. В этот доходный дом Желябов перебрался неделю назад, чувствуя, что дело с Халтуриным подходит к концу – уж больно всё становилось сложным и неопределенным. Степушка стал нервничать, и даже помощь товарищей по партии женского полу, как и приглашенных для утешения яго халтуринской души девиц легкого поведения уже должного эффекту не давали. Надо было бы заложить еще парочку пудов динамиту под столовую, да только Степан все больше нервничал и мог «завалить» всё дело от нервного состояния, а сего допустить было невозможно. Так что решили, что сам товарищ Халтурин в ближайшее время произведет подрыв, только убедившись, что в означенное время в означенном месте окажется царская семья, ибо желательно было, чтобы погиб не только «государь-батюшка», которого в их среде иначе как «вешатель» не именовали, но и его наследник, как минимум. А еще важный момент – чем больше Романовых сгинет во время акции, тем лучше!

Суровая складка собралась на лбу Андрея. Надо сказать, что выглядел он намного солиднее своих неполных тридцати – окладистая черная, как смоль, борода, густая шапка волос, острые черты лица с крючковатым носом, высокий лоб – на вид ему можно было дать далеко за сорок лет, впрочем, такого эффекта солидности он и добивался, далеко ведь не вьюнош со взором горящим. Вот взор горящий у него остался, тут уж никак! Это в студенческие годы он был таким – еще молодой, еще в чем-то наивный, мечтающий изменить все по мановению волшебной палочки, показать своим примером, что возможно наступление царства справедливости на земле. Достаточно только возвысить свой голос на борьбу с несправедливостью. Ну и возвысил! И тут же получил по полной программе, ибо то, что он считал несправедливостью, многие иные полагали единственно возможным. Тут же Андрей с усмешкою вспомнил, как, будучи воспитателем Сёмушки Мусина-Пушкина[85], получил от его дядюшки Алекса прозвище «висельник», которое в благодушном настроении старого крепостника менялось на Сен-Жюст. А потом был университет, где создал свой кружок, в котором они спорили о России и ее пути. Вот тогда реальность впервые оскалила свои зубки. Ну и что с того, что они добились прекращения лекций преподавателя Богушича, оскорблявшего студентов? За организацию беспорядков Желябова из студентов исключили, да не его одного, а преподаватель на следующий год вернулся читать лекции в том же университете. А студенту Желябову в восстановлении в университете было отказано. Система оказалась сильнее.

Вот тогда он и стал искать тот путь, который сможет привести к наступлению нового мира. Увлекся идеями народничества. А как тут не увлечься? Россия – крестьянская страна, и никакие революционные изменения без участия крестьянства в ней невозможны. Вот и пошел в народ. Только народ послал его обратно. Это был замкнутый круг. Великую революцию во Франции делали буржуа, а рабочие были ее движущей силой. Парижская коммуна стала результатом творчества пролетариата. Но где его взять в нужном для России количестве? Надежда на просвещение крестьянства лопнула, аки мыльный пузырь. Вот тогда в среде народников вызрела идея террористической деятельности. Вызрела сама или ее кто подбросил? Андрей знал точно, что с момента того, как на Липецком съезде был окончательно взят курс на террор, в организации многое изменилось.

В первую очередь, появились деньги. И не с рабочих кружков или крестьянских общин они были собраны. Впрочем, не все члены исполнительного комитета даже догадывались об источнике средств на акции и агитацию. Создание подпольных типографий чего только стоило! А динамитные мастерские? А обучить и содержать профессиональных революционеров? Или вы думаете, что они работали на заводах или в присутственных местах, а потом, в свободное от работы время, учились убивать и боньбы (как говаривал тот же Халтурин) метать? Организация имела свою иерархию, пусть и не совсем четкую, но все-таки… Были организаторы, идеологи и члены исполнительного комитета, на них лежала вся тяжесть работы. Они получали из кассы организации необходимые средства. Не жировали, но на приличную жизнь хватало. Намыкавшийся в студенческие годы и позже, перебиваясь случайными уроками, не будучи в нищете, но в постоянной, беспросветной бедности, Желябов только в последние годы почувствовал себя более обеспеченно. Даже не когда вел агитацию среди крестьян, а именно после Липецка, когда встал на путь террора.

Аресты… до сих пор Андрею удивительно везло. Не знал он сам, что это было – элементарная удача или невидимая рука благодетеля, благодаря которой очень часто господа террористы уходили от рук подслеповатой российской Немезиды. По поводу тех же доброжелателей… Да, они были, хотя бы потому, что и финансирование появлялось, когда надо было, и не собранные по студентам целковые, а полноценные золотые монеты, а о том, что многие мероприятия жандармов и полиции становились известны заранее, благодаря чему удавалось спасать от ареста типографию, без которой невозможна пропаганда, и динамитную мастерскую, без которой невозможны акции… А еще этот взрыв…

У Желябова была уверенность в том, что со взрывом было не все так чисто. Он хорошо помнил разговор в динамитной мастерской. Чтобы гарантированно взорвать столовую, надо было заложить по расчетам не менее пятнадцати пудов динамита. Всего было заложено не более пяти, хотя нет, последняя цифра была восемь пудов. Но даже восемь пудов не должны были произвести столь разрушительное действие! Нет, это хорошо, что столь много Романовых сгинули, тем быстрее поднимется народ, чтобы сбросить ярмо оставшихся… И все-таки! Там должно было рвануть пудов тридцать, если не более того! Неужели кто-то еще закладку делал динамита? Не могло быть по-другому, не могло. Конкурирующая организация? Да наплевать! Главное – дело сделано! По самодержавию нанесен такой удар, что оно уже не оправится. Теперь народ должен подняться на борьбу! Обязан, потому что момент такой настал – власть в растерянности, власть парализована. Желябов нахмурился. Поднимется ли село? Городские окраины? Рабочие? Эти должны подняться! Но решится все крестьянским восстанием. Надо еще немного подождать – пока в села придут революционные известия, пока народ раскачается. Жаль, вот теперь жаль, что агитаторов по деревням мало осталось, но ничего… Надо срочно выпустить листовку и бросить ее в массы. Пусть поднимаются!

Андрей сел за стол и стал быстро писать. Слова складывались в лозунги легко и привычно. Тон листовки был восторженный и призывающий к топору! Теперь это стало насущной необходимостью – искру высекли, пора было раздуть из нее пламя. И напечатать как можно большим тиражом! И отправить по провинциям и селам – вот главнейшая и первоочереднейшая задача! Время не ждет! Молодца Халтурин – победим, памятник ему отольем из бронзы. Из золота нельзя – мы власть скромная и народная. Нас не поймут. Хотя он мог и не погибнуть. Все дело в том, смог или нет выбраться из дворца до взрыва, правильно ли рассчитал длину шнура… Ну и что поделать. Ежели погиб – мы его не забудем! Ежели вырвался из цепких лап охранки – место в исполкоме ему гарантировано! Такие люди нам нужны! Хватит ли денег на массовый тираж? – мелькнула мысль и пропала. В партийной кассе вроде бы как шаром покати было, но на листовку деньги найдутся. Что злато – инструмент! Главное – дело сделано!

Какая-то сила подтолкнула Андрея к окну. Во дворе дворник разговаривал с каким-то представительным господином в штатском платье. На шпика или жандарма господин не был похож. Но что-то заставило Желябова внимательнее присмотреться к происходящему. Дворник указал на его окно! Подчиняясь какому-то странному наитию, наш террорист от окна отпрянул, а рука полезла в карман, где находился револьвер Галана; он был удобен тем, что достаточно компактный, да и поступал с флотских складов, где их приобретали у вороватых интендантов. Аккуратно выглянув, Андрей Иванович заметил, как во двор вбежали солдатики с ружьями, а в подъезд, в который, скорее всего, уже пошли дворник и жандарм (теперь сомнений не оставалось – это был служитель тайной канцелярии), вошли еще трое в партикулярном платье, вот только по их поводу революционер иллюзии не питал – это по его душу. Попробовать уйти черным ходом? Да нет, ежели обложили, так и черный перекрыт. Но попробовать можно! А если там засада? Да! Мелькнула мысль застрелиться! Не дамся в руки палачей! Мелькнула и погасла. Он давно решил для себя, что превратит суд над собой в суд над самодержавием. Ему дадут голос, он бросит судьям в лицо все обвинения. Все! Но попытаться уйти было необходимо! Какая жалость, что народное восстание застигнет его в казематах охранки!

Бросился одеваться, оставив револьвер на столике, чтобы схватить, если что… Но не судьба. Он продевал руки в рукава пальто, когда на него набросились сзади – шпик, видимо, вскрыл именно черный ход, и два тела навалились на молодого крепкого парня, чтобы не дать ему добраться до оружия. Как глупо все получилось! – мелькнула еще одна мысль… Но уже ему вязали руки, на голову накинули мешок, а в его квартирке стало тесно от топота множества ног людей, совершивших поимку важного государственного преступника.

Санкт-Петербург. 15 февраля 1880 года

Генри Фиппс

Настроение третьего секретаря посольства его величества в этой мерзкой России было праздничным. Да! Это была та самая госпожа Удача, которая никогда не покидала специального агента правительства Генри Фиппса, – на этот раз развернулась к нему лицом, да еще и расплылась в довольной улыбке. Такого потрясающего результата он никак не ожидал. Половина, причем большая, семьи Романовых была стерта с карт истории, теперь в Большой игре оставалось всего несколько персонажей, и почти все они для правительства островной империи были более чем приемлемы. А тут еще сведения о созываемом Земском соборе. Генри был не дурак, понимая, что самым неприятным для них исходом было бы восшествие на престол Михаила Романова – человека решительного, излишне прямолинейного, но способного даже на открытое военное противостояние с Великобританией, если наружу вылезут «концы» этой истории. Именно под его фигуру и закладывался созыв сего чрезвычайного органа управления государством. Из истории следовало, что именно так можно было найти законный выход из возникшего династического кризиса. Ну что же, устранением именно этой проблемы мистер Фиппс и решил заняться, пока еще не остыли угли на развалинах Зимнего дворца. Расчет был верен: сейчас в неразберихе будут хватать всех и правых, и виноватых, но косорукость местных охранных подразделений не подлежит сомнению. Сейчас и только сейчас, пока не появился толковый специалист и не навел порядок в этом курятнике, надо устранять последнее препятствие, а там такие комбинации получаются… Вплоть до того, чтобы королевский дом Великобритании «протолкнул» на место государя России свою кандидатуру, а там, дай только время – и Лондон проглотит Санкт-Петербург, и не подавится при этом! За такую комбинацию не просто баронетство, тут потомственный герцогский титул светит с большими и вкусными подарками в довесок!

Надо сказать, что третий секретарь посольства был человеком, склонным к интригам и многоходовым сложным комбинациям. Правда, чем сложнее программа воздействия, тем выше риск провала из-за досадной мелочи. Но стремление создать ажурную схему, в которой каждый играет свою роль, не зная ее до конца – это было высшим умением, эзотерическим знанием, которым Генри ни с кем не делился вообще. После Восточной войны в Санкт-Петербург было направлено несколько независимых тайных агентов, каждый из которых имел свое поручение по борьбе с империей Романовых. Фиппс прибыл на свое место уже тогда, когда все они работали более или менее успешно и плодотворно. Он был одним из многих. Но очень быстро, благодаря своим умениям, склонности к хитроумным комбинациям и отсутствию щепетильности в решении деликатных проблем, третий секретарь посольства стал главой всей резидентуры в России. Он подмял под себя двух не самых талантливых агентов, устранил еще двоих, сделав это чужими руками, перехватив их сети, труднее всего ему было справиться с одним зарвавшимся ирландским шотландцем, прибывшим сюда под именем Найки. Этот тип был удачлив и провел весьма успешную операцию по устранению наследника престола цесаревича Николая. Личный доктор скармливал наследнику небольшие порции яда, которые окончательно подорвали здоровье перспективного молодого человека. А еще хитроумный скотт сумел перевести стрелки на недружественную нам Германию, растрезвонив по всему миру (самым что ни на есть тайным макаром) про секретный фонд борьбы с Романовыми. Талантливый подлец! И не хотел принимать покровительства Генри. Самостоятельный больно! Сначала Фиппс перевел на него стрелки с двумя неудачными покушениями на Александра Второго. Найки был задействован в этих акциях, но на вторых ролях. Но в отчетах вторые стали первыми и на них свалили провалы. В то же время у работника посольства были свои собственные удачи: несколько весьма успешных вербовок как среди работников дворца, так и в корпусе жандармов. Был «куплен» и высокопоставленный военный, занимающий весьма хлебную должность. Но на российский хлебушек толстый слой английского маслица оказался более чем кстати. Потом оставалось дело за малым – скомпрометировать господина Найки, и это Генри сделал виртуозно. Несмотря на то что от обвинений в сотрудничестве с Третьим отделением его подопечный сумел отвертеться, осадочек-то остался. Несколько небольших промахов, организованных людьми Генри – и гордого шотландца отзывают, а уже там, в Лондоне, связи Фиппса помогли стереть эту неблагодарную скоттину в порошок. А теперь и ему пришла Большая удача!

Была во всей этой истории со взрывом еще и одна неувязочка, которую аккуратный и дотошный англичанин никак решить не мог. Это всё-таки сила взрыва, которая оказалась намного выше расчетной. Да, Генри решил в свое время перестраховаться. Зная планы террористов о взрыве в Зимнем дворце, в свое время он обратил внимание на то, что планируемый акт мог и не получиться – слишком мало динамита, да еще и полученного кустарным способом, планировалось занести во дворец. Так возник план подстраховки. Пятнадцать пудов взрывчатки фабричного производства из Германии было заложено под той печкой, куда сам Халтурин собирался закладывать свой «подарочек» царской фамилии. Эту акцию проводили быстро, подкупив одного из работников дворца, тот действовал нагло и эффективнее этой истерички-народовольца. Но именно поэтому был устранен: мог догадаться сдать заказчиков, а так конец был отрезан и с гарантией. Потому как «исполнивший» каменщика Лихарева нанятый бандит по кличке Заточка был найден через седмицу с излюбленной заточкой в левом глазу.

«Неувязочка» нарисовалась в виде военного атташе британского посольства в Санкт-Петербурге, который утверждал, что сила взрыва должна была соответствовать полутонне нитроглицерина, как минимум. Сейчас специалист по взрывчатым веществам посольства трудился над отчетом в Лондон, впрочем, он ничего о трудах его коллеги по дипломатической миссии не подозревал.

Сегодня Генри решил совместить приятное с полезным. А что может быть приятным для столь изысканного господина из Лондона? Конечно же изысканнейший разврат. В общем, вызрело намерение посетить один из элитных борделей, а перед этим назначить встречу с товарищем О., связным с народовольческим подпольем. Во-первых, ходили слухи, что полиция и жандармерия проводят тотальные облавы, вылавливая участников террористических организаций в Северной Пальмире, но, как ни скреби сетями по дну водоема, а какая-то рыбка выскочит. Не может такого быть, чтобы всех замели. Посмотрим. Мелкий чиновник из земельного ведомства был курьером, доставлявшим работникам револьвера и динамита нужные сведения, задания и деньги. Оружие и взрывчатка – помилуйте! Только деньги! Чем меньше посредников и информированных лиц, тем лучше для дела. А на монетах не найти следов, пришли, ушли – и всё. Были у господ «со взором горящим» и инструкторы, обучавшие их нелегкому ремеслу убийства и организации актов устранения. Но эти инструкторы работали с теми, кто находился за пределами Российской империи и в северные окраины ойкумены не заявлялись. Так что… Подозревать Корону можно, доказать ничего невозможно…

Пребывая в отличном настроении, господин Фиппс зашел в помещение трактира «Волчья яма», что располагался на углу Казначейской и Казанской, как раз у Каменного моста. Это место не было публичным домом, но связь с этим бизнесом была: именно тут собирались многочисленные сутенеры и вербовщики из домов терпимости, многие из которых располагались неподалеку – на той же Казанской части. Публика здесь бывала самая что ни на есть разношерстная, а примелькавшийся господин Константин (так называл себя Генри, когда выходил «в люди») в аккуратном, но недорогом костюме был тут фигурой известной и мало кому интересной. Тут он вербовал информаторов, тут встречался с некоторыми агентами, потому как тут публика была разная, так что даже весьма криминальные личности ни у кого удивления не вызывали.

– Господин Константэн, вас ждут в третьей…

Мими, она же Прасковья Тулупова, одна из работниц трактира, присматривавшая за набором «индивидуалок», тридцати лет женщина, числившаяся содержательницей дома терпимости на Фонарном переулке, по совместительству служила одной довольно высокопоставленной персоне, без покровительства которой эти заведения не могли бы существовать. В свое время этот господин обратил свое внимание на девиц, имевших желтые билеты и не вовлеченных в дома терпимости, работая по индивидуальному принципу. Дело в том, что раздел девиц и территорий между сутенерами приобрел слишком кровавые масштабы и стал приковывать к себе внимание полиции. Посему было принято решение самых талантливых проституток, которые работали в достаточно хлебных местах, перераспределить среди «нужных» сутенеров, выдавив не прошедших сито отбора девиц в откровенно криминальные отстойники, коими были номера на Конногвардейском бульваре, флигеля «Вяземской лавры», а остальные пополняли собой персонал дешевых публичных домов Фонарного переулка, где за сомнительное удовольствие клиент платил от тридцати копеек до полтины.

Мими была девицей неразговорчивой. Проводила Генри в нужную комнатку, в которой уже поджидал связной. Господин О. был гладко выбрит, имел нос пуговкой, маленькие, глубоко посаженные глазки, напоминавшие свиные, на довольно оплывшей физиономии. Рот его кривился в презрительной ухмылке, все лицо поганила недовольная гримаска.

– Господин Константэн, вы опоздали на три минуты…

– Добавьте к ним еще шесть, и вы получите по своим заслугам.

– Каждому воздастся по заслугам его, господин Константэн.

Пароли и отзывы менялись каждую встречу, но они подтверждали, что слежки не было и опасности провала нет.

– У вас новый фигурант, мсье, тут досье и нужные средства. Времени на подготовку мало, экс необходимо провести в ближайшие три-четыре дни. Времени советую не терять.

Из потрепанного чиновничьего портфеля, видавшего виды, единственным достоинством которого был солидный объем, связной достал совершенно новенький миниатюрный саквояж из желтой кожи, работы германской мастерской PRESTO, точно такой, с каким прибыл на встречу его визави.

Генри передал связному свой мини-сейф, набитый золотыми монетами и небольшим количеством бумажных денег, потом конверт с вырезками из газет – умный поймет, дурак не разберется, и первым вышел в зал трактира. Кухня тут была неплохая, учитывала самые разнообразные вкусы и пристрастия, на сей раз господин Константин выбрал себе ростбиф, заячье фрикасе с трюфелями и заказал хороший скотч. Он поел с аппетитом, оставил щедрые чаевые, чего с ним случалось крайне редко, а после отправился восвояси, все еще делая выбор, куда направить свои стопы: в дом генерала Максимовича, что на углу Невского и Морской, или же на Слоновую… В первом заведении он был не так давно, за это время там новых молоденьких мальчиков вряд ли раздобыли, а вот Слоновая улица, там всегда могут быть интересные варианты, хотя и цены самые большие в столице.

Через некоторое время сотрудник иностранного посольства уже был на искомой улице. Зеленый огонек одного из подъездов призывно манил, тут располагался один из трех домов терпимости самого элитарного разряда, но Фиппса интересовал не он, а флигелек, располагавшийся во дворе этого большого дома. Тут никаких фонарей – ни красных, ни зеленых – не горело, окна были плотно зашторены и даже лучик света сквозь них не пробивался. Но именно тут располагался самый дорогой бордель этого города, предлагавший своим клиентам самые изысканные виды извращений. Решительным шагом Генри направился навстречу приятнейшему (по его мнению) времяпровождению.

Глава двадцать пятая. Сандро начинает действовать

Хорошее начало не мелочь, хоть начинается с мелочи.

Сократ

Санкт-Петербург. Новомихайловский дворец.

22 февраля 1880 года

Великий князь Александр Михайлович (Коняев)

Слава богу, в очередной раз произнёс про себя академик, вставая утром и радуясь от того, что ставший уже невыносимым постельный режим наконец-то отменён. И хотя выход за пределы дворца был пока что запрещён исходя из соображений безопасности, но уже можно было насладиться некоторой свободой. Недостаток пеших и конных прогулок и весьма напоминающие строевые экзерциции военной гимнастики, к коим с детства привыкло его новое тело, был восполнен. Михаил Александрович, ещё будучи мальчишкой, буквально подсел на систему волевых упражнений Анохина и с превеликим удовольствием занимался ими на протяжении почти всей своей жизни, пока это позволяло здоровье. А посему он решил начать свое личное прогрессорство именно со спорта и дважды в день делать эту зарядку перед большим зеркалом. Для начала можно было обойтись собственными руками и ногами, а также спинкой прочного стула. Но на будущее, когда организм свыкнется с новой для него нагрузкой, Коняев планировал воспользоваться наработками Александра Засса, для чего были необходимы несколько кусков цепей разной длины и большой мяч, набитый опилками, которые он постепенно будет заменять свинцовой дробью. Это мероприятие прошло на ура, тем более что получило полное одобрение Вячеслава Авксентьевича Манассеина, который трижды в неделю лично проводил сеансы электротерапии как самого Сандро, так и его родителей. Уважаемый профессор, к которому обратилась великая княгиня, «весьма встревоженная новым увлечением мальчика», поприсутствовал при сих экзерцициях и не только зарисовал все упражнения, но и предложил вести дневник антропометрических замеров «дабы оценить эффективность новой гимнастики». В общем, он полностью поддержал Сандро в его начинаниях и пообещал написать статью для одного из научных журналов. Единственное, что расстраивало неугомонного профессора, так невозможность проиллюстрировать её фотографиями великого князя во время занятий. Впрочем, выход был быстро найден.

Вячеслав Авксентьевич отыскал среди студентов трёх желающих приобрести атлетическую фигуру, и вот именно их изображения должны были добавить необходимую изюминку будущей статье. А учитывая, что молодой человек полностью отказался от своего приоритета в разработке сей гимнастики, ссылаясь на то, что услышал об этом от старых казаков и моряков, профессор, исходя, естественно, лишь из интересов отечественной науки, решил закрепить авторство за собой. Вот с изменениями в гардеробе было значительно сложнее. Сущность Сандро, коя в большей части принадлежала Коняеву, не могла смириться с ночной рубашкой и кальсонами. Но заменить их в ближайшее время на пижаму и трусы пока не планировалось. Подобное предложение, озвученное подростком, не могло быть воспринято иначе как блажь и капризы взбалмошного ребёнка.

Начало работ над созданием бездымного пороха или устранением из конструкций строящихся кораблей тарана, который представляет реальную угрозу не вражескому флоту, а собственному, как военному, так и гражданскому… А еще подводные лодки, переработка нефти, двигатели внутреннего сгорания, дизель и прочая, прочая, прочая. И медицина!!! В Российской империи было много искусных врачей и талантливых ученых, один из которых, кстати, успешно лечил его самого. Но вот с фармацевтикой были большие проблемы. Это все были маленькие этапы преобразований, технические детальки, которые надо было вставлять в мозаику происходящих в истории изменений. А они постепенно накапливались. Хотя бы тот факт, что его «отец» Михаил становился реальным претендентом на престол, а это означало изменение всей конфигурации власти в России. И увеличивало шансы самого Александра на то, чтобы получить кусочек реальной власти, а не должность-фикцию, в которой от тебя ничего зависеть не будет. В той реальности Сандро неплохо так потрудился на благо флота, потом создавал инновационные военные части – автомобильные (в том числе бронемашины) и авиацию. Но была в этой его деятельности хорошая такая червоточинка: он нагло пользовался своей дружбой с Никки, что способствовало его личному обогащению. Да, великий князь слишком часто путал шерсть своих баранов с государственной.

Во время всех своих разговоров Сандро приходилось быть очень внимательным, потому что ему следовало контролировать две сущности, бывшие полными антиподами: мальчишка и старец. Особенно трудно это было делать при общении с мама. У ребёнка великая княгиня Ольга Фёдоровна вызывала целую смесь ощущений, состоящих из сыновней любви и немножко опасения, вызванного властным характером. А у старого академика, которому его биологическая мать годилась в дочери, даже внучки, скептицизм был разбавлен толикой уважения к тому, как та старается помочь своему супругу взойти на вершины власти. И это было не только создание особого уюта, женская забота, она действовала, рассылала письма, к ней приезжали люди самого различного положения в обществе – Ольга создавала вокруг мужа комплот доверенных лиц, то, что потом назовут «своей командой». Интересно, это ее личная инициатива или батюшка ее попросил взять на себя эту работу.

Наконец состоялась встреча и с отцом. Это произошло, когда профессор Манассеин, пригласив ещё несколько своих коллег, устроил своеобразный консилиум, который единогласно постановил, что оба великих князя переводятся из категории «больной» в более привилегированную – «выздоравливающий». Сия трансформация предполагала несколько иной статус для мальчика, дающий ему большую свободу действий, перемещений и возврат к обычному распорядку жизни за небольшими исключениями. Кроме того, вернулись все братья и сестра Александра, таким образом, вся семья Михаила Николаевича оказалась в сборе под крышей Михайловского дворца, что способствовало возобновлению совместных семейных обедов.

Правда, сегодня за обедом его «родители» вели себя несколько странно, всё их поведение показывало, что супруги чем-то очень довольны, но одновременно и смущены. Наблюдая за их взглядами, скрытыми улыбками и лёгким румянцем, старый циник, коим вполне заслуженно почитал себя Коняев, пришел к выводу о том, что «кризис среднего возраста» у предков плавно перешел в стадию некоего импровизированного медового месяца.

