Аластер Рейнольдс

Мстительница

Alastair Reynolds

REVENGER

© Н. Г. Осояну, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020 Издательство АЗБУКА®

Часть первая. Ракамор

Глава 1

Адрана всегда ненавидела доктора Морсенькса. Он был врачом семейства Несс с той поры, как наши родители прилетели на Мазариль, то есть еще до моего и сестры рождения. Он видел, как мы с Адраной росли и как чума забрала нашу мать. Именно болезнь настроила моего отца против таких людей, как капитан Ракамор, поскольку мистер Несс считал, что не следует трогать вещи, которым лучше оставаться взаперти, – впрочем, насколько я знаю, никому так и не удалось доказать, что источником чумы стал один из шарльеров.

Но это не помешало отцу поддаться на уговоры и принять участие в дурацком предприятии, связанном именно с тем родом деятельности, который им не одобрялся.

Таким он был: внушаемым, способным пойти против собственных убеждений. Кульминация настала в Зале Истории, вечером ковальника, весной 1799 года. Отец отправился поглядеть, какие плоды принесли его инвестиции, и, поскольку ему хотелось произвести впечатление на богатых шишек в торговой палате Мазариля, он взял нас обеих с собой. Нам надлежало вести себя наилучшим образом. Как полагается молодым и хорошо воспитанным леди строгих правил.

Адрана была от этого не в восторге.

– Доктор Морсенькс, – позвал отец, заметив семейного врача в нескольких столиках от нас, – не хотите присоединиться? Вы уже давно не видели Адрану и Арафуру. Взгляните, как они выросли.

Доктор приковылял к нам. Он напоминал перечницу, одевался только в черную и слишком многослойную одежду.

– Всегда рад вас видеть, мистер Несс, – сказал Морсенькс своим хрипловатым, масляным голосом и коснулся рукой лба. Потом начал что-то напевать себе под нос. Он всегда выводил какой-нибудь мотив, будто застилая собственные мысли, как один череп глушит сигнал другого. – Ваши дочери делают вам честь, – продолжил доктор, всерьез перебарщивая с лестью. – Должно быть, они большое утешение на фоне неудачной экспедиции капитана Лара. Надеюсь, ваши инвестиции не были слишком обременительны?

– Мы справимся, – ответствовал отец, напустив храбрый вид.

– Вы всегда справляетесь, мистер Несс, и это делает вам честь. Как и ваши дочери. Прекрасные образцы, обе. Следить за их развитием было для меня удовольствием и привилегией. – Он продолжил напевать и начал что-то искать в кармане короткими толстыми пальцами. – Не желаете ли…

– Мы староваты для сладостей, – заметила Адрана. – Мне уже восемнадцать, да и Фуре недолго осталось.

– Все в порядке, – сказала я, позволяя доктору вытащить пакет со сладостями и положить мне на ладонь кусочек засахаренного имбиря.

– Я собирался навестить вас, – сказал доктор Морсенькс нашему отцу. – Я хотел поговорить с вами о том, что может вас заинтересовать… особенно в случае Арафуры. Детские годы, знаете ли, весьма драгоценны…

– Она не ребенок, – отрезала Адрана. – И я знаю, что у вас на уме. То снадобье, да? Которое замедляет развитие? Знаете что, можете…

– В таком тоне нет необходимости, – перебил ее отец. – Доктор был очень добр к тебе и Фуре все эти годы.

– О да. Как будто в том, что он шныряет по дому, словно по своему собственному, нет ничего странного. Нетушки, доктор Морденькс. – Она умела произносить это небрежным тоном, словно называя его настоящим именем, и время от времени можно было ничего не заметить. – Я достаточно взрослая, чтобы думать своей головой, да и Фура скоро станет такой же.

– Сейчас же извинись перед доктором, – потребовал отец.

– И не подумаю, – огрызнулась Адрана. – Ты меня не заставишь, так же как не заставишь наслаждаться этим дурацким вечером, дурацким капитаном и дурацкими приятелями, которые притворяются, что не растратили половину своего состояния.

– Я велю Паладину отвезти тебя домой, – пригрозил отец.

Наш старый красный робот вертел стеклянным куполом головы, пытаясь уследить за разговором. Внутри купола вспыхивали и гасли огни. Паладин часто путался, когда упоминалось его имя, в особенности если ему не давали простых, прямых приказов.

– Будем на связи, – сказал доктор Морсенькс, засовывая пакет со сладостями обратно в карман.

– Простите за грубость моей дочери.

– Да о чем разговор, мистер Несс. Эмоциональная лабильность юных существ – вовсе не новость для меня.

Мы смотрели, как он повернулся и заковылял обратно к своему столу. На затылке у него был валик из плоти, похожий на надутую трубку. Доктор все еще напевал себе под нос.

– В этом не было никакой необходимости, – пробормотал отец. – Я еще ни разу не чувствовал себя таким…

– Униженным? – договорила за него Адрана. – А знаешь, что такое настоящее унижение? Быть Нессом – вот что. Пресмыкаться, поднимаясь по социальной лестнице Мазариля, безуспешно притворяясь теми, кем мы не являемся.

В некотором роде я обрадовалась, когда какой-то выпивоха начал выкрикивать непристойности из зала. Капитан Маланг Лар, стоявший за трибуной, продолжал говорить, а потом кто-то из членов торговой палаты встал и попытался заставить нетрезвого зрителя замолчать, но было уже поздно. Констебли в круглых шляпах без полей и сверкающих синих эполетах ворвались в зал через дальнюю дверь и попытались насильно увести пьяницу с собрания. Но тот был полон решимости подраться, начал лупить констеблей и, шатаясь, врезался в столик, который опрокинулся.

Паладин развернулся.

– Обнаружено отклонение от нормы, – сказал робот и принялся повторять снова и снова: – Обнаружено отклонение от нормы.

Отец начал закатывать рукава.

– Пожалуй, мне лучше… – проговорил он, всем своим видом давая понять, что по меньшей мере задумывается об участии в происходящем, хотя на самом деле с бо́льшим удовольствием остался бы за столом, чем отправился бы драться с каким-то пьянчугой.

Потом мы оба поняли, что Адрана ускользнула.

– Найди ее! – рявкнул отец на Паладина.

Робот повернул голову и покатился прочь от стола, прокладывая себе путь сквозь суматоху. Кто-то пнул Паладина, просто ради удовольствия сделать это с разумной машиной. Робот к такому привык: сильно покачнулся, но устоял.

– Он должен был лучше следить за ней, – сказал отец, кипя от злости, и снова одернул рукава.

– Паладин ничего не может поделать, – возразила я. – Он просто старый робот, который старается изо всех сил. Слушай, я пойду и попробую отыскать ее. Людей впускали только через северный вход, верно?

– Нет, – ответил отец, вытирая ладонью пот со лба. – Оба входа были открыты, и держу пари, что твоя сестра направляется к одному из них.

Паладин все еще прочесывал комнату, вертя куполообразной головой, внутри которой возбужденно вспыхивали огоньки.

– Ладно, – сказала я. – Ступай в гардеробную, откуда мы вошли. А я пойду к южному входу.

– Могу ли я рассчитывать, что ты вернешься?

– Конечно.

Я говорила всерьез. У меня не было намерения ослушаться его. Я хотела, чтобы все мы снова сели в трамвай и поехали по Джонсери-роуд домой, подальше от пьяного хаоса, в который превратился чинный светский прием. Мечтала вернуться в свою комнату на третьем этаже, рядом с гостиной, где были все наши книги, карты и игры.

– Тогда поторопись, – сказал отец.

Я встала из-за стола, обошла потасовку – которая затихала, поскольку появились новые констебли, – и начала пробираться по длинному Залу Истории.

Липкая холодная рука сомкнулась на моем запястье.

– Эта твоя сестра оказывает разрушительное влияние. Чем скорее она исчезнет из твоей жизни, тем лучше. Поищем ее вместе?

– Сама справлюсь, доктор, – сказала я и выскользнула из его хватки, как будто пальцы Морсенькса были покрыты слизью. – Вы лучше наблюдайте за помещением. Робот пытается ее разыскать, но зрение у него барахлит.

– Ты хорошая девочка, Арафура. По крайней мере одна из вас идет правильным путем – достойный памятник вашей матери.

– Спасибо, доктор Морд… Морсенькс.

Оскорбление выскользнуло ненароком, как будто внутри меня пробудилась Адрана, подстрекая на озорство. Я неловко улыбнулась и оторвалась от доктора, зная, что он со своей хромотой ни за что меня не догонит. Мы с Адраной обе были в лучших платьях и ботинках, но при необходимости могли бегать, подхватив юбки.

Зал в длину был гораздо больше, чем в ширину. И неудивительно, ведь он охватывал огромный исторический период. Поначалу, когда я еще не понимала, что к чему, мне нравилось, что Зал Истории такой красивый: одна из его длинных стен была черной от пола до потолка и покрытой цветными светящимися полосами, похожими на нерегулярно расположенные столбы изгороди. Яркие цвета и надписи внутри полос без труда оказывали сильное впечатление. Я была увлечена теми знаниями о прошлом, которые имелись.

Прошли годы, прежде чем я задумалась о черных промежутках между полосами и о том, что они означают.

Вскоре я оказалась у южной двери. Она была открыта, и снаружи напирал теплый вечерний воздух. Констебли пытались навести порядок, не позволяя людям возвращаться. Какой-то мужчина настаивал, что ему надо в гардеробную, где ждет жена, и ему велели обойти фасад здания; это, по его мнению, было слишком хлопотно. Назревала ссора.

Меня схватили за руку.

Я вырвалась, наполовину ожидая снова увидеть доктора Морсенькса. Но это была Адрана.

– Недурственно, – сказала она. – Теперь мы сможем немного повеселиться.

И потащила меня к двери.

– Мне надо отвести тебя к отцу, – запротестовала я.

– Да ладно тебе, Фура. – Ее глаза расширились от предвкушения, но не затуманились и не покраснели от бокала вина, который она выпила сразу после нашего прихода. – Мы в двух шагах от Нейронного переулка. У меня есть немного пистолей. Давай пойдем и гульнем.

– Меня не интересует Нейронный переулок.

– Откуда ты знаешь, если никогда там не была?

– А ты была?

Однако мы уже вышли за дверь, в густеющие сумерки, и констебли теперь ни за что не пропустили бы нас обратно тем же путем. Я оглянулась как раз вовремя, чтобы заметить Паладина, который все еще прочесывал зал, постепенно приближаясь к открытой двери.

– Идем, – настаивала Адрана. – Тебя никто не будет винить. Это ведь я вечно подаю дурной пример, не так ли?

Мы спустились по ступенькам у входа, прошли вдоль ряда фонарей через музейные сады, а потом пересекли трамвайные пути на Джонсери-роуд. Впереди показался неоновый портал Драконьих врат, за которыми извивался узкий Нейронный переулок, устремляясь куда-то на юг, в сторону станции «Хадрамо». Я немного поглазела на Драконьи врата – как всегда это делала, когда видела мерцательные ящики и экраны, если они мне попадались в общественных местах. У нас дома ничто не могло сравниться с таким всплеском яркости и цвета.

– Ты была не очень-то любезна с Морденьксом.

Адрана тащила меня к Драконьим вратам, взяв под руку.

– А ты понятия не имеешь, какой он на самом деле отвратительный тип. Я знаю, что он хочет с тобой сделать. Появилось новое снадобье – оно замедляет биологический рост и позволяет родителям сделать так, чтобы их отпрыски навсегда остались детьми.

– Зачем кому-то может понадобиться такое?

Она сердито оглянулась на меня:

– Как же ты наивна, Фура.

– А ты всего лишь немного старше меня.

Мы нырнули в Драконьи врата и погрузились в сияние и духоту Нейронного переулка. Адрана улыбнулась мне:

– Мы пришли! Только посмотри на нас, Фура, – разодеты в пух и прах, гуляем по городу. Вот. – Она покопалась в сумочке и вручила мне пистоль достоинством в две меры. – Это половина того, что у меня есть, так что не трать попусту.

Я уставилась на тяжелый металлический диск пистоля, не зная, что делать с этим подарком.

– Спасибо, – проговорила я с сомнением. – Но ведь я тебя догнала, верно? Мы должны вернуться. Ты в любом случае теперь можешь говорить, что видела Нейронный переулок.

Но Адрана уже шла вперед с таким уверенным видом, словно бывала здесь раньше.

– Следи, чтобы никто не обчистил твои карманы и не дал волю рукам, – велела сестра, не обращая внимания на мои слова. – Мы пройдем его до конца и выйдем через Кошачьи врата.

– А потом домой?

– Разумеется. – Она широко улыбнулась. – Куда же еще?

Гадалка изучала ладонь клиента. Босоногая девочка с безумными глазами и сиянием, исходящим от кожи, просила милостыню на углу. Мимо прошли двое сутулых мужчин со слезящимися глазами, одетые в серо-коричневые скафандры; шлемы они держали под мышкой. Позади мужчин двигалось нечто, одетое как ползун, – ковыляло, переступая многочисленными конечностями. Пояс существа демонстрировал цвета Банка Хадрамо, а на голове у него была большая пучеглазая маска. Приглядевшись, я поняла, что это настоящий ползун, а не маскарадный костюм; пришелец сопровождал мужчин в скафандрах.

Я все смотрела и смотрела, пока не поймала в окне на противоположной стороне отражение своего лица с отвисшей челюстью.

– Да-да, пришелец, – сказала Адрана, словно в происходящем не было ничего удивительного. – Они здесь бывают. Это место достаточно близко к порту, чтобы можно было решать деловые вопросы, особенно связанные с банковской деятельностью. Кстати, о пришельцах – разве эти наряды не прекрасны?

Я оторвала взгляд от ковыляющего мимо существа, пытаясь не таращиться на маленькие усики, которые время от времени выглядывали из его хоботка. Адрана, не впечатленная ползуном, стояла у входа в магазин. За стеклом были манекены, разодетые в сверкающие платья и юбки из миниатюрных и блестящих многогранных чешуек.

– Шкура гремучек, – сказала моя сестра. – Они ее сбрасывают. Ну, во всяком случае, раньше сбрасывали. Ее находят в шарльерах, и иногда найденного хватает, чтобы сшить платье. В некоторых мирах это незаконно – там не хотят оскорбить гремучек, если те вдруг вернутся.

– Не думаю, что гремучки вернутся, – сказала я, вспомнив соответствующую отметку на стене в Зале Истории. Эти существа появились и исчезли во время Четвертого Заселения, примерно девять миллионов лет назад, и с той поры о них никто не слышал.

– Так или иначе, наверняка подделка, – сказала Адрана, фыркнув с видом знатока, как будто у нее был богатый опыт в этой области. – Ну же, идем. Не хочу канителиться, когда нам столько всего надо увидеть. Следующий – брокер конечностей.

– Брокер чего?..

Она ускорила шаг:

– Сама увидишь!

В витрине соседнего магазина было полным-полно рук и ног, прикрепленных к бархатным подставкам или стеклянным держателям или помещенных в пузырящиеся чаны. Некоторые были живыми, а некоторые – искусственными, сделанными из металла, с моторами и микросхемами.

– Это ужасно, – сказала я, наблюдая, как жестяная рука медленно разжала и сжала кулак, словно ловя невидимый мячик.

– Ты бы так не думала, если бы нуждалась в руке. На кораблях вечно происходят несчастные случаи. А в шарльерах и подавно – то двери внезапно закрываются, то еще что-нибудь, и люди не успевают выйти. Здесь при необходимости можно купить новую конечность – металлическую или из плоти и крови, без разницы. Любую можно прикрепить. – Адрана взглянула на меня с явным разочарованием. – Как же мало нужно, чтобы заставить тебя растеряться.

– Почему этого торговца называют брокером?

– Потому что в этом его суть. Здесь можно и продать конечность, если очень нужны пистоли. А потом выкупить с процентами или позволить магазину забрать себе прибыль от продажи. – Тут Адрана напряглась и положила руку мне на плечо. – Паладин.

– Что?

– Я только что видела Паладина, который прошел через Драконьи врата.

– Ну ладно, – сказала я, стыдясь своего облегчения. – Мы достаточно повеселились, верно?

– Мы только начали. Давай спрячемся в том ларьке. Робот не станет там искать.

Это была бело-голубая палатка, зажатая между двумя торговыми зданиями. На входе не было ни таблички с надписью, ни эмблемы, да и сам он выглядел как разрез на ткани.

Адрана все равно втолкнула меня внутрь, бросив взгляд через плечо.

– Вас кто-то преследует? – спросила женщина, сидящая в глубине палатки.

– Всего лишь робот, – сказала я.

Адрана задержалась снаружи, а затем тоже вошла, сомкнув вход поплотнее.

– А, это ты, симпатичная брюнетка, – сказала женщина. – Девушка из красивой части города. Я так и думала, что рано или поздно ты вернешься. И кто это с тобой?

– Что происходит? – спросила я, нахмурившись.

Женщина поднялась из-за стола в глубине палатки, шаркнув стулом по каменным плитам. Весь ее магазин состоял из простых деревянных полок, которые были придвинуты к ткани палатки и обвешаны световым плющом, крупным и излучающим яркое свечение. На полках лежали кусочки кости всевозможных оттенков – от маленьких, размером с ноготь, до больших, как дубины.

Рядом с каждым экземпляром была крошечная бирка с описанием и ценой.

– Значит, сестра тебе ничего не рассказала, – проговорила женщина. – Вы же явственно сестры.

– Откуда вы друг друга знаете?

– Оттуда, что она здесь уже была, – сказала женщина. – Верно, Адрана? Несколько недель назад, ведь так? И как зовут твою сестру, раз уж мы затеяли этот разговор?

– Это Арафура, – спокойно ответила Адрана. – Фура. Вы должны и ее проверить, мадам Гранити.

– Что проверить? – спросила я.

– Способности, – сказала женщина, пододвигаясь ко мне и кладя палец мне под подбородок. Она приподняла мое лицо, посмотрела в глаза и слегка нахмурилась. На носу у женщины сидели очки – огромные и круглые, в тяжелой медной оправе, и сквозь линзы ее глаза выглядели огромными, как два мира. Поверх платья на ней был передник с карманами, набитыми блестящими металлическими приспособлениями. У нее были наперстки на всех пальцах, включая большие, с тонкими проводами, убегающими куда-то в рукава. – Те способности, что полезны на кораблях.