«А что, Ольга Фёдоровна дама хоть куда», – загнав в подполье истинную сущность Сандро, подумал академик, мимолетным взглядом незаметно для окружающих просканировав её фигуру. А если бы её обрядить в бикини, да еще образца двадцать первого века, то…

И, покрутив эту мысль в голове, академик с ехидством подумал о том, что «возможно, достаточно сократившаяся численность Романовых может в обозримом будущем получить неожиданное пополнение. Но тут циника-академика поправил мальчик Сандро, сообщивший, что после рождения Алексея матушка не сможет иметь детей, по уверению докторов. В мыслях юноши прозвучало резкое неодобрение мыслей его нового хозяина, после чего Коняев скомандовал себе «стоп», ибо щёки и уши вот-вот могли ощутимо покраснеть и в качестве успокоительного стал мысленно произносить, нет, не молитву, а требования ВАК к диссертационным работам. Эти сухие строки подействовали достаточно эффективно, и он, полностью успокоившись, сосредоточился на поглощении пищи, тем более что этот процесс приносил ему колоссальное удовольствие. Обычные продукты, простые блюда, но вот их вкус был выше всяких похвал. В двадцать первом веке для большей части населения планеты овощи, мясо и рыба без изрядной толики химических добавок, из которых пищевые добавки и антибиотики были не самой опасной составляющей, априори недоступны. Даже заядлые, потомственные дачники и огородники, закладывающие в погреб картошку, выращенную на приусадебном участке или составляя в пирамиды стеклянные банки с солёными огурцами, помидорами, забывают о той опасной химии, которую содержат в себе дожди, орошающие молодые ростки будущих деликатесов. Если сам Коняев, заставший тот период советской истории, которую приверженцы дерьмократических взглядов именовали «застоем», в детстве и в юности имел возможность попробовать натуральные продукты, то родившиеся лет на десять позже не имели об этом ни малейшего представления. Но даже и овсянка, приготовленная его матушкой в семидесятые годы, не шла ни в какое сравнение с тем, что он сейчас вкушал. А уж чай просто невозможно было с чем-то сравнить, в том числе с ужасно дефицитным индийским, на пачках которого слон стоял с поднятым вверх хоботом.

Но пока зубы и язык были заняты перемалыванием всей этой вкуснятины, уши продолжали отслеживать разговор, который вели родители. И тема заслуживала самого пристального внимания. Речь шла о предстоящем Земском соборе, на котором должны были состояться выборы нового главы государства. Михаил Николаевич уже изъявил своё принципиальное согласие на выдвижение своей кандидатуры, а глава кабинета министров, господин Валуев усиленно работает с тем, чтобы отбор прошли самые надежные выборщики, которые будут голосовать как необходимо. В любом случае, без того, чтобы власть нового монарха приобрела легитимность, далее двигаться было невозможно.

Коняев оценил изящество того хода, когда его «отец» отказался брать власть явочным порядком, как глава Государственного совета, а настоял на созыве собора. Сейчас великий князь Михаил Николаевич работал над программной речью, с которой выступит перед земством, кроме этого решая множество неотложных государственных дел. В его ведение пришли большая и малая государственные печати, и теперь именно папа утверждал самые важные решения на высочайшем уровне. Академику было бы очень любопытно заблаговременно ознакомиться с содержанием планируемого выступления, может быть, мог что-то подсказать Михаилу, особенно что касалось земельных дел, но рассчитывать на то, что суровый родитель откликнется на просьбу совсем юного сына и допустит до черновика выступления, было совершенно невозможно. Но в этот момент частица истинного Сандро подсказала простой, но одновременно и эффективный выход.

Дело в том, что пару лет тому назад он совершенно случайно обнаружил, что в комнатушке, находящейся прямо под кабинетом отца, великолепно слышно всё, что в нём происходит. Что и позволило ему быть в курсе очень важного для него разговора родителей о том, служить сыну на флоте или нет. Грех было не воспользоваться сим счастливым обстоятельством, и примерно через полчаса Коняев занял необходимую позицию и чутко прислушивался к звукам, идущим со второго этажа. При этом он никак не мог избавиться от мысли о том, что в романе «Адъютант его превосходительства» далеко не все выдумано.

И вот настал час истины. После шагов его отца по кабинету, шуршания платья, по которому стало ясно, что любезная Ольга Федоровна заняла свое место в большом и удобном кресле, послышалось откашливание, а затем и слова будущего выступления. У Сандро это вызвало гордость за дорогого папа, а у Коняева чувство уважения и одновременно растерянности от самой последней фразы, которую он отлично знал из книг и статей, но она должна была прозвучать уже в веке двадцатом и из совершенно иных уст. Уже вернувшись в свою комнату, он долго не мог прийти в себя, ведь он услышал вот это: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». В его голове был настоящий сумбур, и он мысленно спорил сам с собой.

Неужели Столыпин не первым произнес эту сакраментальную фразу? Не может быть, историки непременно указали бы на этот факт, да и его современники не преминули бы облить неудобного премьера грязью. А может быть, нет, это сумасшествие… Надо бы лучше обдумать эту ситуацию и присмотреться к папа повнимательнее. Может быть, можно будет тайком проникнуть в его кабинет… Хм… но братья! Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.

Вернувшись в свою комнату, академик-Сандро потянул к себе очередную кипу газет. Среди них было и несколько иностранных, но эти номера Коняев аккуратно откладывал в сторону: надо было накопить больше материала, чтобы делать какие-то выводы. Может быть, посещение библиотеки даст какой-то ключик. А пока лучше анализировать то, что есть под рукой. Итак, графики вбросов, количество негативных информединиц, вектор воздействия – на кого направлена критика: государство или семья Романовых, связи между изданиями разного типа. И еще несколько параметров, которыми Коняев ни с кем не собирался делиться. Научные приоритеты – это такая тонкая штука, куда не всех, далеко не всех стараются допустить. В итоге получилось всё весьма интересно.

Пять издательских домов, которым принадлежали не только газеты, но и журналы, пять этих домов вели согласованную работу против именно царской фамилии! Да, большинство обвинений были завуалированы, имели опосредованный характер, не относились к прямой критике, но они создавали в целом негативный фон, на который потом может удачно лечь и более деструктивная критика. Ну что же, сегодня ничего нового не обнаружил, пока что все подтверждает уже сделанные выводы. И что мне это дает кроме нагрузки для ума? Пока ничего. Было бы здорово, чтобы мама уже принесла запрошенные данные по этим пяти издательствам: владельцы, главные редакторы, ведущие журналисты, их фамилии, имена, связи и краткие биографические данные. А что, если провести анализ еще и антижандармской кампании? Ведь не зря жандармам руки не подают господа офицеры, хотя поначалу отношение к особому корпусу было совершенно иным. А если и эта кампания проводилась теми же издательскими домами? Негативное отношение общества к системе охранной сигнализации и охраны общественной безопасности – основа основ для начала революционного замеса. Решено! Надо попытаться проанализировать и эту ситуацию. А потом посмотреть, нет ли корреляции, то есть взаимосвязи между этими пропагандистскими кампаниями. А то, что это именно воздействие враждебной пропаганды, академик уже не сомневался. Практически не сомневался. Теперь теорию надо было подтвердить при помощи математической логики и перевести в разряд проверенной истины.

Что-то подтолкнуло молодого князя к окну. Тьма уже накатила на город. В зимнюю пору ночь приходит рано, тусклые фонари не разгоняют тьму, но площадь перед Новомихайловским дворцом была неплохо освещена. В это непозднее еще время перед резиденцией Михайловичей было довольно оживленно. И не только пост мрачного вида гвардейцев создавал видимость толпы – несколько групп праздно шатающихся зевак, две парочки, гуляющие под руку с девицами, любующиеся гладью Фонтанки, какие-то мастеровые, обсуждающие что-то у тумбы с афишами, что располагалась почти у соседнего здания. А вот и подъехала какая-то карета, остановившаяся как раз напротив ворот. Как-то сразу академику показалось, что что-то неправильное возникло в движении у дворца, какие-то целенаправленные перемещения людей, которые стали стягиваться к этому самому подъехавшему экипажу. А далее события завертелись со страшной скоростью. Из экипажа вышел высокий офицер, в котором Сандро легко узнал Николая, старшего брата, вызванного с Кавказа, где он проходил службу во 2-м Кавказском стрелковом батальоне. Почти сразу же за ним подъехал еще один экипаж, в котором обычно ездил папа, но он встал чуть сзади от первого, а из него выскочил отец, направившийся к Никки… И тут Коняев увидел, как оторвавшийся от группы мастеровых невысокий парень метнул в сторону отца саквояж… «Это же бомба!» – мелькнула дурацкая мысль, оказавшаяся абсолютно верной. Раздался взрыв, в окне полетели стекла, мальчика-академика отнесло от окна взрывной волной, он ударился о какой-то предмет, и сознание покинуло его… Выстрелов он уже не слышал.

Глава двадцать шестая. Покушение

Политическое убийство – это осуществление революции в настоящем.

Н. А. Морозов, русский революционер-народник

Санкт-Петербург. Новомихайловский дворец.

22 февраля 1880 года

Великий князь Михаил Николаевич (Конюхов)

Я подъезжал к дому в расстроенных чувствах. Причиною тому был визит в больницу к брату Константину. Брат, который был в достаточно тяжелом состоянии, нашел силы и возможности принять меня, а врач дал мне немного времени, не более пяти-шести минут.

– Что надо? – Константин всегда был грубоват, прямолинеен, обидчив; обладая немалыми талантами, он был уязвлен тем, что всю жизнь должен был находиться на вторых ролях. К младшему брату относился всегда ровно, в свое время их сблизила Крымская война, на которой оба проявили себя более чем достойно, а вот в последнее время… отставка с поста председателя Государственного совета, да еще после этой нехорошей истории, не слишком хорошо повлияла на их отношения, тем более что в результате рокировки именно Михаил стал возглавлять этот орган власти, не имевший, как казалось, большого влияния, тем не менее… А тут еще стало ясно, что именно Михаила партия консерваторов настойчиво проталкивает к власти. Проигрыш «константиновцев» был не смертельным, они начали продвигать на пост министра внутренних дел губернатора Лорис-Меликова, в противовес безвольному и находящемуся под влиянием Валуева (одного из лидеров консерваторов) Макову. Но взрыв в Зимнем оставил партию либералов практически не у дел. Не зная, как действовать в это скорбное время, они сами предоставили более деятельным и решительным противникам власть. И те надежно вцепились в эту возможность.

– Я обеспокоен тем, что ты хочешь снять свою кандидатуру с выборов, брат…

Константин, чье лицо было перебинтовано, а взгляд оставался каким-то потухшим, безвольным, неожиданно оживился:

– Не понял тебя, брат. Я отказался от трона, от регентства и попрал возможные права своих детей, как наследников. Разве можешь ты ожидать от меня большей жертвы?

– Скажи мне: почему?

– Ты будешь лучшим императором, чем я. Ты это знаешь. Если идти по лествичному праву, то я должен был отказаться в пользу Николая, но как-то не лежит у меня… Лучше ты…

– Значит, ты не в курсе?

– В курсе чего?

– Это Николай был за обвинением тебя в казнокрадстве. Наш брат сумел разобраться, но оставлять тебя на этом посту не мог, а назначать Ники уже не хотел… Поэтому я.

– Но я не подозревал… Да, это в стиле младшего братца – сделать все тихо, он любит такие интриги. И в стиле Алекса – ничего никому не сказать… Но это не имеет значения… Все равно реформаторы проиграли…

– Беда не в том, что ваши реформы были либеральны, а в том, что они были недостаточно либеральны, брат мой… – говорю это, наклонившись, почти на ухо Константину.

– Хм… И что ты хочешь от меня? – следует через несколько секунд…

Я уложился в пять минут, может быть, в шесть. Потом врач выставил меня, а я отправился к себе во дворец.

Никак не доходили руки до своего кабинета, и вообще – надо было бы как-то привести помещения в соответствие с деловой обстановкой. Пока же кабинет, все помещения были перегружены огромным количеством предметов, отвлекающих от работы. В том же кабинете располагалась коллекция миниатюр, бережно коллекционируемых моим реципиентом. А стол! А сколько на нем всего ненужного, кроме письменного прибора, который, несомненно, необходим. Вот только у себя в помещениях дворца времени проводил я совсем уж немного. Все больше в Госсовете и комиссиях Сената, вообще-то надо как-то прекращать совмещать место работы и место жительства. Ну… просто мне так привычнее. Хотя, может быть, привыкну и к другому, кто знает… Александры, что Второй, что Третий, имели в правилах работать по десять-двенадцать часов. Тратить еще время на переезды… Это потом их неудачливый и ленивый сын/внук тратил на дела государственные три, максимум, четыре часа в день – промеж отстрела ворон да прогулок с семьей. Оно конечно, семейке надо время уделять, но тут надо выбирать – государством управлять либо…

Додумать сию глубокую мысль не получилось – мы доехали. Почему-то карета остановилась не у ворот замка, обычно я выходил как раз под своим вензелем из чугуна, украшающим фасад, а тут что-то помешало. Ах! Вот оно! Выйдя из кареты, заметил, что перед нею остановился еще один экипаж, из которого уже выбрался молодой офицер, ну да, это же Ник… Тело отреагировало, почувствовал какое-то приятное тепло… Он заметил меня, заулыбался, раскрыв объятия, направился ко мне. Я заметил, что что-то происходит неправильное – как-то напряглись гвардейцы, а молоденький подпоручик начал выхватывать револьвер, но тут громко, слишком громко ударил взрыв, который я почувствовал угасающим сознанием… Чертовщина! Куда я, б…дь, попал!

Вера Фигнер

Я ни на секунду не сомневалась, что рано или поздно окажусь в заключении. Впрочем, у меня была предательская мысль, что присяжные к женщинам-революционеркам отнесутся со снисхождением. И не смерть, но каторга, что может быть хуже смерти. Но теперь тиран издал указание всех нас, революционеров, ставших на путь террора, судить исключительно военным трибуналом. А еще говаривали, что жандармы получили приказ не церемониться при задержании народовольцев, мол, чем меньше работы будет у трибунала, тем чище воздух в государстве. Во всяком случае, облавы и аресты действительно проходят жестоко и кроваво. Можно сказать, что организация разгромлена: число провалившихся товарищей перевалило за вторую сотню, аресты продолжаются. Все динамитные мастерские (две действующие и одна резервная) и типография разгромлены. Наши товарищи преодолели ужас первых репрессий и теперь дают отпор цепным псам режима – предпочитая смерть перспективе оказаться в лапах охранки. Кто-то стреляется. Кто-то взрывает себя, как взорвали себя товарищи из резервной мастерской, там, правда, нитроглицерина было немного, но кого-то из жандармов они с собой утащили в небытие.

Я в Бога не верю. (Это автор пишет слово «Бог» с большой буквы – героиня произносит его с маленькой, ибо не верит совершенно.) И я знаю, что меня ждет плаха или пуля жандарма. Что же, я готова! Только не хотелось, чтобы моя смерть была бы напрасной!

Шестнадцатого поутру ко мне на квартиру пришел товарищ Николаев. Он был тем связующим звеном, через которого сочувствующие нашему делу оказывали помощь – деньгами, реже материалами, еще реже – оружием. Иногда он указывал нам цели. Иногда предупреждал, кого нельзя уничтожать. Мы обычно шли навстречу пожеланиям наших доброжелателей, потому что знали, что среди высших слоев общества есть люди, сочувствующие нашему делу. Удивительно? Но ведь и я – дворянка! Я – плоть от плоти того класса, что унижает и эксплуатирует русский народ. Но я посвятила себя освобождению крестьянства! Истинному освобождению, а не этой филькиной грамоте, изданной покойным уже самодержцем Александром Вторым этого имени… Освободил он… Кого??? Как?? Одну кабалу сменили на другую, еще более страшную!

Так в моих руках оказался саквояж с деньгами (частью ассигнациями, больше – золотом), и главная задача: устранить Михаила Николаевича, диктатора, который не должен стать императором, иначе народное восстание подавят в крови. Этот и задумываться не будет! Говорят, на Кавказе он сразу двинул против борцов за свободу, объявленных бунтовщиками, войска, обагрившие скалы и аулы кровью невинных жертв. Они правы, как только он станет новым царем, даже если только регентом, то не постесняется растоптать дело революции, страна захлебнется во тьме рабства!

Николаев, передавая задание, был каким-то бледным и излишне напуганным. Я спросила, не привел ли он хвост? Эта квартира была одной из нескольких, предназначенных только для того, чтобы скрыться, переждать, пропустить волну арестов. И ее провал был бы крайне нежелателен. Однако нет, наш товарищ говорил о нехороших предчувствиях, о том, что сейчас соратники пропадают и охранка свирепствует, не утруждая себя поиском бесспорных доказательств. Потом он ушел и… исчез… О масштабах погрома мне стало ясно, когда приступила к сбору боевой группы. Это было невероятно! Практически вся организация была раздавлена! На двух явках меня спасло только то, что называлось революционным чутьем. Там были засады, но я не пошла в пасть жандармского управления. В конце удалось выйти на одну ячейку, которая была еще слишком молодая, про эту пятерку мало кто знал. А зря. Очень там перспективные товарищи собрались. Все молоды, все студенты с хорошим образованием. Вот только была и проблема – оружие! На всю пятерку два револьвера, да еще такие убожества! Скорее они опасны будут для самого террориста, чем для тирана. Это надо было срочно исправлять! Думаете, это было просто? Это было чертовски непросто – добыть оружие в городе, наводненном жандармами! Торговцы из-под полы попали под негласный надзор полиции и боялись нос высунуть. Выручил появившийся внезапно отставной штабс-капитан Дегаев, один из верных соратников организации. Благодаря сему деятельному молодому человеку удалось отстранить от акции ненадежного товарища В., который так волновался, беря в руки револьвер, что его била дрожь. Я решили его использовать только для наблюдения за объектом атаки.

А вчера появился и Юрковский, который сумел уйти от полиции, почти выловившей его на одной из конспиративных квартир. Феденька появился при полном революционном параде: револьвере и кинжале, заявил, что именно он должен казнить тирана и что это по приказу Михаила товарищей хватают и убивают при задержании, не церемонясь. О том, что среди нас есть человек, чья рука не дрогнет, беспокоиться как-то сразу же перестала. Юрковский лично убивал провокатора Тавлеева в Одессе, сказал тогда, что ему это было легче, чем пристрелить собаку. После этого план акта вырисовался окончательно. У нас была еще одна нитроглицериновая бомба, прощальный дар разгромленной динамитной мастерской. Саквояж – потрепанный, видавший виды, как раз такой, что носят мастеровые, – у меня был. Его «зарядили» подарком для тирана. Я и Дегаев должны были находиться с правой стороны от центрального входа во дворец, у которого решили провести акцию. Когда подаст сигнал Витя, мы с Сереженькой должны поцеловаться. Юрковский и Вера Засулич с левой стороны, находясь за тумбой с афишами, но именно у них были лучшие револьверы. Товарищи Саша, Андрей и Тимофей должны были расположиться ближе к воротам, почти напротив них. Тимофей бросает саквояж, они открывают огонь по охране, потом мы присоединяемся к общему веселью. Юрковский обязан добить раненого князя, если тот избежит смерти. Потом, по настоянию Феденьки, мы вчетвером ворвемся в дом, ибо ребята из группы Засулич вооружены плохонько. А вот нам, вооруженным до зубов, изничтожить всю семейку Михайловичей под основание будет по плечу! Ибо яблочки от яблони далеко не падают! То, что придется убить при этом несколько непричастных – праздных зевак, слуг в доме, нас не смущало – уже десятки преданных делу революционеров пали за эти дни в борьбе, если не сотни, так что, простите, но вас принесут в жертву на алтарь революции! Единственно, меня смущали соратники Старшой Сестры[86]. В самой Вере, стрелявшей в Трепова и оправданной присяжными, я не сомневалась, а вот ее товарищи – они ведь из «Чёрного передела». Скорее всего, именно это их и спасло от немедленной расправы жандармов. Смогут ли они? Вот в чем была загвоздка. А тут еще исчез Николаев.

И вот этот день наступил!

Сергей Мезенцов

«Ваше императорское высочество! Прошу уделить мне две-три минуты для приватного разговора. Это крайне важно». Нет… Не убедительно! Надо так: «Ваше императорское высочество! У меня находятся данные о коварных планах нашего врага»… Это еще хуже. Как же мне так обратиться к Михаилу Николаевичу, чтобы великий князь оторвался от дел и дал мне время на разговор? «Ваше императорское высочество! В мои руки попали документы, которые могут помочь в расследовании взрыва в Зимнем дворце. Прошу уделить мне несколько минут для приватного сообщения». Хм… это как-то интереснее выглядит… Наверное, надо что-то такое и сказать.

Оказавшись в столице, я стал невольным заложником той секретности, которую вокруг моей фигуры создали покойные уже генерал Мезенцов и государь Александр, второй этого имени. Быть конфидентом императора – великая честь, но никто из слуг и крупных чинов обо мне ничего не знал. В свое время Александр Николаевич оформил на меня липовое наследство троюродного дяди, бывшего шефа жандармов. Это позволило мне официально уйти в отставку, а государю финансировать меня из личных средств через подставных лиц. Но подать сигнал и попросить о встрече с императором я не мог из-за отсутствия оного. Когда мне стало известно, что Михаил Николаевич имеет все шансы взойти на царство, я решил, что мне надо выйти на него. Папка с документами жгла мне руки. Их было достаточно для того, чтобы навсегда сделать Россию и Британию непримиримыми врагами. Но только будущий император мог решить: дать сим документам ход или похоронить их во мраке истории. Если эту папку уничтожить, то всё… Все мои труды окажутся втуне. Я сделал то, что мне было приказано, а теперь… готов даже к вечной отставке без мундира и привилегий.

Терзала, терзала меня мыслишка, что надо предстать пред очи вновь избранного императора, вдруг выберут не Михаила? Константин или Николай, как старшие братья, имеют определенно большие права, не говоря о маленьком Михаиле Александровиче, а тут еще британские родственники могут напомнить о себе. Много кто может. Пасьянс получается настолько многофигурный, что сам черт ногу сломит. И всё-таки считаю, мне надо скорее с себя скинуть эту ношу. И пусть мне скажут, что я смалодушничал, но иначе никак не могу. А посему следую к дворцу, в котором обитают Михайловичи. По словам доверенного человека, князь возвращается к девяти часам, не ранее, иногда и позднее того.

Я подхожу по набережной Фонтанки так, чтобы карета с великим князем была мне по дороге. По привычке, дойдя до Новомихайловского дворца, оглядываю площадь, оценивая обстановку. Не могу сказать, что она мне нравится. Вроде бы ничего необычного не вижу, две пары прилично одетых супругов, скорее всего, чиновников, несколько рабочих, которых полицейский просит отойти от подъезда подальше, они и отходят к тумбе с афишами, о чем-то споря и жестикулируя, как-то хаотично передвигаясь. А вот эти два господина в штатском слишком похожи на агентов охранки, одеты одинаково, ведут себя слишком настороженно, нда-с, несерьезно. Видел я, как работает охрана у серьезных господ, это же показуха какая-то, не говоря об этих напыщенных гвардейцах на входе со здоровенными дрынами, почему их не вооружили револьверами? Неужели сложно догадаться, что при нападении короткий ствол будет сподручнее? Или по уставам не положено? Так господам террористам на уставы начхать, они только рады будут, что противу них солдатик с винтовкой, которую надо снять, затвор передернуть, да еще умудриться прицелиться. Ах да, еще суметь при этом попасть куда-то… В общем, если бы я был народовольцем, то смог бы тут шороху наделать. Ну вот, чуть запаздываю… Карета промчалась, только что-то не то… Михаил-то вроде должен в блиндированной карете ездить, которую шестерка коней тянет, иначе никак… Ах, вот и она, а это кто из первой кареты выходит? Сыночек? Идет к карете отца, который уже вышел и разворачивается к сыну, черт, они сейчас в дом зайдут, и я не смогу в их разговор встрять, крайне невежливо получается, но… не ждать же другого раза?

Да что это за чертовщина? Я как-то упустил тот момент, как рабочий запустил в карету саквояжем. Это потом понял, что он не видел, кто из кареты вышел, вот и отработал как задумано было, а не видел потому, что их оттеснили к тумбе, вот и вышел угол слишком неудобный. На счастье, но саквояж попал тоже для метавшего неудачно – в лошадь, тут же раздался взрыв, меня мотнуло, приложив к ограде, но повезло – только спину сильно зашиб, сумел даже подняться. Портфель отметил, рядом валяется, и тут же увидел, что князь и его сын лежат у стены замка, куда их вдавила взрывная волна, оба без сознания. Потом раздались выстрелы. Это гвардейцы, которые чудом не пострадали, стреляли в рабочих, швырнувших бомбу в великого князя. Те тоже стреляли из револьверов, но как-то вяло и все мимо! А вот на солдатиков я зря грешил.

Вот падает метнувший бомбу, вот еще один, но замечаю, что к князю подбегает высокий молодой человек с револьвером и кинжалом. Откуда он взялся? Так это же тот, что прогуливался тут с дамой… Черт подери! Бросаюсь наперерез, успеваю достать револьвер, взвести курок, а господинчик уже у князя, стреляет, вроде бы попал, но в кого, сына или отца? Мне наплевать – стреляю два раза. Террорист складывается пополам, думаю, что не жилец. И тут вижу, как на меня нацеливается дуло револьвера. Что за хрень? Неужели гвардеец-поручик с бомбистами заодно. Не успеваю проститься с жизнью, как револьвер плюется огнем. Я остался жив! Оборачиваюсь назад! Про дамочку забыл! Зря я это, а тебе, поручик, спасибо! Дамочка роняет револьвер и как-то некрасиво скукоживается у ног павшей от взрыва лошади. Тут опять раздаются выстрелы. Да что это такое сегодня? Сколько их? Я и князья закрыты обломками кареты – досталось гвардейцам, понимаю, что сейчас я – последний рубеж обороны. А у меня четыре выстрела в запасе. А сколько врагов? Понятия не имею. Тут появляется рыжий такой в рабочей одежде, и я стреляю навскидку. Удачно. Три патрона! ТРИ! Перезарядить не успею. Если что! А тут почти от ворот прорывается еще один с полным набором террористамодника: револьвер в правой руке, а стилет в левой. Первый раз промахиваюсь, прилетает в ответ, но тоже мимо, бережет меня святая Ольга Полоцкая! Направляю точно двоечку в корпус, успевая рассмотреть, как тело террориста заваливается назад, только стилет мелькает, по дуге уносясь куда-то за спину противника. И тут краем глаза ощущаю, что смотреть надо было бы в другую сторону. А это еще одна мамзель обошла обломки кареты и теперь смотрит на меня прицеливаясь. Б…дь это же сама… Понимая, что не смогу ответить, разворачиваюсь так, чтобы закрыть собой великого князя Михаила. Бамц! Револьвер в руках дамочки глухо рявкает, и что-то обжигает мне грудь. Вот и пришел тебе конец, Сергей! Еще разок, ежели не промажет, то… Банг! Это откуда-то сзади! И в груди дамочки расплывается красное пятно. Она смотрит на себя как-то удивленно, не понимая, что уже мертва, оседая безжизненной куклой… Ну вот, перестрелку с дамочкой проиграл! Поворачиваю голову. Ба! Это стрелял Михаил Николаевич Романов лично… Он смотрит на меня несколько удивленно. В глазах темнеет. Понимаю, что могу отправиться на небеса, успеваю прошептать:

– Портфель! Документы! Важно! Лично в руки!

И сознание окончательно покидает меня…

Глава двадцать седьмая. Что это?

Пока ОЖИДАЕМОЕ постучится в дверь – НЕПРЕДСКАЗУЕМОЕ с тобой уже распивает дома чай.

Народная мудрость

Санкт-Петербург. Новомихайловский дворец.

23 февраля 1880 года

Великий князь Михаил Николаевич (Конюхов)

Вот это да! Так вашу так и перерастак! Это что же, я своей рукой пристрелил саму Веру Засулич? Ну и вывороты истории! Как она тут вообще оказалась? Или это просто лицо схожее? Да нет, быть такого не может! А… б… как больно! Что это за время такое б…ское? Второй раз меня тут взрывают за неполные десять дней! Ну, сейчас приложило не так сильно, но опять-таки головой, которая, как известно, дело темное, врачеванию и изучению не подлежит. С уровнем современной медицины ни МРТ мне не сделать, ни рентгена на худой конец! Пропустят там разрыв сосуда – и прощевай, дорогой великий князюшко… Абидна! Как говорят в любимой моим телом Грузии. Вот же незадача. Выстрелил! И попал! Вообще-то тут прямо бои местного значения развернулись. А в целом получилось так: взрыв – меня унесло и впечатало в здание, я так понял, что сына бросило на меня, им и придавило. Поздоровкались! Я очнулся внезапно, сознание как бы вынырнуло из тьмы, да и был я без сознания не так уж и долго. Перед собою я увидел довольно крепкого мужчину среднего роста с простецким добрым лицом и окладистой бородой. Он был в партикулярном платье, но чувствовалась в нем офицерская выправка. Во всяком случае, револьвер в его руках лежал как влитой, да и стрелял сей господин более чем удачно. Я почувствовал, как пошевелился Николя, он застонал… Понимая, что еще ничего не закончилось, я захотел заполучить какое-то оружие, но кроме наградного золотого оружия – неудобного палаша, который я еще и придавил телом, у меня под рукою ничего не было, да если бы и палаш, мне что, им в террористов метать? Ожидая, что они помрут от смеху? Но тут раздался еще один выстрел, тело «сына» дернулось, я попробовал его как-то повернуть, найти рану и прижать ее, остановить кровь и тут наткнулся на кобуру. Надо мной опять загавкал револьвер, но раскатов грома было несколько. Оружие уже легло в руку. Тут я увидел, что женщина с вытянутым овалом лица и довольно длинным носом, густыми черными бровями, похожая на полячку[87], хладнокровно целится в вашего покорного слугу, вот только тут получилось, что тот самый господин закрывает меня телом, давая возможность взвести тугой курок и поднять револьвер. Я из этих тяжелых дур не стрелял ни разу, но дамочка, которую я уже потом идентифицировал как Веру Ивановну Засулич, чуть замешкалась, может быть, ждала, когда тело падающего неизвестного откроет ей линию огня, чтобы уж наверняка, но никак не ожидала, что в нее попадут. А я-то смог, я попал! В грудь. Думаю, в сердце или около того, но выстрел был, несомненно, удачным для меня и смертельным для оппонентки. А вот господин, который меня спас, произнес, теряя сознание, что-то про портфель, бумаги, лично в руки… Это уже потом, когда мне помогли подняться, я сумел обратить внимание на то, что невдалеке, у ограды канала валялся кожаный портфель, довольно объемный, набитый бумагами. Я приказал доставить всех раненых в дом, куда вызвать лучших хирургов. Прибывшие жандармы разбирались с телами нападавших, вычислив из них одного, пока еще живого. Этого утащили в какую-то больницу где предстояла сложная операция. Охранка решила выйти на след заказчиков покушения. Любой ценой.

Ну и что теперь? Убил женщину. Да, это была самооборона. Но ведь это была выдающаяся для своего времени женщина! Хотя с какой стороны посмотреть. Ведь начинала как террористка. Стреляла в Трепова, была оправдана судом присяжных! Невиданное дело для России, после чего император и повелел рассматривать дела террористов полевыми судами. Прошла путь от индивидуального террора к легальной борьбе за права рабочего класса, отрицала Октябрьскую революцию, в общем, была человеком интересным, но… Ни малейшего угрызения совести я не почувствовал. Убил. Ну и что? Она стреляла, я стрелял. Меня лично больше устраивает то, что она погибла, а я нет. Падение самодержавия? От того, что я погибну? Какой бред! Вот только мне было интересно, кто это так подсуетился, что нашел почти последних из оставшихся на свободе питерских народовольцев и натравил их на мою нервную тушку? Опять-таки… что есть случай и его значение в истории: со мной был довольно миниатюрный пистолет, двуствольный Диллинджер, похожий по расположению стволов на тульские охотничьи ружья моего времени в миниатюре: один над другим, но я не мог к нему никак дотянуться – тело Николая мешало, но жизнь мне спас револьвер сына. Только бы он выжил! Черт подери всех этих бомбистов-террористов и их мать революционеров Британию в придачу!

Вскоре к месту события прибыли жандармские и полицейские чиновники. На Тимашеве лица не было. Я успел оказать хоть какую-то помощь Николя, а потом еще и раненому защитнику своему. Интересно, кто это и что за документы с собой нёс? Но сейчас не к спеху это… Появилась и супруга, которая и руководила эвакуацией и размещением пострадавших, спустившись в прихожую. На наше счастье, у нас оказался профессор Манассеин, которому я поручил возглавить медицинскую помощь пострадавшим.

Попросив шефа жандармов разбираться на месте, сообщил, что буду ждать его с докладом. А сам, поддерживаемый адъютантом, который еще и держал портфель неизвестного господина, направился к себе в кабинет, пообещав себе в который раз выкинуть из него всё лишнее… Перед тем как войти в дом, окидываю взглядом поле сражения… Ужас! Гвардеец добивает лошадей, которым досталось… Кровь. Трупы убирают. Жандармы занимаются своим делом, грязным делом, скажу я вам. Полицейские в оцеплении, гвардейцы заняли посты при входе, теперь их в наружном охранении четверо плюс офицер. Обломки карет, правда, моя, блиндированная, не обломком, ее как-то смяло, но из-за того, что взрыв пришелся на первую карету – снесло в сторону, а если бы ею припечатало – я бы так легко не отделался… Опять-таки повезло… А ведь тут была настоящая бойня! И то, что я выжил, – истинное чудо! Неожиданно для себя перекрестился.

Не успел устроиться в кабинете и открыть тот странный секретный портфель, как в кабинет вбежала взволнованная супруга, и я услышал:

– Mein lieber! Es ist wichtig![88]

И что это такое произошло, что заставило драгоценную половину перейти на немецкий, Николай? Вроде же пришел в себя, а рана там такая – по ребру скользнула пуля… Нет, вряд ли… Врач только-только появился, да не один, нет, ничего они не успели… Так что же? Поворачиваюсь и без слов смотрю в глаза жены (ну да, теперь без кавычек).

– Sandro ist krank. Er ist sehr krank. Er hat den Versuch gesehen. Jetzt bewusstlos[89].

– Врач его осмотрел?

Она кивает в ответ.

– Идём! К Сандро.

Мы идем в покои сыновей.

Великая княгиня Ольга Федоровна

Я была уверена, что этот день не переживу. С утра я занималась делами детей, тем более с приездом старшенького они снова все соберутся под одной крышей. Потом явилась Львова, старая сплетница, но все-таки бывшая фрейлина бывшей императрицы. Мы друг друга не переваривали, если можно сказать так русским словом. Странное выражение, как будто я императрицу варить должна была… У меня был хороший учитель русского языка, который объяснил, что некоторыми выражениями надо просто пользоваться, смысл будет мне непонятный, а когда попытаюсь разобраться, так не смогу, потому что сами русские в нём разобраться не смогут, эти Redewendungen[90] я в свое время заучила наизусть, хотя в семье считала, что мы можем общаться на немецком или французском. Но муж настоял, чтобы я хорошо знала русский, оказывается, он weit in die Zukunft geschaut[91].

Визит этот я рассматривала как пробу высшего света понять, как себя будет вести вероятная императрица. Я лично восприняла визит закованной в траур по государыне старухи как недобрый знак. Она говорила о какой-то ничего не значащей ерунде, на что получила мое полное согласие, но после ее визита сердце мое было испугано. Оно билось как птица в клетке. Меня очень заботит Сандро… Мальчик как-то переменился, очень много сидит, уткнувшись в газеты, и что-то пишет. Написанные листы прячет в стол, ящик которого закрывает на ключик. У меня, конечно, есть ключи от всех замков и ящичков во дворце, но я не собираюсь подсматривать за его «работой». Сам все покажет и расскажет. Надо будет постараться отнестись к этому серьезно. Мало ли что в его возрасте может прийти в голову. Как ни странно, но купание в зимней воде прошло для его организма ohne böse[92]. Я передала записку доктору с приглашением, чтобы он еще раз осмотрел Сандро, да и Алекс в последние дни стал покашливать, хотя его комната самая теплая во дворце. Он пришел в восемь вечера, и мы сразу же отправились к Алексею. Младшенький был слаб. Профессор выслушал его, стучал по телу пальцами, прислушиваясь к чему-то, известному только лишь ему, смотрел язык сыночка, долго щупал пульс, когда же он стал выписывать рецепт, раздался страшный взрыв…

Первым делом я бросилась к выходу, но еще на лестнице была остановлена начальником охраны, он обратил мое внимание на выстрелы, выхватив револьвер, и остался поджидать подбегающих гвардейцев. Солдаты щелкали затворами винтовок, минуты не прошло, как они выбежали на улицу. Вот только для меня сия минута была длиннее всей моей жизни. Я уже понимала, что это Михель мог вернуться из Госсовета и покушение было, скорее всего, на него… Я рвалась наружу, но тут послышался окрик со второго этажа, слуги пытались закрыть окна, скорее всего, но тут я четко услышала: «Доктора!», и помчалась на второй, понимая, что тут мое место, надо успеть помочь, разобраться с тем, что произошло. Когда я подбежала к комнате Сандро, около которой крутились слуги, я увидела моего мальчика, лежавшего на кушетке без сознания. Около него хлопотал Афанасий, дворецкий, это он орал, призывая лекаря, знал, что тот есть в доме. Мое сердце, которое уже и так болело от предчувствия беды, стало ныть и болеть совершенно невыносимо. Проклятие рода Романовых, на которое мне намекала одна немецкая графиня, теперь становилось передо мной во весь рост… Я могла потерять мужа! Я могла потерять сына! На этом фоне тот факт, что я могу не стать императрицей, заботил меня менее всего. Потерять ребенка? Я этого не могла бы пережить! Но тут прибежал Манассеин.

– Вячеслав Аксентьевич, что с сыном? – спросила Ольга, как только профессор закончил беглый осмотр подростка.

– Ваше императорское высочество! Ничего страшного я не вижу. По всей видимости, во время взрыва ребенок был у окна. Князя отбросило взрывной волной, он ударился головой, там от удара haemathoma, извините, ваше императорское высочество, шишка, небольшая. Скорее, нервное потрясение стало причиной того, что ваш сын потерял сознание. Удар не должен был вызвать Gehirnerschütterung[93]. Я так думаю. Впрочем, только наблюдение и покой! Совершенный покой – это самое ценное лечение в данный момент. Холодные компрессы на голову – но это только сегодня, чтобы опухоль спала. Большая угроза была от осколков, но тут ваш сын родился под счастливой звездой. На шее неглубокая царапина. Сейчас принесут мой саквояж, я ее обработаю, приведу ребенка в сознание, ничего страшного не случится… А вы пока что выпейте.

И доктор протянул успокоительные капли, от которых несло валерианой.

Она счастливо выдохнула. Хотя бы один камешек спал с ее души. Но тут появился все тот же Афанасий, который поклонившись, произнес:

– Ваше императорское высочество, вам необходимо спуститься вниз… Там Михаил Николаевич и Николай Михайлович…

Ольга понеслась вниз.

Тут профессор понял, что он тоже родился под счастливой звездой: ватка с нашатырным спиртом, которая должна была вернуть сознание юноши, не произвела надлежащего врачебного эффекта. Хорошо, что великая княжна этого не видела. За такую «погрешность» можно и должности лишиться. Раздумья ученого светила прервал голос Ольги Федоровны, которая требовала врача и немедленно…

Спустившись, я чуть не потеряла сознание. В прихожую вносили кого-то на солдатской шинели, которую использовали как носилки. Двери были распахнуты, куски стекла и деревянные обломки убирались слугой, но всё равно, помещение выглядело недолжным образом. Сердце оборвалось: подумала, что там несут Михеля, потому что лицо было заслонено спиной гвардейца, а еще эти капли крови… Но тут вошел муж, мое сердце на мгновение успокоилось, но только на мгновение, потому что я увидела, что несут Николя! Сердце оборвалось, но я сумела взять себя в руки и заорать так громко, как не орала черт его знает сколько времени:

– Врача сюда! Немедленно!

Успела сообразить, что профессор еще у нас в доме. Бросилась к сыну, который был в сознании, но взгляд его показался мне каким-то мутным. Он зажимал рану, показалось, что он готов рухнуть в беспамятство. И только потом, когда примчавшийся Манассеин вежливо, но решительно оттер меня от импровизированных носилок, заметила, что муж тоже не совсем в порядке. Я бросилась к супругу…

– Oh mein Gott! Bist du verletzt?[94]

– Нет, успокойся… контузило только…

– Опьять…

– Ничего страшного, дорогая, это Николя словил пулю… Соберись! Ему нужна помощь!

– Ваше императорское… – осторожно начал говорить профессор.

– Для краткости, без чинов, не до того сейчас. Говорите! – оборвал Михаил врача.

– Контузия от взрыва. Сотрясение мозга. Пуля прошлась по ребру, думаю, что ребро сломано, но легкое не повреждено. Рану обработаю, но я хотел бы осмотреть и вас…

Мой муж посмотрел на профессора абсолютно спокойным взглядом, отдав приказ:

– Меня позже! Там есть еще раненые, более серьезно, чем Николя. Вызовите ассистента, если надо будет кого-то оперировать, смотрите сами – если опасно отправить в клинику, оперируйте тут! Считайте это приказом. Пошлите за ассистентом, надо – двумя. Делайте что хотите, но люди, спасшие меня и мою семью, должны быть спасены вами.

Профессор поклонился, тут же написал записку, с которой умчался один из гвардейцев… С помощью адъютанта Михаил прошел в кабинет. Но тут прибежал все тот же взволнованный Афанасий и сообщил, что Сандро стало вроде бы хуже. Я снова ринулась к сыну…

Великий князь Михаил Николаевич (Конюхов)

Какой длинный и тяжелый выдался день! И когда же он изволит закончиться? На сей риторический вопрос ответа не было. Но если начало дня ничем особенным не выделялось – обычная рутина правителя, насколько я это понимаю, то вечером события понеслись вскачь и было над чем подумать. В моей реальности геноцид Романовых был возложен на эсеров и большевиков, которые с этой задачей весьма неплохо справились. В итоге за границей СССР не осталось никого из сей фамилии, кто имел по закону права на престол. Тут уж Павлуша подгадил своим законом о престолонаследии. Вот и мне, чтобы получить власть, надо выкручиваться, как ужу… Вот! Заметил, что даже в мыслях начал перестраивать свою речь, впутывая в нее обороты современного мне сейчас такого несовременного мне потом человека… Во загнул! Разогнуть бы!

А тут целенаправленно выбивают правящую династию уже сейчас. Конечно, из народовольцев выросла потом партия эсеров, во многом там кадры из этой волны террора, но ведь эти, которые только вышли из хождения в народ и схватились за бомбы и револьверы, не были настолько эффективны, как их младшие братья. Пока это дилетанты, и эффективными их делает дилетантизм, я бы сказал, дебилизм охранно-репрессивной системы. Что повернулось в этом рукаве Истории не так? Чувствуется направляющая рука. Чья, та же британка гадит или немецкий дог показывает клыки? Почему отметаю французов и австрийцев? Они пока что не доросли до такого уровня противодействия. Тут чувствуется системный подход, при котором Романовых под нож. Всех! Может быть, кроме кого-то одного-двух самых нужных? Но кого? Куда направлен вектор противодействия? Посадить на трон России потомков британской короны, объединить страны, получив суперприз в Большой игре, или разорвать Россию на двадцать – двадцать пять государств, которыми будет легко манипулировать. Пока что нет данных, чтобы интерполировать замыслы реального противника. Надо выяснять, кто стоит за народовольцами и прочими псевдореволюционерами-бомбистами… Срочно выяснять! Отзываясь на эту мою мысль, появился Тимашев, который стал докладывать первые результаты расследования.

Глава двадцать восьмая. Прояснение

Обстоятельства правят людьми, а не люди обстоятельствами.

Геродот

Санкт-Петербург. Новомихайловский дворец.

24 февраля 1880 года

В общем, получалось так, что меня решили угробить любой ценой. Силы на это были брошены немаленькие. Выходит, что какую-то ячейку террористов мы просмотрели. Оказалось, всё не так: в едином романовоубийственном экстазе слились боевики «Народной воли», просочившиеся сквозь сито жандармского управления, да группа «Чёрного передела», которую мы сами не учитывали в своих расчетах, направив волну репрессий именно против самой крупной организации революционеров. Да и передельцы в терактах пока замечены не были. Но вот руководство этой пятеркой Засулич должно было охранку насторожить. Упустили, демоны… Оказывается, проглядели появление самой Веры Ивановны[95] в государственных чертогах. Тимашев получил право наедине именовать меня просто по имени-отчеству. «Государь» – рановато.

– Михаил Николаевич! Моя вина в том, что мелкие группы, которые не замечены в терроре, мы не смогли подвергнуть арестам, но людей катастрофически не хватает. И не только в столице.

– Александр Егорович, скажите, сколько народовольцев уже арестованы и ликвидированы в ходе задержаний вашими сотрудниками и полицией.

– Кроме полиции нам оказывали содействие и армия, в том числе казачьи части.

Молодец, не тащит все одеяло на себя. Тимашев – человек чести, вот только на его-то работе это может быть не комильфо[96]…

– Всего триста двадцать два члена организации «Народная воля». Из них…

– Погодите, Александр Егорович! По моим данным, в этой организации только в ее террористическом крыле порядка пяти сотен боевиков, вместе с организаторами, естественно. В то же время существует и умеренное, я бы назвал его «политическим», крыло организации, которые делают ставку на пропаганду и более или менее легальные методы борьбы с самодержавием. Там почти такое же количество членов, если не более. Есть ли гарантия, что они не воспылают праведным гневом и не бросятся мстить за товарищей? Успокаиваться рано! Мы срезали верхушку айсберга! Но ядро организации может возродиться, особенно, если останутся на свободе члены их исполнительного комитета. Такие, как Вера Фигнер, погибшая, по вашим словам, у дверей моего дворца. При этом надо понимать, что к террористической деятельности могут присоединиться валентные, простите, не замеченные в такой деятельности организации, ратующие за революцию. Особенно, если им дать на это денег. Хорошо, вернемся к этому вопросу позже. А пока что… Продолжайте, что удалось выяснить.

– Как вы уже знаете, группа нападавших включала себя семь человек: четверо из них – народовольцы, в том числе госпожа Засулич, которая сейчас и примкнула к «Чёрному переделу», но действовала как заправская террористка.

– Вот видите, к чему привело либеральничанье и игры с судами присяжных!

– Абсолютно согласен с вами, Михаил Николаевич! Нам помешало то, что часть нападавших выпала из внимания управления по той причине, что проходили у нас по картотеке как «передельцы». А они в терактах пока не были замечены. Схема была такая: со стороны набережной, откуда вы обычно едете, был выставлен наблюдатель. Пара террористов должна была оказаться сзади кареты, пара – спереди. Бомбисты – трое человек – находились почти напротив входа во дворец. По замыслу террористов, скорее всего, при подъезде кареты в нее бросалась бомба, открывался огонь по выжившим, так сказать, гарантированное поражение всех целей. План был хорош, но вмешались обстоятельства. Охрана рекомендовала группе рабочих развлекаться где-то подальше, эта тройка нападавших отошла к афише, сместившись с линии прямой видимости. Первой подъехала карета вашего сына, но бомбистам не было видно, кто в ней, второй – ваш экипаж. Николай Михайлович направился к вам, в этот момент была брошена бомба, которая взорвалась, влетев в лошадь.

– Криворукий оказался бомбист-то… Повезло… мне… – с горечью произношу, чувствуя, что во мне поднимается злоба на весь этот сраный мир…

Тимашев понимает, что эта фраза риторическая, а потому продолжает:

– Двух солдат-гвардейцев, что были на входе – контузило, оба получили тяжелые ранения. На удачу, должна была произойти смена, и в прихожей находился поручик Нащокин с двумя рядовыми, они и выскочили, открыв огонь по приближающимся врагам. А террористы бросились вас добивать. Вот только им помешали агенты в штатском, которые были неподалеку и попытались стрелять по нападавшим, но не преуспели в этом и были убиты на месте. Но задержали противника…

– Скажите, Александр Егорович, почему, по-вашему, агенты в штатском оказались столь малоэффективны?

– Не могу сказать так сразу… – Тимашев растерялся.

– Зато я могу. О том, что у моего дома дежурят два филера, я знал с первого дня. Но так нельзя! Два совершенно одинаково одетых господина с армейской выправкой! Их за версту видно! Посему нападавшие были готовы их ликвидировать, как одну из явных угроз. Я не ставлю вам это в вину, я просто хочу, чтобы вы обратили на сей факт свое внимание. Теперь понимаете, почему я настаиваю на специализированной службе охраны императорской семьи и высших государственных чиновников?

– Мы уже начали отбор…

– Хорошо, Александр Егорович, мы еще вернемся к этому вопросу. Не сомневаюсь в вашей работоспособности и преданности государству.

– Работоспособность уже не та, тяжеловато, Михаил Николаевич. Извините… Ближе всего к вам оказалась пара Веры Фигнер. К вам бросился Дегаев, чтобы добить, но был остановлен выстрелом господина в партикулярном платье, который до этого шел по набережной, подходя к вашему дворцу.

– Выяснили, кто этот господин…

– Некто Мезенцов, Сергей Николаевич, капитан, простите, подполковник в отставке.

– Мезенцов?

– Троюродный племянник генерала Мезенцова, бывшего моего предшественника, убитого террористом.

– Да, история была некрасивая… Продолжайте. – Мне было, о чем подумать. Какие-то интересные расклады получались, учитывая то, что с некоторыми бумагами из портфеля я успел ознакомиться.

– Мезенцов упустил совершенно госпожу Фигнер, но эту дамочку удачным выстрелом, как вы любите говорить, ликвидировал гвардии поручик Нащокин.

Ну да, это называется темпоральное взаимопроникновение, наверное, не только слова из этого времени становятся моими, но и словечки из моего времени перекочёвывают в современную мне реальность.

– В это время гвардейцам удалось остановить одного из бомбистов, но все трое были тяжело ранены, в том числе поручик. И опять вас спас тот же Мезенцов. Он сумел попасть в троих террористов – двух бомбистов и еще одного, опознанного как Юрковский. Но на Засулич у него патронов не хватило. Тут уж вы…

– Мне повезло достать револьвер Николя. Мой «диллинджер» никак вытащить не получалось – рука оказалась неудачно прижата. Скажите, Александр Егорович, а вам не кажется, что если бы даже рядовые гвардейцы уверенно применяли револьверы и умели ими пользоваться, то шансов у террористов добраться до меня не было вообще? Да и агентам надо уметь стрелять, а не только изображать охрану. Подумайте над этим. Да и с личным оружием последнего шанса надо что-то придумать, кобуру какую-нибудь удобную, а то из одежды не достать, сам себя защитить не смог, позор… Что с людьми?

– Николай Михайлович… ранение средней тяжести плюс контузия. Двое агентов и один из гвардейцев убиты наповал. Двое рядовых и поручик в тяжелом состоянии, помощь оказана профессором Манассеиным, доставлены в госпиталь, где их сейчас оперируют лучшие хирурги. Мезенцов – состояние тяжелее, оказана необходимая помощь у вас дома профессором и его ассистентом. Врачебное вмешательство прошло успешно, но остальное в воле Господа. Вызывает беспокойство состояние Александра Михайловича, он все еще без сознания. Два человека, слуги, порезаны стеклом, помощь оказана. Из нападавших убиты трое бомбистов и обе Веры: Фигнер и Засулич. Дегаев и Юрковский тяжело ранены. Доставлены в госпиталь. Прооперированы. Приставлена охрана.

– Кто охраняет?