Адрана рискнула выглянуть из палатки.

– Паладин почти здесь, – крикнула она. – Проверяет другие лавки.

Мадам Гранити все еще держала палец у меня под подбородком. Она провела другой рукой по моей щеке до скулы, по виску. Я чувствовала не только холод ее наперстков или остроту их кончиков.

Я ощущала что-то еще: дрожь, покалывание под кожей.

– Раз он слоняется поблизости, значит знает, что вы здесь, – сказала мадам Гранити. – Хотите, чтобы он вас нашел? Вас обеих?

– Не хотим, – ответила Адрана.

– А как насчет моего мнения?

– Выскажешь позже. Слушай, мы сейчас ускользнем от Паладина. Потом еще немного повеселимся и сами найдем дорогу домой. Я тебя прикрою.

– Тогда вам лучше пройти в заднюю часть, – сказала мадам Гранити. – Робот не пойдет за вами туда.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Мистер Квиндар проследит, чтобы этого не случилось.

Позади стола виднелась небрежно прикрытая дыра в ткани. Мадам Гранити через нее вывела нас в другую часть палатки. Там стояло большое, крепкое кресло с высокой и мягкой спинкой, откинутой назад. В нем храпел мужчина с лицом, прикрытым шляпой, и газетой на груди. Мадам Гранити застегнула «дверь», затем подошла к мужчине и толкнула его.

– Э-э?

Он сел, уронив газету.

– Просыпайтесь, пора отработать комиссионные. У меня тут сестры Несс, и приближается робот, который должен забрать их домой.

– Робот?

Адрана медлила у перегородки, одним глазом наблюдая за тем, что происходило по другую сторону.

– Да, и он заходит внутрь.

Мне не нужно было видеть Паладина, чтобы услышать скрип его колес, гул механизмов и жужжащий вой, с которым он двигал руками.

– Слезайте с трона, мистер Квиндар. А ты, – сказала мадам Гранити, указывая на меня, – ты-то на него и залезай. Я знаю, что у твоей сестры есть дар, и частенько бывает так, что у братьев и сестер он общий, но мне все равно надо убедиться.

– Какой еще дар?

– Просто сядь в кресло, – сказала Адрана.

– Что я должен сделать с роботом? – спросил мистер Квиндар, покидая «трон».

– Для начала остановите его, чтобы он сюда не вошел.

Теперь, когда мистер Квиндар не лежал, стало ясно, что он очень высокий и худой. На нем было длинное черное пальто, чей подол должен был закрывать его ноги почти целиком, но они высовывались точно черные ходули. А его ступни как будто не полностью касались земли, как у марионетки, которой плохо управляют. Он сунул правую руку в карман пальто и вытащил короткую черную палку, коротко ею взмахнул – и она удлинилась в шесть раз от первоначального размера.

– «Останови его», – говорит она. Видин его остановит, ага. Останавливать всякие штуки – Видин почти все время только этим и занимается.

Без особой спешки мужчина в черном пальто подошел к другой стороне комнаты, поднял свою палку и начал бить ею о разделяющую занавеску. После нескольких ударов он усилил натиск, потянувшись другой рукой, чтобы расстегнуть «дверь». Она открылась, и мы увидели Паладина целиком.

– Ну, иди сюда. Покажи старому Видину, на что ты способен, дьявол на колесиках.

Робот покатился вперед – точнее, попытался это сделать. Мистер Квиндар – если так его на самом деле звали – выдвинул ногу вперед и мыском сапога заблокировал одно из ведущих колес, а потом продолжил разбивать корпус. Паладин пытался защищаться руками, но глубинные программы не позволяли ему делать то, что могло причинить вред мистеру Квиндару.

– Давай! – подбадривала Адрана, поощряя мужчину в черном. – Ударь по куполу. Разбей эту дурацкую штуку вдребезги!

– Не надо, – попросила я, ощущая внезапно пробудившуюся давнюю привязанность к машине. – Он просто делает свою работу.

– Просто лезь в кресло, Фура, – огрызнулась Адрана. – У меня есть талант, способности. Я узнала об этом несколько недель назад. Разве ты не хочешь узнать, вдруг они достались и тебе?

Я колебалась, разрываясь между любопытством и тошнотворным ужасом от того, что происходило с роботом. Но любопытство оказалось сильнее. Я вскарабкалась на «трон», понимая, что ввязываюсь в историю, о которой пожалею, но не собираясь останавливаться, – да, иной раз такое бывает.

– В каком смысле, «несколько недель»?

– Я тайком пробралась сюда сама. В тот раз я должна была отправиться на примерку новых ботинок. Ну, я и это успела, но мне хватило времени, чтобы завернуть в Нейронный переулок, и я должна была узнать наверняка. Понимаешь, у меня было предчувствие…

У подножия «трона» была пластина, на которую я поместила ноги в ботинках, руки положила на мягкие подлокотники по бокам, а затылком опустилась в мягкие объятия подголовника. Казалось, чем больше я расслаблялась, тем сильней он охватывал мой череп.

– Какое предчувствие?

– Что я могу читать кости.

Мадам Гранити подошла к другому устройству – какому-то приспособлению, висевшему над креслом. Оно было похоже на абажур с гибкой шейкой. Она наклонилась, пощелкала какими-то выключателями, и от этой штуковины пахнуло, как от подгоревшего тоста.

Вокруг основания «абажура» замерцал свет, и штуковина наклонилась ко мне.

– Мне поручено найти Арафуру и Адрану Несс, – прогудел голос Паладина. – Если вам известно их местонахождение, пожалуйста, сообщите.

– Единственное, что я могу сообщить, – сказал мистер Квиндар, – так это то, что я проломлю твою жестяную башку, если ты еще хоть немного продвинешься.

– Пусть он остановится! – крикнула я.

– Не дергайся, – сказала Адрана. – Он составляет карту твоего мозга. Проверяет, насколько вероятно, что ты сумеешь установить связь с костью.

– Чтение костей – это искусство, – спокойно повествовала мадам Гранити, как будто не замечая стычки по соседству. – Но оно работает лишь в том случае, если мозг еще формирует и разрывает связи. Другими словами, еще учится быть мозгом. Детям оно подвластно, однако у них маловато ума, чтобы понять шепот костей, поэтому для капитана они бесполезны. Взрослые не годятся, у них мозги уже затвердели. Подростки, мальчики и девочки, – вот у кого получается хорошо. Можно дотянуть до двадцати с чем-то, но дорожка пойдет под уклон. – Она задумчиво хмыкнула. – А это неплохо. Весьма неплохо.

Сканер опустился так близко к моей голове, как только мог дотянуться. Я снова почувствовала покалывание, но на этот раз оно исходило от машины, а не от наперстков мадам Гранити. И теперь оно ощущалось внутри моей головы, словно какие-то маленькие твари ползали внутри моего черепа, вызывая зуд.

– Она готова? – спросила Адрана.

– Почти, – сказала мадам Гранити. – Может, ее дар не такой отчетливый, как твой, но ведь она немного моложе, верно? У вас обеих есть талант, и тот факт, что вы идете в паре, здорово повышает вашу продажную стоимость.

– Вы причиняете мне вред, – сообщил Паладин. – Должен попросить вас воздержаться от дальнейшего причинения, иначе мне будет нанесен непоправимый ущерб.

Я повернулась, с лязгом отодвинув абажур. Через дыру в тканевой перегородке я увидела, как мистер Квиндар замахнулся на Паладина своим прутом, поднял его высоко и опустил с силой, держа обеими руками.

– Прекратите, – сказал Паладин, и какая-то ошибка в его системе координации привела к тому, что заднее колесо заклинило, как уже бывало не раз. Теперь робот мог только вертеться на месте и не сумел бы отступить, даже если бы мужчина в черном пальто ему это позволил. Однако мистер Квиндар и не собирался сдаваться.

Он отбросил прут, потянулся к одному из черепов покрупнее, что лежали на полках мадам Гранити, и начал орудовать им как дубинкой, изо всех сил ударяя по куполу.

– Стой! – крикнула я. – Оставь его в покое!

– Его? – переспросила мадам Гранити, широко раскрыв глаза за стеклами очков. – Это всего лишь робот, которого ты очень старалась избегать совсем недавно.

Паладин отчаянно вертелся на месте. Бестолково размахивал руками. Он зацепил полки, разбросал кости. Видин продолжал его избивать. На куполе появились трещины. Наконец – и это было своего рода милосердием – заднее колесо Паладина застряло у основания стеллажа. От толчка робот опрокинулся, упал с грохотом. Передние колеса продолжали вращаться в течение нескольких секунд, и тощие руки Паладина колотились о камни.

Механизмы внутри купола зажужжали, защелкали. Огни погасли.

Паладин застыл.

Видин отбросил кость в сторону. Потянулся за брошенным прутом, сложил его до прежней длины и засунул обратно в карман пальто.

– Ненавижу роботов. Самодовольные машины живут дольше нас и ведут себя по-хозяйски. – Он отряхнул ладони. – Ну что, мадам Джи, удалось что-нибудь извлечь из девочки?

– Лишь отчасти, пока вы не отвлекли ее всем этим грохотом. У нее есть потенциал, это ясно. Думаете, у вас получится найти для них обеих работу?

Мистер Квиндар почесал затылок. Голова у него была совершенно лысая, щеки ввалились, глаза запали, а от одного из них до уголка рта шел бледный шрам.

– Если верить газете, которую я внимательно изучал, прежде чем вы меня побеспокоили, Рэк уже несколько дней как пришвартовался в Хадрамо.

– Рэк? – переспросила я.

Мистер Квиндар вытащил из-за одного из стеллажей стул и присел. Полы пальто свисали по обе стороны его длинного тела, жесткие и рваные, точно высыхающие крылья огромной птицы.

– Если точнее, Ракамор. Капитан. Не лучший из них, но и не худший. Ходят слухи, что Рэк ищет на рынке нового симпатетика. По-нашему – чтеца костей. Он легко наймет одну из вас. А обеих – и того легче.

– Куда наймет? – спросила я.

– Детка, у тебя серое вещество барахлит? В свою команду. На свой корабль. Для экспедиций и так далее. Все законно. Договариваетесь о сроке, отплываете. Шесть месяцев, а может, и меньше. Повидаете кое-какие миры. Поглазеете на кое-какие достопримечательности. Я видел сотню миров, но это лишь малая толика от того, сколько их на самом деле. Бывают ведь не только сферические миры, как этот. Миры-колеса, миры-веретена, хрупкие миры, кружевные… да их больше, чем у нас есть для них названий. Хочешь сама полюбоваться хоть чем-то? А если по ходу дела вскроете один-два шарльера – озолотитесь. – Он сжал кулак и потряс, как будто изображая горку пистолей. – Таких денег на этой куче навоза вы ни за что не заработаете. А если подпишетесь на более долгий срок, хватит и на пенсию.

– Мы не можем, – сказала я.

– Отец почти разорил нас, – встряла Адрана. – Вот почему он позволил себя уговорить на это дурацкое вложение средств – думал, удастся обдурить судьбу. Теперь наши дела еще хуже, чем раньше. – Она положила руки мне на плечи, посмотрела прямо в глаза. – Но мы можем это изменить. Вырваться, пусть ненадолго. На несколько месяцев. А потом мы вернемся и поделимся заработком с отцом. В кои-то веки сделаем что-нибудь для него. О, он не согласился бы на такое – это я знаю. Но люди не всегда понимают, что для них хорошо.

– Никогда в жизни, – сказал мистер Квиндар, – не слыхал я более истинных слов.

– Знаете, где найти Рэка? – спросила его мадам Гранити.

– Более-менее.

– Тогда отведите их туда. Они все еще могут передумать, не так ли? Но убедитесь, что Рэк понимает: он нам обоим должен вознаграждение за находку, если они пройдут его проверки.

– Пройдут, – заверил ее мистер Квиндар. – У меня на такие штуки нюх, ага. И эти сестрицы от меня не ускользнут.

Я вышла в переднюю часть палатки, где лежал на полу Паладин, тихий и неподвижный, с пробитым куполом. Адрана, мадам Гранити и мистер Квиндар последовали за мной.

Я опустилась на колени рядом с искалеченным роботом, коснулась пролома в куполе и бросила взгляд на мистера Квиндара:

– Вам не нужно было вот так его разбивать.

– Если бы он этого не сделал, – сказала мадам Гранити, – робот уже тащил бы вас домой.

– Паладин не виноват. Он просто делал то, что ему приказали.

– Это все, на что он способен, – сказала Адрана. – В его башке нет ничего, кроме списка инструкций. Мы не такие, Фура. У нас есть то, чего у Паладина никогда не было и не будет, – свобода воли. Если ты сейчас отправишься домой, отец вскоре приведет Морденькса. И тот даст тебе лекарство, которое остановит взросление. Тогда ты утратишь свой шанс на много-много лет. Вот он, перед тобой, здесь и сейчас. Наша единственная возможность действовать.

Я посмотрела на сестру, потом на мадам Гранити, потом на Видина Квиндара и сказала:

– Мы просто поговорим с капитаном Ракамором. И только. А когда он скажет, что мы не подходим – что обязательно случится, – мы отправимся домой и никогда больше не скажем об этом ни слова. Договорились?

– Договорились, – ответила Адрана.

Глава 2

Ракамор арендовал контору в стене дока Хадрамо, так высоко, что лифт полз туда несколько долгих минут. Контора была маленькая, обшитая серыми металлическими листами, с одним большим окном, выходящим на Мазариль, и, поскольку мы теперь находились над небесной оболочкой, за этим окном не было ничего, кроме вакуума. Казалось неправильным, что кто-то может чувствовать себя комфортно в подобном месте. В комнате стоял письменный стол, за которым сидели трое. Точнее, двое – лицом к нам, спиной к окну, – а третий стоял с нашей стороны, склонившись над бумагами и продолжая вести с первыми двумя тихий разговор.

Видин Квиндар, который привел нас из Нейронного переулка, кашлянул у дверей.

– А, Квиндар, – сказал старший из сидящих. – Это те самые девушки, да?

– Наши милашки, капитан Рэк, они самые.

– Так пусть войдут. Дальше я сам разберусь. Можете подождать снаружи.

Видин Квиндар сделал смиренное, раболепствующее движение пальцами.

– Обычные проценты, обычные условия, не так ли?

– Как всегда, рубите сплеча, мистер Квиндар. Не извольте сомневаться, если девушки подойдут – а вердикт по этому поводу вынесет Казарей, не я, – то вы получите свои пистоли.

Мы подошли к тому мужчине, который стоял. Было совершенно ясно, что здесь заключают какую-то сделку. Стоявший собрал бумаги со стола, туго свернул. Против собственной воли я бросила на них взгляд. Это были чертежи: белые чернила на синем фоне, сложные схемы, полные едва заметных линий и геометрических форм.

– Могу ли я рассчитывать на ваш ответ завтра, капитан? Я не в силах сделать вам лучшее предложение, чем это.

– Спасибо, господин Гар, – ответил Ракамор. – Мы с вами свяжемся.

Когда мужчина с бумагами ушел, капитан посмотрел на нас и сказал:

– Мы потеряли сто акров парусов у Тревенца-Рич. Вы хоть представляете себе, сколько стоят паруса? Их ведь теперь никто не производит, что бы ни твердила молва. Оптовые торговцы – вроде Гара – собирают клочки, измеряют и сшивают, снова превращая в годное полотно. А потом продают нам – тем самым бедолагам, которые изначально владели этими парусами, – по цене, раз в десять превышающей покупную. – Тут в его голосе проскользнула осторожная нотка. – Но мы не можем работать без парусов, а плохой парус хуже, чем никакого, потому что он внушает ложную уверенность. У Гара хорошая репутация.

– К сожалению, цены ей соответствуют, – сказал другой сидящий мужчина.

– Возле Тревенца-Рич случились неприятности? – спросила я.

Капитан Ракамор посмотрел на меня с легким интересом:

– Ты слышала об этом мире?

– Читала. Он находится на одной из самых высоких орбит с большим эксцентриситетом. Наверное, вылетел из Собрания очень давно: столкновение или что-то в этом роде отправило его в Пустошь.

– Вполне вероятно, – согласился Ракамор. – Нет, неприятностей не было – по крайней мере, таких, о которых ты думаешь. Мы просто наткнулись на какой-то мусор и сильно повредили фок. Обратно пришлось ковылять на ионных. Ни перестрелок, ни пиратов. Разочарована?

– Мусор, как я понимаю, – довольно опасная штука, – заметила Адрана.

– Всякое бывает, – сказал Ракамор, кивая моей сестре. – Скорость – наш главный союзник; если мы нацепим побольше брони, то замедлимся и утратим экономическую эффективность. Так что приходится рисковать. Но я бы не стал преувеличивать опасность: у нас гораздо больше шансов потерять парус, чем получить прямое попадание в корпус.

Капитан был хорош собой, но в его красоте ощущалось нечто нарочитое, как у принца на иллюстрации в детской книжке. Квадратная челюсть, пронзительные глаза, крупный нос. Прекрасные скулы. Изогнутые, аристократические брови. Жестокий изгиб губ. Волосы длинные, собранные в аккуратный хвост. Он выглядел высоким даже сидя – по меньшей мере, таким же высоким и худым, как Видин Квиндар, – но при этом в нем ощущалась утонченность, которую на Мазариле приветствовали бы где угодно. Белизна его рубашки была безупречной, а кожа жилета, отполированного до зеркального блеска, скрипнула, когда он наклонился вперед в своем кресле.

В одной руке Ракамор держал многомерный пистоль, постукивая им по столу.

– Смотрите сами, – сказал он, отодвигая в сторону несколько оставшихся бумаг и открывая рукописный текст. – Это разбивка моих потерь за последние десять лет: члены команды, погибшие, раненые и пропавшие без вести; сопоставление с чистой прибылью. Казарей поручится за эти цифры.

Молодой человек, сидящий рядом с ним, кивком указал на гроссбух.

– Я потерял двух сканеров, трех открывателей, одного оценщика, одну интеграторшу, – продолжил Ракамор. – Это нормальная естественная убыль для того, за чем мы охотимся. За это время мы подходили к семнадцати шарльерам и взломали тринадцать из них. Я потерял интеграторшу, когда один механизм времен Пятого Заселения напал на нее.

Я сглотнула.