– Полиция. К утру прибудет группа жандармов. Еле нашел, кого выцарапать для этого дела…

– Александр Егорович! Обеспечить самую надежную охрану! При малейшей возможности организуйте переезд в секретное место, где сможете, не стесняясь, их допросить. Нам надо знать, точно знать, кто стоит за этим актом…

Тимашев тяжело вздыхает. Человек чести, мать его итить… Тут еще считают, что войну надо вести по правилам, в результате в Крымскую снайперы британские у нас адмиралов щелкали, как орехи. А мы не могём тем же ответить! Невместно, видите ли! Честь не позволяет… А с кем мне работать? Более не с кем! Посмотрим, что на мое предложение сейчас шеф жандармов ответит.

– Будет сделано. Лично прослежу, чтобы поставили самых надежных и сообразительных.

– Это хорошо, Александр Егорович! Теперь о важном. Очень важном. Скажите, вы понимаете, что нам объявлена бесчестная война? И что в этой войне придется ручки-то замарать! Так что, если мое предложение придется вам не по вкусу, можете отказаться, никаких организационных выводов за сим не последует.

Тимашев недоуменно уставился на меня, пока еще не понимая, чего я от него хочу.

– Что вы знаете о третьем секретаре посольства Британии Фиппсе?

– Ну, у нас он около двух десятков лет. Не слишком умен. Ленив. Карьеры не сделал – всё тот же третий секретарь, много пьет, имеет весьма оригинальные и скверные наклонности, в доступе к секретным материалам посольства ему отказано. Он у них более по культуре: различным клубам, организации встреч, праздников, спортивных состязаний.

– У меня есть сведения иного толка: за почти всеми действиями против семьи Романовых стоял именно сей, как вы смели заметить, не слишком умный господин. Он оказался настолько глуп, что сумел обвести вокруг пальца всю нашу охранку. Как-то так, Александр Егорович.

– Это точные сведения, Михаил Николаевич? И источник вы мне не скажете?

– Ну почему же, Александр Егорович! С сего момента вы допущены к наивысшим государственным секретам. Сегодня вы третий человек, посвященный в это дело. Во всем мире третий. Вы понимаете всю степень моего доверия и всю степень вашей ответственности.

Тимашев тяжело вздохнул. Взгляд его был задумчив, но я был уверен, что сей генерал сможет взять на себя этот груз. Во всяком случае, его пока что заменить некем.

– Посему отставка вам более не грозит. Источник прооперирован и находится у меня во дворце. Как я понимаю, сему господину я обязан жизнью. Вы получите доступ к некоторым документам из собранного им досье. Но вот Фиппс… Он должен исчезнуть. Аккуратно так исчезнуть. Используйте его так называемые слабости, чтобы похитить, допросить… и ликвидировать. Да, без суда. Я его лично осудил и приговорил. Лично! Но он должен рассказать нам всё. Берите лучших специалистов. И не спеша снимайте с него шкуру. Слой за слоем. Кусок за куском. Пока не узнаете всю правду. Оставлять его в живых – слишком большая роскошь, обойдется. У вас есть люди, способные провести эту операцию?

– Найду, – после недолгого раздумья произнес Тимашев.

– Ну вот и хорошо. Александр Егорович, жду вас через двадцать четыре часа с планом или результатом операции по третьему секретарю. Ему нельзя дать уйти.

– А если он укроется в посольстве? Штурмовать посольство?

– Ежели сей господин сумеет укрыться в посольстве, я буду весьма огорчен. И да, если понадобится, будем штурмовать посольство. Тихо и аккуратно.

И тут у Тимашева глаза стали размером с чайные блюдца.

Великая княгиня Ольга Федоровна

Наверное, помогли мне пережить сегодняшний день лишь любимые капли профессора Манассеина. Сначала этот кошмарный взрыв! Сандро! Супруг! Николя! Снова Сандро! Муж. Я растерялась и не знала, о ком мне волноваться больше. Это закончилось для меня сердечным приступом. И ежели бы не добрейший Вячеслав Авксентьевич, просто не могу представить, пережила бы я эту ночь или нет. Он меня трижды отпаивал успокоительными каплями. Под утро я смогла заснуть, но почему не очнулся Сандро? Для меня это было тяжелой загадкой. Манассеин хмурился, пообещав собрать консилиум и пригласить лучших специалистов по нервным болезням, подозревая, что сильное нервное потрясение, вызванное взрывом, могло привести к столь неожиданным последствиям. Перед тем как лечь спать, я еще навестила супруга, он пока бодрствовал, но сил на разговор у меня не было.

Утром я не могла дорогого Михеля добудиться. Это было странно – он был вроде как без сознания, на лбу выступил пот, а вся постель его промокла, как будто он всю ночь schwitzen[97]. Но профессор, который не покидал наш дом, прибежал, сунув ватку с каким-то раствором под нос супругу. Тот сразу же очнулся, неожиданно начал ругать профессора, который не дал ему поспать и трех часов. Я не ожидала от мужа такой экспрессии, некоторых выражений я раньше не слышала, скорее всего, их в обществе дам произносить не следует. Впрочем, я понимала, что после перенесенного в эти дни нервы супруга находятся на пределе. Я попросила у него прощения за то, что так перепугалась, а он через несколько минут сам извинился перед нашим драгоценным эскулапом. Профессор тут же сообщил, что осмотрел уже Николя, и, по его мнению, здоровью молодого человека уже ничто не угрожает. Тут прибежал Афанасий, сообщивший, что Сандро очнулся. И я побежала к сыну.

Великий князь Александр Михайлович

Что это было со мной? Со мной – это с кем? Ну вот… я видел, как бомбист бросил саквояж, бросил, кстати, как-то коряво, криворукий метатель попался. Взрыв был, что меня откинуло в глубь комнаты – помню точно, а потом – провал… Итак, кого это меня? Академика Коняева? Проверяю себя сам… Фигушки! Это меня так трясло из-за того, что было слияние? Почему же оно произошло так поздно? Что нам говорили? От попадания в тело психоматрицы до ее полной интеграции проходит несколько часов. Хм… Скорее всего, я попал не в то тело… Ну да, планировался-то Александр Александрович или кто-то из его деток. В общем, промахнулись на пару десятков лет и в фигуру попали не ту… Хотя, скорее всего, есть в этом и моя вина. Не надо было с Сашком встречаться. Разнервничался. Схватил старика Кондратий. В общем, плохая совместимость была у матриц, не иначе. Уже хорошо то, что все закончилось более-менее успешно. Получилось слияние! Я теперь могу совершенно свободно владеть телом и навыками молодого великого князя Александра Романова.

А что с батюшкой? Если его террористы достали, то плохо. Очень всё плохо! Но тут появилась матушка. Ага! Ворох нервов! Сильная женщина, но и ей досталось наверняка. Обрыдала меня, обцеловала, обприжимала к себе… Понял только: батя-то жив и здоров, а вот Николя был ранен, правда, смертушка миновала его стороной. И это радует! Мама рассказала в двух словах о бойне, что тут случилась. Но ее выставил профессор, пришедший посмотреть на пришедшего в себя пациента. На этот раз я был Манассеину даже благодарен за то, что удалил матушку, а то мог я задохнуться от ее нежностей. Добрейший медикус прописал мне два дня постельного режима, никаких газет и не волноваться… Благо, что у него тут от пациентов отбою не было. Хорошо, что у меня опять появилась возможность подумать и взвесить все. Что мне дало слияние? Полный доступ к памяти Сандро, его навыкам, из которых для меня самыми ценными оказались знания языков. С французским я вообще дружен не был. А тут бонусом древнегреческий и латынь. В моем-то прошлом времени их не преподавали, а интересы моих научных изысканий… Английский, немецкий, французский только чтобы пару ключевых слов прочитать. А еще умение держаться в седле, военное дело, хоть и в азах, основы придворного этикета, знания танцев. Это неплохо! Вот! Оказалось, у меня неплохие успехи в фехтовании, да и стрельба дается, пусть пока из мелкашки… Сгодится!

Великий князь Михаил Николаевич

Проснувшись, я понял, что что-то произошло. Но сразу не сообразил… А как тут думать начнешь, когда здоровый бородатый мужик тебе ватку с чем-то очень-очень вонючим прямо под нос сунет. Вы думаете, что я спросонья понял, где я, и что я, и каково тут всё? В общем, применил великий и могучий. О! А у Оленьки глаза чуть из орбит не выкатились! Уф… Остыл… быстро произнес сакраментальные фразы извинения – и профессору, и супруге. Тут общественность меня покинула – вроде как Сандро очнулся. Теперь надо понять, что со мной произошло. А получилось так, что нет теперь товарища Конюхова. Я теперь он, то есть могу пользоваться всей базой данных своего немаленького тела… А это приятный бонус! В общем, наши слепки психики смешались, мы теперь одно целое. Вот тебе новость! Жрать хочется! А теперь надо бы перекусить и по делам. Но сначала – дела во дворце. Потом в Госсовет. А ведь меня вчера могли пристрелить! Получается, что этот могучий стресс и сподвигнул меня на то, чтобы объединиться с хозяином, правда, его собственное сознание оказалось отодвинуто далеко на второй, даже на третий план. За это я получил возможность пользоваться очень обширной базой данных. За долгие лета жизни великого князюшки набежало!

Как говорится – дьявол кроется в деталях! Если раньше мне надо было вытаскивать какие-то фрагменты, из-за чего я немного «притормаживал», не имело значение, какие фрагменты – воспоминания, личности, навыки, языки. Это все лежало как в картотеке. Но даже в самом совершенном хранилище, чтобы вытащить данные от запроса до получения информации, идет время. Сейчас же это стало моей информацией, и я мог пользоваться всем багажом знаний как своим собственным. Самое главное – мне теперь не приходилось думать над тем, где ставить яти и прочая, какую букву и писать в слове мир… Проверил почерк – он стал совершенно почерком Михаила. Ха! А я-то корябал коротенькие записочки, надиктовывая важные документы секретарю. Опять-таки! Пока что все в плюс. И ничего из моей собственной памяти не утеряно! То есть на вопрос кто и что «Я» получается, что я это я, одновременно и великий князь Михаил Николаевич Романов!

Так! Теперь переходим к самым неотложным вопросам… Надо брать власть и пару лет поцарствовать, пока не убьют. Кто убьет? Желающих море. Но и мы не лыком шиты, так что замораживать государство не будем, сейчас есть шанс подняться. И надо это делать как можно быстрее! Но вот что-то меня вчера очень обеспокоило, только отошло на второй план… Ах, вот оно что! Листки, которые я подобрал в комнате Сандро… Интересная штука получается… Паренек проанализировал весьма интересную задачу: управляется ли кампания по дискредитации Романовых из одного центра, или нет? То есть он решал задачу направленности вектора воздействия. Зачем? Тут всё просто: если есть один или два-три вектора воздействия, скорее всего, это результат противодействия императорской фамилии со стороны какого-то клана, государства или партии, не имеет значения, это может быть и воздействие нескольких государств… А вот если таких единиц много и они не связаны между собой, то можно говорить о том, что наша фамилия находится в перекрестье критики самых различных групп и слоев населения, в таком случае пора подумать о том, что не так в консерватории…

И тут возникает вопрос: почему это тринадцатилетний подросток вообще задумался над такой проблемой? Не подросткового ума это дело. Это раз! Почему он использовал для этого анализ газетной информации? Мне сейчас бы это в голову не пришло. Это два! Каким методом он пошел! Он ведь использовал статистические приемы, я видел формулы t-критерия Стьюдента и критерий углового преобразования Фишера, это ж… Это три!

По третьему вопросу… Жаль, что я не занимался специально историей математики и статистики, но ведь… Вспомнил! Точно! Фишер[98] же еще не родился! И работы его – это середина двадцатого века. А Стьюдент? Какой такой Стьюдент? Уильям Силли Госсет! Он-то уже появился на свет Божий, но пока еще пешком под стол ходит, ему и четырех лет нет, и до его устройства на работу в «Гинесс» еще почти два десятка лет. А свои работы по статистике под псевдонимом «Стьюдент» он опубликует тоже в новом, двадцатом, веке! То есть что получается? Мой Сандро математический гений? Ха-ха три раза! Нет, парень он талантливый, склонность к точным наукам имеет, но б… Не, не получается… Хорошо, предположим он натолкнулся на какой-то математический аппарат, который сумел вывести в формулах… А зачем плодить сущности? Надо задать вопрос в лоб, а потом уже будем посмотреть. Эту загадку надо разрубить как гордиев узел – одним ударом!

Вот так весело, с матерком, пиная свою тушку виртуально под зад правой ногой, я привел себя в порядок. В Новомихайловском дворце было много современных тому времени удобств. Так что привести себя в порядок утром, в общем-то, ничего сложного. Вот одеться! Нет, революцию надо вводить с внедрения нормальных носков, а не этого убожества! А этот мундир! Нет, тело носит его вполне себе привычно, но… Ладно, чтобы не материться, каждое утро повторяю себе детскую считалочку про Винни-Пуха и его друзей. Помогает приободриться!

– Куда идём мы с Пятачком?

– Конечно, в гастроном!

– За чем идем мы с Пятачком?

– Конечно, за вином!

– А где мы будем пить его?

– Конечно, за углом!

– А чем закусим мы потом?

– Конечно, Пятачком![99]

Обычно на этой жизнеутверждающей ноте я приводил свои мысли в полный порядок. Так сказать – концентрация после очистки сознания от лишней информации. Одевшись, я пошёл, но не к Сандро, которого переместили в покои матери, а в гостевую. У меня всё-таки приоритеты в загадках прошлого дня имеются.

Сергей Мезенцов

Боль была страшной! Но все-таки мне повезло, не так чтобы совсем повезло, но все-таки повезло. Проникающее ранение в грудную клетку. На мое счастье – легкое задето не было. Во всяком случае, профессор меня прооперировал, запах эфира до сих пор не выветрился. Вычистил рану, удалил пулю, ушил. Если не пойдет воспаление – буду жить. Но это уже в руце Божьей. Как военный, я знал, что случается с ранеными и к чему приводят порой самые пустяковые ранения. Однако! Боль, с которой я проснулся ни свет, ни заря, это были те непередаваемые ощущения, о которых рассказывать в приличном обществе не принято. Я не уверен, что ваше общество, господин читатель, приличное, посему немного нажаловался.

Дворянину, тем более офицеру, не пристало говорить о своих ранах и о боли, сие дело незначительное и житейское – в мире без сего никак, так что Господь призывает нас к терпению. Но утром появился доктор, который накапал мне лаунданиума, ах, простите, лаундануму… Боль чуток попритихла, но после сиих капель в голове какая-то муть завелась. Оно, конечно, муть лучше боли, однако чувствую я себя весьма нехорошо.

– Господин капитан, могу сообщить вам, что вы родились с серебряной ложкой во рту… – так начал свой разговор профессор Манассеин, как только закончил осматривать рану, после чего занялся перевязкой. Настойка опия помогла выдержать сие издевательство над организмом. Сил что-либо отвечать профессору не было. Оставалось только слушать его измышления над поверженным солдатом (сиречь, мною).

– Пуля прошла буквально в двух пальцах от сердца. Хм… Есть такая небольшая область в груди, куда можно спокойно выстрелить, и человек останется жив, ежели заражения крови не последует. Такой треугольничек везения. Там нет ничего из жизненно важных органов, вот в него пуля и угодила, прошив тело насквозь. Рану я вычистил, обработал, поутру особых проблем не вижу. Сударь… случай, скажу я вам, не уникален, но таких один на тысячу, да, можете мне поверить!

Под сию болтовню доктор, кивнув своею роскошною бородою, направился к дверям, видимо, расслышал мое еле-еле прохрипевшееся: «Благодарю вас, профессор».

Далее мне дали возможность оправиться, а какая-то молоденькая девица в одеянии сестры милосердия напоила меня легким куриным бульоном. По ее уверению, пока ничего более питательного доктор мне не разрешил. Но вечером, если все будет хорошо, позволит съесть что-то более существенное. В иное время и в ином бы состоянии я не преминул заметить, что из рук сего ангела Господня согласен и на корочку черствого хлеба, да только пока что было мне не до политесов.

Но тут в комнату вошел великий князь и хозяин здешнего дворца Михаил Николаевич Романов, скорее всего, будущий император.

– Сергей Николаевич, мне добрейший Вячеслав Авксентьевич дал три минуты, посему детально поговорим несколько позже. Главное: откуда у вас эти документы?

– Мой дядя, шеф жандармов, тайно привлек меня к расследованию… Потом лично Александр Николаевич… В день взрыва я передал ему папку… Коричневой кожи… Там кратко… Тут полностью.

– Я понял вас, Сергей Николаевич. И я хочу выразить вам свою благодарность – уверен, вы спасли меня и всю мою семью. Я ваш должник. Выздоравливайте. И… ваш труд не пропадет втуне. Аз воздам…

И великий князь покинул мое нынешнее помещение. Ну что же, мне теперь надо выздоравливать…

Глава двадцать девятая. Точки над «I»

Мелочи не играют решающей роли. Они решают всё.

Харви Маккей

Санкт-Петербург. Новомихайловский дворец.

24 февраля 1880 года

Великий князь Михаил Николаевич

Я уже направился в комнату, где находился Сандро, как меня перехватил слуга, сообщивший, что внизу ожидает Тимашев. Это означало только одно: у генерала были важные новости, которые требовали моего срочного внимания. Пришлось изменить маршрут и отправиться в кабинет, куда должен был направиться шеф жандармов. Могу сказать откровенно, что на эту работу нужен был бы человек несколько иных деловых и душевных качеств, но пока что никого на его замену нет, в ближайшее время и не предвидится.

По генералу было видно, что он сегодня не спал.

– Михаил Николаевич! – Тимашев уже привык не чиниться в моем присутствии, называя по имени-отчеству. И это меня радовало. – Фиппса взяли. В шесть часов поутру. Он с вечера был в салоне, видимо, алиби…

– Как сработали?

– Чисто. Никто заметить не должен был. Мне пришлось привлекать таких людишек, уф, не здоровался с ними, а руки вымыть до сих пор желание имеется.

– Александр Егорович! Замечательно! Меня это радует. И хорошо, что вы появились поутру, есть у меня еще вопросик, вот только, вижу, что-то вы еще хотели спросить…

– Что делать с…

– Назовите его Карликом…

Тимашев усмехнулся. Англичанин был росту выше среднего, так что ирония сия пришлась ему по нраву. Но тут я перешел на совсем не ироничный, а совершенно деловой тон:

– Запереть в надежном месте, лучше за городом. Подвал. Связать, аккуратно, двое суток давать только пить. Не развязывать. Гадит пусть под себя! И только потом поговорим. Первый допрос проведу лично.

– Простите, Михаил Николаевич, невместно же вам мараться…

– Это не сегодня решим. Тут до собора всего ничего осталось. А есть еще одно важное дело. Скажите, кабинет государя уже разбирали?

– Работы ведутся. Эта часть пострадала немного менее других, так что да, закончили…

– Сейф в кабинете?

– Сейф немного помят, никто его не вскрывал. Будет новый государь, тогда…

– С этим даже не спорю. Вот только не было ли у моего покойного брата еще какого-нибудь сейфа? Тайного и небольшого.

Тимашев вздохнул. Ага! Это становится интересным…

– Вчера при разборке стола в кабинете один из его ящиков оказался заперт. Открыть не могли, но выломали – это был как раз сейф. Небольшой. Ключа не обнаружили. Я должен был вчера доложить, но…

– Где сейф?

– У меня в кабинете.

– Ну что же, позавтракать мне сегодня не судьба. Едемте, немедленно. И надо найти человека, который сможет сей сейф вскрыть. Поверьте, Александр Егорович, это не просто важно, это архиважно!

И бравый генерал, возглавивший жандармов, поперхнулся невысказанным возражением, кивнул головой в знак согласия. Понимаю. Для него это всё из ряда вон выходящее. Но тут действительно важно… Посмотрим, вот сейчас поедем и посмотрим!

Сразу же посмотреть не удалось. Почти два часа пришлось ждать, пока найдут нужного человека, который примерно четверть часа весьма аккуратно возился с тайным замком, но справился-таки, чертяка!

И вот тут и получилось так, что папка коричневой кожи с выбитым узором и рисунком дерева, с которого на землю упали плоды, лежала там в гордом одиночестве. На небольшой металлической вставке была надпись «Время собирать камни». Думаю, это не соответствует содержанию рисунка, но вполне соответствует содержимому папки. Под тяжелым взглядом Тимашева открываю папку, просматриваю. Так и есть. Это она. Рукописи не горят! Так и вправду не горят! Оказывается… Зато теперь многое становится на свои места. А еще там, в папке, есть несколько слов, начертанных покойным императором. Ну вот и пришло время истины для одного весьма неплохого человека.

– Александр Егорович, знаю, вы хотите узнать, что в этой папке, не так ли?

– Да, Михаил Николаевич! Есть такое желание.

– И не страшит вас фраза из Экклезиаста, что во многих знаниях многия печали?

– Страшит…

Вот что не заберешь у Тимашева, так это честность. И честь… А вот с последним увы мне…

– Александр Егорович! Я уже говорил вам, что вы по долгу службы своей в самые важные тайны нашего государства вовлечены. Но тут… Понимаете, не могу вас неволить. Понимаю, что заставляю вас идти против совести и чести дворянской, но сии грехи я на себя беру. И брать буду, ибо не время сейчас… Но как только вы откроете эту папку – вы станете владельцем столь важных тайн, что назад никакой дороги не будет! Тут даже не в отставке дело. Эти тайны – вопрос жизни и смерти. Для многих тысяч людей. И для нас с вами. Более того, скажу вам откровенно. Как только вы откроете эти документы, про слово «честь» можете забыть. Нам с вами придется заниматься такими делами, которые будут противоречить всему вашему воспитанию и убеждениям. Но если не мы, то кто же? Подумайте! Неволить вас не буду!

Он думал ровно три минуты и сорок восемь секунд. И на его лице ни одна морщина не дрогнула, лицо словно застыло каменной маской. И вот он произнёс, решительно и чётко:

– Я с вами, государь!

Я протянул ему руку и произнёс в ответ:

– Прошу видеть во мне друга! Я буду иметь честь так считать с этого момента…

Пожав мне руку, Александр Егорович кивнул головой, подтверждая наше решение, после чего решительно раскрыл папку. Первой лежала бумажка с запиской покойного государя. Прочитав ее, Тимашев поднял на меня глаза, полные ужаса. Я в ответ пожал плечами. Увы! Экклезиаст гребаный! А никуда не денешься! Цена знаний! Придя в себя, шеф жандармов все более углубился в чтение документов…

Пильвишки. Российская империя. 22 февраля 1880 года

Княжна Екатерина Долгорукова

– Вава, как там Кати?

Екатерина Михайловна Долгорукова, в этом варианте истории так и не ставшая морганатической супругой императора Александра Второго, нервничала. И было от чего. Её отчаянный шаг был откровенной авантюрой, которую еще неизвестно как воспримут Романовы. В том, что оставшиеся в живых члены фамилии не питают к ней никаких теплых чувств, Екатерина не сомневалась. В тот день он отправил ее с детьми в Петергоф, дабы собравшимся выслушать завещание императрицы, члены семьи не наталкивались на ее особу и не доставили ей неприятные моменты своим высокомерным шипением. Так получилось, что смерть разлучила их. Теперь ей надо было подумать о себе и о детях. На третий день после Катастрофы ее навестил младший брат Алекса, Мишель. Он был вежлив, но при этом холоден. Сообщил, что как глава Государственного совета гарантирует мне и детям достойное содержание. Наверное, позаботится о том, чтобы они получили какой-нибудь громкий титул, баронов или графов… Отвратительно! От него так и веяло неприязнью… Неужели я не понимаю, что я и мои дети – угроза этому трону, который сейчас пуст?

– Катенька, не переживай, все с малышкой хорошо. Олечка и Георг тоже перенесли дорогу замечательно.

Варвара Игнатьевна Шебеко, Варенька, точнее, Вава, как называли ее домашние, была верной подругой и наперсницей княгини Екатерины Долгоруковой, фаворитки императора Александра Николаевича. Она была свидетельницей и помощницей того тайного романа, о котором знали все в империи, да и за ее пределами. Надо сказать, что помощь маленькой Кати была необходима. Три дня назад княжну посетил один господин из французского посольства. Его привела Вава. Тайно. Он предложил семье Долгоруковой укрыться во Франции. Недолго поколебавшись, княгиня приняла это предложение. Почва была подготовлена: со времени гибели любовника и государя верная подруга нашептывала ей, какой опасности они подвергаются в стране, что как только коронуют нового императора, он сделает всё, чтобы она и ее дети исчезли с лица земли, ибо нет человека, нет и проблемы. Напоминала судьбу княжны Таракановой, царя Ивана последнего, сгинувшего в каземате, из которого не вышел на волю… Это было слишком уж… не такой судьбы своим детям хотела Кати. А тут – всё готово. И поезд до станции Ковно, а оттуда на Пилвишки, откуда она должна была отправиться в небольшое поместье, скорее, даже дачу, которую ей купил государь три года назад неподалеку от Мариамполя. Вот только теперь главное – получится ли?

– Катенька, я видела его. Он подал знак. Все в порядке. Сейчас мы проедем в гостиницу, а там уже наготове экипажи, нам недалеко… и свобода… Париж… Разве ты не хочешь снова оказаться в Париже?

– Глупости говоришь, Вава… А то, что я оставила драгоценности и вещи… это ничего? Как я буду выглядеть в Париже, у меня туалетов всего ничего…

– Это и хорошо. Никто ничего не подумает. Ты едешь в свой собственный дом, в горести и печали. Ведь так?

Княжна кивнула – горести и печали было в избытке. Она искренне любила Александра, и его смерть, такая нелепая и ненужная, больно ранила ее.

– Ты молода, красива, ты еще…

– Вава! Не смей!

– Хорошо, хорошо, я не буду, я ведь переживаю за тебя…

Умненькая Варвара быстро поняла, что во всем надо знать меру, в утешении тоже.

– Я переживаю за детей. Если ничего не получится…

– То мы поедем на дачу и сделаем вид, что ничего не произошло… – Варвара пожала плечами, заметив, что Екатерина успокаивается. – Он должен появиться в десять часов. Еще пять минут потерпи. Это же военный. У них всё точно. Ах, вот он… Вижу. Он дал знак! Мы можем ехать! Скоро! Ты ничего не забыла? Отлично!

– Заметила, что меня никто на вокзале не встретил? Из городских чинов, я не говорю о губернских! Алексиса еще не положили в гроб, а я уже никто! Никто! Мне кинут какой-то жалкий пенсион! И всё! Невыносимо! Едем…

Варвара хотела заметить, что это занюханная приграничная станция, даже не Ковно. Ровно в полдень Пильвишки покинули два небольших экипажа, в которых находились две дамы, трое детей, несколько слуг. Гостиницы тут как таковой не было, назвать это убогое заведение при занюханной станции так было трудно. В условленном месте действительно были готовы экипажи, очень скоро небольшой кортеж выехал за городок, где к нему присоединились трое мужчин – вооруженных и на конях. Кортеж направился по проселочной дороге к Владиславлю, самому близкому пункту, через который княгине обещали свободно переправиться в Восточную Пруссию. К вечеру двадцать верст были преодолены, и семейство Долгоруковых оказалось за пределами Российской империи.

Сандро (великий князь Александр Михайлович)

Сегодня меня донимали доктора! Ладно бы Манассеин! Вот только матушка решила меня пропустить через мясорубку всех великих специалистов столицы. Во всяком случае, тех, до кого могла дотянуться. Я уже перестал считать, сколько раз вынужден был показывать язык серьезным и солидным господам, большинство из которых носили даже не бороды, а бородищи! Вот только фамилии их совершенно не укладывались в голове. Может быть, кого из настоящих светил науки я не приметил сегодня, увы… был настолько вымучен, что вяло сопротивлялся врачебным демаршам примерно с полчаса, потом мне уже стало все едино. Пусть только скорее оставят меня в покое! Дотошность хроноаборигенов, не вооруженных МРТ, меня порядком подкосила. В обед сумел проглотить овсяную кашку, единственное, чем мне пока что разрешили питаться. Попытался выцыганить куриное яйцо, хоть всмятку, хоть вкрутую – ан нет! От обиды плакать захотелось! Вот тебе и первый минус слияния! Остатки-то пацана стали на мои эмоции давить, эх… работать мне с этим и работать!

Правда, после обеда меня эскулапы оставили в покое. Что они матушке рассказали – не знаю, она большую часть времени проводила у Николя. Я был этим даже доволен. Хотел было попросить мои бумаги с расчётами, но решил, что это окажется перебором. А вот аппетит превратился в жор. Правда, удалось сестру милосердия разжалобить, она принесла мне тарелочку супу, довольно-таки жиденького и паровую котлетку, по запаху – рыбную! Неужели сегодня четверг? В мое время четверг был рыбным днем, и в нашей институтской столовке подавали такую вкуснющую минтаину… Эх… эта рыбка была не минтаем. Совершенно лишенная жира, была еще и жестковата, да еще и пересолена. Наверное, не с барского стола… Поблагодарив Машеньку, я всё принесенное уплёл и почувствовал себя человеком. От неё же удалось вызнать некоторые подробности вчерашнего происшествия. И про ранение папа, и про брата, которому оказали помощь, и про неизвестного офицера, который спас отцу жизнь. Его прооперировали прямо у нас, и сейчас он отлеживается в гостевой комнате. Одной из… Интересная петрушка получается. Вот, вроде при свободной продаже оружия революционеры имеют больше шансов совершить теракт, но тут, оказывается, прохожий, вооруженный чем-то короткоствольным. Может им в этом помешать! Парадокс? Не скажу. Мне сейчас о другом думать надо.

Надо сказать, что день прошел бы в неге и лени, если бы не одно «но»! В шестом часу появился батюшка. Тьфу ты, не священник, конечно же, а папа, вот только был он каким-то взъерошенным, вроде только-только вернулся из Госсовета и сразу же ко мне, попросил мама нас не беспокоить, да и вообще не мешать. Слух у меня стал музыкальным, а отец-то даже прислушался к тому, оставили нас в одиночестве или нет.

– Итак, сын мой… – начал он разговор. Ух ты, а заходец-то совсем как у батюшки, который от организации, а не сам по себе.

– Итак, сын мой, имею к тебе разговор.

Тут папа понял, что как-то странно начал разговор с сыном, и тут же сдулся, перейдя на нормальную речь.

– Извини, если честно, то устал я, два взрыва, Господи, а тут еще эти странности…

– Какие странности, папа?

Помню, что отец всем строго наказывал в семье перейти на русский и всякие немецко-французские словечки и предложения забыть, про аглицкие и речи не шло, сей язык еще не зело популярен. Вот я и выдал себе фразочку, осовременил Сандро мою речь, пересыпал нафталиновыми анахронизмами, черт меня подери!

– Твои странности, Сандро. Скажи мне, откуда у тебя вот эти бумаги?

О! Вот и принесли мне мои расчеты, только не слуги, а сам великий князь, собственной персоной… Неожиданно!

– Э-э-э… – выдавил из себя, соображая, как правильно в этой ситуации себя выгородить.

– Откуда у тебя вот эти расчеты? Формулы?

– Я попробовал, батюшка, выяснить, не было ли в печати целенаправленной кампании против нашей фамилии. И выяснил, что была…

– Выяснил он! Господи! Мне еще сию головоломку разгадывать!

И тут папа каким-то очень знакомым мне жестом потёр переносицу – три раза и еще одно круговое движение по лбу… Весьма необычный жест, знавал я в будущем одного кадра, который часто так делал… Да ладно…

– Ты мне скажи, сын, откуда ты знаешь методы математической статистики, формулы Стьюдента и Фишера?

– А чего тут не знать? Проще простого! – ляпнул я и тут же понял, что это провал! Это даже не Штирлицу в буденовке к Мюллеру припереться, это вообще ни в какие ворота не лезет!

– Что проще простого? Если господин Фишер еще не родился, а господин Госсет еще пешком под стол ходит и писать и считать не умеет! А он мне тут проще простого горбатого лепит! Ты откуда на мою голову такой свалился? Умный и красивый? Мало мне всех этих неприятностей! Стрессов! Вот, бабу пристрелил! Своей собственной рукой! Веру Засулич! Понимаешь ты! Ведь толковая женщина, могла бы столько пользы принести, а пошла на акт, а я ее одним выстрелом… Доигрались, пассионарии хреновы! Вот этой рукой женщину на тот свет отправил! – И папа внезапно заткнулся, с удивлением рассматривая свою руку, как будто на ней проступила кровь Веры Засулич.

Ого! Это что ж так батенька мой разговорился, вот что значит контроль упустить… Это что ён тут наворотил! Ну, хорошо, я-то в курсе и про Фишера, и про Стьюдента, который и не Стьюдент вообще-то, а Госсет, а он-то откуда? Соображай, тугодум академический! Пассионарии это вообще-то из Гумилева, который Лев, он тоже еще не родился, от слова совсем… Стоп! А это выражение «пассионарии хреновы», жест с потиранием переносицы, это что же получается? Если меня перенесло, то и кого-то еще затянуть сюда могло? Точнее, предполагаю даже кого! Ха! Но мозги у меня все-таки не мальчика, а мужа! Даже академика. Вот и выдаю в пространство:

– Ну что, ученичок, обосрался?

Видели бы вы отпавшую челюсть моего «папаши». Честное слово, только ради этого мгновения захотели бы оказаться на моём месте!

Глава тридцатая. Работа над ошибками

Человек, который совершил ошибку и не исправил её, совершил ещё одну ошибку.

Конфуций

Санкт-Петербург, Новомихайловский дворец.

8 марта 1880 года

Император Михаил Второй

Через два часа должно было состояться важнейшее совещание. Костяк его команды собрался в столице. И теперь надо было огласить программу ближайших действий. А через час должен был приехать посыльный, привезти букеты цветов – большие белые розы для супруги, розовенькие, почти бутонами – для дочери, небольшие красные гвоздики – для прислуги. Почему? Захотел. Ошарашенному секретарю объяснил, что по славянской традиции сей день благословения женщины – хранительницы домашнего очага. И было положено еще в дохристианские времена делать прекрасной половине человечества подарки. И сии подношения должны быть недорогими, но от всего сердца. И глава рода всегда одаривал своих женщин и в роду, которые, и были под его опекой. Краткую речь о сем подготовил, а пока посыльный привезет требуемое, занялся чтением рукописи того самого шотландца, Эркарда, оная и послужила «зацепкой» для Мезенцова, позволив распутать клубок смертей и покушений, преследовавших семью Романовых. Он быстро переложил в сторону прочитанные уже листы и наткнулся на пометку, сделанную своею рукою: «Использование наглами культуры и спорта как пропаганды своего образа жизни, клубов, как места досуга, который может стать центром аккумуляции недовольных и кристаллизации заговоров и оппозиции – интересный акцент! А что можно ему противопоставить». Далее стояли три вопросительных знака. Михаил окунулся в текст.

Итак, наступил торжественный день. Сотни жаждущих зрелищ, кои были анонсированы в многочисленных газетных статьях, за несколько часов до объявленного срока съезжались и сходились на поле возле Павловского кадетского корпуса. Почтенные матроны и юные барышни, воспользовавшись прекрасной погодой, получили отличную возможность продемонстрировать не только модные туалеты, но и все достоинства фигуры. Особый шарм добавляли драгоценности, кои в соответствии с этикетом могли позволить себе замужние дамы. Согласитесь, насколько выгоднее смотрятся сверкающие и переливающиеся в солнечных лучах ожерелья и колье, изготовленные в прославленной в столице семейной ювелирной фирме «Леопольд Зефтиген», если они покоятся в горизонтальном положении на высокой груди многочисленных красавиц. Естественно, что у мужчин и женщин, лицезрящих сие великолепие со стороны, эмоции разделялись на восхищение и зависть, соответственно. Играл оркестр, услаждая слух присутствующих мелодиями, написанными Глинкой и Алябьевым, а также вальсами, польками и мазурками, вышедшими из-под пера Иоганна Штрауса и успевшими покорить почти всю Европу. Нужно отдать должное распорядителям сего праздника, ибо они приложили немало усилий, дабы убедить маэстро изменить свои планы и открыть свой ежегодный летний сезон в России на несколько недель раньше. Великий композитор не устоял перед суммой обещанного гонорара, и теперь он лично дирижировал оркестром, который играл с таким искусством, что у большинства кавалеров, и особенно у облачённых в офицерский мундир, возникало непреодолимое желание прищёлкнуть каблуками и склонить голову перед дамами, а после чего закружить их в вихре танца.

Кстати, кто-то распустил слух о том, что среди виолончелистов будет лично великий князь Константин Николаевич. Появление сей молвы имело под собой некоторые основания, ибо брат государя с большой симпатией относился к Штраусу и, будучи великолепным музыкантом, иногда играл у него в оркестре, во время гастролей маэстро в Павловске. Но в данном случае надежды поклонников музыки не оправдались. Но духовная пища не могла полностью заменить пищу телесную. А посему отдав дань Фебу в совокупности со всеми его музами, значительная часть присутствующих перекочевала к павильонам и кафе, дабы почтить Вакха и его «пророка» Лукулла. Мадам и мадемуазель лакомились мороженым, тем паче что выбирать было из чего: малиновое с меренгами, ананасовое в вазе из апельсина, с флердоранжем (водой померанцевых цветов), крем-рояль (флердоранж и земляника) и еще много разновидностей. Юные барышни запивали сии лакомства лимонадами, фруктовыми и ягодными водами, а их mamans et tantes[100] предпочитали шампанское: «Клико», «Моэт», «Аи».

Вкусы мужчин отличались большим разнообразием: вина и более крепкие напитки пользовались одинаковым спросом, сие относилось так же и к закускам. Однако даже за столиками, где, как писал когда-то великий А. С. Пушкин, был «…просторен круг гостей, а кружок бутылок тесен», находилось немало людей, коим праздник не мешал заниматься делами, сиречь зарабатывать деньги. Велись переговоры о поставке корма для скаковых лошадей, а конезаводчики договаривались о продаже жеребцов и кобыл. Кроме того, были востребованы предложения по пополнению арсенала и запаса боеприпасов к ружьям, пистолетам и новомодным револьверам систем Кольта, Адамса, Лефоше, с коими могли тренироваться поклонники меткой стрельбы. Но среди желающих обогатиться хватало и тех, кто не собирался действовать по принципу «товар – деньги – товар», а предпочитал эксплуатировать такую извечную человеческую слабость, как надежда стать богатым, не пошевелив для этого даже пальцем, а лишь рискнуть и выиграть.

На сей случай незабвенный Александр Сергеевич, сам слывший азартным человеком, говаривал: «Страсть к игре есть самая сильная из страстей». Сейчас же речь шла о заключении пари на результат боксёрского поединка, в ходе которого чемпион Англии заочно объявил о желании биться с любым из присутствующих на празднике, кто готов бросить ему вызов. Необходимо отметить, что сие действие было прямо предусмотрено в принятых в 1838 году «Правилах Лондонского призового ринга», в коих в пункте 19 предусматривалось, что все пари выплачиваются сразу же по окончании боя. Об этом, как и об иных интересных новостях для падких на сенсацию читателей, подробно писали газеты. Естественно, что авторы сих опусов, кровно заинтересованные в раскупаемости тиража, несколько приукрашивали факты. Так, рассказывали, что британский спортивный мэн, Том, родившийся в семье бедного рыбака, еще семилетним ребенком поймал огромную рыбину, чуть ли не акулу, превосходящую его по росту и весу. О том, что, работая каменотёсом, он приобрел силу Геркулеса, и это позволило ему спастись из заваленной камнепадом пещеры, пробив себе киркой выход. Приводили историю, как он девятнадцатилетним юношей отправил в нокаут громилу, коий превосходил его летами, весом, силой и ростом и считался непобедимым бойцом на территории всего Уондсворта. Говорили, что он не чувствует боли и усталости и способен биться на протяжении десятков раундов, сохраняя расчетливость и холодный ум. Поэтому большинство людей делали ставки на победу Тома Сэйерса.

Имя его противника было неизвестно, ибо британец готов был биться с любым желающим, что весьма напоминало обычаи канувших в лету рыцарских турниров. А посему его пока именовали «господин никто». Кстати, Джеймс, который внимательно отслеживал, сколько и на какие суммы было сделано ставок, обратил внимание, что двое поставили на «господина никто» достаточно крупные суммы: каждый по тысяче рублей ассигнациями, что сулило им в случае поражения Тома огромный выигрыш. И если бы этот поединок проходил при царствовании прабабушки нынешнего императора, то тогда у русского бойца было больше шансов на победу. Но сейчас – вряд ли.

Почивший в бозе государь Николай Павлович, считая кулачные бои вредными для общественного порядка, своим указом в 1823 году приказал военному министру «не допускать нигде кулачных боёв». А ещё через девять лет этот запрет вошел в Свод законов Российской империи, и сии забавы стали исчезать из больших и малых городов, и лишь в деревнях и сёлах все ещё сходились удалые молодцы стенка на стенку. На всякий случай, Найки навёл всевозможные справки и полученный ответ его вполне успокоил: в Санкт-Петербурге, во всяком случае из той категории, кою принято относить к «чистой публике» нет никого, кто мог бы противостоять опытному боксёру, а присутствие черни на сей церемонии было невозможно. Так что попытку поставить деньги на противника британского чемпиона, скорее всего, можно считать блажью богача или, если угодно, проявлением того, что французы именуют «du patriotisme d’antichambre»[101]. Радует лишь то, что, к счастью, сие опасное заблуждение более распространено среди простонародья или парвеню и значительно меньше среди аристократов.

Когда оркестр перестал играть, то на мгновение установилась тишина, но через несколько секунд из разных концов поля послышалось: «Приехал… Великий князь и генерал-губернатор приехали!» И все дружно развернулись и двинулись в сторону того участка поля, где были заранее приготовлены трибуны для наиболее почётных гостей; из остановившихся десяти роскошных экипажей стали выходить богато одетые дамы и господа. Помимо этих двух высокопоставленных особ на этом торжественном мероприятии, где собралось несколько тысяч человек, не мог не присутствовать обер-полицмейстер Санкт-Петербурга, граф и генерал-адъютант Пётр Андреевич Шувалов. Естественно, что адмирала и генералов сопровождала внушительная свита.

Среди столь живописной группы, в коей сверкали на таком редком для Северной Пальмиры ярком весеннем солнце эполеты и эфесы золотого оружия, совершенно затерялись гражданский губернатор Санкт-Петербурга Николай Михайлович Смирнов и еще несколько чиновников в вицмундирах. Когда пришло время занимать трибуны, для них так и не нашлось места рядом с великим князем, генерал губернатором и графом Шуваловым. А посему им пришлось соседствовать с подполковниками и капитанами второго ранга, кои свысока посматривали на сиих штафирок. Как только высочайшие гости окончательно разместились, оркестру был подан заранее оговоренный сигнал, и над полем раздались величественные звуки «Боже, царя храни». Как только зазвучала эта божественная музыка, великий князь Константин Николаевич и все прочие морские офицеры, по старой флотской традиции, хотя и отменённой пару лет назад, левой рукой сняли головные уборы, отдавая воинскую честь гимну Российской империи. Сие действие было поддержано и их сухопутными собратьями. Большинство штатских мужского полу из громадной толпы, занимавшей почти всё поле, единодушно обнажили головы. А некоторые зазевавшиеся были простимулированы легкими подзатыльниками, отпущенными чинами полиции, надзирающими за порядком и благочинием на сем празднестве. Понятно, что сие вразумление распространялось на шпаков невысокого полета, но производило неотразимое впечатление и на отдельных представителей «чистой публики», в том числе и иностранцев, кои вольно или невольно попытались проявить неуважение к русскому гимну. Вздорные мысли мгновенно покидали их голову, а инстинкт самосохранения ясно давал понять, что они рискуют нарваться на удар не кулака, а перчатки, что означало вызов на дуэль с весьма печальными перспективами для британца, француза или иного «немца». Тем более что Парижский мир был заключен относительно недавно, и у многих русских дворян, кои носили офицерский мундир или уже вышли в отставку, было много неоплаченных счетов к просвещённым европейцам.

Великий князь Константин Николаевич полностью разделял эти чувства, но у него они были гораздо ярче, ибо с высоты своего положения он знал больше и смотрел дальше. Дикий грабеж Керчи и Севастополя, не толпою мародёров, хотя было и это, представлял собой прекрасно подготовленное и поставленное на государственный уровень преступление, ничем не отличающееся от того, что творили орды Чингисхана и Тимучина. Англичане и французы с дипломами докторов и профессоров задолго до войны приезжали в Крым с невинными намерениями изучения природы или культуры. Но истинной целью этих шпионов были составление подробного описания обороны и реестра богатств Тавриды, дабы легче было нападать, уничтожать и грабить. Поэтому, как истинно европейские христиане, они сквозь пальцы смотрели на то, что вытворяли турки и татары с местными жителями, в том числе и православными, кои, понадеявшись на гуманность союзников, внезапно превратились в отару овец, кою рвут на части обезумевшие волки и шакалы. А благородные джентльмены и месье педантично, с математической точностью грабили, грабили и грабили. Будучи неглупыми людьми, они прекрасно понимали, что рано или поздно война закончится и им придётся уйти, и это понимание заставляло удваивать свои усилия по превращению просторов Крыма в пустыню.

Дабы между союзниками не возникали недоразумения, были оговорены сферы интересов. Британцев интересовал металл в любых его ипостасях – пушки, якоря, колокола, ядра, а также техническое оборудование. Более утонченные французы предпочитали вывозить предметы искусства и культуры. Кроме этого, у лягушатников была ещё одна цель, на первый взгляд исключительно коммерческая – конкурентная борьба с российским виноделием. И для достижения оной под топор пошли плантации винограда, а бесценный архив научных исследований просто сожгли.

Поэтому у самого Константина Николаевича на многочисленных встречах на раутах и иных мероприятиях, в коих он был вынужден участвовать по долгу службы и происхождения, иной раз возникало желание лично залепить пощёчину своему визави с английской или французской фамилией. И хотя он великий князь и не всегда волен в своих чувствах, но сегодня всё-таки сможет сбить спесь с британской физиономии, пусть и не собственноручно.

Тем временем праздничная церемония шла установленным порядком. После гимна пришло время торжественным речам, коим предшествовало долгожданное оглашение названия клуба. В соответствии с традициями имя следовало выбирать из длинного списка античных богов или из христианских святых. Члены правления, среди которых слово Джеймса Найки имело вес, остановились на имени Эвфрон, коему приписывают изобретения шахмат. Тем паче что в последние годы в Британии стала очень популярной поэма «Каисса», кою сэр Уильям Джонс сочинил ещё в 1763 году, и именно в ней Эвфрон был назван богом спорта, к помощи которого обращается сам грозный Марс. Учитывая, что не так давно закончилась Крымская война и между Британией и Россией снова воцарился мир, сия аллегория была признана уместной и более чем своевременной.

Далее была выводка лошадей, которая значилась первым пунктом в программе празднества. Вычищенные и вымытые до блеска кони, без всякой амуниции, ведомые конюхами за уздечку, делали круг, позволяя присутствующим насладиться их красотой и статью. Одновременно с этим двое специально обученных мужчин, вооруженных морскими рупорами, перечисляли их родословные, их потомство и конный завод, на котором их вырастили. Это было прекрасное зрелище, от которого зрители получали колоссальное удовольствие. Однако были и недовольные. Ряд дам были обижены тем, что их спутники перенесли своё внимание с созерцания их прелестей на кобыл и жеребцов. После окончания выводки глашатаи в эти же рупоры прокричали долгожданное объявление о начале демонстрации тех чудес силы и ловкости, кои способен совершить практически каждый мужчина, в совершенстве владеющий искусством единоборства под наименованием бокс. Для чего специально приехал Том Сэйерс, чемпион Англии и обладатель пояса, заслуженного во многих поединках. Не забыли упомянуть, о том, что этот выдающийся боец готовится к первому международному турниру, коий должен состояться в следующем году. Но зная о том, что развитию спорта в сей великой державе покровительствует лично его императорское высочество великий князь Константин Николаевич, организаторы и члены спортивного клуба сделали всё возможное и невозможное, дабы подготовка и тренировки Тома Сэйерса проходили именно здесь, в Санкт-Петербурге. И благодаря этому подарку судьбы, все члены клуба получат уникальную возможность получать уроки бокса под его началом.

Распорядитель праздника взмахнул платком, и под мелодию песни «Марш британских гренадёров» шестнадцать специально подготовленных мужчин, разбившись на пары, вынесли на центр поля восемь деревянных столбов, кои и были установлены в заранее пробуренные ямы, образовав квадратный ринг со стороною в 24 фута. Через закреплённые на них кольца протянули два ряда верёвок, а посредине просыпали мел таким образом, что получился почти что правильный квадрат стороною в один ярд, именуемый в правилах как «скретч». Как только сии действия были закончены, они, повинуясь новому знаку церемониймейстера, выстроились в две шеренги лицо к лицу, образовав таким образом проход, через который на ринг под новый марш вышел Том Сэйерс в сопровождении двух секундантов и помощника. Из одежды на нем были лишь короткие до колен штаны и ботинки. Обнаженный торс убедительно демонстрировал внушительную мускулатуру, а его талия была затянута чемпионским поясом из алого бархата с прикрепленными серебряными щитами, на коих были выгравированы имена предыдущих чемпионов. Одновременно глашатаи перечисляли победы, одержанные Томом, и наиболее впечатляющие подробности поединков. Но неожиданно, по знаку церемониймейстера, они замолчали, и на поле на мгновение установилась полная тишина.

Все присутствующие затаили дыхание, ибо именно сейчас британский чемпион должен был подтвердить своё желание биться с любым из присутствующих. Вызов прозвучал, но проходили секунда за секундой, а ответа не следовало. Как вдруг из группы морских офицеров, к коим спустился с трибуны великий князь Константин Николаевич, прозвучал громкий уверенный голос:

– Я готов биться!

Церемониймейстер и все организаторы празднества были ошарашены столь неожиданным ходом развития событий. По опыту аналогичных схваток они ожидали, что вызов примет человек гигантского роста и обладающей силой Геркулеса. Но незнание приёмов бокса, а также колоссальный опыт, полученный в десятках поединков, обеспечит Тому победу, а столь явные преимущества в росте и весе сделают её ещё более зрелищной. Что же касаемо физической силы, то британцу её более чем хватало. А что можно ожидать от этого молодого человека в мундире капитана второго ранга, заранее сказать невозможно. Но делать было нечего, правила были оглашены, а кроме того, судя по всему, великий князь вполне одобряет сей порыв, а посему чуть позже последовало следующее объявление:

– Господа, вызов принят. Против чемпиона Англии Тома Сэйерса будет биться капитан второго ранга Лукин. А посему те ставки, кои были сделаны на возможную победу господина Никто, теперь следует отнести на господина Лукина. Поединок состоится через полчаса.