– Но это редкость, – продолжил он. – Интеграторы обычно остаются на борту, пока мои люди трудятся над шарльером, а на борту безопаснее всего. Нет никаких причин, чтобы симпатетик – чтец костей – покидал корабль. – Ракамор провел чистым, ухоженным ногтем вдоль одной из колонок гроссбуха. – Посмотрите сами. Я не потерял ни одного чтеца костей.

– Тогда зачем вам понадобился новый? – спросила Адрана.

Ракамор удивился:

– Разве мистер Квиндар не обрисовал вам ситуацию, когда вел в доки?

– Вытащить хоть что-то из этого ухмыляющегося паука – затея слишком сложная, не стоящая усилий, – сказала Адрана.

– Мм. – На лице капитана появилась озабоченная гримаса. – Скажи им, Казарей.

Юноша был одет так же хорошо, как и Ракамор, и его голос, хоть и звучал выше, тоже принадлежал образованному человеку. У него было чистое, розовое лицо и элегантно растрепанные светлые волосы.

– Даже лучшие из нас не могут оставаться на этом посту вечно, мисс…

– Адрана, – спокойно ответила она, встретившись с ним взглядом.

– А я Арафура, – вставила я.

Казарей кивнул и посмотрел на нас по очереди, немного смущенно, прежде чем сосредоточить свое внимание на Адране.

– Мы начинаем молодыми – чем скорее, тем лучше, если не вдаваться в детали. По мере того как наши мозговые контуры затвердевают, становится сложнее поддерживать связь с черепом или приспосабливаться к изменениям внутри самого черепа. И практически невозможно научиться работать с совершенно новым черепом. – Он откинулся на спинку кресла. – В этом нет никакой трагедии. У меня была славная карьера, и, должен заметить, меня хорошо вознаградили за работу.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросила я.

– Сперва подготовлю преемника – это дело непростое. А потом с удовольствием уйду в отставку. Я достаточно заработал. – Тут я заметила в его взгляде некую отстраненность – многие говорили, что в наших глазах видят то же самое. – Под началом такого человека, как капитан Ракамор, на таком хорошем корабле, как «Скорбящая Монетта», десяти лет вполне достаточно, чтобы обеспечить себе будущее. Если, конечно, у вас нет непомерных аппетитов.

– Мы не собираемся подписывать контракт на десять лет, – сказала Адрана.

Гордый изгиб губ Ракамора смягчила улыбка.

– Да и я не собираюсь подписывать контракт на десять лет с парой незнакомок, которые еще ничему не научились. Квиндар, наверное, упомянул про шестимесячный срок? Если он будет короче, Казарею нет смысла вас обучать. Но за шесть месяцев у вас будет время показать, чего вы стоите, а также решить, подходит ли вам корабельная жизнь. Дело не только в том, чтобы улавливать шепоты. Хорошему чтецу костей также требуется красивый почерк, чтобы быстро и аккуратно стенографировать, и еще он должен не только получать сигналы, но и отправлять. Вопрос в том, хотите ли вы попытать счастья в космосе?

– Мы не боимся, – сказала Адрана.

– Квиндар не привел бы вас сюда, если бы не верил в ваш потенциал. Что скажешь, Казарей? Ты сможешь с ними работать?

– У нас не так много кандидатов, чтобы можно было их перебирать, – сказал Казарей. – И они, по крайней мере, должны быть лучше, чем Гарваль… – Тут он осекся и плотно сжал губы.

– Я слышал, что на некоторых кораблях с костями работают братья и сестры, – сказал Ракамор, задумчиво поглядывая на нас и поглаживая пистоль. – Если эти две сумеют общими усилиями извлечь из черепа хоть каплю полезных сведений, это может дать нам преимущество.

Я потянула гроссбух поближе к нашей стороне стола и, постукивая пальцем по одной из колонок, спросила:

– Эти цифры… они обозначают жалованье членов вашей команды?

– Годовое, и при условии определенного успеха с шарльерами, – да.

– Это большие деньги.

Адрана придвинула гроссбух к себе:

– Разделите это число на два, поскольку речь о шести месяцах, а затем снова удвойте, потому что нас двое. Вы не получите скидку, потому что мы сестры. Это уже пистолей на восемьдесят мер. Я не говорю, что такая сумма покроет все наши потери, но…

– Потери? – мягко осведомился Ракамор.

– Наш отец сделал несколько неудачных инвестиций, – сказала я. – Вложил деньги в экспедицию Маланга Лара.

На лице Ракамора отразилось приглушенное сочувствие.

– Да, весьма прискорбная вышла история. Мы осторожны – я этого не отрицаю. Но Лар достиг невиданных вершин осторожности, придерживаясь мелководных процессий, Солнечных Краев, хорошо изученных шарльеров. С ними проблема такая: слишком большая вероятность, что все трофеи уже кто-то забрал. – Он неопределенно пожал плечами. – В случае Лара так оно и оказалось. Ваша семья сильно пострадала?

– Родители прибыли на Мазариль еще до нашего рождения, – сказала я. – Они спасались от экономического спада и думали, что здесь улучшат свое положение.

– Но вскоре спад начался и здесь, – подхватила Адрана. – Крах тысяча семьсот восемьдесят первого.

– Они не очень удачно выбрали время, – сказала я. – Но сделали все, что могли. По прибытии у них были кое-какие пожитки, немного денег и старый робот. После рецессии им пришлось забрать нас из школы. Плата была слишком высока. Так что теперь мы учимся дома, под руководством робота. Отец надеялся, что экспедиция Лара позволит нам выбраться из этой дыры.

– Мы не должны преуменьшать заслуги Маланга Лара, – сказал Ракамор с оттенком вынужденного милосердия. – Каждый осколок истории, который мы находим, позволяет немного уменьшить наше невежество. Он словно маяк в темноте.

– Но осколки ничего не стоят, – возразила Адрана. – А когда кто-то вскрывает шарльер и возвращается с реликвиями, настоящими реликвиями, которые действительно кое-чего стоят, он обычно приносит и немного истории.

– Такое случается, – согласился Ракамор.

– Но не с Ларом, – отрезала Адрана. – Именно поэтому Арафура и я должны присоединиться к вашей команде. Мы подпишем контракт, и Казарей будет нас обучать. И мы отработаем свое жалованье.

– А потом, через шесть месяцев, вы нас бросите?

– За шесть месяцев многое может случиться, – сказала Адрана. – Может, вы и сами будете рады с нами попрощаться. Или нам понравится такая жизнь…

– Казарей?

Светловолосый юноша доверительно наклонился к Ракамору, не переставая глядеть на нас:

– Я предлагаю взять их, капитан. Стандартные шесть месяцев. Обычные условия.

Ракамор постучал пистолем по столу, словно судья, выносящий приговор.

– Ладно, тогда мы оформим документы. Если удастся договориться с торговцем парусами, уходим с орбиты через день. У вас обеих есть дела, которые надо уладить?

В дверь постучали, и в щель просунулось длинное бледное лицо.

– Квиндар, – раздраженно сказал Ракамор. – Я просил вас оставаться снаружи. Мы здесь еще не закончили.

– Прошу прощения, кэп, но вам, возможно, захочется немного побалакать с разумником, который только что объявился. Называет себя мистером Нессом, – дескать, он отец этих милашек, и он не в восторге от развития событий. Да, и констебли тоже здеся.

Ракамор вздохнул:

– Впусти его.

Отец протиснулся мимо Видина Квиндара, и за его спиной замаячили два констебля, по-прежнему сверкая эполетами. Отец ослабил воротник, и его волосы растрепались от беспокойства, как будто он слишком часто проводил по ним рукой. Лицо выглядело серым.

– Вы убежали, – сказал отец, качая головой, словно изумляясь словам, которые вырвались из его уст. – Вы убежали от меня. Обе! Констебли нашли то, что осталось от Паладина! Этот робот стоил как половина нашего дома, а теперь он разбит вдребезги. Позор, который вы навлекли на меня, на добрую память о вашей матери…

– Мистер Несс, – сказал Ракамор успокаивающим тоном. – Уверен, что мы сможем решить эту проблему. Я восхищен вашими дочерями и хочу нанять их на свой корабль. За ними будут хорошо присматривать, и у них будет возможность вернуться домой через шесть месяцев.

– Они несовершеннолетние.

– Мне восемнадцать, – возразила Адрана и, взглянув на меня, продолжила: – Если Арафура согласится назначить меня своим опекуном, она сможет поступать как вздумается. Все законно. Тебе нас не остановить.

Отец прижал руку к груди. У него было слабое сердце, мы обе про это знали – какой-то дефект, за чье исправление врачи Мазариля не брались, потому что им не хватало уверенности в своих силах, – но еще он обзавелся привычкой играть на этой слабости в подобные моменты.

– Ты не посмеешь, – сказал он.

– Капитан, – сказала Адрана. – Вы позволите осмотреть этот пистоль?

Ракамор протянул Адране толстый металлический диск. Она повертела его в руках, глядя на переменчивую решетку узоров, которые, казалось, играли под поверхностью, словно диск пистоля был окном в некую высшую, многомерную реальность.

– Вы использовали его как пресс-папье, капитан, – сказала Адрана.

– Верно.

– Это дорогой пистоль, не так ли?

– Сто мер.

Адрана посмотрела на отца:

– Ты почти столько же потерял на экспедиции Лара. Фура и я сможем заработать восемьдесят мер за полгода, – а если повезет, то больше. Я права, капитан?

Ракамор отобрал пистоль у Адраны и сунул в карман жилета, отчего на нем появилась круглая выпуклость.

– Я вижу, вы заботитесь о дочерях, мистер Несс, – сказал он, обращаясь к нашему отцу. – Я также понимаю, что вы оказались в тяжелом положении. Позвольте прояснить ситуацию. Как только ваши дочери присоединятся к моей команде, я внесу залог в двадцать мер в Банк Хадрамо, предназначенный исключительно для семьи Несс. Через шесть месяцев – независимо от того, что произойдет в космосе, независимо от того, как ваши дочери справятся с работой, или от того, сколько трофеев мы найдем или не найдем, – залог перейдет к вам.

– И все это время мои дочери будут шляться по космосу с тобой… – проговорил отец, ведя пальцем по липкому краю своего воротничка.

– Давайте я выражусь яснее, – сказал Ракамор, слегка наклонившись вперед – едва заметно, но достаточно, чтобы выразить авторитет и даже угрозу, которую я не улавливала до этого момента. – Я капитан Пол Ракамор, владелец солнечного парусника «Скорбящая Монетта». У меня на борту царит строгая дисциплина, и я ожидаю от членов команды как превосходных результатов, так и непоколебимой преданности. Я не обещаю им богатства. Ни один капитан не может дать такого обещания, если правда имеет для него хоть какое-то значение. Но вот что я скажу: пока в моих жилах течет кровь, в костях остается мозг, а в сером веществе – искра, вы можете доверить мне своих дочерей. Я терял членов команды, я даже потерял корабль. Но я не потерял ни единого чтеца костей и не собираюсь менять своих привычек.

– Всего лишь шесть месяцев, – прибавила Адрана.

Теперь капитан смотрел на меня:

– Если предположить, что закон – закон Мазариля – допускает такое оформление опекунства, о чем мы узнаем еще до того, как покинем док, ты все еще согласна пойти на этот шаг?

Я взглянула на Адрану, на отца, на выпуклость пистоля в кармане Ракамора, потом снова на отца. Он выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок или того хуже. Теперь он не просто посерел, но казался выцветшим, как рисунок на бумаге, забытый под дождем. Думаю, отец все еще надеялся проснуться и обнаружить, что все это было результатом слишком большого количества крепких напитков и еды.

– Да, – ответила я.

– Похоже, она настроена решительно, – сказал Ракамор моему отцу.

Тот сделал шаг назад, как будто собирался рухнуть на пол. Один из констеблей взял его под руку, и отец посмотрел на него с чем-то средним между благодарностью и негодованием.

– Куда ваш корабль направляется, капитан? – спросил он напряженным голосом.

Ракамор скорчил гримасу сожаления:

– Боюсь, я не могу вам этого сказать, мистер Несс. Конечно, у нас есть представление о маршруте. Но шарльеры, которые мы собираемся посетить, – коммерческая тайна. Есть другие корабли, другие команды, и некоторые из них не остановятся ни перед чем, чтобы нас обскакать. Я также опасаюсь, что ваши дочери не смогут слать вам письма с подробными новостями, пока мы не закончим рейс.

– Как долго? – спросил отец, на чьем лице от отчаяния проступили морщины, словно следы когтей.

– Несколько месяцев. Не могу ничего сказать конкретнее. – Ракамор выглядел огорченным. – Я не даю никаких гарантий. Но если все будет хорошо, мы наверняка остановимся на Тревенца-Рич, прежде чем вернуться на Мазариль. Если все так и получится, у ваших дочерей будет возможность отправить сообщение домой.

– Арафура, – сказал отец. – Умоляю тебя. Я не могу заставить твою сестру передумать. Но ты – не делай этого. Вернись домой.

Впереди простиралось будущее, безопасное и предсказуемое, знакомое и удобное, как старое кресло, и в тот момент я почти сдалась и подчинилась. Но потом подумала о доме, о куполе на крыше, о ночах, которые провела там, всматриваясь в пространство, о мелькающих во тьме мирах, о фантазиях и желаниях, которые пробуждало во мне это зрелище. Я подумала о магии и тайне их имен, от Висперо до Даргонта и Тревенца-Рич. И о бесчисленном множестве миров, что располагались дальше, о десятках тысяч мест, где жили люди, о солнечных парусниках, что ловили фотонные ветра между их орбитами, об удаче и славе, которые суждено было обрести членам их команд.

– Прости, отец. Я тебя люблю. И ты это знаешь. Но я должна пойти с Адраной.

– Я этого так не оставлю, – проговорил мистер Несс, и было непонятно, кому предназначались слова – нам или Ракамору. – Я не богач, и влияния у меня нет. Но я передвину целые миры, чтобы вернуть дочерей домой. Можете на это рассчитывать. – И отец вскинул палец, но рука дрожала сильней, чем ему хотелось бы.

– Жди вестей с Тревенца-Рич, – сказала я. – А если их не будет, значит ты услышишь о нас, когда мы вернемся на Мазариль.

Потом я взяла Адрану за руку и отвернулась от него, потому что не могла больше смотреть.

Ракетные двигатели набрали мощность с грохотом, фиксаторы причала отпустили корпус, который вздрогнул, – и мы, освободившись, полетели прочь от Мазариля.

Кресла в катере были расположены четырьмя рядами, по одному на каждой стороне, с проходом между ними. Все сиденья соседствовали с иллюминаторами. Ближе к носу, где корпус смыкался, по форме делаясь похожим на пулю, перед дугой закругленных окон располагалось кресло управления, предназначенное для капитана Ракамора. Он двигал рычаги и переключал тумблеры, а на изогнутой консоли дергались стрелки на циферблатах и мелькали показания.

Если мы и почувствовали потерю веса в доке Хадрамо, он быстро начал прирастать снова.

– По дороге на «Скорбящую Монетту» дойдем до трех джи, – предупредил Ракамор, поворачиваясь к нам. – Это больше привычного, но если вы в хорошей форме и здоровы, то неприятных ощущений не испытаете. – Увидев наши растерянные лица, он призадумался. – Вы же понимаете, что такое джи?

– Вам лучше предположить, что нет, – сказала я.

Он терпеливо улыбнулся:

– Расскажи им, Казарей. Мне нужно вывести нас на нужный вектор.

– Джи – это стандартная единица ускорения в Собрании, – сказал Казарей. Адрана и я сидели на противоположных сиденьях, Казарей – на один ряд впереди, прямо за Ракамором. – Она обозначает то, как люди себя чувствовали, стоя на поверхности Земли, до Раскола – ну, так говорят. Гравитация на Мазариле, на улицах Хадрамо не так уж далека от одного джи. Но это только потому, что поглотитель в сердце Мазариля имеет определенную массу, и благодаря ей вы на поверхности чувствуете естественный вес. Если бы поглотитель соорудили побольше – или Мазариль оказался поменьше, – вы бы ощущали себя гораздо тяжелее. На многих мирах, с поглотителями и без, все так и устроено. На тех, которые вращаются – веретенах, оболочниках и так далее, – чаще всего набирается почти один джи. И это не потому, что мы их такими соорудили недавно. Они были такими на протяжении эонов, поскольку это удобно для людей. Кое-где появились жильцы и изменили миры под себя – ускорили или замедлили, добавили поглотители или забрали, – но большинство остались такими же, как прежде.

– А вы из какого мира, мистер Казарей? – очень вежливо спросила я.

Он улыбнулся в ответ:

– Можно просто Казарей. Меня зовут Перро, но это имя мне никогда не нравилось – оно слишком простецкое. И я родом с Эсперити. Слышали о нем?

По идее, я должна была помнить название по «Книге миров», но сомневалась, что встречала его там.

– Кажется, нет.

– Мало кто слышал. Так или иначе, Эсперити – неплохое место. Это трубный мир, длинная канистра, наполненная атмосферой, как баллон для дыхали, с окнами наружу, сквозь которые проникает свет Старого Солнца. Говорят, трубные миры – одни из самых старых в Собрании, но они хрупкие, поэтому не многие сохранились до сих пор. Историки считают, что между Вторым и Третьим Заселениями была война, причем тяжелая. В любом случае Эсперити – хорошее место, но если не хочешь стать банкиром или биржевым маклером, там заняться особо нечем. Я думал, что у меня есть талант, но на Эсперити нет никого вроде мадам Гранити. Мне пришлось проделать весь путь до Заратраста, чтобы пройти самый простой тест на профпригодность.

Затем он повернулся лицом вперед, потому что наш вес возрастал, и это, наверное, было трудновато даже для Казарея. Мое кресло, которое казалось удобным, когда я в него села, теперь ощущалось собранным из ножей. Я не боялась потерять сознание, но даже дышать стало тяжело, и, когда я попыталась удержать руку над подлокотником, мои мышцы задрожали. Я и подумать не могла о беседе.

Но это меня нисколько не беспокоило, потому что мне было на что посмотреть.

Маленький иллюминатор слева от меня по размерам не превосходил блюдо, но я уже увидела больше Мазариля, чем за всю предшествующую жизнь. То же самое происходило и с Адраной, которая смотрела в иллюминатор справа. По очертаниям ее лица, по тому, как отвисла ее челюсть, я поняла: сестра потрясена видом.

Я понимала ее чувства.