Через назначенное время оба соперника зашли на ринг и пожали руки. Русский противник облачился в свободные шаровары с небольшим напуском на мягкие сапоги. Единственное, что объединяло боксёров, так обнажённый торс и отменно развитая мускулатура. Среди присутствующих подданных королевы Виктории и той части русской публики, кою можно было отнести к категории англоманов, волной пробежали презрительные ухмылки и чуть слышное: «Barbarian, wild skiff»[102]. Зато присутствующие в немалом количестве казаки лейб-гвардии его величества полка, направленные на сие празднество для обеспечения порядка, были весьма довольны таким выбором одежды, и возглас «любо!» заглушил змеиное шипение британцев и их приспешников. Тем временем сопровождающие боксёров секунданты вытянули жребии из цилиндра, коий снял с собственной головы церемониймейстер. Удача улыбнулась британскому боксёру, и он получил право выбрать для отдыха тот угол ринга, в котором было не так жарко и солнце меньше слепило глаза. Капитану Лукину пришлось удовольствоваться противоположным. Далее следовал выбор цвета платка, что следовало привязать к столбу в своём углу, а в случае проигрыша он становился трофеем победителя. Двое судей сперва внимательно изучили подошвы обуви соперников на предмет наличия шипов, коих разрешалось иметь не более трёх, а затем приступили к не менее важной процедуре – выбору рефери, от которого зависело, куда качнутся весы Немезиды в случае спорных моментов. Нельзя не сказать, что выбирать было из кого и желающих хватало по одной простой причине – деньги! По правилам это было пять процентов от суммы приза из части победителя, а при таком скоплении народа и громадного количества ставок рефери имел все шансы мгновенно разбогатеть.

После окончания этих процедур соперники заняли свои места в противоположных углах скрэтча, а секунданты покинули пределы ринга. Том привычно принял боксёрскую стойку, правая рука была приподнята, а левая опущена. Вот его противник повёл себя весьма странно. Он не повернулся к нему боком, а стоял прямо, руки со сжатыми кулаками были в полусогнутом состоянии чуть ниже уровня плеч. Лицо русского не выражало никаких эмоций и было абсолютно невозмутимым, но вот глаза напоминали взгляд матёрого зверя, уверенного в победе. Однако эти размышления были весьма своевременно прерваны сигналом к началу боя, и британец атаковал. Для себя он уже мысленно нарисовал план поединка: если не получится сбить русского с ног в первые же минуты, то тогда придётся рассчитывать на свою выносливость и довести противника до изнеможения в бесконечном количестве раундов.

Дальнейшие события удивили и расстроили большинство из присутствующих, ибо почтенная публика настроилась на длительное и красочное зрелище в духе театральных постановок и гладиаторских боёв. И даже некоторые дамы, готовые и умеющие в любой момент падать в обморок, были не против, если прольётся, ну пусть совсем немножко крови. Но, как видно, у капитана Лукина были свои планы на сей счёт, а посему, увернувшись от кулака британца, он сделал правой рукой молниеносное движение, в чём-то напоминающее действия горничной при стирании пыли с крышки фортепиано. Отличие было лишь в скорости, с коей его ладонь достигла головы Тома. Несмотря на то, что со стороны этот удар не выглядел могучим, британец замер на месте, заметно покачиваясь и лихорадочно пытаясь прийти в себя. Но законы поединка суровы, и спустя мгновение ему прилетела ещё одна «пощечина», но на этот раз нанесённая ногой в плечо. Этого было более чем достаточно, и британский боксёр рухнул навзничь. Наблюдающие за боем секунданты бросились на ринг и попытались поднять своего бойца под бдительным наблюдением рефери. Тома подняли на ноги, но самостоятельно стоять он не мог, и двое мужчин с трудом его удерживали. После коротких переговоров секундантов с рефери последний огласил свой вердикт: бой окончен, победителем объявляется капитан Лукин!»

Далее последовали поздравления со славной викторией от великого князя Константина Николаевича и офицеров, его сопровождающих, передача в качестве заслуженного трофея платка, принадлежавшего проигравшему британцу, и иные положенные по сему случаю почести. Кстати, к большому удивлению англичан, капитан Лукин поинтересовался состоянием здоровья Тома и, получив позитивный ответ, изъявил желание пожать руку «достойному сопернику» и «настоящему спортсмэну». А от имени Константина Николаевича британскому боксёру передали некую сумму денег «на лечение». Точный размер сего «утешительного приза» не назывался, но, судя по всему, его можно было отнести если не к царской категории, так к великокняжеской точно. Не остался без подарка и победитель. Капитану Лукину великий князь вручил собственные карманные часы, изготовленные русскими мастерами Бронниковыми полностью из капа и ценившиеся дороже золотых. Но совершенно неожиданно Дмитрий Константинович через три дня получил ещё один подарок, который он в дальнейшем хранил рядом с именными часами. Это был кинжал, изготовленный оружейником Уллу-Базалаем, коий преподнесли ему в дар трое наиболее уважаемых казаков из числа полков, находящихся в столице. Весть о победе русского офицера над британцем в рукопашном бою мгновенно разнеслась, и выборные вручили ему сей клинок со словами: «Славно бились, ваше высокоблагородие, сразу видно, казаки обучали. Прими, в знак уважения».

Кстати, сии факты не остались незамеченными со стороны репортёров и стали темой нескольких газетных статей и причиной резкого роста тиража этих номеров. Естественно, что радовались русской виктории далеко не все. Многие британцы и их alter ego[103] из числа местных членов и кандидатов в члены английского клуба остались без тех денег, кои рассчитывали получить после победы британца, делая на него крупные ставки. А потом это показательное пренебрежение к европейской моде и выход на ринг практически в мужицком платье на радость черни в казацких мундирах. Нет, такое спускать нельзя и следует изрядно покарать наглеца, причем сделать это так, чтобы победа показалась ему хуже поражения. По своему обыкновению англичанка попыталась нагадить и сделать это чужими руками. Причём на первый взгляд у них были на руках все необходимые карты, включая козырного туза, в качестве которого выступал действующий указ почившего в бозе императора Николая I, в коем было сказано следующее: «Кулачные бои как забавы вредные вовсе запрещаются». Были и иные аргументы, кои состояли в том, что «невместно офицеру и дворянину кулаками махать и мужицкими ухватками нарушать спортивное празднество» или же «англичане, культурная и просвещённая нация, с коей мы только начали восстанавливать дружеские отношения после войны, а тут такая оплеуха их чемпиону» и прочая, прочая, прочая. И все эти аргументы через нужных людей в нужное время легли на письменный стол императора Александра II, именно когда государь находился в нужном, по мнению интриганов, настроении, то бишь гневливости, и настроенный казнить, а не миловать.

Кто знает, не озаботься великий князь Константин Николаевич предупредить своего венценосного брата о своих планах, то на радость англоманов ждала бы капитана второго ранга Лукина дорога дальняя, в края неблизкие на службу в Беломорскую флотилию на единственный боевой корабль на ту должность, что и для мичмана маловата будет. А уж сроки возможного возвращения в Санкт-Петербург можно было определить исходя из критерия: когда рак свистнет. И это был не самый худший для «нарушителя высочайших указов и потрясателя основ» исход. Но, увы, организаторов сей диверсии ожидала полная конфузия и жесточайший разнос тем, кто преподнёс сию ябеду пред очи государевы. Сперва Александр Николаевич обманчиво мягким голосом, при звуках которого возникало непреодолимое желание немедля расстегнуть крючки воротника мундира, ставшего внезапно тесным, и возникали нехорошие аллегории с удавкой, поинтересовался: можно ли считать, что просвещённые и культурные британцы, открывая спортивный клуб, планировали там заниматься «забавами вредными»? И ежели капитан Лукин «ухватками мужицкими попытался нарушить спортивное празднество», то отчего двое судий и рефери, будучи коренными англичанами, не пресекли сие безобразие, а напротив – признали его победу?! А на робкую попытку возражения на предмет небывалого для Российского Императорского флота ущемления чести офицера и дворянина государь изволили вспылить и сопроводить громовой удар кулака такими истинно крепкими народными выражениями, что несущие караул за дверью гвардейцы уважительно крякнули. Но упрямство британцев сродни ослиному, и последовал второй заход, теперь через фрейлин и фаворитку императора. В результате, как им показалось, они добились своего, Александр Николаевич не сумел противостоять женским капризам и дал некоторые обещания. В результате капитан второго ранга Лукин так и не был награждён подарком за свою победу в поединке. Точнее, он лично не получил подарок, вместо этого государь в знак расположения изволил пожаловать жене капитана первого ранга Лукина драгоценности. Найдя столь изящный выход, Александр Николаевич был весьма доволен и за бокалом французского вина в компании со своим братом с удовольствием каламбурил по поводу очередного щелчка по носу заносчивым британцам.

«Дощелкались! Мой царственный брат был все же слишком мягок, не понимая, что надо не щелкать по носу, а бить по нему так, чтобы кровавая юшка текла на их нарядные панталоны. Б…![104]»

Отшумело празднество, репортёры перестали ожидать появления какой-либо сенсации на территории спортивного клуба, и он начал свою работу. Кстати, досадное поражение британского боксёра не стало фатальным, но наоборот привлекло внимание к этому заведению не только представителей так называемой золотой молодежи, но и мужчин среднего возраста, коим здоровье, происхождение и доходы позволяли выбрать занятия спортом по своему вкусу и возможностям. Клуб стал популярным, престижным и излюбленным местом времяпровождения для тех, кто мог считать себя избранным. Хватало здесь гвардейских офицеров, чиновников из разных министерств и аристократов, а очень скоро его почтили своим внимание и великие князья. Стали появляться новые очень полезные знакомства и связи, и постепенно копилка Джеймса Найки стала наполняться не только звонкой монетой, но и весьма любопытной информацией. Но самым удачным днём, был тот, когда в сопровождении небольшой свиты на территорию клуба вступил цесаревич Николай Александрович. Сплетни и слухи в свете распространяются очень быстро, а некоторые мужчины в военных и статских мундирах, а также придворные дамы с шифром и без оного, могут успешно поспорить в сем искусстве с досужими кумушками из уездного городка. Так уж совпало, что великий князь Николай Александрович или, как называли его близкие, Никса отличался хрупким телосложением и не мог похвастаться богатырским здоровьем. Вполне естественно, эти печальные обстоятельства не могли не вызвать обеспокоенности у любого любящего отца, а если этот отец – император Российский, а его сын – наследник престола, достигший совершеннолетия, то сия проблема приобретает размеры космического масштаба. Прислушивавшись к советам воспитателей и придворных медиков, Александр Николаевич настоятельно рекомендовал сыну усиленно заниматься спортом, и особенно конной ездой. Так что слухи упали на плодотворную почву, и после наведения дополнительных справок, в том числе и через графа Шувалова и подчинённой ему столичной полиции, начиная с октября 1859 года Никса стал регулярно посещать английский спортивный клуб. К приёму августейшего посетителя было всё готово. Естественно, что «Эвфрон» создавался по образцу и подобию джентельменских клубов, кои были рассчитаны исключительно для мужчин, но новые времена требуют новых решений, тем паче, если это повышает популярность заведения и позволяет заработать больше денег. А посему в субботу и воскресенье на территории «Эвфрона» появлялись и семейные пары с детьми, дабы под руководством опытного наставника освоить азы конной езды. Выбор лошадей был весьма широк, начиная от шотландских пони и смирных кобылок на коих могли прокатиться дети и юные барышни, и заканчивая резвыми и своенравными жеребцами лучших пород, покорить которых мог лишь опытный кавалерист. Естественно, что любой спорт, тем более конный, чреват появлением на тренировках таких малоприятных вещей, как синяки, шишки, ушибы, а иногда и более серьёзных увечий. И если с последствиями первых можно было успешно справляться с помощью массажей и иных процедур, кои можно было получить в русской или турецкой банях, то с более тяжкими предстояло работать дипломированному врачу и трём фельдшерам, для которых в клубе было предусмотрено специальное помещение.

О клубном докторе следует рассказать более подробно. Когда Джеймс Найки обратился к пастору англиканской церкви с просьбой порекомендовать компетентного медикуса, то преподобный Томас Эллерби представил список из десяти фамилий, среди коих большинство были немецкие. Сие обстоятельство объяснялось прежде всего тем, что среди пяти медицинских обществ столицы старейшим было именно немецкое, которое объединяло двадцать пять врачей Санкт-Петербурга, пользующихся высочайшим авторитетом. Более того, только уход из жизни члена общества давал возможность другому столичному доктору занять его место. Но лучшей характеристикой престижности сего медицинского форума было то, что среди почётных членов были академик К. Бэр и Н. И. Пирогов. Что касается Джеймса, немецкий врач его устраивал несколько по другим причинам. Во-первых, император Александр Николаевич очень тепло относился к Пруссии и иным германским монархиям, не только исходя из родственных чувств, но и за позицию благожелательного нейтралитета, кою они заняли во время Крымской войны. А во-вторых, это было ещё одно звено в цепи фактов, кои должны были после смерти цесаревича Николая Александровича и возможного ее расследования, указать на немецкую нацию заказчика сего преступления.

В результате тщательного отбора среди претендентов на роль будущего мэтра Рене[105] Джеймс остановился на неком Карле Риптере. В этом человеке весьма удачно объединялись великолепные знания и опыт, а также жадность, беспринципность и умение не задавать ненужных вопросов. Очень скоро популярность сего служителя Гиппократа буквально выплеснулась за пределы клуба и постепенно распространилась на Санкт-Петербург в целом, естественно, на аристократические районы столицы. Поводом для такого триумфа послужил тот метод и средства, кои Риптер успешно применял для лечения последствий ушибов, кои, к сожалению, неизбежны при занятии конным спортом. Его чудодейственные пилюли быстро снимали боль, улучшалась работа сердца, обострялся слух и зрение, проходила усталость и прочие последствия травмы. Очень скоро наездники почтенного возраста открыли для себя дополнительные и весьма полезные возможности сего лекарства. Как изволили каламбурить господа офицеры, имеющие честь служить в гвардейской кавалерии: слетел с жеребца, принял пилюли доктора Риптера, а теперь норовят на кобылку молоденькую запрыгнуть. Дело было в том, что сей талантливый медикус в молодости успел изрядно попутешествовать по свету и имел возможность лично наблюдать, как аборигены, кои нанялись носильщиками в караван, идущий по джунглям Перу, жуют листья кустарника коки (Erythroxylon coca) и в отличие от тех, кто шел налегке, сохраняют после длительного перехода бодрость и силы. Вернувшись в Европу, доктор продолжил свои исследования и разработал рецептуру состава микстуры, а затем и галет, в которые входили порошок, изготовленный из орехов кола, сахарная пудра и пряности. При приеме этого весьма вкусного «лекарства» быстро исчезала усталость. Будучи не только талантливым исследователем, но и, как большинство немцев, практичным человеком, доктор стал стучаться в двери военных ведомств, коих было немало на территории Германского Союза, но везде получал отказ. Недалекие чиновники не понимали, зачем нужно идти на дополнительные траты и включать в добротный, на их взгляд, солдатский рацион «ненужное лакомство». Когда Джеймс Найки, последовательно играя на сребролюбии и страхах герра Риптера, ибо у почтенного доктора были свои тайные грешки, узнал об его открытии, то мгновенно оценил его потенциальные возможности и передал рецептуру в Британию. Там в одном из небольших городков в частном имении работала лаборатория, создавая разнообразные средства, позволяющие в зависимости от ситуации мгновенно или через некоторое время привести человека в нужное состояние. А границы сего состояния были весьма широки: от эйфории до смерти без видимых внешних причин. Безусловно, требовались опыты, и для этого активно привлекали безработных и бродяг из числа пэдди, сиречь ирландцев, кои, по мнению англичан, были скорее животными, чем людьми, и снижение их численности идёт на пользу империи.

«Это подтверждает только одно: лаборатория Майрановского должна быть организована, и немедленно!»[106]

Получив в своё распоряжение зелье доктора Риптера, химики немножко доработали его состав, используя уже выделенный ими кокаин и добавив толику стрихнина. В итоге повышенная концентрация химических веществ позволила уменьшить объём готового лекарства и изготовлять его в виде пилюль. И уже в этом обновлённом образе сие снадобье вернулось в Россию и заняло место в саквояже клубного медикуса. Но, как выяснилось чуть позже, это зелье имело некий дополнительный эффект, который выражался в резком повышении мужской потенции и, как следствие, в неудержимом порыве к немедленному, можно смело сказать, половому контакту с дамами. Вот почему члены клуба, к коим уже не подходило определение «молодой мужчина», старались иметь при себе постоянный запас сих пилюль, даже если они не собирались в ближайшее время заниматься конным спортом. Всё вышесказанное немало поспособствовало росту популярности клиентуры герра Карла, как его именовали между собой многочисленные пациенты, а следовательно, повлияло на содержимое его бумажника и размер счета в банке. Поэтому у него не вызвало никаких возражений предложение, а точнее завуалированный приказ Джеймса снабдить конкретного человека особыми пилюлями, в состав которых в далекой доброй Англии был добавлен мышьяк, малыми дозами.

Естественно, что запасы сего «лекарства», Найки хранил в несгораемом шкафу, который располагался в доме, принадлежавшем его доверенному лицу из числа местной британской общины. Одновременно денно и нощно Джеймс и его люди пытались получить выход на ближнее окружение цесаревича Николая Александровича. Очень удачно, один из гвардейских офицеров, сопровождающих Никсу во время очередного посещения клуба, вылетел из седла своенравного жеребца, коего он несколько самонадеянно собирался объездить. Учитывая несколько превышенную дозу алкоголя, принятую сим кавалергардом, а также некие манипуляции, кои провёл конюх перед тем, как вывести жеребца из конюшни, шансов удержаться в седле практически не было. А далее всё прошло по заранее намеченному плану: совершенно случайно рядом оказался доктор Риптер, который оказал первую помощь изрядно ушибленному ротмистру, то бишь дав выпить чудодейственную пилюлю. А далее ему было порекомендовано посетить баню, тем паче, что мундир нуждался в чистке. В итоге через полтора часа бравый гвардеец предстал перед цесаревичем вполне здоровый и весёлый, готовый хоть сейчас участвовать в Императорском смотре или станцевать на балу стремительную мазурку с любым количеством мадам и мадемуазель.

Сей эпизод запомнил не только цесаревич, но и его окружение. Поэтому летом следующего года, когда Никса во время скачек в Царском Селе упал с лошади и сильно ушибся, к доктору Риптеру через третьих лиц обратился в некотором роде его коллега, Николай Александрович Шестов, который относительно недавно занял пост домашнего врача цесаревича. Многих удивляло, а еще большее количество жителей столицы живо обсуждали столь головокружительное восхождение двадцативосьмилетнего батальонного лекаря Гренадерского короля Фридриха Вильгельма III полка, не блиставшего ни особыми талантами, ни богатым практическим опытом. Зато в избытке были тщеславие, самоуверенность, умение вести себя рядом с власть имущими и стремление ни в коем разе их не расстраивать и сообщать только те новости, что они хотят слышать. А если добавить к этому списку влиятельного дядюшку, который и замолвил за племянника слово, ставшее решающим аргументом… И это было в порядке вещей, ибо так поступали многие, руководствуясь полезным советом, высказанным управляющим в казенном месте Павлом Афанасьевичем Фамусовым: «Ну как не порадеть родному человечку». Всезнающие сиятельные кумушки, перемывшие своими языками все косточки новоиспечённому придворному медикусу с такой тщательностью, что его скелет можно было бы выставлять в анатомическом театре, не знали главного. И хотя дядюшка Шестова и его конкурент, у коего был свой племянник, тянули жребий, руку Фортуны под локоток подталкивал лично Джеймс Найки. Ибо Николай Александрович Шестов во время пребывания в заграничной командировке стажировался в одной из клиник Вены и чуток согрешил.

Ставя диагноз одной очаровательной замужней даме, коя своими юными летами больше годилась своему супругу в дочки или во внучки, он малость перестарался. Поощряемый словами и мимикой своей пациентки, доктор медицины последовал советам Мефистофеля и действовал так, как это описано в книге: «И, пламя хитрое придав своим глазам, изящный стан вы обовьёте ловко: уж не тесна ли, мол, у вас шнуровка?» Но тут, в самый трагический момент, когда прелестная грудь была уже обнажена, в комнату вошел почтенный супруг, которому отчего-то не совсем понравились действия врача. А далее всё прошло так, как в плохом водевиле: взбешенный рогоносец съездил от всей прусской души по мордасам русского наглого ординатора, лишь только отсутствие холодного оружия в руках грузного хозяина дома позволило Николаю избежать немедленной смерти. Но, увы, гнев прусского потомственного вояки не мог найти выхода всего лишь в пощечине! Он взревел: «Стреляться! Немедленно. Тут же, с трех метров, через платок, да, черт с ним, с платком, глаза в глаза!» – после чего рванул ящик стола, откуда появилась коробка с дуэльными пистолетами. Через мгновение один из них оказался в руке окончательно растерявшегося Шестова, а второй уставился на него черным провалом вороненого ствола. Раздавленный морально доктор не думал ни о секундантах, даже не удосужился проверить, заряжено оружие или нет. В то же время столь неудачно пользованная пациентка высунулась в окно и стала звать на помощь полицию, которая незамедлительно и явилась, дабы прекратить крики в месте проживания почтенной публики.

Появившийся полицейский агент со стандартной немецкой фамилией герр Мюллер говорил на немецком с каким-то легким акцентом, но потрясенный возможностью собственной гибели медикус на сие внимания не обратил. Полицейский же объяснил господину Шестову, что требование герра офицера более чем законно, вот только необходимо наличие секундантов, если его коллеги-полицейские для сего дела подойдут, отчего же не продолжить, вот только поединок все-таки следует перенести в более безопасное для публики место, да хотя бы в тот же двор дома. Когда же Николай Александрович окончательно стал прощаться с бренным бытием, герр Мюллер наклонился к нему и прошептал: «Милейший, я постараюсь уладить это дело так, чтобы до дуэли не дошло. Вы согласны?» Шестов в ответ закивал головой, ибо уже живо представлял себя в виде трупа с дыркой в туловище и прикидывал, какие посмертные изменения и как попортят его довольно упитанную тушку, ибо стрелять он не умел совершенно.

В присутствии свидетелей, тех же агентов полиции (у которых растерянный доктор от медицины даже не проверил жетоны!), Шестов обещал выплатить оскорбленному супругу виру – Vergétung[107], не обратив внимания на сумму, лишь бы не стреляться! И только через три дни, когда означенный герр Мюллер посетил студиозиса в его номере, поскольку два дни Шестов пил не переставая, но на третий уже не мог – в кредит никто ему спиртного не пожелал наливать, а мучился обычным русским похмельем, до доктора дошло, в какую неприятность он всё-таки вляпался! А полицейский чин рассказал ему, что означенную сладкую парочку – барона и его младую супругу – подозревают в мошенничестве, вымогательстве денег за оскорбление мужа-рогоносца. Но доказать ничего не могут. И сих господ уже в приличных домах не принимают. Герр Мюллер был само сочувствие. Он только поинтересовался, сможет ли герр доктор собрать за оставшиеся три дня необходимую сумму, в противном случае ему грозит долговая тюрьма, и прощай, карьера!

Тут только до Николаши дошло, что он целых три дня потратил на пьянство! Пообещав найти указанную сумму, вьюноша бросился в банк, через который происходила оплата его обучения. Не стоит говорить, что и часть означенной суммы найти он не смог. Вновь навестившему герру Мюллеру он покаялся в полной тщете своих попыток. Если бы он был в Петербурге! Шестов, конечно же, лукавил. Даже в столице столь внушительной суммы он за короткий срок найти бы не сумел. Тем более в чужой стране. «Есть один господин, что согласится вам помочь, если я попрошу его, конечно», – сжалился полицейский над незадачливым иноземцем.

Так состоялась встреча некого господина Левински с господином Шестовым, результатом которой стала расписка в получении денег и согласие на работу в пользу прусской короны.

Поначалу Николай Александрович изрядно переживал, но затем муки совести ослабли, а карьера стала развиваться головокружительно. Тем более что герр Мюллер не требовал ничего невозможного, а его вопросы и просьбы были, на взгляд уже новоиспеченного домашнего врача цесаревича, пустяшными и совершенно невинными. А если учесть родственные узы между августейшими семьями Российской империи и Королевства Пруссии, то его высокоблагородие коллежский асессор Шестов, коий подобно гоголевскому персонажу обожал, когда его именовали майором, счёл свою деятельность не только безвредной, но и даже полезной для отечества. Ибо столь пристальное внимание к сыновьям императора Александра Николаевича, скорее всего, объясняется матримониальными планами регента Вильгельма I Фридриха Людвига. Германия всегда была богата на принцесс и герцогинь, чьё приданное состояло в титуле и ветвистой родословной и которые сочли бы замужество с кем-то из великих князей Романовым манной небесной, не говоря уж о шансе стать супругой цесаревича.

Это весьма полезное заблуждение вполне устраивало Джеймса Найки и его подчиненного, который, будучи коренным британцем, выдавал себя за Мюллера, ибо если завербованный работник находит удовлетворение в своей деятельности, то можно не опасаться неожиданностей с его стороны. Очень мягко, ненавязчиво в голову Шестова вбивалось чувство слепой веры в немецкую систему врачевания доктора Риптера, в его чудодейственные пилюли и способность парового душа и ванны унимать боль. Эти усилия достигли успеха и перед отъездом цесаревича в путешествие по бескрайним просторам России, Николай Александрович Шестов нашел время и возможность лично познакомиться с герром Риптером, дабы обновить запас пилюль и обсудить с уважаемым коллегой проект будущей статьи в военно-медицинском журнале. Наивно считая себя непревзойдённым хитрецом, Шестов в беседе в качестве гипотетического случая описал все симптомы недомоганий, кои периодически проявлялись у его августейшего пациента. Естественно, что его собеседник весьма убедительно изобразил согласие с сей версией, и на протяжении нескольких часов эскулапы оживлённо обсуждали каждую деталь недуга и предлагали рецепты исцеления. Причем Шестов предпочитал больше слушать, записывать и направлять беседу в нужном направлении, задавая вопросы: А что если? А как? А что бы вы сделали? И так далее. После окончания обсуждения, по предложению Шестова, оба медикуса отправились на обед в ресторан «Бренфо», где отдали должное французской кухне. Причем Николай Александрович заявил, что счёт оплатит сам. Вечером они расстались, оба находясь в прекрасном расположении духа. Шестов был уверен, что у него теперь есть проверенные рецепты лечения цесаревича, как говорится, на все возможные случаи жизни, а герр Риптер наконец мог считать исполненным указания Джеймса Найки по особому протоколу исцеления наследника престола.