Мазариль был нашим миром, нашей вселенной, всем, что мы когда-либо знали. Мы читали о других местах в «Книге миров», ловили их отблески в ночи, видели изображения и движущиеся картинки, которые проецировал на стены Паладин, слышали, как отец бормотал их названия, читая финансовые газеты, но ничто не подготовило нас к такому.

Мазариль был крошечным.

Мы видели изгиб его горизонта из дока Хадрамо, но теперь эта дуга превратилась в бо́льшую часть круга. Огни Хадрамо походили на пылающую рану под небесной оболочкой, испещренной кружевами шрамов. Я моргала, рассматривая Бакрамаль, Каспер, Амлис – маленькие города, каждый под собственным лоскутным одеялом небесной оболочки. Кривая делалась все резче, и в поле зрения начала появляться дневная сторона – вместе с городами Инсер, Джонсери и Маварасп. Показался Тесселер – кратер, в котором, как говорили, когда-то находился город вдвое больше Хадрамо. Между этими поселениями были разбросаны маленькие городки и деревушки, построенные на поверхности, без прикрытия небесной оболочки. Я не могла назвать ни одного из них.

И все это на мире чуть больше восьми лиг в поперечнике, и ни один из этих городов не простирался больше чем на одну лигу по поверхности.

Теперь я наконец-то поняла, что доки – один в Хадрамо, а второй в Инсере, в точно такой же пристани, – походили на торчащие по обе стороны нашего мира рога, размером с радиус самого Мазариля, так что расстояние от поглотителя до оконечности каждого дока составляло более шестнадцати лиг.

– Впечатлены? – спросил Ракамор.

– Не знаю, – ответила я, и это была чистая правда.

Это было впечатляюще – охватить весь наш мир одним взглядом. Но это также заставило меня почувствовать себя маленькой, незначительной и немного глупой: ведь я когда-то считала, что Мазариль – особенный.

Он таковым не был.

– Миру такого размера, как Мазариль, вполне хватило бы одного дока, – сказал Ракамор без малейших усилий, словно не чувствуя тяжести, порожденной ракетными двигателями катера. – Но тогда он бы утратил равновесие, и от такого с вашим циклом дней и ночей происходили бы странные вещи. Поэтому и построили два дока, в точности напротив друг друга, и мы можем выбирать, где пришвартоваться. В основном мы предпочитаем Хадрамо – таможенники у вас дружелюбнее.

Ракамор передвинул рычаги на консоли, и я почувствовала, что мои кости уже не так сильно вдавливает в кресло. Грохот двигателей превратился в бормотание, как будто где-то по соседству шел званый обед.

– Ну хорошо, – сказал капитан. – Мы набрали скорость, позволяющую поравняться со «Скорбящей Монеттой». Осталось недолго.

Вскоре мы оказались в невесомости, ракетные двигатели замолчали. Мы с Адраной все еще были пристегнуты к креслам, но я чувствовала нутром, что вес исчез: я словно камнем падала в бездонную яму, как в дурном сне. Ракамор посоветовал пока что не убирать ремни. Нам требовалось время, чтобы привыкнуть к отсутствию веса – ведь его предстояло испытывать очень часто.

Мазариль, сжимаясь, превратился в двурогий шар. Ночные города все еще светились, но Хадрамо теперь поворачивался к Старому Солнцу, и настал черед Бакрамаля соскользнуть в пурпурные сумерки.

– Вот и она, – объявил Ракамор, снова включая двигатели, но на этот раз не на полную мощность.

Адрана вытянула шею, выглядывая в окно.

– Она крошечная!

– В космосе все кажется маленьким, – сказал Ракамор. – Так здесь все устроено. Нет дыхали, чтобы искажать пейзаж.

– Дыхаль тут ни при чем, – возразила Адрана. – Просто корабль маленький.

Катер развернулся, и «Монетта», вращавшаяся на орбите вокруг Мазариля, оказалась напротив моего иллюминатора. Адрана не преувеличила. «Монетта» действительно выглядела крошечной. Хуже того, мы собирались доверить свои жизни этой хрупкой на вид штуковине. От такого у меня еще больше скрутило внутренности.

То, на что мы смотрели, было всего лишь корпусом корабля, поскольку паруса и такелаж еще не были выпущены. Это была всего лишь темная маленькая оболочка, заостренная с одного конца, расширенная с другого, застывшая на мерцающем фоне Собрания, словно вырезанная из бумаги фигурка напротив фонаря в театре теней.

Приставьте арбалет к моей голове и заставьте описать «Скорбящую Монетту» – и даже тогда я скажу, что корабль Ракамора по форме оказался вылитая рыба. Корпус был больше в длину, чем в ширину, с плавным изгибом бортов, без единого острого угла. На нем виднелись гребни и кромки, как будто его сделали из досок, изогнутых и соединенных аккуратнее некуда. Но как рыба – костлявая, ядовитая и злая, – он также был покрыт всевозможными плавниками, шипами, жалами и колючками, торчащими во все стороны. Некоторые, как я догадалась, имели какое-то отношение к оснастке. И как у рыбы, у него на одном конце зияла огромная пасть, над которой таращились два глаза – это были большие иллюминаторы, – а на другом конце имелась штуковина, напоминающая дамский веер с жесткими ребрами, то есть своеобразный хвост.

Мы приближались. Ракамор использовал ракетные двигатели как скряга, то включая, то выключая их, чтобы сбросить нашу скорость почти до нуля.

– Видите? Теперь она кажется больше. Как и положено. Четыреста пядей, от носа до кормы. Семьдесят пять пядей в поперечнике в самом широком месте. Она могла бы проглотить двадцать таких катеров, и у нее еще останется место в брюхе. Нос – это открытая пасть, где мы собираемся причалить. Корма – это другой конец, а та раскрытая штуковина – ионный выбрасыватель. Она движется в обе стороны, а также вверх, вниз и вбок, если нужно, но надо же как-то определять, где что, – от этого может зависеть жизнь. Она вам нравится?

– И все-таки она не кажется мне большой, – проворчала Адрана.

Я думала так же, но теперь, когда сестра высказалась, у меня появился шанс ее переиграть.

– Она достаточно большая. А что ты ожидала увидеть – дворец?

Адрана сердито уставилась на меня.

– Это хороший корабль, – заверил Казарей. – Что бы вы сейчас ни думали, сами не заметите, как почувствуете себя как дома.

Кто-то на борту «Скорбящей Монетты», видимо, был предупрежден о нашем прибытии, потому что челюсти открылись шире, демонстрируя залитые красным светом пасть и глотку, куда мы скользнули, словно какой-нибудь лакомый кусочек, двигаясь не быстрее пешехода, пока катер не лязгнул о какую-то преграду – может, швартовочное устройство – и не настала тишина.

Мы оставались невесомыми. Ракамор и Казарей выбрались из своих кресел и указали, что нам можно отстегнуться, но надо проявлять осторожность, пока не обретем уверенность в себе.

– Одно неправильное движение ногой, – сказал капитан, – и синяки вы вылечите после дождичка в скорбевник.

Через иллюминатор я наблюдала, как челюсти снова сомкнулись, скрыв последние проблески Собрания. Теперь я видела только красные стены вокруг нас, покрытые металлическими выступами, трубами и кабелями, похожими на потроха. Снаружи, прямо рядом с катером, двигались фигуры. Двое в латунных скафандрах с бронированными частями и сложными шарнирными соединениями, в металлических шлемах с решетчатым забралом, скрывающим лицо.

– Можно заполнить отсек для катера дыхалью, – объяснил Ракамор. – Но в большинстве случаев оно того не стоит. Проще надеть скафандр.

Сквозь корпус снова послышался лязг, затем какой-то металлический скрежет и царапанье, а затем шлюз издал пронзительный визг, когда его открыли снаружи.

Маленькая жилистая женщина, не одетая в скафандр, просунула голову в катер.

– С возвращением, кэп. – Потом она кивнула молодому человеку. – Казарей. Это, стало быть, новобранцы?

– Сестры Несс, – сказал Ракамор. – Обращайся с ними хорошо, они могут сделать нас богатыми.

– В прошлый раз мы тоже так думали.

– Это Адрана, это Арафура, – продолжал тем временем Ракамор. – А это… хм, почему бы тебе не представиться самой?

– Прозор, – сказала женщина.

Лицо у нее было жесткое, свирепое. Это имя я уже видела в гроссбухе. За последние десять лет Ракамор потерял двух чтецов шарльеров, но Прозор занимала свой пост достаточно долго, чтобы ее имя из года в год повторялось в нижней части страницы.

– Забирай их на борт, покажи им каюты, проследи, чтобы им дали поесть и попить. И да, Прозор?..

– Кэп?

– Это все для них в новинку. Вообще все, от невесомости до жизни на волосок от вакуума.

Прозор пожала плечами:

– Ну, я сделаю им скидку.

– Славно. А теперь мне нужно поговорить с Хиртшалом про новый парус, который мы только что привезли из Мазариля. Мы скоро покинем орбиту – на ионных, если паруса не будут готовы. Хочу, чтобы между нами и доком Хадрамо оказалось побольше лиг.

– Проблемы, что ли?

Ракамор кивнул, крепко стиснув зубы:

– Семейные дела.

Нам так и не сказали в точности, сколько кораблю было лет или кто им владел до Ракамора, не говоря уже о том, кто вложил пистоли в его постройку. Но если давно сгинувшие разумники, которые создавали «Скорбящую Монетту», намеревались сделать ее внутренности настолько сбивающими с толку и запутанными, насколько это возможно, то со своей работой они справились блестяще. Это был безумный лабиринт коридоров, комнат, чуланов и дверей. Четыреста пядей – не так уж и много, если говорить про ряд домов или прогулку по парку Маварасп. Но удивительно, сколько комнатушек можно запихнуть в толстое брюхо корабля длиной в четыреста пядей, и еще удивительно, сколько разных способов можно придумать, чтобы связать их друг с другом, особенно когда нет ни верха, ни низа и не имеется веских причин не помещать дверь на потолок, а окно – на пол. Коридоры извивались, раздваивались, скручивались петлями без особых причин. Трапы и лестницы соединяли палубы друг с другом, а из отсека в отсек можно было попасть через немыслимо узкие соединительные туннели. Там были люки и каналы, лифты и лебедки. Трубы и кабели виднелись повсюду, и корабль негромко булькал, шипел и гудел, словно наполовину живой. Вдоль труб и кабелей простирались побеги светового плюща, который выращивали во всех обитаемых помещениях «Монетты». Там, где плющ не желал расти, использовались другие источники искусственного освещения.

– А здесь вы сможете прикорнуть, – сказала Прозор, когда мы подошли к тому, что показалось набором шкафов. – Места маловато, но оно и не требуется, когда мы в пути. Еще одна постель вам… ну да, наверное, понадобится.

– Мы будем здесь спать? – спросила Адрана.

– Нет, детка, здесь вы будете играть в кегли. – Прозор открыла двери и продемонстрировала нам каюту.

– А тут бывает холодно? – рискнула спросить я.

– Точнее будет сказать, иногда тут бывает тепло. Ты же не боишься чуть замерзнуть, мм?

– Не боюсь.

– Мы справимся, – заявила Адрана, бросив на меня взгляд.

Каморка была размером с самую маленькую комнату, в которой мы когда-либо спали, и предназначалась она для двоих. В задней части были два гамака, один над другим, и занавеска, которой можно было отгородить гамаки для уединения. Прозор показала нам рундуки, в которых хранилось постельное белье. В них же имелось место для личных вещей, – впрочем, мы ничего с собой не взяли.

– Роскошно, – сказала я.

– Привыкли к лучшему, да?

– Мне показалось, капитан велел тебе быть с нами повежливее, – заметила Адрана.

– Если бы вам довелось поиметь со мной дело, когда я в дурном настроении, вы бы это поняли сразу. – Тяжело вздохнув, Прозор прибавила: – Все не так плохо, как кажется. Разумники ко всему быстро привыкают, и вы будете проводить здесь столько времени, сколько захотите. Лопаем мы вместе. Вы теперь будете новыми коками – готовят всегда чтецы костей, ведь они такие драгоценные и нежные, что поручать им другую работу попросту нельзя. А в остальное время вы будете на камбузе, со всеми нами, петь песни, рассказывать байки, ставить пьесы, предсказывать судьбу – короче, коротать время. – Она бросила на нас грозный взгляд. – На борту многих вещей не хватает. Но со свободным временем проблем нет.

– А книги у вас есть? – спросила я.

– Книжки – твоя фишка, да?

– Да. Это называется «чтение».

Прозор фыркнула, сморщив нос. У нее были резкие черты лица: острый нос и подбородок, пронзительные темные глаза под неровными бровями. Ее лицо выглядело сердитым независимо от настроения – сплошь клинья и углы, как будто ее нарисовали в спешке, скупыми штрихами. Прическа была такая же резкая, как все прочее: волосы, залитые то ли клеем, то ли лаком, торчали во все стороны, застыв в виде шипов и колючек.

– Поговори с кэпом. Он всегда рад похвастать своей библиотекой. Там больше книг, чем ты сумеешь прочитать.

– Сомневаюсь, – сказала я.

Прозор повела нас обратно через корабль. Это мог быть как путь, которым мы пришли, так и какой-то совершенно другой маршрут. Трудно было сказать наверняка. Она все время указывала на разные вещи и плевать хотела на то, что мы не могли запомнить столько сведений за один раз.

– Теперь мы почти посередине, – сказала Прозор, когда мы, все еще невесомые, одолели крутой поворот коридора. Мы с Адраной двигались, помогая себе кончиками пальцев и осторожно перебирая ногами, в то время как Прозор мчалась вперед с безумной скоростью, пусть ей и приходилось все время останавливаться и ждать, пока мы ее догоним. Она отодвинула панель и пригласила нас войти.

– Уже заблудились?

Я кивнула.

– Славненько. Нам того и надо. Нельзя, чтобы чужак, заявившись на борт корабля, слишком легко наткнулся на кости.

Перед нами оказалась серая дверь, бронированная, как дыхальный шлюз, с колесообразным запирающим механизмом. Позади нас уже осталась дюжина таких же.

– Мы их сюда поместили и по другим причинам, а не только для того, чтобы было трудно найти, – продолжала Прозор. – Они должны быть в тихом месте, не слишком близко к мостику, камбузу и так далее. И подальше от механизма управления парусами или машинного отделения. Это самое лучшее место, и вы можете войти.

– А ты сюда заходишь? – спросила Адрана.

– Мне своего жалованья хватает, детка. Я читаю шарльеры. Это у меня хорошо получается.

– Не забудем о таланте сердечно встречать гостей, – пробормотала я.

– По-вашему, вы сюда развлекаться прибыли? Позвольте рассказать вам про шарльеры. Чтение шарльеров сводит с ума, но только потому, что они – штуки замысловатые, и многое зависит от правильного истолкования. Жизни. Пистоли. Репутация. Чтение черепов… – Прозор умолкла с садистским содроганием, а потом добавила: – Моя голова мне нравится такой, какая есть. Обойдусь без пришельческих призраков, которые будут бродить внутри ее и вызывать ночные кошмары.

Покончив с комнатой костей, Прозор отвела нас в отсек, полный одежды: шкафы, ящики и коробки, забитые брюками, рубашками, ремнями, перчатками – все это было перемешано без малейшего намека на систему в отношении размера или фасона.

– Подыщите то, что вам подойдет. Длинные платья, может, на Мазариле и в моде, но здесь они будут только за все цепляться.

На Прозор были брюки, кожаные тапочки и черная блуза, а на шее в невесомости позвякивали потускневшие украшения.

Адрана перебрала заплесневелое содержимое одного из ящиков. Вытащила перчатку, просунула палец в дыру:

– Это от пули?

Прозор задумчиво изучила отверстие:

– Нет, детка, – видать, крыса.

– Останемся в наших платьях, – решила Адрана.

Камбуз находился в передней части корабля, между мостиком и каютой капитана Ракамора. К нашему прибытию прочая команда собралась там, чтобы приветствовать нас. Несмотря на то что мы все еще были невесомы, они умудрялись сидеть на стульях вокруг большого круглого стола, украшенного черно-белыми шестиугольниками, с каким-то образом закрепленными на нем едой и питьем. Два окна одинакового размера выпирали в космос по обе стороны комнаты: Мазариль был виден через одно из них, он медленно поворачивался по мере того, как мы вращались вокруг него. В одном углу стояла консоль, несколько экранов и индикаторов были включены, и несколько небольших пультов управления и дисплеев были разбросаны по всему помещению, светясь как мерцательники; но в основном это место предназначалось для того, чтобы команда могла поесть, расслабиться и обсудить планы, и никто из них, казалось, не обращал никакого внимания на оборудование.

– Проходите, – сказал дородный бородатый мужчина, указывая на два свободных места по обе стороны от него за столом. У него было открытое, дружелюбное лицо. – Мы не кусаемся. Если вы уже встречались с Прозор, то вы обнаружите, что остальные заметно лучше. – Он подвинул кружку по столу, от черного шестиугольника к белому, поднял ее и обхватил губами насадку для питья на крышке. – Мэттис, – добавил он, сделав глоток. – Открыватель его капитанского величества капитана Рэка. И весьма хороший, раз уж я об этом упомянул.

– Упомянул, – передразнила женщина рядом с ним. – Ты только об этом и говоришь.

– В то время как ты, Жюскерель, никогда не хвастаешься тем, как ловко у тебя получается обращаться с прибамбасами.

– Я не хвастаюсь, Мэттис. По-твоему, этот корабль работает благодаря лунным лучам и щеночкам? – Она кивнула нам. – Жюскерель. Интегратор. Прозор показала вам мостик?

– Еще нет, – ответила я.

– Потом покажу. Я отвечаю за главного подметалу и трещальник, а также вон за ту дополнительную консоль. Моя работа заключается в том, чтобы заставлять один ящик с прибамбасами общаться с другим, даже если их сделали разные расы. Если на борту что-то работает как надо, благодарить следует меня.

Жюскерель была пожилой женщиной с крепким подбородком, вздернутым носиком и очень длинными волосами, заплетенными в сложную косу, перекинутую через плечо так, что она свисала – или плавала – на груди, пересекая ее по диагонали. Коса была вся в серебристо-серых и голубовато-белых нитях, похожих на чрезвычайно тонкую металлическую проволоку. В осанке Жюскерель была какая-то уравновешенность, элегантность, которая выделяла ее среди остальных.

– Садитесь с нами, – повторил Мэттис, похлопывая по одному из свободных стульев. – Сюда. Пиво. Хлеб. Неужели в Хадрамо все такие тощие? – Он бросил на Прозор укоризненный взгляд. – Надеюсь, ты не напугала их до потери рассудка.

– А куда деваться-то, – беззаботно сказала Прозор, занимая свое место за столом. Она передвинула металлическую коробку через стол, с черного шестиугольника на другой такой же, открыла крышку и выудила буханку хлеба. – Будь они еще чуток моложе, мы бы имели дело с зародышами.

– Мы все когда-то были молодыми и неопытными, – сказал третий член команды, пока я и Адрана усаживались по обе стороны от Мэттиса. – Никто из нас не родился на корабле, в космосе. – Он закашлялся и поднес руку к горлу. – Триглав. Ионные системы. Я тот бедолага, который отвечает за перемещение корабля, когда паруса перестают полоскаться на космическом ветру.

Триглав был маленький, лысый и непритязательный. Люди с такими печальными лицами, как у него, вечно выглядят озабоченными, даже если все идет хорошо.

– Казарей думает, что вы можете стать нашими новыми чтецами костей. Если Казарей так говорит, у меня претензий нет.

– В прошлый раз ты говорил то же самое, Триг, – сказала женщина рядом с ним, такая же маленькая, как и ионный инженер, но крепкая на вид; ее лежащие на столе обнаженные руки были все в татуировках и выпирающих мышцах. Одна сторона ее головы была выбрита, на другой – росли длинные волосы, а ее брови выглядели так, словно их нарисовали чернилами, – и, наверное, так оно и было.

– Трисиль, – представилась она хриплым голосом. – Оценщица.

Она пожала нам обеим руки. Ее хватка была крепкой, а ладонь – шершавой.

– А что случилось в прошлый раз? – спросила я.

– Не было никакого прошлого раза, – отрезал Мэттис, свирепо улыбаясь.

– Вообще-то, сейчас им можно рассказать про крики, – заметила Прозор, жуя хлеб. – Потому что скоро они сами узнают, как бы ни сложилось.

– Про крики? – повторила я.

И тут раздался скрип, стон, как будто сам корабль мучился от чего-то вроде кишечных спазмов. Я напряглась, как и Адрана, но очень скоро мы поняли, что никто другой не встревожился. На самом деле звук вызвал у них радостный ропот, и Прозор даже подняла свою кружку с пивом.

– Много времени не понадобилось, – сказала Трисиль, сжимая кулак так, что мышцы вдоль всей руки напряглись.

– Ты же знаешь капитана. Если он решил, что мы уходим, то мы уходим.

– Мы уже под парусами? – спросила Адрана.

– На ионных, – сказал Триглав. – Поднимем паруса, когда отойдем подальше от Мазариля, а здесь слишком велик риск продырявить их космическим мусором. – Он вытер рот рукой. – Что ж, мне пора идти отрабатывать жалованье, верно? Не хочу, чтобы двигатель перегрелся до того, как Хиртшал подготовит новый парус. – Затем он кивнул Адране и мне. – Добро пожаловать на борт.

– Спасибо, – сказала я.

Они один за другим ушли, пока за столом не остались только Жюскерель и мы с Адраной. Жюскерель продолжала есть и пить по меньшей мере минуту, прежде чем заговорить. Но неторопливость попросту была ее привычкой, и я не думаю, что этим ей хотелось нас как-то расстроить.

– Не обращайте внимания на Прозор.

– Похоже, мы ей не очень нравимся, – сказала Адрана.

– Дело не в вас. Дело в том, что вы есть. – Она продолжала жевать, работая челюстями. – Вот. Поешьте еще хлеба. Мэттис был прав: вас надо откормить.

– У меня что-то пропал аппетит, – сообщила я.

– Космическая болезнь, – сказала Жюскерель. – Если это твой первый раз наверху, то неудивительно. На корабле нет врача, и если кто-то и может выполнять его обязанности, то это я. – Она порылась в кармане и достала жестяную коробочку. Со стуком положила на магнитный стол и придвинула к нам, как колоду карт. – Одной в день должно хватить, но если понадобится – прими две. Я думаю, ты будешь в порядке к тому времени, как мы доберемся до шарльера.

Коробочка была милая, с машинной гравировкой в виде переплетенных птиц, и я подумала: уж не принадлежит ли эта вещица к одному из минувших Заселений?

Нередко было трудно понять, сто лет исполнилось какой-нибудь штуковине или сто тысяч.

– Мы что-нибудь должны? – спросила Адрана.

– Пусть у вас все получится с костями, – ответила Жюскерель, – и этого мне будет достаточно.

Я поблагодарила ее.

– Сколько времени пройдет, пока мы доберемся до шарльера?

– Не могу сказать… – ответила она, растягивая слова, как будто в голове у нее какая-то пружина или регулятор вдруг рассинхронизировались с нами.

– Не можете или не хотите? – спросила я.

– Не могу. Никто этого не знает, кроме капитана Рэка и, может, Казарея. Так все устроено. Если бы кто-то из нас узнал, к какому шарльеру мы направляемся, и протрещал об этом другому кораблю… или даже просто проболтался, не подумав… такое могло бы всех погубить. Поэтому капитан сообщает, что мы отправляемся в путешествие на такое-то количество недель или месяцев, и наша забота – прихватить достаточно провизии. Хиртшал ставит паруса, но даже Хиртшал не знает, как далеко или как надолго мы уходим, – пока капитан не отдаст еще один приказ и мы не начнем маневрировать, сближаясь с целью.

– Вы сказали, Казарей… – проговорила я.

– Да.

– А почему он все знает?

– Единственный способ, которым секреты попадают на борт, – если не считать запечатанных бумаг в кармане капитана – это через чтеца костей. Чтец костей знает про солнечный парусник все, и если попытаться от него что-то скрыть, он в любом случае узнает.

– Значит, чтец костей – довольно важная должность, – заметила Адрана. – Но чтецы должны быть совсем молодыми, иначе они не смогут работать с костями.

– Ага. Молодые. Часто самые юные из нас. Но им ведомы тайны кэпа, и у них есть доступ к его уху. – Жюскерель пожала плечами почти с безразличным видом. – Сами понимаете, кое-кому это может и не понравиться.

– Полагаю, – сказала Адрана, – бывает и так.

Глава 3

С той поры мы жили по корабельному времени. В момент нашего отъезда в Хадрамо была ночь, но на борту «Монетты» недавно миновал полдень, и то собрание на камбузе было всего лишь легким перекусом между вахтами. Следующие шесть часов мы принадлежали самим себе, а вечером все должны были снова собраться. Ракамор сказал, что нам можно исследовать «Монетту» в свое удовольствие, но соблюдать осторожность. Мы с Адраной вернулись в свою каюту и потратили час на то, чтобы ушить платья, сделав их менее громоздкими и годными для невесомости или близких к ней условий.

– Я не против смешаться с толпой, – проговорила Адрана, держа иголку в зубах. – Но надевать одежду, которую поели крысы, не намерена.

– Я пока что не видела никаких крыс. – Мне захотелось придать разговору чуть более жизнерадостный тон. – И вообще, как крысы могли попасть на такой корабль?

– А как они куда-то попадают? Откуда крысы взялись в Собрании?

Я пожала плечами, не желая слишком углубляться в подобные размышления.

– А как это вышло у всех остальных?

Когда платья были готовы, мы снова отправились в путешествие по кораблю. Мы переходили из комнаты в комнату, перемещались по уровням то вверх, то вниз (впрочем, понятия «верх» и «низ» теперь утратили свое значение) и медленно выстраивали в голове карту.

Ионный двигатель был не слишком мощным. Он выдавал пятисотую долю джи, и следовало приложить немало усилий, чтобы это заметить. Долгое время казалось невозможным, что мы вообще куда-то доберемся. Но хитрость заключалась в том, что его работа не прерывалась, и на протяжении часов, занимаясь другими вещами, мы с легкостью забыли о том, что ионный двигатель все еще разгоняет «Монетту». Когда я и Адрана случайно очутились возле иллюминатора с той стороны корабля, что была обращена к Мазарилю, нас неприятно удивило, каким он стал маленьким. Мы уже преодолели десятки тысяч лиг, и наш мир превратился в едва заметное пятнышко – в двурогую точку, которая должна была вот-вот затеряться на фоне огромного Собрания.

Корабль покидал его, направляясь в Пустошь.

– Мне не нравится не знать, куда мы держим путь, – тихо прошептала Адрана, пока мы наблюдали, как Мазариль становится все более крошечным.

– Поздновато для дурных предчувствий. – Я положила ладонь на ее руку, гадая, отчего мне выпало утешать сестру, а не наоборот. – Ты хотела приключений, Адрана. Не слишком сожалей, когда они начнутся. На самом деле мне все это уже нравится.

– Ты запала на Ракамора. Или, может, на Казарея.

– Я запала на то, что нас ждет впереди. Шарльеры. Сокровища. Пистоли. Мы вернемся домой богаче, чем могли бы себе представить. Даже отец поймет, что мы поступили правильно. И у нас будут приключения, Адрана. Мы увидим то, чего никто на Мазариле никогда не видел.

И тут мы услышали крики.

Адрана и я посмотрели друг на друга. Нам не померещилось. Звук был приглушенный, но не мог доноситься издалека. Против собственной воли мы направились к источнику шума. В коридоре было много дверей: кладовки, чуланы для оборудования и так далее, – но до сих пор мы не задумывались, что может скрываться за ними. В последнюю из них была врезана решетка, и еще имелось нечто вроде скользящей заслонки, достаточно большой, чтобы сунуть в отверстие руку.

Звук шел из-за этой двери.

Это было женское всхлипывание, перемежающееся припадками удушья, бульканьем и странными обрывками бормотания на непонятном языке.

Я тронула дверь. Она висела на петлях, выглядела совершенно обычной и после нажатия на ручку открылась довольно легко.

– Что там? – спросила сестра, паря возле меня.

– Там кто-то есть. На кровати. Не в гамаке, а на настоящей кровати.

Я увидела женщину, лежащую на спине. Она была полностью одета и лежала поверх одеяла. Ремни крест-накрест пересекали ее грудь, стягивали руки и ноги, а еще один обхватывал голову.

Невзирая на путы, незнакомка делала все возможное, чтобы освободиться.

Адрана оттолкнула меня, чтобы увидеть связанную «спящую» собственными глазами.

– Что это они с ней делают? – спросила она, словно я могла ответить на вопрос.

Я поморщилась от раздражения:

– Может, стоит спросить у нее?

С этими словами я вошла в комнату, ведя себя куда отважнее, чем на самом деле чувствовала. Женщина почти не могла двигаться, но повернула голову, как только смогла, и проследила за мной глазами, которые были так широко распахнуты, что казались почти белыми. Она провела языком по губам и перестала дергаться так сильно, словно любопытство отвлекло ее от поводов для беспокойства.

– Вы здесь новенькие, – сказала она хрипло, словно ее ударили кулаком в гортань. – Новые голоса. Я слышала, как вы шныряете вокруг. Сестры, да?

– Возможно, – осторожно ответила я.

– Вас сюда притащили, чтобы вы присвоили себе кости, верно?

– А что, если так? – спросила Адрана.

– Хотите совет? Убирайтесь с этого корабля как можно быстрее. И не позволяйте костям влезть себе в голову. Вам не понравится, когда их шепот проникнет в ваши сны. Думаете, вы достаточно сильны, чтобы удерживать шепот там, где ему положено быть? Я тоже считала себя сильной.

– А-а, – раздалось со стороны двери, и мы вздрогнули от неожиданности. – Вы избавили меня от лишних хлопот.

– Каких еще хлопот? – спросила я, пытаясь не выглядеть чересчур виноватой и нечистой на руку.

Казарей запустил пятерню в свою взлохмаченную светлую шевелюру.

– Я считал, что простого способа поднять эту тему не существует. Вы, наверное, слышали, что с последним рекрутом у нас не сложилось.

– Так это… как, вы сказали, ее имя? – спросила Адрана.

– Гарваль. – Казарей подошел к нам и начал рассказывать о женщине на кровати так, словно она была где-то совсем в другом месте, ничего не слышала и не понимала каждое слово. – Она родом с Превомара – это мир-веретено, неплохой, в восьмой процессии. Прямо сейчас он по другую сторону Старого Солнца от нас, но после того, как вскроем пару шарльеров, остановимся в Тревенца-Рич…

– Вы отвезете ее домой? В таком состоянии? – спросила Адрана.

Казарей смутился:

– Со временем она может исцелиться.

– Может? – повторила я.

– Она изначально нам не подходила, Арафура. Она влипла в какую-то неприятную историю… какие-то нелады с семьей из-за брака. Она так сильно хотела сбежать с Превомара, что подкупила кое-кого и ей помогли преувеличить свои способности. Я думал, ей хватит таланта, чтобы осилить полную нагрузку с первой попытки… – Чтец костей покачал головой, и у меня до сих пор нет сомнений в том, что его раскаяние было искренним. – Она нам солгала, – продолжил Казарей. – Но я не держу на нее зла. Мы все время от времени искажаем правду, а у нее были веские причины покинуть Превомар.

– Я не лгала, – сказала Гарваль. Но ее голос ослабел, как будто несчастная почти израсходовала всю энергию, которую накопила для разговора. – Я не лгала.

Какая-то волна усталости прошла сквозь нее, и я почувствовала, как она расслабилась – впервые с той поры, как мы ее увидели.

– Лгала она или нет, – сказала Адрана, – какая у нас гарантия, что мы не закончим так же, как эта женщина?

– Гарантий нет, – признался Казарей. – В этом и кроется подвох. Мы говорим о пришельческой технологии, которую никто из нас толком не понимает. Тот факт, что мы ее используем, не означает, что мы вникли в ее суть.

Он подошел к раковине на стене, смочил тряпку и промокнул ею лоб и щеки женщины. Повернулся к нам:

– У нее бывают плохие периоды и хорошие. Если она кажется разумной, то вы застигли ее в хороший момент. Воздействие, которому она подверглась, было относительно недолгим, и я думаю – по крайней мере, надеюсь, – что ее нейронные контуры в конце концов восстановятся в другой форме.

– Удачи тому, кто собирался на ней жениться, – проговорила Адрана.

– Сомневаюсь, что кто-нибудь теперь подумает о женитьбе как о вещи, имеющей первостепенное значение, – ответил Казарей и, вернув тряпицу на место, вышел из комнаты.

Я знала, Адрану это потрясло. Меня тоже, немного. Но я хотела продемонстрировать Казарею свою отвагу, бесстрашие и готовность к тому, что нас ждет.

– Я хотела бы взглянуть на кости.

– Не сейчас. – Моя просьба заставила Казарея улыбнуться. – Это хорошо, что ты заинтересовалась, но мы идем на ионных, а они мешают работе оборудования. Завтра Хиртшал поднимет паруса, и тогда мы будем двигаться тише. – Казарей в последний раз бросил взгляд на Гарваль, прежде чем закрыть дверь. – Черепу это нравится.

В тот вечер камбуз полнился ароматами и паром, стол ломился от клеток с фруктами, супниц под крышками с вареными овощами и разными пряными сортами мяса, а также кружками и бутылками в металлической оплетке. Все это удерживалось на поверхности стола благодаря магнетизму.

От мерцания экранов и дисплеев, на которые никто не смотрел, дыхаль в помещении как будто наполнилась голубоватой дымкой. Когда мы прибыли, команда шумела: Мэттис заканчивал историю, что-то про другой корабль под названием «Убийца» и судьбу его капитана, человека по имени Ринн. Трисиль кашляла, потому что слишком много смеялась, Казарей пытался вставить слово, Ракамор слегка откинулся назад, как будто ему нравилось просто наблюдать за тем, как команда веселится. А они и впрямь веселились – по крайней мере, почти все. Прозор по-прежнему хмурилась, стоило ей заметить нас хоть краем глаза, Триглав все еще выглядел печальным и встревоженным, но его лицо просто было так устроено. Однако за столом был еще один мужчина, которого мы видели впервые, и он оказался разумником серьезней некуда. Это был Хиртшал. Пожилой, с тонкими чертами лица, усами и полумесяцем редких седых волос, обрамляющих макушку. Когда ему нас представили, он рассеянно кивнул, как будто не собирался утруждаться, запоминая наши имена, раз уж мы здесь ненадолго.

– Хиртшал, – представился он, прежде чем его вниманием вновь завладела стоящая на столе кружка.

– Хиртшал – наш парусный мастер, – подхватил Ракамор, как будто его работой было договаривать фразы за седого. – Если на борту и есть человек, которого нам всем надо уважать, то это он. Без Прозор и Мэттиса мы не сможем открывать шарльеры; без Трисиль не поймем, что взять с собой. Но без Хиртшала не вернемся домой. Будьте ласковы с Хиртшалом. Будьте особенно ласковы с Хиртшалом, когда у него был трудный день.

– Вы всегда были парусным мастером? – спросила я, чувствуя, что от нас ждут светской беседы.

Хиртшал вперил в меня взгляд – достаточно долгий, чтобы я почувствовала себя неуютно.

– Нет.

– Вы чем-то занимались раньше? – встряла Адрана.

Он так долго думал над ответом, словно она попросила перемножить в уме два длинных числа, а потом извлечь из результата кубический корень.

– Да.

Хиртшал отпил из кружки, задумчиво посасывая ее раструб, от чего у нас возникло ощущение, что далее последует некое продолжение этого заявления.

Но это было все. Его имя, одно «нет», одно «да» – больше мы от этого человека ничего не получили.

– Он немногословен, наш Хиртшал, – сказал Ракамор, прищурив глаза. – Но всегда честен. Я предпочту честного и надежного соратника, пусть даже молчаливого, тому, на кого не могу положиться.

– Казарей сказал: мы скоро пойдем под парусами, – заметила я.

– Да. – Хиртшал кивнул.

– А когда это будет? – спросила Адрана.

Он скривился, как будто выдавливая не еще одно слово, а камень из почек:

– Завтра.

– А нам можно на это посмотреть? – спросила Адрана.

Хиртшал размышлял так долго, что я уже начала сомневаться, не подшутили ли над нами обеими.

– Да.