Когда великий князь Николай Александрович убыл в свой длительный вояж по Российской империи, прямое наблюдение за ним было, естественно, затруднено, ибо в свите находились специально отобранные люди, лично преданные царствующей фамилии. Тем не менее новости все же доходили до Джеймса, и как ни странно, основным источником были не соглядатаи, явно или косвенно работающие в интересах Британии, а газеты. «Северная пчела», в сентябре 1861 года напечатала целый цикл статей под общим названием «Путешествие государя наследника цесаревича». В них можно было узнать самые мельчайшие детали, даже те, кои можно отнести к категории анекдотичных. Так, присутствующие на прощальном обеде в Нижнем Новгороде 14 августа 1861 года остались не только без пирожных, но и, ужас, без десерта. И сия «трагедия» случилась из-за того, что цесаревич несколько поспешил встать из-за стола до окончания обеда, а неумолимые требования этикета заставили сделать то же самое даже самых отъявленных гурманов и сладкоежек.

Несколько позже эхо публикации в «Московских ведомостях» докатилось даже до Лондона, где свободолюбивый, неподкупный и абсолютно честный Герцен отрабатывал денежку «английскую и немалую» написанием пасквилей. А речь шла всего лишь о шуточном описании повойников шлиссельбургских крестьянок, густо усыпанных жемчугом. Но вот вести, пришедшие в 1863 году из Саратова и Симбирска, изрядно порадовали Джеймса. Первая из них касалась пророчества, кое не таясь и во весь голос сделал местный юродивый, некий Дубинкин, заявив цесаревичу: «Ты, царек, еще маленький, а большим тебе не быть». А вторая лишь утвердила мистера Найки в верной оценке личных качеств врача наследника престола. Среди удали и веселья торжественной встречи великого князя Николая Александровича двое татарских, молодецов, желая блеснуть удалью, переценили своё умение и столкнулись на полном скаку! Оба вылетели из сёдел и ударились о землю. Шестов, который по долгу службы находился рядом с цесаревичем, немедля оказал им помощь. Но то ли раны были слишком тяжелы, то ли врачебное искусство придворного эскулапа не соответствовало его отменным рекомендациям, позволившим претендовать на эту должность, но оба юноши скончались в больнице. Это печальное обстоятельство могло, по мнению известного доктора медицины, нанести безжалостный удар по его реноме. Этого Шестов не мог допустить и просто обманул цесаревича, заверяя его в том, что жизни пострадавших ничего не угрожает и оба пошли на поправку, и всячески препятствовал намерениям Никсы посетить их в больнице.

Вторая новость лишь подтвердила уверенность Найки в том, что здоровье и жизнь наследника престола находятся в руках нужного для Англии человека. А вот первую он воспринял очень серьёзно, ибо те люди, которые находились на тайной службе Британской короны, не раз сталкивались со словами и делами, кои можно охарактеризовать вот этой строкой великого Шекспира: «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». А посему Джеймс распорядился навести справки в Саратове с целью выяснить досконально все об Антоне Григорьевиче Дубинкине. Когда ему доложили подробности, то Джеймс поначалу решил, что ему послышалось или здесь какая-то ошибка. Этот юродивый, коему по чину положено быть увечным, измождённым постом и молитвами, оказался настоящим богатырём. Он десятилетиями носил двухпудовые вериги и в одиночку собственными руками прорыл туннель от своего дома до монастыря длиной 940 футов. И то, что удалось узнать, заставило весьма серьёзно относиться к пророчеству, которое сделал не жулик или сумасшедший, но человек, коему явно дарован свыше дар Знания.

Тем временем здоровье цесаревича становилось всё хуже. Тяжелее всего Никсе стало на Пасху 1864 года, когда ему сутками пришлось не вставать с кровати. Но его личный врач успокаивал окружающих и самого пациентами уверениями, что это «маленькая простуда», и продолжал потчевать цесаревича пилюлями. Правда, их запас подходил к концу, а пополнить было невозможно. Герр Риптер покинул пределы России и, по слухам, отправился с экспедицией в Южную Америку в поисках экзотических растений. Удивительно, что и сам император верил этим словам, но не собственным глазам, а ведь не заметить резко осунувшееся и пожелтевшее лицо сына трудно. Невзирая на это, государь Александр Николаевич настаивал на отправке цесаревича в новое заграничное путешествие, и единственное, на что он согласился, опять-таки по совету Шестова, отправить сына в Скевенинг на морское лечение. 18 июня 1864 года Никса выехал из Царского Села, и более ему не довелось увидеть Россию. Деспотичность отца, заставляющего принимать морские ванны, невзирая на погоду, а затем длительная конная езда на военных маневрах в Берлине и нежелание доктора Шестова прислушиваться к мнению иных медиков неуклонно сводили несчастного юношу в могилу. Конец наступил 12 апреля 1865 года, когда на исходе третьего часа ночи по российскому времени на вилле Бермон великий князь Николай Александрович почил в бозе.

Джеймс Найки был просто счастлив, когда до него дошла сия весть, но окончательно поверил в неё только после выхода официального манифеста. Он выполнил свою задачу, и наивные русские варвары так ни о чём не догадались. И более того, личный врач цесаревича, на коем лежала ответственность за постановку диагноза и выбора способа лечения, отвечавший на замечания и советы коллег безапелляционно: «Не ваше дело, я один в этом деле понимаю», сумел выйти сухим из воды и не подвергся никаким наказаниям. Напротив, в июле император Александр II «повелеть соизволил… доктору Шестову за усердную службу при его высочестве выдать годовой оклад». А далее его отправили служить во второй Военно-сухопутный госпиталь в Санкт-Петербурге.

«Это доказывает одно: система назначения личных врачей императорской семьи, не исходя из их знаний, а исключительно по блату, ни к черту не годится. Надо срочно создать что-то вроде Кремлевской больницы. Хотя… Если вспомнить, что как-то ее возглавлял столь некомпетентный доктор, как академик Чазов, об ошибках которого среди врачей до сих пор легенды ходят… то… Надо как-то думать, как изменить Систему и создать действительно передовую клинику!»[108]

Но слишком долго почивать на лаврах Джеймс не привык. Короткий отдых, немножко приятных развлечений, кои может себе позволить молодой мужчина, у которого содержимое карманов позволяет оплатить, а железное здоровье воплотить мечты в реальность. А далее предстояло удвоить усилия, дабы превратить Романовых из вида существующих в вид исчезающих живых существ. И теперь в списке на первом месте числился император Александр Николаевич, причём в его устранении, как намекнули Джеймсу из Лондона, заинтересован не только Форин-офис, но и лично сама королева Виктория. Что поделаешь, женщина умеет либо любить, либо ненавидеть, и третьего не дано. И королевы не являются исключением. Виктория, воспылавшая страстью к тогда еще цесаревичу Александру, так и не смогла простить ему отказа от права на отцовский трон взамен на сомнительную честь стать её супругом и принцем-консортом при королеве Великобритании. Но так или иначе, Джеймс вышел на новую охоту и начал обкладывать свою жертву по всем канонам ловитвы. Однако впервые за последние годы он почувствовал чьё-то противодействие, и это не была русская полиция или Отдельный корпус жандармов. По неведомой причине запрашиваемые им денежные средства стали поступать с большой задержкой и зачастую не в достаточном размере. Несколько проверенных и лично им выдрессированных людей неожиданно были отозваны в Лондон, а прибывшие взамен никуда не годились. Списав эти досадные обстоятельство на тупость столичных чинуш, Джеймс удвоил усилия по подготовке убийства императора Александра II, кое планировали совершить в Париже, где должна была состояться Всемирная выставка. В случае удачи можно было надеяться не только на заманчивые перспективы возвести на русский трон более лояльного к Британии человека, но и на прямое военное столкновение Французской и Российской империй.

Очень долго казалось, что государь Всероссийский Александр Николаевич, несмотря на приглашение своего «венценосного брата», сиречь императора Наполеона III, посетить Париж, прислушается к предостережениям своих ближайших советников и откажется от этой поездки. И эти опасения имели под собой много оснований. Неоднократно канцлер Российской империи князь Горчаков пытался буквально докричаться до тех, кто управлял Францией, о полном попустительстве властей, кое скорее напоминало завуалированную поддержку польской эмиграции. Страстные и взрывоопасные пшеки наводнили Бель Франс после разгрома мятежа 1863–1864 годов. А посему и посол в Петербурге барон Талейран, и министры, да и сам император Наполеон III оставляли все обращения и представления без внимания.

Единственное обстоятельство, кое удерживало официальную Францию от открытой и прямой поддержки банды садистов, насильников, вешателей и убийц, которые на страницах большинства европейских газет, за исключением, пожалуй, лишь только прусских, именовались «борцами за свободу» и «рыцарями», это страх за судьбу сосланных в Сибирь так называемых «волонтёров» из числа подданных Второй империи. А то, что эти французы были взяты с оружием в руках и осуждены в законном порядке, так это, право, такая мелочь, если речь идёт о белых европейцах, а не о каких-то туземцах, скифах и прочих варварах. Но было одна причина, против которой остались бессильными все доводы разума, и она имела не только имя и фамилию, но и титул. Речь шла о последней и самой большой любви государя Александра Николаевича, княгине Екатерина Долгоруковой, которая была вынуждена уехать из России по настоянию императрицы Марии Александровны. В такой ситуации исчезает государь и остаётся лишь любящий и мечтающий о свидании мужчина. Правда, были предприняты попытки найти общий язык с племянником Великого корсиканца, и своим высочайшим указом государь амнистировал сперва французов, а потом и всех остальных мятежников. К сожалению, этот шаг навстречу не получил должного ответа, что и следовало ожидать, ибо как сказано в святой книге: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Так должно было случиться и сейчас.

По приказу Джеймса Найки в Париж выехало четверо его агентов, в числе коих был и один из новичков. На то, чтобы включить в группу человека, явно не блистающего талантами, мистер Найки пошел с большой неохотой, но у него не было иного выхода, ибо людей катастрофически не хватало. Этому новичку, отчаянно кичившемуся тем, что его папаша сумел купить себе титул баронета, передаваемый по наследству, была поручена простейшая операция по передаче необходимой суммы польскому эмигранту, некому Березовскому, для приобретения оружия. Но и её он сумел провалить. В разговоре с гонористым шляхтичем он позволил себе настолько высокомерный тон, что возмущённый пшек швырнул деньги ему в лицо и далее действовал самостоятельно. Заложив в ломбарде за восемь франков пальто и собрав всю мелочь из карманов, он купил в магазине Бруневилля на Севастопольском бульваре двуствольный капсюльный пистолет. А нужные по калибру пули отлил сам и сам же щедро, не жалея, насыпал в стволы порох, сопровождая эти действия проклятиями и божбой в адрес «пшеклентых москалей». Сумев прорваться сквозь толпу парижан, кои собрались поприветствовать императора Александр II с сыновьями и Наполеона III, шляхтич, имевший изрядный опыт владения оружием, выстрелил сразу из двух стволов. И что в результате? Одна пуля попала в голову лошади, которую направил на стрелка офицер кортежа Фирмен Рембо. А второй ствол пистолета просто разорвало.

Неудавшийся убийца был схвачен живым, а император Александр Николаевич и его сыновья не пострадали, во всяком случае телесно. Ответственным за провал операции был назначен Джеймс Найки. Третий секретарь посольства Англии в России.

Генри Фиппс был доволен, когда до него дошла эта весть. Еще один шаг на пути устранения конкурента и помехи в карьерном росте был сделан. Но пока полностью расправиться с этим полу-Пэдди, полу-Сэнди, было невозможно, ибо непостижимым образом ему патронировал лично премьер-министр, и пришлось немного потерпеть. В начале следующего года Эдуард Джордж Джефри Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби, наконец-то удалился от дел, но пришлось для верности подождать его смерти, ибо даже отставной политик такого уровня может доставить массу неприятностей. Но зато после того, как Фиппс лично прочитал официальный некролог с выражениями соболезнования от королевы и кабинета министров, он понял, что можно действовать, не опасаясь негативных последствий. Однако из врождённой осторожности и, так сказать, из любви к искусству он разработал сложную комбинацию по дискредитации Джеймса Найки, а если быть абсолютно точным, то Георга Эркарда, коий многие годы жил и действовал под этим псевдонимом. Генри Фиппс узнал об этом совершенно случайно и сразу понял причину удачливости своего конкурента – влиятельный дядюшка. Но преклонные лета и состояние здоровья, кои заставили его покинуть Англию и перебраться на континент, изрядно урезали его влияние и возможности. В итоге необъяснимым образом исчезла крупная сумма денег, направленных на финансирование деятельности Джеймса Найки и его людей, последней же каплей стал еще и состряпанный Фиппсом донос помощника Найки, обвинявшего Джеймса в провале покушения Каракозова, к которому сам Джеймс имел весьма косвенное отношение. Всё это послужило причиной для его отзыва в Лондон и задержания в помещении Форин-офиса.

Сложилась неоднозначная ситуация, ибо нельзя официально осудить и наказать того, кого официально нет. Как известно, Георг Эркард был признан умершим, а Джеймс Найки нигде не родился, не был крещён, словом, его не существовало. Сложную ситуацию разрешил действующий премьер-министр Уильям Гладстон и предложил объявить Эркарда-Найки самозванцем и сумасшедшим. Такой выход устраивал всех, тем более что первоначально местом пребывания этого несчастного умалишенного была выбрана Бетлемская королевская больница, более известная под названием Бедлам. Тот жуткий режим содержания пациентов и крайне жестокое обращение с ними делало замок Иф, описанный великим Дюма в романе «Граф Монте-Кристо», просто-таки райским уголком. Но неугомонный дядюшка, до которого дошли слухи о неприятностях у племянника, сумел вовремя вмешаться, и в результате Эркард-Найки был помещён в один из приютов для сумасшедших, в которых администрация имела более прогрессивные взгляды на тех, кто проходил у них лечение, и не рассматривала их как бесправных узников. Считая трудотерапию весьма эффективным средством лечения, пациенты, коим позволял возраст и здоровье, а также владевшие каким-либо ремеслом, работали в местных мастерских, а доходы с продажи изготовленных товаров шли на финансирование приюта. Остальные могли ухаживать за обширным садом и огородами, благодаря которым свежие фрукты и овощи не были редкостью в их повседневном меню.

Разумеется, Джеймс выбрал работу в саду, ибо одно дело – провести половину дня на свежем воздухе, и совершенно иное – находиться в тесном помещении мастерской, сгорбившись за верстаком, тисками или кузнечным горном, вдыхая малоприятные ароматы олифы, канифоли, краски или окалины и рискуя заработать туберкулёз. Здоровый физический труд, неплохое питание, а ещё и библиотека помогали жить, ждать и надеяться рано или поздно выйти на свободу.

Учитывая примерное поведение Джеймса, а также просьбы неких почтенных джентльменов, подкреплённые регулярными пожертвованиями радующих глаз денежных сумм, кои вовсе необязательно вносить в приходные книги, позволили выделить ему отдельную комнату. А если добавить сюда и наличие мужской команды по крикету, и длительные прогулки на природе, то кто-нибудь иной мог смириться и не желать себе иной жизни. Но Джеймс относился к иной породе мужчин, и он не желал согласиться с тем, что заключённый с ним в далёком 1852 году устный договор будет так грубо нарушен стороной, коей фактически являлась Британская империя и от имени которой выступал действующий на то время премьер-министр. Следовательно, и он теперь может считать себя свободным от любых обязательств и посвятить свою жизнь лишь одной цели – мести.

Для начала следовало определить, кто виноват в случившемся и почему того, кто верой и правдой служил Британской короне, рисковал своей жизнью, устраняя её врагов, превратили в изгоя. Как ни странно, нужный ему ответ он нашел в одной из книг, написанных Жюлем Верном, что нашлись в библиотеке. Желая освежить в памяти французский язык, Джеймс выбрал томик с романом «Les Enfants du capitaine Grant»[109]. Взяв книгу в руки, он её открыл. Как говорится, «на удачу», и его глаза сразу же остановились вот на этой фразе: «…нельзя же обыскать всю Патагонию, чтобы найти трех человек – трех шотландцев!» И тогда всё встало на свои места: с ним расправились лишь только из-за того, что он был шотландцем, вставшим на пути успешной карьеры чистокровного английского аристократа, и в этом устремлении его поддержала вся мощь британского государственного аппарата. То, что он остался живым и не сидит на цепи в Бедламе, это чудо, которое сотворили его дядя и несколько друзей, занимающих не самые заметные должности в Форин-офисе. А следовательно, пусть торжествует ветхозаветный принцип: око за око, зуб за зуб.

Но пока Джеймс копил ненависть и лелеял планы мести, за стенами приюта и за пределами Британии, на континенте, назревали большие изменения. Балканы опять представляли собой готовый взорваться паровой котёл. Турция с привычной для себя жестокостью потопила в славянской кровушке Боснийско-герцеговинское и Апрельские восстания. Злодеяния османов против христиан были настолько ужасны, что даже европейские государства выражали свое сочувствие, собираясь по своему обыкновению этим и ограничиться. Россия поступила иначе и стала готовить армию к войне. В такой ситуации, как любил говорить король Пруссии Фридрих Великий, «один шпион стоит целого полка гренадеров». И когда в 1876 году премьер-министр Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфильд активизировал антирусские действия на всех фронтах тайной войны, о Джеймсе вспомнили. Для начала ему дали возможность покинуть пределы приюта и уехать в Эдинбург. В этом шотландском городе ему предстояло занять необременительную должность помощника садовника королевского ботанического сада, который был детищем известного ученого Джона Хаттона Бальфура. Сей почтенный естествоиспытатель своей бородой и высоким лбом напоминал ветхозаветного пророка, а перечень научных регалий в визитке мог бы вызвать своей длиной и пышностью зависть у многих герцогов и графов. Если кратко, то он звучал так: профессор медицины и ботаники, хранитель Королевского ботанического сада и ботаник королевы в Шотландии, член Лондонского королевского общества, почётный доктор Сент-Эндрюского университета, почётный доктор Эдинбургского университета и прочая, прочая, прочая.

Несмотря на всё вышесказанное, Древесное Волокно, так за глаза студенты местного университета окрестили своего любимого преподавателя, был жизнерадостным и остроумным человеком, обожал длительные пешие прогулки, во время которых рассказывал занимательные истории о местной растительности и геологических особенностях окрестностей Эдинбурга. В его изложении переплетались две, как будто совершенно несовместимые, науки: ботаника и теология. Пребывание рядом с таким человеком, работа в саду и рокарии, где среди камней были высажены растения и поставлены таблички с их названиями, и свободный доступ к университетской библиотеке создавали идеальные условия для реабилитации Говарда Анмемори. Да, бывший пациент приюта приобрел не только новую работу, но и новое имя, а также шанс вернуться в строй. Но пока ему предстояло заново привыкать к обычной жизни, находясь под негласным надзором полиции, для исключения нежелательных действий, кои могли бы даже косвенно повредить безупречной репутации Форин-офиса. Новоиспеченный помощник садовника сделал вид, что принимает правила игры, и проводил дневные часы в саду, а вечерние посвящал чтению. С наступлением осени, а затем и зимы, Говард чаще посещал библиотеку, и эти занятия не смогли не вызвать одобрение и поддержку Бальфура. Постепенно все окружающие привыкли к новому служащему, он перестал вызывать удивление, появились новые объекты для сплетен, и со временем надзирающие за ним полицейские агенты практически утратили интерес к этому «книжному червю». Именно этого и добивался Ричард Хьюз, ибо теперь такой псевдоним Говард избрал для себя. И орудием мести должен был стать роман, стиль которого напоминал произведение Джонатана Свифта или же некоторых писателей-фантастов XIX века.

Представьте себе: вымышленная вселенная, в которой в постоянном противоборстве находятся две империи: континентальная и колониальная. А далее весьма подробно показана подготовка и организация убийства наследника некого Кесаря. Естественно, имена и названия не имели никакого отношения к реальной истории и географии, но приводились такие подробности и факты, что, как говорили древние римляне: Sapienti sat[110]. Когда книга была закончена и вычитана, начались поиски издателя, который не имел обыкновения выбрасывать в мусорное ведро рукописи, поступившие по почте от неизвестного автора, достигли предварительных договорённостей. Это была бы нерешаемая задача для Говарда Анмемори, но для Джеймса Найки не вызвало затруднений.

И вскоре в Женеву на имя Элпидина Михаила Константиновича пришла рукопись. В сопроводительном письме содержался прозрачный намёк на то, что это лишь первая часть и можно рассчитывать на продолжение. Судя по тому, что через некоторое время на счет в банке Эдинбурга, оформленный на имя Ричарда Хьюза, поступила сумма, которая не только соответствовала запрошенному гонорару, но и пусть на немного, но превосходила его, Михаил Константинович заинтересовался этой книгой и предпочёл длительное сотрудничество с её автором сомнительному решению прикарманить рукопись и издать под иным именем. Джеймс, разумеется, не закрыл счёт, но снял почти всю сумму, причем сделал так, что одна её часть была в бумажных фунтах, вторая – в золотых и серебряных монетах. Еще несколько таких платежей, и можно будет покинуть Британию и найти себе для начала укрытие в Германии, где у него остались неплохие связи и деньги в нескольких банках, а потом раствориться где-то во вселенной, подальше от России и Британии. Но Джеймс явно позабыл одну старую мудрость: хочешь насмешить Господа, сообщи ему о своих планах. И очень скоро он смог убедиться в опасности попыток предсказать будущее.

«Необходимо внимательно присмотреться к помощникам Мезенцова, я так понимаю, что он сумел создать за пределами России свою собственную СЕТЬ! Это же здорово! Значит, своя независимая служба внешней разведки с силовым блоком имеет место быть, пусть и в зачаточном состоянии. Срочно! Характеристики агентов, подумать, кто возглавит это направление! Мезенцов???»[111]

Подходил к концу 1879 год, в середине декабря неугомонный профессор Бальфур осчастливил студентов известием о том, что он собирается совершить вместе с ними очередное путешествие на остров Арран. И если у молодёжи это вызвало ликование, то помощник садовника Говард, получив аналогичное приглашение, лишь усилием воли сохранил на лице приветливое выражение, мысленно желая ботанику королевы в Шотландии сгореть на костре, утонуть в болоте и повеситься, причём всё это одновременно. Но делать было нечего, Древесное Волокно очень часто вёл себя как капризный ребёнок, а посему не стоило лишиться его расположения из-за отказа от поездки. Тем паче, что даже зимой температура на острове благодаря Гольфстриму редко опускается ниже нуля, а уже в феврале на деревьях появляются первые листья. Профессор планировал добраться на остров двадцать пятого декабря. По всей видимости, дата была выбрана не случайно. Хотя Джон Бальфур показательно вёл себя как истинный христианин, но Говард не без основания подозревал его в тайной приверженности религии друидов, кою многие ученые полагали разновидностью авраамической религии. Так или иначе, именно в обозначенный профессором день, посвященный богине Хольде, он высадился на «отдалённый остров» в сопровождении дюжины студентов и помощника садовника. Всего их группа насчитывала четырнадцать человек, ибо Бальфур был ещё и суеверным и с большим неодобрением относился к числу «13». Так как пробыть на острове планировали не менее трёх дней, то профессор заранее озаботился о снятии на сей срок домика в деревне Лохранза. Как выяснилось чуть позже, они не были единственными туристами, посетившими в декабре Арран. По словам хозяина арендованного дома, за пару дней до этого неподалеку поселились трое археологов из Германии. Но, как видно, с улыбкой добавил он, целью их поисков являются клады с виски, ибо они с удовольствием поглощали крепкие напитки, а после постоянно напевали одну и ту же песню, которая успела невольным слушателям изрядно надоесть. Далее он на секунду замолк, а затем повторил несколько первых строк: «Die Trommel schlagt und schmettert, rataplan don diri don. Der Hauptmann murrt und wettert, rataplan don diri don»[112].

Проведя ночь в условиях, которые непривыкшие к походам неженки могли бы окрестить спартанскими, туристы были разбужены безжалостным профессором, как только солнечные лучи разогнали предутренние сумерки, но ароматы, кои доносились из кухни, их несколько утешили. Горячий завтрак был уже готов, и осталось лишь полакомиться картофельными котлетами и белой кровяной колбасой. Впрочем, желающие могли дополнить это меню овсяной кашей. Еда была настолько вкусной, что почти у всех возникло желание заказать вторую порцию, но предстоящее путешествие по окрестным холмам с плотно набитым животом могло из нелегкого испытания превратиться в настоящую пытку. А посему туристы решительно встали из-за стола, наполнили фляги свежей водой, положили в свои сумки свёртки с бутербродами, надели куртки и картузы и, прихватив альпенштоки, вышли на улицу. Там их глазам предстала занятная картина: в тридцати футах от них стояли те самые немецкие археологи. Причем их прямые и развёрнутые плечи вызвали у Говарда ассоциации со строевым плацем, а находящемуся посередине мужчине средних лет с роскошными усами и моноклем явно привычней был бы пикельхельм вместо принятого на острове в эту пору года тёплого картуза, что украшал его голову. Похоже, что это прусские офицеры, – мелькнула в голове Джеймса-Говарда мысль, но затем начался утомительный марш, и он сосредоточился лишь на движении, опасаясь угодить ногой в какую-нибудь расщелину.

В полдень, поднявшись на вершину очередного холма, Древесное Волокно, наконец, объявил привал. И пока все поедали бутерброды, запивая водой из фляг, профессор, который, казалось, черпал свою энергию из земли, деревьев и воздуха, расхаживал перед студентами так, как будто они находились в лекционном зале, и говорил, говорил, говорил. О каждом кустике, о каждом камне у него была в запасе занимательная история, причём из числа тех, которых не найти в учебниках. В этот миг один из студентов неожиданно перебил своего учителя возгласом: «Смотрите, там, справа внизу». Все дружно перевели свои взоры в нужном направлении и замерли от изумления. Внизу показались несколько белых оленей, и один из них, видимо вожак, издал призывный рёв. И как будто кто-то или что-то услышало сей зов, в тумане, который скопился в одном из проходов, внезапно образовался узкий проход, куда и направились олени, два из которых были покрыты пятнами крови, кои чётко выделялись на их белых, как молоко, спинах и боках. Прошло несколько мгновений, и они скрылись из глаз, а затем растаял и сам туман.