– Вам точно надо поглядеть, как поднимают паруса, – сказал Ракамор, открывая клетку и доставая пригоршню каких-то фруктов. – Это важный момент в любой экспедиции, и он даст вам лучшее представление о том, как функционирует корабль.

– Как только обрасопим паруса по ветру, – сказал Казарей, – я покажу им комнату костей.

– Подключать будешь?

Казарей выловил кусок мяса из супницы, воткнув в него шампур. Столовых приборов не было, только шампуры.

– А почему бы и нет.

– Хорошо. Нет смысла откладывать неизбежное.

Помолчав, Казарей сказал:

– Они знают про Гарваль.

Ракамор приподнял бровь:

– Вот оно как, значит.

– Я бы… предпочел немного больше времени, чтобы их подготовить.

– Как и все мы. – Ракамор откусил кусочек фрукта. – Ты им сказал, что она явилась к нам под ложным предлогом?

– Да, сказал.

– Что мы провели все проверки, какие могли, и она все равно скрыла от нас свою истинную природу?

– Они поняли, что это ее вина, а не наша.

– Тогда с этим покончено. – Ракамор задумчиво пожевал. – Гарваль – это не секрет, и у нас нет причин ее стыдиться, как у Адраны и Арафуры нет причин беспокоиться, что их ждет та же судьба.

– Могу я кое-что спросить, капитан? – сказала я.

Он промокнул рот салфеткой:

– Несомненно.

– Гарваль выглядит очень больной. Я знаю, что она с… Казарей, как называется то место?

Тот вынул шампур изо рта и пробубнил, почти не разжимая губ:

– Превомар.

– С Превомара, – повторила я. – Раньше никогда о нем не слыхала. Но на Мазариле есть больницы и богадельни, и я знаю, что у нас умеют лечить душевные заболевания.

– Такое – вряд ли, – возразил Ракамор.

– И все-таки, неужели на Превомаре условия лучше? Я просто удивляюсь, почему вы не высадили ее с корабля, пока стояли возле дока Хадрамо. Ну почему не перевезли на катере? Вы же могли ее привезти, верно?

Подвергать его такому допросу было немного нагло с моей стороны. Я это знала, и Ракамор тоже.

Но мне нужно было спросить.

– Я объясню почему. – Он выдержал паузу, чтобы попробовать овощи. – Не потому, что мы жестоки или равнодушны к ее затруднительному положению. Дело в том, что я вынужден всегда ставить репутацию корабля превыше всего. За нами наблюдают конкуренты. Они вполне могут знать, что Гарваль была нашим последним рекрутом.

– И вы не хотели, чтобы они узнали про постигшую ее неудачу, – сказала я.

Ракамор нацелил на меня кончик своего шампура:

– В этом вся суть. Подобные новости быстро распространяются. Люди стали бы говорить, что у «Скорбящей Монетты» неприятности. Я такого не потерплю. Поэтому Гарваль останется с нами до тех пор, пока мы не убедимся, что у нас имеются новые – подлинные – чтецы костей.

– Возможно, так и есть, – сказал Мэттис, выбирая крошку из бороды.

– Ты так думаешь? – спросил у него Триглав.

– Ага. И я не стану выдирать кишки тому, кто со мной согласится.

– Мы довольно скоро окажемся вблизи от Превомара, – пообещал Ракамор. – А пока что о ней хорошо заботятся. Арафура, ты сказала, что не слышала об этом мире.

– Миров ужасно много, капитан.

Он взмахнул шампуром, признавая мой аргумент:

– Слишком много для всего серого вещества в одной-единственной голове – да, это правда.

– Девчушка говорит, она по книжной части, – заметила Прозор.

– Тебе стоит как-нибудь почитать книгу, Проз, – с улыбкой ответил ей Ракамор. – Проверить, сумеешь ли ты это сделать, не шевеля губами, – и если да, мы все будем очень впечатлены. – Это вызвало у Прозор новый хмурый взгляд, а у некоторых других – смех. Но внимание капитана все еще было приковано ко мне. – Ты же наверняка в какой-то момент видела «Книгу миров».

– У нас дома был экземпляр, – сказала я, а потом прибавила: – Но не последнее издание.

– У меня есть один… точнее, несколько экземпляров. Разных изданий. Помимо прочих книг. Когда закончите с Казареем и его костями, загляните ко мне. Ты тоже, Адрана, если такие вещи наполняют твои паруса.

– Возможно, – сказала моя сестра.

Ракамор поднял кружку, словно салютуя:

– Так должно быть. Прошлое – это все, что у нас осталось. Самое меньшее, что мы можем сделать, – это извлечь из него максимум пользы.

Если вы когда-нибудь пробовали спать в старом ворчливом доме, где шипят и лязгают трубы, скрипят полы, стонут стены, дребезжат стекла в окнах, то, возможно, вы на одну десятую представляете себе, каково это – спать на корабле вроде «Скорбящей Монетты». Если неустанные шумы корабля и затихали, то кто-то выкрикивал инструкции, кто-то называл время вахты или вопила безумная женщина, привязанная к кровати.

Стоило мне задремать на полчаса, как раздался тихий стук, и Мэттис отодвинул занавеску, которой была огорожена наша каюта, просунул в щель свою бородатую физиономию и сказал:

– Утренняя вахта. На камбузе есть горячий чай, в уборной – горячая вода. Вы сейчас чувствуете себя ужасно, но мы все когда-то провели первую ночь на корабле – дальше будет лучше.

– Сколько ночей это займет? – спросила Адрана.

– О, не много. Иногда всего-то двадцать.

– Спасибо, Мэттис.

Я дрожала, хотя ночью укрылась всем, чем только могла.

– Не спешите. Впрочем, канителиться тоже не надо, если хотите увидеть, как поднимают паруса. Хиртшал уже начал.

Подъем парусов заставил всех понервничать. Хиртшал был мастером, он за свою работу отвечал, но если бы что-то пошло не так, половине команды предстояло нарядиться в скафандры и отправиться распутывать безобразие.

– У нас малочисленная команда, – сказал мне Ракамор, когда мы собрались у полусферического окна, наблюдая, как из корпуса выдвигается механизм управления парусами. – Не только потому, что легкий корабль – быстрый корабль. Это позволяет нам не делить прибыль на слишком много частей.

– Я хочу научиться всему, чему можно, – сказала я.

Он кивнул:

– Прекрасная позиция. И ты научишься – в пределах разумного. Носить скафандр, управлять шлюзом, ориентироваться снаружи корабля – это базовые навыки выживания. А кое-какие знания из других областей всегда полезны. Тебе пригодится немного сведений про шарльеры, немного – про реликвии и так далее, хотя бы потому, что так ты научишься должным образом уважать те сферы, в которых не разбираешься. – Его челюсть напряглась. – Но с чтецами костей мне приходится поступать особым образом. Вас мало… слишком мало, чтобы подвергать тем рискам, которые другие члены команды естественным образом принимают.

Стоящая рядом с нами Прозор сказала:

– Он имеет в виду, деточки, что вас будут баловать, так что привыкайте.

За стеклом шипы, которые были сложены вдоль корпуса «Монетты», выпрямлялись – как будто сердитая рыба ощетинивалась, защищаясь от врага. Это были опорные точки для такелажа – тонких нитей, связывающих корабль с парусами. Под наблюдением Хиртшала они должны были все время то натягиваться, то ослабевать, сообразно крошечным сдвигам в солнечном потоке и поправкам в наш курс, которые были на уме у Ракамора.

– Мы не выпускаем все гроты за один раз, – говорил он тем временем. – Они запутаются и порвутся. Хиртшал сперва использует стабилизирующие паруса. Видите – вон они, разворачиваются примерно в лиге от нас? Они выберут слабину в снастях, хорошенько их натянут и выровняют, и тогда мы выпустим гроты, тысячу квадратных лиг отражающей поверхности.

Капитан как-то по-особенному, раскатисто произносил слово «гроты».

– Может показаться, что это просто, – продолжил он. – На самом деле все совсем не так. Паруса – штука в той же степени хитрая, в какой деликатная.

Хиртшал уже был снаружи – стоял, обутый в магнитные ботинки, на спине «Монетты», орудуя рычагами на пульте управления, который выдвигался из ее корпуса именно для операций подобного рода. Если бы что-то заклинило или запуталось, он мог с этим разобраться, пока все не усугубится. Катер тоже на всякий случай приготовили, если вдруг что-то пойдет не так в десятках лиг позади корабля.

Но все шло хорошо. Стабилизирующие паруса раскрылись, расцвели, как хромированные цветы, и, в свою очередь, помогли развернуть гроты – замысловатую конструкцию из переплетенных ячеек. Не будет преувеличением сказать, что это было и впрямь чудесно: они постепенно раскрывались, разъезжались в стороны по швам, которых мы и не замечали, слой за слоем, делаясь все больше и больше. Весь процесс напоминал карточный фокус, который какой-нибудь разумник в Нейронном переулке демонстрирует с лукавым блеском в глазах. Паруса сверкали перед нами, и серебристая поверхность каждой грани отливала алым и пурпурным, отражая прошедший сквозь облако миров свет Старого Солнца. Такелаж был невидим, но он уже натянулся, приводя корабль в движение. Оттого скрипы и стоны «Монетты» зазвучали в иной тональности. Теперь в них слышалось рвение. Корабль стремился в путь, желал поймать фотонный ветер.

И мы полетели. «Скорбящая Монетта» больше не ползла на ионной тяге, не опасалась приблизиться к гравитационному колодцу какого-нибудь поглотителя. Она стала тем, чем и должна была стать, – покорительницей бескрайнего вакуума, обитательницей Пустоши.

Настоящим солнечным парусником.

Казарей крутанул колесо, открывающее дверь в комнату костей.

– Войдите, – тихо сказал он. – Только ничего не трогайте… пока что.

Адрана вошла первой. Я следовала за ней по пятам, стараясь не отрываться от стены. За мной был Казарей, который, повернув внутреннее колесо, закрыл дверь так, что она плотно прижалась к раме.

Внутри было тихо. Я не слышала ни системы жизнеобеспечения, ни механизмов управления парусами – раздававшиеся время от времени жужжание и вой лебедок и шкивов стали привычными с тех пор, как «Монетта» выпустила паруса, – и никаких отголосков обычного шума и болтовни команды.

Комната представляла собой сферу около пятнадцати пядей в поперечнике, и череп плавал посередине, словно главный экспонат в художественной галерее. Он покоился в чем-то вроде упряжи или каркаса из металлических прутьев, который крепился к стенам десятками пружин.

– Чем тише и спокойнее среда, в которой мы его содержим, тем лучше, – сказал Казарей. – Триг отключил ионные, и это упрощает дело, но хватит одного толчка, чтобы что-то расшаталось.

От передней части до задней в черепе было примерно столько же, сколько в Адране от пяток до макушки, – где-то восемь пядей. Цветом он напоминал больной зуб, прогнивший до основания. И совсем не походил на череп обезьяны: имел вытянутое рыло и челюсть, как будто принадлежал какой-то гигантской лошади, а не разумному индивиду. Он состоял из множества частей, соединенных вместе точно головоломка. Поперек него бежал темный разлом, края которого соединяли швы, выглядевшие ступеньками металлической лесенки. Кто бы ни проделал эту работу, он потрудился давным-давно и очень тщательно.

А еще в черепе во множестве мест были просверлены дыры и вставлены затычки. Тонкие щупы и провода проникали сквозь кость в то, что было не совсем пустотой.

– Расскажите мне, что вам известно, – попросил Казарей чуть слышным шепотом.

– Он старый, – ответила я.

– Насколько старый?

– Никто не знает, – сказала Адрана.

– Хороший ответ. И к тому же правильный. Черепа находили во время Шестого и Седьмого Заселений, но кто бы их ни оставил, он побывал в наших краях гораздо раньше. Морфологически они не соответствуют ни одному виду пришельцев, о которых нам известно: ни ползунам, ни жалохвостам, ни клыкачам. Некоторые так называемые спецы думают, что черепа принадлежат костякам или жукоглазам, но я достаточно навидался тех и других, чтобы понимать – это не так. Сам я предполагаю, что разумники, которым принадлежали эти кости, умерли задолго до того, как люди научились ходить. Черепа здесь оставили какие-то другие пришельцы, и они использовали их совершенно так же, как мы, – в качестве своеобразного трещальника.

Мы вглядывались в тайны черепа, стоя по разные стороны.

– Он не пустой, – сказала Адрана. – Внутри есть маленькие огоньки, которые то вспыхивают, то гаснут.

– Какой бы разум ни обретался в этом черепе, – объяснил Казарей, – он давно исчез. Серого вещества, мозговой ткани совсем нет. Если вообще что-то такое в нем раньше было. Но механизм, который существовал в том мозгу, остался. Мигальная начинка по-прежнему мигает. Что-то происходит. Что именно – мы не знаем. Он пытается восстановить контакт с себе подобными? Послать сигналы домой, в ту часть Вихря, откуда они пришли? Поет бесконечную песню смерти? Понятия не имею, и лучше не зацикливаться на этом. Важно то, что мы можем сделать с этими мерцающими узорами. Мы можем запечатлевать на них наши собственные послания, использовать их в качестве несущих сигналов. – Он кивнул на оборудование, развешанное по стенам, аккуратное, чистое и организованное. – Вот для чего все эти приборы. И работа чтеца костей заключается в том, чтобы отправлять и получать вложенные сообщения. Череп не будет работать с первым встречным. Бывают дни, когда и у меня ничего не получается. Но у вас лампы светятся как надо. Готовы попробовать?

Я уже собиралась ответить, но Адрана меня опередила:

– Да.

– Позади тебя. Аппарат, прицепленный к стене. Надень его на голову.

Это было тонкое металлическое приспособление, нечто среднее между короной и пыточным устройством. Она закрепила его на голове, поправила волосы, чтобы не мешали. Пара металлических муфт закрывала ее уши, и еще было что-то вроде забрала, которое можно было надвинуть на глаза.

– И ты тоже, Арафура.

Я отцепила собственный аппарат и надела его на голову – не так красиво, как это получилось у Адраны.

– Это нейронный мост. Ничто из этого оборудования не работает без моста. Чтобы разговаривать с черепом, нужно соответствовать тому, чего он от тебя ждет. Сообщения приходят почти подсознательно – все равно что уловить едва слышный шепот, принесенный ветром. Мост – это фокусирующее устройство, усилитель.

– Ничего не чувствую, – сказала я.

– Ты еще не подключена. Вытяни контактный провод, подключенный к мосту. Размотай его полностью.

Провод представлял собой изолированную катушку, подсоединенную к левой стороне моста. На конце у него было небольшое утолщение.

– Провод можно подключить к любому из щупов на черепе или подсоединиться к какому-нибудь другому проводу. Главное – действовать с осторожностью. Обычно одного соединения достаточно, но можно подключиться к нескольким контактным зонам, если надо отследить слабый сигнал. На стене есть разветвитель.

Адрана была смелее меня, но даже она не решалась сделать последний шаг и подключиться. Я разделяла ее опасения. В моей голове вертелась упрямая мысль о том, что, как только контакт состоится, я испытаю некий психический толчок, вроде удара током.

Еще я думала про Гарваль, привязанную к кровати.

– Все в порядке, – мягко проговорил Казарей. – Просто сделайте это. В первый раз никто не получает острые ощущения в полном объеме. То, что случилось с Гарваль… – Он покачал головой, прогоняя какую-то мысль. – Вам повезет, если хоть что-то услышите, даже если у вас есть талант.

Я выбрала щуп возле открытой глазницы и вставила провод. Не желая быть второй, Адрана подключилась почти в ту же секунду. Череп слегка подпрыгнул на пружинах, но уже через несколько мгновений движение прекратилось.

Мы посмотрели друг на друга сквозь него, проверяя, кто же из нас первой ощутит всплеск острой боли, свидетельствующий о контакте.

– Когда у вас будет побольше опыта, когда вы запомните расположение щупов, вам будет удобнее работать в темноте. А теперь опустошите разум. Пусть ваши чувства успокоятся. Я буду хранить молчание.

Ничего не происходило.

Я понимала, что задерживать дыхание бессмысленно – да мне и не удалось бы терпеть так долго, – но в остальном попыталась успокоиться, выкинуть из головы все мысли, превратиться в комнату с открытой дверью.

Я сделала единственное, что сумела придумать, – стала ждать.

Адрана тоже ждала. Мы обе глядели вниз, но время от времени, не в силах сдержаться, посматривали друг на друга, проверяя, как идут дела. Раз или два наши взгляды встретились; мы почувствовали себя очень глупо и поспешно отвернулись, но стремление посмотреть друг на друга снова нарастало, и в конце концов так мы и поступали.

Через пару минут я решила зажмуриться и не обращать внимания на то, что Адрана могла последовать моему примеру.

Казарей присутствовал, но не издавал ни звука, не делал замечаний. И по-прежнему ничего не происходило: я не слышала ни шепота на ветру, ни даже намека на сам ветер. Только тишину; и в моей голове постепенно обрисовывалась абсурдная идея о том, что ничего не получается – и вполне может не получиться.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем Казарей заговорил:

– Отключитесь. Попробуйте другие щупы, ближе к основанию.

Мы сделали, как он предложил, на этот раз побеспокоив череп гораздо меньше, выдергивая и снова вставляя провода.

Я по-прежнему ничего не чувствовала. Но чтобы продемонстрировать решимость, парила в невесомости с закрытыми глазами, желая, чтобы нечто – хоть что-нибудь – вошло в мою голову.

– Кажется… – начала Адрана.

И замолчала.

– Ты ощутила контакт? – спросил Казарей.

– Даже не знаю. Может, ничего и не было. Оно появилось и исчезло, как будто кто-то стоял позади меня на протяжении секунды. Какое-то холодное присутствие.

– На первом сеансе лучше не увлекаться чтением. Чем больше желаешь контакта, тем вероятнее, что ты его придумаешь.

Подавленная, я сняла с головы нейронный мост, привела в порядок волосы там, где они примялись.

– Может, она ошиблась насчет нас, Казарей?

– Когда я начинал, просидел здесь три недели, прежде чем поймал хоть проблеск сигнала. Череп – штука своенравная. Он должен был сперва ко мне привыкнуть и лишь потом захотел поговорить.

Адрана освободилась от нейронного моста. Мы отключились от черепа и повесили мосты на их положенные места на стене.

– Думаю, в следующий раз повезет больше, – сказала я.