Общее молчание прервал профессор, который был явно чем-то сильно напуган:

– Поднимайтесь и немедленно уходим отсюда. И чем быстрее мы сможем вернуться в деревню, тем лучше будет для всех нас.

Особо нерасторопных Бальфур подгонял отменными ругательствами, а двум самым задумчивым дал хорошего пинка. Практически бегом они спустились с холма и двинулись восвояси. Но внезапно опять, как будто из-под земли, стали появляться струи тумана, которые переплетались, уплотнялись и, несмотря на полное безветрие, двинулись вдогонку за ними. Кто-то из студентов не выдержал и отчаянно завопил:

– Древние силы пробудились, бежим отсюда, иначе мы погибнем.

Паника захватила всех, а туман уже догонял их, и они потерялись в белой пелене. Внезапно чьи-то сильные руки подхватили Говарда с обеих сторон, и фраза на немецком привела его в чувство:

– Verdammte Scheiße. Bewege deine Beine schnell, Schwein, wenn du leben willst[113].

Это придало им сил, и они побежали и, к счастью, через сотню футов наткнулись на пещеру, где и смогли найти укрытие. Впрочем, укрытие, еще не означало спасение. Трое мужчин, что приволокли его в пещеру, оказались немецкими археологами. Они профессионально провели обыск содержимого его карманов, прощупали каждый дюйм одежды, а затем на его запястьях защёлкнулись наручники. «Ну вот, пропала моя шотландская душа, черт бы их разодрал! – подумал ничего не понимающий Говард. – Кто эти люди и что им нужно от меня? Но раз я пока жив, то, видимо, предстоят переговоры». И он угадал. Как видно, старший из них, тот самый господин или точнее герр, а может и фон, с моноклем, заговорил на том диалекте немецкого языка, который сразу свидетельствовал о его прусском происхождении.

– И так, мистер Говард Анмемори, а точнее Джеймс Найки, давайте сэкономим наше общее время. Я офицер прусской политической полиции… – И он продемонстрировал своему собеседнику металлический жетон с изображением прусского летящего орла с короной и мечом.

К этому времени туман рассеялся и за пределами пещеры ярко светило солнце, и его лучи рассеяли полумрак их убежища. Джеймс только открыл рот, дабы заявить, что его приняли за другого, как гауптман, ибо таким оказался чин пруссака, достал из кармана фотографию, на коей его визави был запечатлён на торжественном открытии спортивного клуба в Санкт-Петербурге. А немец продолжал говорить спокойным, размеренным голосом, полностью лишенным эмоций.

– Не стоит пытаться ввести нас в заблуждение. Ваша особа привлекла к себе внимание самого Вильгельма Штибера, когда он служил в России, а когда он вернулся в Vaterland[114] и возглавил тайную полицию, за вами наблюдали, а попутно выяснили всё, что возможно, по вашей деятельности на территории Королевства Пруссия в период Крымской войны. А вот это вам знакомо? – с этими словами Hauptmann жестом карточного шулера извлек из кармана еще несколько фотографий. На них были изображены титульный лист и отдельные страницы рукописи, отправленной в Женеву издателю Элпидину. Отрицать или молчать было бессмысленно, и Джеймс задал прямой вопрос:

– Если вы так хорошо обо мне всё знаете, но при этом ведёте со мной беседу, то значит, вам что-то нужно. Говорите, я слушаю и по мере обстоятельств постараюсь ответить.

– Gut[115], – ответил гауптман, одобрительно улыбнувшись. – У меня к вам есть деловое предложение.

В голосе пруссака наконец-то проявились легкие намёки на эмоции.

– В этой рукописи, кою мы выкупили у герра Элпидина, вы эзоповым языком описали заказчиков и организацию устранения цесаревича Николая Александровича. Я задам ряд уточняющих вопросов и очень рассчитываю получить на них исчерпывающие ответы. Вам это ничем не угрожает, ибо ни один суд не примет это как доказательство. Эта информация позволит мне и моим друзьям, – он жестом показал на двух своих спутников, – претендовать на получение тридцати тысяч марок из небезывестного вам фонда королевы Августы, присвоив себе лавры сего деяния.

При этих словах Джеймс вздрогнул, но мгновенно взял себя в руки и ответил:

– Я понимаю вашу выгоду, но что получу я?

Дальше начался тривиальный торг, пока стороны не достигли компромисса: семьдесят пять процентов суммы причитаются немцам и оставшаяся четверть – Джеймсу. Потом бесконечным потоком пошли вопросы, прямые, уточняющие и косвенные. Ответы порождали новые вопросы, и так на протяжении нескольких часов. Этот диалог несколько раз прерывался на отдых и на восстановление сил глотком коньяка и долькой шоколада, имевшегося у запасливых «археологов». Когда любопытство гауптмана было удовлетворено в полной мере, он завершил разговор фразой, несколько успокоившей Джеймса и вселившей в него надежду на счастливый исход.

– А теперь, мой друг, вам следует написать обязательство работы на Прусское королевство, дату поставим задним числом. Да, и укажите сумму вашего гонорара – пятьсот фунтов. Эти деньги вы получите немедленно, и пусть они послужат неким авансом в нашей сделке.

Пока Джеймс, размяв затекшие от наручников запястья, писал требуемую бумагу, один из пруссаков достал из кармана пачку ассигнаций и, тщательно изучив документ, передал ему деньги с предложением пересчитать. Эти были последние слова, кои услышал Найки перед тем, как вторично умереть, на этот раз по-настоящему.

* * *

Увы, время! Пришлось оставить увлекательное чтение на потом, даже не узнав, как господа «пруссаки» избавились от тела. Секретарь заглянул, сообщив, что все приглашенные уже собрались и ждут приема. Михаил спрятал рукопись в папку и закрыл ее в личном сейфе. После чего нажал кнопочку вызова секретаря. В кабинет стали заходить вызванные единомышленники.

Вместо послесловия

Санкт-Петербург. Больница Всех Скорбящих Радости.

12 марта 1880 года

– И что вы скажете, милочка, он всё так же бредит, как и ранее?

Владимир Карлович Пфель, управляющий психиатрической больницы Санкт-Петербурга, образованной по настоянию императрицы Марии Федоровны, благожелательно смотрел на молодую медицинскую сестру, получившую не столь давно медицинское образование и все еще не утратившую сострадание к пациентам сей скорбной клиники. Маргарита Елисеевна Анненская, покраснев, произнесла:

– Пригов Семён, сын Ивана, поступил после того ужасного взрыва в Зимнем дворце. Был без сознания. Когда пришел в себя, стал бредить. Рассказы его довольно связаны между собою, весьма интересны. Похоже, он много читал Жюля Верна, во всяком случае, мне так кажется. Корабли, плывущие под водою. Электрические огни городов, здания в десятки этажей. Сегодня он говорил о страшных вещах…

– О чем же?

– О войне с немцами! Это так страшно! Миллионы погибших! Разве такое возможно?

– Вот видите, милочка! Это типичный бред! Немцы – наши единственные доброжелатели, если не союзники в Европе. Да! Ни о какой войне с ними и речи идти не может! Но всё-таки… Если вас не затруднит… записывайте его бред, хотя бы фрагментарно! Думаю, интересно угадать, есть ли логика в его системе! Психика человеческая предмет темный, и изучение ее весьма затруднительное дело даже для современной науки.

Маргарита вздохнула. Работы было много. Очень много. Жалованье мизерное, и в последнее время его задерживали. Владимир Карлович уловил вздох госпожи Анненской, но ничего поделать не мог: фонд императрицы Марии в последние годы значительно урезал суммы, отпускаемые на содержание больницы, а иных благодетелей у сего заведения пока что не было. И размещенное на даче Сиверса медицинское учреждение по пользованию головой скорбящих копило сейчас только долги. Впрочем, бумага с прошением исправить положение дел на имя нового государя, Михаила Николаевича, уже была отправлена. Но когда ждать ответа, доктор Пфель не знал.

Подмосковье. 14 декабря 2020 года

– Молодой человек! Не порите чушь, ей же больно!

– Кому ей?

– Чуши! О! Вэйз мир! Кого они набрали в этот проект! Скажите, кто ви по профильному образованию? Чтоб я так понимал, с кем я буду иметь дело!

– Математик, я закончил…

– И этот математик! Скажите, у вас тут хоть один физик имеется?

– Ну, наш начальник отдела Михаил Евграфович Надеждин, например! – нашелся молодой человек.

Генерал-лейтенант Госбезопасности Валерий Николаевич Кручинин с внутренним удовольствием наблюдал за сценкой, которая тут разыгрывалась прямо на его глазах. А происходило на его глазах знакомство ученого персонала сверхсекретного проекта «Вектор» с новым научным руководителем этого бардака Марком Соломоновичем Гольдштейном. Марк Соломонович был физиком, засекреченным до безобразия. О нём знали все, кому было надо, но и только. Даже на Диком Западе, при всей мощи их разведывательного аппарата, считали Марка Гольдштейна гениальной мистификацией ФСБ. Этот шестидесятидвухлетний уроженец Одессы поучаствовал в создании почти всех систем вооружения, основанных на новых физических принципах. При этом многие принципы он и открыл. Но поскольку они были секретны, то, как минимум, два Нобеля прошли мимо его шнобеля. Скорее, все-таки три! Ну, это так говаривал сам профессор Гольдштейн. Это был невысокий, сухощавый, немного горбатенький еврей, который был более уместен на Привозе, нежели в секретном учреждении. Тонкие губы, громадный нос, заканчивающийся серьезной такой сливой, взлохмаченные волосы, глубоко посаженные, почти что черные глаза. А вы бы видели его костюмчик! Кажется, он купил его в годы своей аспирантской юности и никогда больше не снимал. Фасон был старомоден, материал – потрепан, а привычка постоянно закладывать пальцы за жилетку, чем-то напоминающая киношного вождя пролетариата, делала сей предмет одежды каким-то безобразно лохматым. Двигался он рывками – быстро и порывисто, тон его речи был исключительно язвительный, причем всегда. Даже при разговоре с высоким начальством. И да, он был обычный гений! И мог себе это позволить! Впрочем, он мог себе позволить и сухой деловой язык, если считал, что так нужно для дела. Сейчас он аккуратно перемешивал с содержимым нужника очередного умника из отдела темпористики, ляпнувшего какую-то статистически безобидную фразу.

– Мишенька! Скажи мне тему своей докторской, ты же помнишь, как я чуть было не завалил тебе эту защиту? Ты феерически блеял уже после второго моего-таки простого, как правое яйцо, вопроса! Но на пятом справился с волнением и смог что-то выдавить из себя, похожее на человеческую рэчь! – обратился Гольдштейн к Надеждину. Тот, знакомый не понаслышке с секретным академиком, предпочитал тихо помалкивать в трубочку, но, увы, не удалось! Мина попала прямо в окоп!

– Метод вычисления суперпозиции…

– Что и трэбовалось доказать… – прервал Гольдштейн начальника отдела. – Мишенька сделал очень интэрэсную работу на грани математики и физики, но математики в ней было намного больше! Ведь так?

Надеждин обреченно кивнул головой и сел на место.

– А Сергей Митрофанович Погорельцев? У нас всё основано на его работах… – не сдавался обреченный младший научный сотрудник.

– Да-с, интерэсный вопросик задали, молодой человек… Виталий Лазаревич Гинзбург как-то вспоминал, как некий партийный чиновник с досадой говорил: «Среди великих советских физиков одни еврэи: Иоффе, Ландау, Зельдович, Харитон, Лифшиц, Кикоин, Франк, Бронштейн, Альтшуллер, Мигдал, Гинзбург… Хорошо, что есть хоть один русский – Халатников! На что ему ответили: «Да, только Исаак Маркович и остался». Так вот Сэргей Погорельцев, конечно же, не еврей, это правда. Но и физик он опять-таки наполовину. Он занимался теорией поля как физик, но вот он нашёл такой антирэсненький метод: заметим, метод был математический! И вся ваша так называемая темпористика – это в первую очередь математика! И только во вторую физика! У вас, молодой чэловэк, до сих пор матэматика – жена. А физика – любовница! А должно быть не так!

– А что важнее – жена или любовница! – не удержался тот же наглый эмэнэс.

– Ваша фамилия, молодой чэловэк?

– Младший научный сотрудник отдела темпористики Клавочкин Илья Николаевич.

– И сколько вам годков?

– Тридцать два!

– В ваши тридцать два годка надо иметь и жену, и любовницу! Надо сказать жене, что идешь к любовнице, надо сказать любовнице, что идешь к жене. А сам?.. – И Гольдштейн уставился на Илью немигающим взглядом.

– А сам на чердак! – не растерялся молодой ученый.

– Правильно! – восхитился Марк Соломонович. – А сам на чердак и зубрить физику, твою мать!

Но тут по внутренней связи к генералу Кручинину пришло сообщение, после чего тот бросил научную тусовку и помчался в медицинский блок. Вместе с восторженным доктором Ласси, специалистом в неврологии, он стал наблюдать за открывшим глаза Полковниковым, который до сего дня находился в коме.

– Это чудо! – скрипел зубами от счастья профессор-невролог. – Я не верил, что эта методика даст положительный результат!

Генерал поднял вверх открытую ладонь, и доктор заткнулся. А Николай Степанович Полковников, изрядно похудевший и осунувшийся, внимательно смотрел на работающий телевизор, в котором диктор рассказывал об участившемся появлении в Московской области странных фиолетовых энергетических образований, напоминающих шаровые молнии.

Винница – Харьков, 2022

Сноски

1

«Ракета» – самый известный паровоз Джорджа Стефенсона, созданный в 1833 году (его первый локомотив «Блюхер» был создан намного ранее, в 1814 году, назван в честь победителя Наполеона). Надо признать, что сорокаградусный подъем для этого паровоза был бы непреодолимым препятствием.

2

См. серию «Проект „Вектор”» Влада Тарханова.

3

Эти строки из стихотворения поэта Бориса Левина, который немного перефразировал Евгения Винокурова, у которого первым словом в фразе идет слово «художник», а не учитель.

4

Блок А. На поле Куликовом.

5

Колычево – одно из подмосковных владений знаменитого боярского рода Колычевых, давших России много военных и государственных деятелей; самую большую опалу род потерпел при Иване Грозном.

6

Так на научном жаргоне называют «закрытые» диссертации, идущие с грифом «Секретно».

7

Для тех, кто не верит, рекомендую прочитать воспоминания Виталия Левина «Моя жизнь в науке». Увлекательное чтиво.

8

Марина – морская (лат.).

9

Нейролингвистическое программирование – научное направление, которое позволяет влиять на принятие людьми решений в нужном для программирующего их психолога направлении. Форма психологического подавления личности под маркой его раскрепощения и раскрытия творческого потенциала.

10

Эта фраза принадлежит Уинстону Черчиллю.

11

Это не намек на ориентацию, это цитата!

12

Буриданов осел – парадокс философа Буридана, то есть виртуальный осел, а его моча – это вообще ноль, пустышка. Тут – имеется в виду кофе в виде горячей воды без кофе.

13

A little fre is quickly trodden out (англ.) – нечто аналогичное русской фразе про паровозы, которые надо давить, пока они чайники.

14

3-й маркиз Солсбери, трижды становился премьер-министром Британии, четыре раза – министром иностранных дел.

15

Лорд Джон Рассел прибедняется, он протянул еще двадцать лет от этого разговора и умер в 1878 году, прожив почти 86 лет.

16

К Джорджу Гамильтон-Гордону, 4-му графу Абердину, Палмерстон весьма придирчив, его плохое отношение к человеку, которого вся страна считала образцом джентльмена, было вызвано слишком вялым ведением кабинета Гамильтона войны с Россией.

17

В британской истории принято Крымскую войну считать эпизодом Русской войны, которую еще называют Восточной.

18

В ответ на критику оппозиции Палмерстон распустил парламент и убедительно победил на выборах 1857 года.

19

Вообще-то лорд Палмерстон отличался отменным здоровьем, мало болел и почти до конца своих дней волочился за юбками.

20

Пушкин А. С. «Сказка о золотом петушке».

21

В начале 1879 года Боткин выявил у столичного дворника Прокофьева чуму. В столице поднялась паника. А Прокофьев взял… и выздоровел. Скандал! Боткина обвинили в непрофессионализме, хотя, скорее всего, он просто перестраховывался, в таком деле, как чума, лучше перебдеть, чем недобдеть…

22

Мой дорогой (фр.).

23

Последнее (заключительное) слово (фр.).

24

Халтурин устроился под именем Степана Батышкова сначала на верфи, а потом попал с этим именем и во дворец.

25

В РИ это событие произошло 14 июля 1881 года уже после убийства Александра II.

26

В этой ветви истории Государственный совет перебрался в Мариинский дворец в 1879 году, в РИ это случилось в 1881-м уже после взрыва в Зимнем.

27

Мама моя! (фр.)

28

В РИ Лев Савич Маков покончит жизнь самоубийством из-за его расследования финансовых злоупотреблений на посту министра почт и телеграфа.

29

В Акте определялось преимущественное право на наследование престола за мужскими членами императорской фамилии. Женщины не были устранены от престолонаследия, но преимущество закрепляется за мужчинами по порядку первородства. Устанавливался порядок престолонаследия: в первую очередь наследие престола принадлежало старшему сыну царствующего императора, а после него всему его мужскому поколению. По пресечении сего мужского поколения наследство переходило в род второго сына императора и в его мужское поколение, по пресечении же второго мужского поколения, наследство переходило в род третьего сына и так далее. При пресечении последнего мужского поколения сыновей императора, наследство оставлялось в том же роде, но в женском поколении. Такой порядок престолонаследия абсолютно исключал борьбу за престол. В «Акте» содержалось также положение о непризнании законными женитьб членов императорского дома без дозволения государя. На случай восшествия на престол несовершеннолетнего государя было предусмотрено назначение правителя и опекуна. В «Акте о престолонаследии» содержалось также очень важное положение о невозможности восшествия на российский престол лица, не принадлежащего к православной церкви.

30

Намек на обращение графа Палена к Александру Первому в ночь убийства государя Павла Петровича.

31

Закон строг, но это закон (лат.).

32

Андрей Иванович Кобыла – основатель фамилии Романовых, от него в шестом поколении и пошел сей боярский, а позже уже и царский род.

33

Действительный член ордена Иисуса, прошедший соответствующее обучение и подготовку.

34

В РИ именно Антон Андерледи стал еще при жизни Петера Бекса викарием ордена Иисуса, а после его смерти был избран его генералом. Бекс отошел от дел в 1884 году, а умер в 1887-м, в возрасте 92 лет.

35

Саботажник, диверсант (фр.) – от французского названия деревянного башмака – сабо, которым останавливали ткацкие станки во время противостояния ткачей техническому прогрессу.

36

Большая удача (фр.).

37

Карфаген должен быть разрушен.

38

От судьбы не уйдёшь.

39

При первом разделе Речи Посполитой России досталась только правобережная часть Полоцка, после второго раздела (1792 года) весь город вошел в состав государства Российского.

40

Этот перенос случится только в 1910 году.

41

Удить серебряным крючком (англ.) – примерный русский аналог «золотой молоток и железные ворота прокует».

42

Дословно: как только сказано, сразу и сделано (англ.).

43

В исламской эсхатологии: райский сад.

44

Враг моего врага – мой друг.

45

В РИ действительно ответственный цензор Владимир Николаевич Бекетов, пропустивший этот роман, был снят с должности.

46

В РИ роман «Что делать?» был разрешен к печати цензурой, но Некрасов, везя эту рукопись в издательство Вульфа, ее утерял, после объявления в газету рукопись вернули, но в нашей реальности все пошло не так.

47

Маленькая кофеварка со спиртовкой.

48

В 1882 году учебному заведению вернут название «Полоцкий кадетский корпус», после революции это заведение будет закрыто, до этого выпустив более трех тысяч офицеров. В 2006 году Полоцкий кадетский корпус имени генерал-лейтенанта Романа Исидоровича Кондратенко будет восстановлен и назван в честь героя обороны Порт-Артура, выпускника Полоцкой военной гимназии 1874 года.

49

Учебное заведение католического ордена пиаров.

50

Старинное название учебного заведения, чаще всего университета.

51

В РИ дослужится до генерала от инфантерии, будет Иркутским генерал-губернатором. Служил комендантом Гродненской крепости, но там проявил себя крайне неудачно во время Первой мировой войны. Расстрелян во время революции в Москве.

52

Эта традиция была одной из первых традиций в корпусе, официально признана в 1912 году, когда начальник училища генерал Модест Григорьевич Чигирь ввел эту традицию в правило, при этом майор выпуска протирал ядро, если был пехотинцем – тряпицей, смоченной водкой, артиллеристом – ромом, а кавалеристом – коньяком, с последующим поцелуем бомбы как им, так и кадетами.

53

Ныне Даугавпилс.

54

Весь мир занимается лицедейством (лат.).

55

Экскалибур – легендарный меч короля Артура.

56

Бойся данайцев, дары приносящих (лат.).

57

Выживает не сильнейший и не умнейший, но тот, кто лучше всего привыкает к изменениям (англ.).

58

Разделяй и властвуй (лат.).

59

Yahoo! – клич ирландцев, а не название популярного интернет-ресурса; в то время всемирной паутины не существовало.

60

Выйти (из какого-либо дела) с чистыми руками, выпутаться, не замарав руки (англ.)

61

«Преступления против самого себя: педерастия» (англ.).

62

Морковка и палка (англ.) – аналог: кнут и пряник.

63

Никогда не говорите о том, что вы знаете человека, если вы не делили с ним наследство (Иоганн Каспар Лафотер).

64

Найки – от имени древнегреческой богини Ники, символизирующей победу.

65

Горе побеждённым (лат.).

66

Со щитом или на щите (лат.).

67

Время и прилив никого не ждут, время не ждёт (англ.).

68

Церковный староста.

69

1 рубль – желтый, 3 рубля – зеленые, 5 рублей – синие, 10 рублей – красные, 25 рублей – фиолетовые, 50 рублей – серые и 100 рублей – коричневые.

70

Кесарю кесарево, а Божие Богу (лат.).

71

Полицейский советник.

72

Не всякому человеку удается попасть в Коринф.

73

Неточная цитата фразы Панина, произнесенная Александру I после убийства его отца, Павла I.

74

Напоминаем, что в это время термин «партия» означал не политическое течение, а скорее группировку влиятельных лиц.

75

Метамизол натрия, известный в СССР как анальгин, изобретен в 1920 году.

76

Офицеры, служившие в разные времена на Кавказе.

77

Младший из сыновей Михаила и Ольги Романовых – Алексей – умер в возрасте двадцати лет от чахотки. С детства отличался слабеньким здоровьем.

78

Некоторые должности в попечительных советах и благотворительных организациях считались самыми что ни на есть государственными, вот только неоплачиваемыми. Например, императрица Мария Александровна, супруга Александра II, была высочайшей покровительницей Красного Креста, фактически возглавляя и создавая структуру этой организации в России.

79

Моя мама (фр.).

80

Моя любимая мамочка (нем.).

81

Дискредитация (фр.).

82

Первые промышленные плантации чая на территории Грузии появились после Крымской войны (1853–1856) – пленный английский офицер Джекоб Макнамарра, женившийся на грузинке и оставшийся жить в Грузии, создал небольшие плантации в районе Озургети и Чаквы и развернул производство чая. На торгово-промышленной выставке 1864 года был впервые представлен «кавказский чай». Впрочем, качество этого чая было невысоким, и использовался он исключительно для примешивания к китайскому чаю.

83

Мой дорогой супруг. Я сильно переживаю. Что происходит? (нем.)

84

Десять дней? (нем.)

85

Семен Александрович Мусин-Пушкин (1858–1907) – поэт, публицист, земский деятель.

86

Один из партийных псевдонимов Веры Засулич. В РИ Вера Ивановна в 1879 году нелегально вернулась в Россию, примкнула к «Чёрному переделу», вновь ушла в эмиграцию в середине 1880 года.

87

Вера Засулич происходила из бедного шляхетского польского рода.

88

Мой дорогой! Это очень важно! (нем.)

89

Сандро заболел. Ему очень плохо. Он видел покушение. Сейчас без сознания (нем.).

90

Идиомы, устойчивые выражения (нем.).

91

Видел далекую перспективу (нем.).

92

Незаконченная фраза без плохих последствий, что-то типа неплохо, без плохого… Простим профессору корявый немецкий.

93

Сотрясение мозга (нем.).

94

Боже мой! Ты ранен? (нем.)

95

Это не только ее имя и отчество, но и один из псевдонимов, весьма странно…

96

Не так, как должно было бы быть в лучшем виде – вольная интерпретация французского.

97

Потеть, покрываться потом (нем.).

98

Рональд Фишер, выдающийся ученый, родился в 1890 году.

99

Народное творчество.

100

Мамы и тети (фр.).

101

Лакейский или квасной патриотизм (фр.).

102

Варвар, дикий скиф (англ.).

103

Второе я (лат.).

104

Приписка рукою императора Михаила, второго сего имени.

105

Аптекарь, долгое время поставлявший Екатерине Медичи яды.

106

Приписка рукою императора Михаила, второго сего имени.

107

Компенсация (нем.).

108

Приписка рукою императора Михаила, второго сего имени.

109

«Дети капитана Гранта» (фр.).

110

Умный поймет (лат.).

111

Приписка рукою императора Михаила, второго сего имени.

112

Барабан бьёт и гремит, Ратаплан дон-дири-дон. Командир ворчит и ругается, Ратаплан дон-дири-дон (нем.).

113

Чёрт возьми. Шевели ногами побыстрее, свинья, если хочешь жить (нем.).

114

Отечество (нем.).

115

Хорошо (нем.).