– Удача не имеет с этим ничего общего, – возразил Казарей. – Я по лампам вижу, что способности у вас есть – ошибки быть не может. Вы все преодолеете, и эти кости обязательно заговорят. – Затем он подошел к стене и взял один мост для себя. – Обычно лучше работать в одиночку. Но можете посмотреть, если хотите.

– Я думала, тебе становится все сложнее с этим справляться, – заметила Адрана.

– Так и есть.

Казарей надел мост, поправил, чтобы штуковина плотно легла на его светлые локоны, и, размотав контактный провод, вставил его в несколько щупов подряд. От сосредоточенности его лицо превратилось в маску, но через некоторое время он слегка расслабился, еле заметно кивнул и вполголоса произнес:

– Слышу. Сегодня он слабый, так что не переживайте из-за того, что у вас ничего не получилось. – Потом чтец начал бормотать. Его глаза были открыты, но начали закатываться под веки. Мы улавливали слова, фразы, но смысла в них не было. – У процессий в Солнечных Краях… через две орбиты от Разрыва Дарган. Ауспиции предвещают открытие Жемчужины Сундабара. «Огненная ведьма» спустила паруса вблизи Аузара – требуется помощь. Глаз Ведзы закроется через восемь дней восемь часов.

И тому подобное. Он бормотал вот так две или три минуты, прежде чем его взгляд снова сделался осмысленным, как у человека, который пробудился от спокойного сна. Он поднял руки к нейронному мосту:

– Вы меня слышали?

– Да, – ответили мы.

– Я не всегда запоминаю все. А многое не стоит запоминать – это просто шум, который и не нужно пересказывать капитану Ракамору.

– А то, что было в этот раз? – спросила я.

– Слышали, как я говорил об ауспициях? Это полезные знания. Разведданные. Кто-то что-то знает о том, где и когда откроется шарльер и как надолго. Обладающий таким знанием может организовать экспедицию или испортить ее кому-нибудь другому.

– Тогда зачем ими делиться? – спросила Адрана.

– А это не нарочно. – Казарей отсоединился от черепа и повесил нейронный мост на стену. – Мы, как правило, действуем в одиночку, но можем иногда помогать другим кораблям, если они в прошлом оказывали капитану какую-нибудь услугу. Но есть корабли, которые постоянно работают вместе. Ими руководят правительства или частные картели. И им надо общаться, чтобы координировать свои усилия. Трещальник для этого подходит, но он медленный, сообщения легко перехватить, и сигналы не всегда проходят через все Собрание, в особенности если Старое Солнце устраивает шторм. Сверхсеть – так мы называем систему черепов – намного, намного быстрее, ее трудно заглушить, и сигнал почти не ослабевает.

– Но ты его только что подслушал, – заметила я.

– Берут особым образом подобранные черепа, пары считывателей и помещают на разные корабли. Но если ты хорош – если у тебя достаточно опыта и очень чувствительный череп, вроде этого, – тогда можно уловить отголосок шепота. – Казарей скромно пожал плечами. – Ну, с моих слов кажется, что это просто.

Я улыбнулась:

– Да не особенно.

– Ты сказал, что сигнал трудно заглушить, – проговорила Адрана. – Но не сказал, что это невозможно. А что для этого нужно сделать с черепом?

Ее вопрос прозвучал достаточно невинно. Однако что-то омрачило лицо Казарея, когда он нам ответил:

– Ничего такого, о чем вам стоило бы беспокоиться.

Глава 4

Мне доводилось бывать в более крупных и величественных библиотеках, чем у Ракамора, но я могу с уверенностью сказать, что никогда не была в библиотеке на корабле или в такой, где полки имели бы столь изогнутые, стремительные очертания и было бы столь много странных и старых книг. Она располагалась в передней части «Монетты», в комнате, соединявшейся с его личным камбузом и каютой, и у меня сложилось впечатление, что Ракамор любил ее больше всех прочих мест на борту.

– Теперь, когда мы под парусами, тебе будет легче, – сказал он, вставая и упираясь ботинком в поручень под нижней полкой. Он все еще был в белой рубашке и кожаном жилете, но распустил волосы так, что они черным веером рассыпались по шее и плечам. – Мы идем в два раза быстрее, чем на ионной тяге, так что у внутреннего уха меньше причин для беспокойства. Должен признаться, я всегда испытываю некоторое волнение, пока мы не поднимаем паруса.

– А паруса понесут нас до самого шарльера, капитан?

– Более или менее. – Он устремил на меня внимательный взгляд. – Ты хоть представляешь себе, как мы перемещаемся в пространстве?

– Солнечный ветер дует в паруса. Паруса двигают корабль. Прямо как лодку по воде.

Он улыбнулся:

– Ну, не совсем. В некоторых мирах есть маленькие моря, и люди плавают по ним, я знаю. Но это не то же самое, что солнечное плавание. Лодка может плыть против ветра, но мы не можем – нет никакой другой среды, против которой мы могли бы двигаться, подобно тому как киль лодки взаимодействует с водой. Так что мы не можем лавировать, в морском смысле. Но мы можем использовать орбитальную механику в своих интересах. Мы находимся в гравитационном колодце, и это означает, что у нас есть угловой момент, с которым можно поиграть. С помощью парусов можно наращивать или сбавлять скорость нашего движения вокруг Старого Солнца, наклоняя их так и этак, – значит, при должном терпении мы можем перемещаться между орбитами. Терпеть приходится почти всегда. А на случай спешки есть ионный двигатель. Паруса также могут служить в качестве коллекторов энергии – у них есть как отражающая поверхность, так и поглощающая, и Хиртшал может поворачивать к Солнцу ту или другую. Нет такой части Собрания, до которой мы не могли бы добраться за два года плавания, а многие миры от нас в неделях или месяцах пути – некоторые даже ближе.

– Сколько таких миров вы видели, капитан?

– Можешь отбросить формальности, Фура. Я же тебя сюда пригласил, верно? – И все же он призадумался над ответом. – Должно быть, меньше сотни. Значит, на каждый мир, где я побывал, приходится по меньшей мере две сотни, которые мне еще предстоит увидеть. И это лишь малая толика всех миров – те немногие, которым мы дали имена и нашли способ на них жить. – Он подозвал меня ближе. – Ну вот. Мы уже говорили про «Книгу миров». Я думаю, это может тебя заинтересовать.

Было немного неловко оставаться с ним наедине. Адрана никогда не интересовалась книгами так сильно, как я, поэтому она задрала нос, стоило мне упомянуть о посещении его библиотеки. Я не увлеклась Ракамором, что бы она себе ни вообразила. Он был достаточно красив, но намного старше меня, и в нем было что-то чопорное и серьезное, что делало его похожим, скорее, на дядю или учителя. Не то чтобы я имела что-то против него, – впрочем, в тот момент у меня было не много шансов узнать его по-настоящему. Но он был капитаном, а я – новичком, и было правильно и логично вести себя робко и почтительно рядом с ним.

По правде говоря, что бы я ни думала о Ракаморе, в его книги я действительно влюбилась.

– Они не могут быть настоящими. Их не может быть так много, таких разных, собранных в одном месте…

В его ответе я уловила гордость.

– Они настоящие. Все до единой.

Я пересчитала черные корешки, прочитала тонкие серебряные буквы, отметила постепенное изменение стиля письма – от наклонного к прямому и обратно к наклонному. У него было двадцать изданий «Книги миров», гораздо более ранних, чем мне когда-либо приходилось видеть.

Протянув руку, я тут же отдернула ее, как будто собралась взять не тот нож из лежащих на столе.

Ракамор улыбнулся:

– Смелее.

Самое раннее издание в потертом кожаном переплете показалось мне очень хрупким на ощупь. Том был тяжелый, хоть заметно уступал по количеству страниц экземпляру, который хранился у нас дома. Я принялась осторожно его листать, боясь оторвать какой-нибудь лист от переплета. Шрифт был старомодный, слова иной раз оказывались незнакомыми, а фразы – архаичными, если я вообще могла понять их смысл. Еще мне померещилось, что во всей книге было меньше записей, но каждой отводилось гораздо больше места, чем в фолианте, который принадлежал нам.

Я поискала Мазариль, но его там не было.

– Этой книге девятьсот лет, – тихим, благоговейным тоном сказал Ракамор, как будто мог пробудить некоего призрака или духа, скрывающегося в фолианте, если бы заговорил слишком резко. – В ней всего лишь пять тысяч записей. Число миров, занятых людьми, составляло примерно четверть от сегодняшнего. Предположительно, есть и более ранние издания – чем они старше, тем реже встречаются, – но мне такие никогда не попадались. Эти книги прослеживают нашу экспансию от единственной отправной точки – постепенное распространение от мира к миру, поначалу медленное и трудное. Потом у нас это стало получаться лучше, мы ощутили уверенность, и число населенных миров перевалило далеко за десять тысяч. – Он забрал у меня старое издание, положил обратно на полку и провел пальцем вдоль ряда корешков. – Вот. Издание тысяча триста восемьдесят четвертого года. Четыреста пятнадцать лет назад. – Капитан вытащил том, сдул с него пыль, погладил пальцем переплет и протянул мне. – Гораздо больше страниц и меньше строк на запись. В тот период существовало семнадцать тысяч обитаемых миров, и скорость экспансии замедлялась. В Собрании, возможно, существуют пятьдесят миллионов потенциальных миров, но мы можем жить лишь на двадцати тысячах из них. Остальные распахнуты настежь – ни дыхали, ни воды, и слишком сложно было бы их запечатать, чтобы доставить и то и другое, даже если бы мы этого захотели. Или наоборот, полностью закупорены – не поймешь, как войти или выйти. Или в каком-то ином смысле враждебны для переселенцев – служат местом обитания всяких плохих вещей, оставшихся после прошлых Заселений. Окутаны полями-шарльерами, которые мы не можем взломать и которые не демонстрируют признаков того, что откроются в ближайшее время. Вот в чем чудо и досада, Арафура: в нашем распоряжении пятьдесят миллионов призов, но мы не сможем узнать, что кроется внутри большинства из них, прежде чем наше время истечет.

Я отыскала Мазариль:

Процветающий сферический мир в тридцать пятой процессии, диаметром в восемь лиг и одну треть. В центре размещен поглотитель. Семь основных поселений, из которых Хадрамо и Инсер – крупнейшие. Противостоящие друг другу космодоки подлежат улучшению. Население согласно последней переписи: два миллиона и четыре пятых…

– Наше время, – повторила я с легкой дрожью. – Вы думаете, оно истечет?

– Безусловно. Ты видела Зал Истории на Мазариле: подобные места существуют в большинстве миров. Каждая из тех цветных полос символизирует империю, доминион, парламент миров, совсем как наш. Предыдущие Заселения, ранние этапы экспансии, распространение по мирам и застой. Все миновало. То же самое в конце концов случится и с нами.

– Но не сегодня.

– И надеюсь, не завтра, поскольку мне еще предстоит расплатиться с некоторыми весьма обременительными долгами. – Ракамор взял у меня книгу – я только перелистывала страницы, не в силах ничего разобрать, – и повел вдоль полок. – Пойми эту библиотеку, и ты уже на полпути к пониманию меня. Солнечные парусники не наполняют мои паруса. Шарльеры – тем более. Но наполняет то, что содержится в шарльерах, особенно если оно дает нам некоторое представление о прошлом. – Он выхватил какой-то том и открыл. Вместо страниц под обложкой обнаружился лишь молочный прямоугольник, похожий на пластину непрозрачного стекла. – Что бы это ни было, теперь оно не работает. Иногда сквозь белизну бегут какие-то помехи. Однажды мы попали в солнечный шторм, и такелаж загорелся призрачным огнем, а половина немых книг в этой комнате вспыхнула и начала показывать картинки и слова. Но все они оказались на неизвестных мне языках, и не успел я выписать больше, чем несколько фрагментов, как шторм пошел на спад.

– Неужели все старые книги такие?

Он покачал головой:

– Нет. Некоторые написаны обычным способом, и иногда у ученых случаются прорывы в изучении языков. Но только обезьяньих – с языками пришельцев ничего не выходит.

– Я видела в Хадрамо ползуна. – Мне почему-то захотелось ему об этом рассказать, и я вспомнила, как пришелец с шарканьем продвигался следом за мужчинами в скафандрах в Нейронном переулке. – Их язык нам известен, верно?

– Только потому, что они соблаговолили нас ему обучить. Но вот что я тебе скажу: мы о ползунах не знаем ничего такого, чего они бы не хотели, чтобы мы узнали.

– Но ведь они нам помогают?

– На свой лад. Они помещают зеркала на высокие орбиты, чтобы мы могли более эффективно использовать солнечное давление. Они разбираются в поглотителях лучше, чем мы, и могут остановить столкновение миров, когда их орбиты начинают искажаться. Я не говорю, что они не принесли нам пользы. Но почему из всех других мест в Вихре они выбрали именно это?

– Возможно, там нет никого, чья компания была бы им так же приятна, как наша.

– Наверное, – сказал Ракамор.

– Хорошо, что они управляют банками вместо нас, не так ли? Мой отец говорил, у нас с этим ничего не вышло. Катастрофа тысяча пятьсот шестьдесят шестого года подтверждает его слова, верно? Сотни миров обанкротились, потому что люди недостаточно честны, чтобы управлять деньгами в таких масштабах. Люди голодали, по-настоящему голодали и умирали из-за жадности и некомпетентности банкиров. Но пришельцам не нужны деньги – во всяком случае, наши деньги, – так что нет причин им не доверять в этом деле.

– В твоих словах есть доля правды, – сказал Ракамор. – Но кое-кто мог бы указать, что ползуны появились в Собрании незадолго до краха. За пятьдесят лет. Может, меньше. Они были новичками, такими же, как нынешние броненосцы или щелкуны. Наверное, это совпадение.

– Э-э, что?

Ракамор пожал плечами, как будто эта тема вообще не заслуживала того, чтобы в нее углубляться.

– Я слишком люблю предаваться размышлениям. Если искать закономерности, ты их найдешь – с той же уверенностью, с какой моряки видят силуэты былых возлюбленных в колыхании фотонных парусов. Но наверное, это дает мне повод продолжать поиски, и иной раз находка оказывается не тем, что ищешь, а чем-то гораздо лучшим. Кто знает, что мы обнаружим, если не в этом шарльере, то в следующем?

Незачем было спрашивать, как далеко нам еще лететь. Я полагала, что рано или поздно узнаю ответ. Но не могла перестать думать о ползуне, о похожем на ус придатке, который то и дело высовывался из его хоботка, вытягивая молекулы из дыхали, улавливая химическую вонь богатства.

Казарей продолжал заниматься с нами в комнате костей. Мы проводили два сеанса в день: один – во время утренней вахты, второй – после полудня. Рутина не менялась. Мы надевали нейронные мосты, подключались, опустошали разум и пытались уловить шепот, принесенный ветром. Первый день был неудачным, два сеанса второго – не намного лучше. Даже Адрана не осмелилась утверждать, будто что-то услышала, пусть Казарей и сказал ей, что череп и впрямь получает какой-то сигнал.

Однако на второй сессии третьего дня, перепробовав пять или шесть различных точек ввода, Адрана напряглась. К тому времени я уже наблюдала за ней, уверенная, что мои собственные усилия ни к чему не приведут.

– Что-то… – прошептала она. – Голос. Слово, очень четкое. Как будто кто-то только что произнес его в моей голове.

– И что за слово? – спросил Казарей.

– Даксиан.

Спустя пару секунд он спросил:

– Ты когда-нибудь слышала это название раньше?

– Нет, – ответила Адрана.

– Думаю, это мир. Один из заселенных. Колесный, достаточно глубоко относительно нас.

– Может, она читала о нем в «Книге миров», и слово застряло в памяти, – предположила я.

– А может, она ничего не читала, – огрызнулась Адрана.

Казарей заставил ее попробовать несколько других входов, но ничего принять не удалось. Нацепив нейронный мост, он сам сумел уловить единственный сигнал лишь на том входе, где Адрана услышала слово «Даксиан».

– Сегодня как-то слабовато, – сказал он, глядя на нее со смесью сомнения и благоговения. – Если ты хоть что-то из этого поняла, проведя в костяной комнате всего три дня…

– Давай я еще раз попробую, – сказала она.

– Нет, мы не можем торопиться. Твой мозг привыкает к черепу, в точности как череп приспосабливается к тебе. Завтра повторим. И ты тоже, Арафура. Если твоя сестра сумела настроиться так быстро, ты наверняка недалеко от нее отстала.

Я тоже проверила, что это за мир. Поискала его в «Книге миров» того же издания, которое было у нас дома. Открыла ее на странице, где должно было быть написано про Даксиан, если он существовал.

Дастрогар

Даксперил

Дазазот

Но никакого Даксиана. Я вложила книгу на место, уверенная теперь, что моя сестра не смогла бы почерпнуть название из этого издания. Я провела пальцем по корешкам других изданий, пока не добралась до самого нового экземпляра в коллекции Ракамора, и пролистала его до записи о Даксиане. Она нашлась:

Колесный мир в третьей процессии. Заселен менее века назад авантюристами-экспансионистами из сопряженных миров Трисп и Треннигер. Диаметр: шестьдесят шесть лиг. Спин-генерируемая гравитация на внутренней поверхности: девять десятых джи. Население: один миллион триста тысяч по данным последней переписи…

Позже, когда мы остались одни, я спросила ее, как это было.

– Это не было похоже на голос, – произнесла она, подумав несколько секунд. – Я знаю, что так сказала, но ничего лучше не пришло мне в голову. Это было что-то иное. Если голос сравнить с выпуклыми, выделяющимися буквами, то это было наоборот. Как будто слово затолкали в тишину – тем же способом, каким его вырезают в глине. Тишина не должна иметь таких свойств. – Она помедлила – я знала, что моя сестра изо всех сил старается облечь в слова то, что можно объяснить лишь с помощью особых, чужеродных терминов. – За этим словом скрывался разум. Обезьяний разум, вроде нас с тобой, где-то в комнате костей, подключенный к черепу пришельца. Но помнишь, что сказал Казарей о несущих сигналах: все, что мы делаем, – это запечатлеваем наши собственные сообщения на чем-то другом? Под этой передачей скрывался еще один разум. Что-то мертвое, холодное и очень-очень чужое. И все же оно мыслило или пыталось мыслить.

– В черепе нет мыслей, – возразила я. – Нет нейронного материала. Казарей так сказал!

– Он солгал. – Она зевнула и одновременно пожала плечами. – Может, на самом деле он сам ничего не понимает – или думает, что мы не понимаем. Но там что-то есть, и я это заметила, мельком, на один яростный миг. Я тоже солгала.

– Насчет слова?

– Нет. Насчет желания вернуться и послушать опять. Я не хочу этого, Фура. Как будто кто-то открыл холодное окно в основании моего черепа, в комнате, о которой я не знала, и впустил нечто – и что бы это ни было, оно все еще со свистом носится туда-сюда в подвале моего мозга.

– Но ты вернешься.

– Да, – сказала она через мгновение. – Конечно.

Я помедлила у открытой двери на мостик. Вечерняя вахта подходила к концу, и Ракамор был там – сидел спиной к входу, закинув на консоль ноги в ботинках. Казалось, всю параферналию просто закинули внутрь, и в совокупности с запутанными узлами кабелей и проводов помещение напоминало гнездо какого-то животного, собранное из блестящих кусочков мусора обезьян и чужаков. Там были мерцательники, показывающие виды корабля и передачи системы дальнего действия, как будто состоящие из царапин. Зеленый круг подметалы находился перед Ракамором, и желтая полоса вращалась внутри как обезумевшая стрелка часов. В глубине дисплея виднелось желтое пятно – оно едва успевало потускнеть между оборотами.

– Вы хотели меня видеть, сэр?

– Входи. – Его голос звучал тихо и устало. – Прозор показывала вам эту комнату, когда вы поднялись на борт, не так ли?

– Не совсем так, сэр. Честно говоря, Прозор очень спешила от нас избавиться.

Капитан держал в руке небольшой металлический прибор. Он двигал пальцами взад и вперед по пружинам, нарабатывая силу. Эту привычку я заметила – у других членов экипажа.

– Тебе не следует придавать этому слишком большое значение. В глубине души Прозор – хороший человек. После того, что случилось в Клыке… – Тут он осекся. – Не важно. Некоторое время назад через трещальник мы получили сообщение от Видина Квиндара. – Он скорчил такую гримасу, какую обычно делают, когда вгрызаются во что-то кислое. – Квиндар – человек, которого легко купить, Фура. Я имею дело с такими, как он, только потому, что альтернативы, как правило, хуже.

– Так что же с мистером Квиндаром, сэр?

– Он просил меня передать тебе… и твоей сестре… что теперь действует в интересах вашего отца.

Я моргнула. Я поняла слова, но не смысл.

– Не понимаю, сэр.

– Твой отец нанял Квиндара, чтобы ускорить ваше с сестрой возвращение на Мазариль. – Ракамор ткнул пальцем себе в лоб, словно проверяя, сильно ли болит синяк. – Похоже, мы слишком поспешно признали законность опекунства Адраны. На бумаге все выглядело герметично, как надежный резервуар для дыхали, но Квиндар отыскал множество нюансов, которые Казарей либо пропустил, либо посчитал не имеющими отношения к вашему делу. Теперь оказалось, что все наоборот.

– Подождите, сэр. У отца и так денег не осталось. Он не может позволить себе нанять кого-либо, не говоря уже о Квиндаре.

– Там, где есть пути, Фура, обычно есть и средства. К сожалению, я преступил закон – по крайней мере, в том, что касается опекунства.

– Это не ваша вина, сэр.

– Текущая проблема не в вине. Я не желаю зла твоему отцу и уж точно не собираюсь связываться с семейным правом Мазариля. Вы обе подаете надежды – огромные надежды. Но теперь я думаю, не лучше ли мне избавиться от новой проблемы, прежде чем усугубились старые.

Я сглотнула:

– От меня, сэр… или от нас обеих?

– Я бы не стал разлучать вас. Будь все как обычно – учитывая, что мы идем под всеми парусами по намеченному маршруту, – я не смог бы вернуть вас домой. – Он кивнул на подметалу. – Ты видишь это эхо?

– Это большое пятно, сэр?

– Нет, это наша собственная тень. Подметала прикреплен к корпусу снаружи и не видит того, что скрыто за нашими собственными парусами. Четверть неба для нас потеряна, однако это на самом деле не важно: бо́льшая часть того, о чем стоит беспокоиться, может подобраться сзади, а не спереди.

Пружины скрипели под его пальцами, заставляя мышцы вдоль всей руки напрягаться.

– О чем вы, сэр?

Он коснулся пальцем края экрана:

– Вот это далекое размытое пятно – дальнее эхо от «Железной куртизанки».

– У нас неприятности?

– Вряд ли. Я достаточно хорошо знаю Джастрабарска, кража чужого трофея – не то, чем он занимается. Тем не менее он человек вежливый и ближе не подойдет. Но эта встреча дает нам шанс. «Куртизанка» только что завершила обследовать шарльеры и вернется к Тревенца-Рич гораздо быстрее, чем мы. Нам обоим это будет стоить времени, и все-таки – если я сочту, что так правильно, – можно организовать рандеву, чтобы перевезти вас на другой корабль. В Тревенца-Рич вам не придется долго ждать попутного корабля обратно к Мазарилю, и я позабочусь, чтобы у вас были средства на оплату проезда.

– Но мы только что присоединились к команде. Мы только начали осваиваться…

Он посмотрел на меня с оттенком скептицизма:

– Неужели?

– В достаточной степени, сэр. Я знаю, не надо торопить события.

– Так и есть. Как правило, к новичкам начинают относиться теплей, когда те берут на себя готовку. Даже Прозор в конце концов добреет, как только набьет желудок. Надеюсь, вы уже поняли, что мы не чудовища.

– Я никогда не считала вас чудовищами, сэр.

– Слышу в твоей фразе «но».

– Это ведь правда, что время от времени вам приходится принимать трудные решения, верно? Как с Гарваль и тем, что ее не отвезли домой, хотя она так плохо себя чувствует?

– Видимо, ты думаешь, что ее судьба мне безразлична.

Я прикусила язык, решив, что уже сказала больше, чем следовало.

– Это не мое дело, сэр.

– Но у тебя все написано на лице. Все в порядке, Фура, – говори, что думаешь. Послушай, я тебе обещаю: в конце концов мы вернем Гарваль домой.

– Но она уже не будет прежней, верно?

– Нет, но никто из нас не будет таким же, как в тот день, когда ступил на борт этого корабля. Череп свел ее с ума, но нет никого, на ком бы он не оставил какой-то след. Однако вот что тебе надо понять: покажи, на что ты способна, – покажи всей «Монетте» и мне лично – и у тебя никогда не будет более преданной команды. – Он вздохнул, как будто ему нужно было что-то сказать и он уже достаточно долго сдерживался. – Могу я говорить откровенно?

– Разве мы не этим сейчас занимаемся?

Он улыбнулся, но это была грустная улыбка.

– Когда-то у меня была дочь, и я ею очень дорожил. Она ходила со мной в рейсы куда угодно, знала корабль от парусов до трещальника. Она была примерно твоего возраста, когда я потерял ее, – и, боюсь, ты весьма мне о ней напоминаешь.

Я осторожно попыталась подобрать слова, не причиняющие боли, но это оказалось невозможно.

– Что случилось, капитан?

Ракамор снова посмотрел на подметалу:

– Погоня в кильватер. Единственная, в которой я в итоге проиграл.

– Она умерла?

– Да. Да, умерла. В тебе я вижу что-то от Иллирии, и это заставляет меня тревожиться о твоем благополучии больше обычного.

– Я не хочу возвращаться на Мазариль, капитан. Еще нет. И я знаю, что Адрана думает то же самое. Вы не должны беспокоиться о Видине Квиндаре, что бы он ни говорил. Я точно знала, что делаю, когда согласилась присоединиться к вашей команде, и, когда пройдут шесть месяцев, смогу сама распоряжаться своей судьбой.

– Твой отец может с этим не согласиться.

– Он хороший человек, сэр. Но после того, как умерла мама, он принимает одно плохое решение за другим. Это просто последнее из них, и моя решимость остаться и заработать наши призовые деньги лишь выросла. Вы же не дадите сигнал другому кораблю, верно?

Металлическая штуковина в его руке поскрипывала, пока он сжимал ее и разжимал.

– Полагаю, мы могли бы проверить, как обстоят дела, после первого же шарльера. Зная Джастрабарска, можно предположить, что он пойдет следом и будет подбирать крошки, оставшиеся после нас. – Когда Ракамор принял решение, его лицо застыло. – Мы больше не будем обсуждать этот вопрос. Я передам Квиндару через трещальник, что вы остаетесь под моей опекой. Впрочем… хочешь, чтобы я переслал пару слов вашему отцу?

– Кажется, вы говорили, что никаких сообщений не будет, сэр.

– Я сделаю исключение, Фура.

Я поразмыслила об этом несколько секунд. Мне не хотелось вести себя грубо или бессердечно. Но если отец знает, что мы живы и здоровы, этого достаточно.

– Скажите ему, что ничего не изменилось.

Только на шестой день кости снова заговорили. На этот раз Адрана получила больше, чем фрагмент. Она слушала целый диалог – двое перешептывались друг с другом – и лепетала, воспроизводя его, так быстро, как только могла.

– …приближаемся к Малграсену, нужен ярдаж. Повреждены фор- и крюйс-сол-брамсели, возможно, поддадутся ремонту… посоветуйте, как быть с затратами… – Она встряхнулась, словно отбрасывая остатки кошмара. – Ярдаж. Что это за ерунда такая?

– Соратники Хиртшала так называют такелаж, когда общаются между собой, – сказал Казарей. – А сол-брамсели – это разновидность парусов. Если только ты не слышала об этом с того момента, как поднялась на борт, то могла узнать лишь от черепа. – Он покачал головой, в равной степени удивляясь, восхищаясь и – как мне кажется – испытывая облегчение. – Я никогда в тебе не сомневался. Но мне было интересно, сколько времени это займет. Ты опережаешь меня на несколько недель!

– Давай я попробую на том же узле, – сказала я.

Ни в тот день, ни на следующий мне не удалось ничего услышать. Но на восьмой день нашего обучения, во время утреннего занятия, то холодное окно открылось и в моей голове. Я не поймала ни разговора, ни даже единственного слова, которое можно было бы пропеть Казарею. Но я почувствовала, как нечто забралось в мою голову: оно трепетало, ощущалось неправильным и неуместным, и подобного чувства я до того момента ни разу в жизни не испытывала.

Я рассказала Казарею. Он закрыл глаза с таким видом, словно его молитвы были услышаны.

– Нам еще многое предстоит сделать, но я не сомневаюсь, что капитан нашел новых чтецов костей. Вы обе измените судьбу этого корабля.

– А она нуждается в изменении? – спросила Адрана, вешая мосты обратно на стену.

– В последнее время она не так уж плоха, если честно. Однако ее всегда можно улучшить.

– Хотела кое-что спросить, – сказала я, поправляя волосы. – Я слышала, как капитан упоминал что-то про Клык, а потом он обмолвился о дочери, которую потерял из-за погони в кильватер. Одно как-то связано с другим?

Казарей выдержал паузу перед ответом. Казалось, мы вынуждаем его рассказывать о чем-то, противоречащем его характеру и здравому смыслу, о темном деле, про которое лучше не упоминать.

– Нет, – осторожно и тихо проговорил он. – Клык – это одна история, а погоня – другая. Клык – это шарльер. Там мы потеряли Гитлоу…

Я воткнула шпильку в волосы.

– Гитлоу?

Он сжал губы так, что они сморщились.

– Если хочешь знать правду, придется подождать, пока Прозор поделится ею. Ей досталось сильнее, чем остальным. – Он вздохнул. – А погоня в кильватер… Погоня случилась до того, как я поднялся на борт. Я никогда ее не видел.

– Дочь Ракамора? – спросила я.

– Босу Сеннен, – поправил он меня. – Ту, кто забрал ее у Рэка. – Он отвернулся от нас, чтобы проверить, как там череп. – И если тебе хватит мудрости, ты никогда не упомянешь это имя в присутствии Ракамора.

День за днем мы приспосабливались к корабельным порядкам. Потихоньку переняли обязанности по готовке у Казарея, и это помогло сблизиться с командой. Еще в чтении костей мы обе демонстрировали успехи. Адране все легче удавалось извлекать из черепа сообщения, а один или два раза ей даже повезло настроиться на сигнал, когда Казарей счел его слишком слабым. Я тоже продвигалась. На тринадцатый день мне удалось извлечь из черепа целых три слова, а на пятнадцатый – фразу. На таком, конечно, пистолей не заработаешь, и все-таки это доказывало, что способности у меня тоже есть. Удовлетворенный тем, что мы разобрались с основами, Казарей перешел к более сложным нюансам нашей работы, которые включали возможность не только получать сообщения, но и отправлять. Следуя указаниям наставника, мы передавали тестовые сообщения дружественным кораблям, а он потом проверял, дошли ли они без ошибок. Нам также пришлось научиться записывать сложные сообщения во время приема, что оказалось труднее, чем мы предполагали: все равно что потирать одной рукой живот, а другой – похлопывать себя по голове.

Все это время речь шла лишь о передаче информации между кораблями, но никогда – между кораблями и мирами. Черепа, как выяснилось, имели особенности: они не слишком хорошо работали рядом с поглотителями или шумом и суетой человеческой жизни. Когда какому-нибудь миру требовалось отправить в другой мир секретное сообщение, оно должно было «прыгнуть» из первого мира на корабль, а с корабля – в другой мир; в начале и конце пути кому-то приходилось этим заниматься.

Я поняла, что можно всю жизнь работать с костями и не докопаться до сути всех их причуд. Но никто из нас не мог строить планы на всю жизнь.

Потихоньку пошли слухи, что мы не так уж и плохи. Чтобы поменьше выделяться, я отыскала очень острый нож – тот, что называли «такелажным ножом», потому что он мог рассечь любую оснастку, – и велела Адране отрезать половину длины моих волос. Я сама удивилась, взглянув на себя в зеркало после этого. В моем лице обнаружились углы, которых я раньше не замечала, – как будто что-то твердое пробивалось сквозь плоть. Моя внешность не стала хуже, но и не улучшилась. И мне это понравилось. Потом Адрана неохотно заставила меня проделать то же самое с ее волосами. Но я-то знала, что ей понравилось, как это изменило меня, и она хотела получить часть того же для себя. Мы также перестали настаивать на том, чтобы все время носить наши платья и ботиночки, и начали примерять некоторые из менее грязных предметов одежды, оставленных для общего пользования. Кроме того, должна признаться, мы перестали быть такими привередливыми по части мытья. Может, в силу перечисленного – или просто потому, что к нам постепенно привыкли, – команда теперь охотнее с нами откровенничала, делилась рассказами о своем труде и его сложностях, время от времени бросая неосторожные замечания о Ракаморе.

– Если сможем оторвать его от книг…

– Когда капитан закончит гладить свои рубашки, он, возможно…

– Даже его величество не задрал бы нос по этому поводу…

И тому подобное. В этом никогда не ощущалось особого неодобрения, и, наверное, Ракамору от команды доставалось не больше, чем любому другому капитану. В том, как они про него говорили, всегда ощущались уважение и нежность. Они его любили, пусть даже он их иногда раздражал своими изысканными манерами, образованными речами и тем, как много времени проводил, уткнувшись носом в книги.

Нельзя сказать, чтобы они сами были необразованными людьми. Мы уже знали, что Казарей родом из хорошей семьи. Мэттис, открыватель, ремеслу обучился по книгам, а не от какого-нибудь наставника. Он показал мне тетради: страницы были исписаны безумными каракулями и содержали факты и знания, относящиеся ко всем дверям, замкам и защитам от взлома, с какими можно столкнуться внутри шарльера.

– Большинство записей сделаны не моим почерком, – признался Мэттис, пока я листала эти сакральные страницы. – Когда я был молод – а я был молод, пусть в это и трудно поверить, – один старый открыватель по имени Лаутаро доверил мне эти дневники. В них вся мудрость, которую он накопил за целую жизнь, посвященную открыванию шарльеров, и они уже были старыми, когда он только начинал. Видишь, почерк меняется дважды? Он получил их в наследство от еще более старого открывателя. То есть им лет сто – сто пятьдесят. Если я один из лучших в своем деле – а я бы не стал разбивать лампы любому, кто сделает подобное заявление, – то это только из-за тех, кто был до меня.

– А вам не боязно проникать в эти штуки? – спросила я.

– Боязно? – Улыбка рассекла его бороду. – Это то, ради чего я живу, девочка. Все остальное – вся эта ерунда с полетами от одного шарльера к другому – вот с чем приходится мириться!

– Капитан Ракамор говорит, что мы с Адраной никогда не попадем в шарльер.

– Его императорское умнейшество знает, с какой стороны хлеб намазан маслом. Не считая парусов – и, возможно, самого черепа, – вы обе, наверное, самое ценное на этом корабле. – Он коснулся пальцем своего короткого носа. Каждая часть Мэттиса выглядела округлой и стертой, как очень старая скала, которая повидала на своем веку бесчисленное множество штормов. – Вам ничего не грозит. Вы честно заработаете свои пистоли, и если кто-нибудь вас в этом упрекнет – скажите, что Мэттис просит его на пару слов.

Тут мой палец остановился на одной из страниц мэттисовского дневника. Там был нарисован круглый предмет, внутрь которого от самой поверхности уходил длинный узкий разрез. Схема пестрела примечаниями и деталями. Они были записаны рукой Мэттиса.

И озаглавлены: «Клык».

– То самое место, – тихо проговорила я. – Там что-то пошло не так, да?

– Ага, – ответил Мэттис так же негромко. – Вернее не скажешь.

Глава 5

К тому времени как мы спустили паруса, фотонные ветра вынесли нас за пределы Собрания на двадцать миллионов лиг. Наверное, шарльер должен был всецело завладеть моим вниманием, но вышло не так. Шарльеры, как правило, выглядят непритязательно; что способно породить испарину на лбу – так это их содержимое. Однако я никогда не видела Собрание снаружи, и на подобное зрелище точно стоило поглазеть. Одно дело – знать, что мы далеко от дома; совсем другое – убедиться в этом воочию.

Если бы я попыталась рассказать об увиденном приятными и красивыми словами – и чтобы все они были правильными, подобающими леди, как учил Паладин, – я бы сказала, что Собрание выглядело туманным кругом мерцающего, искрящегося света, в центре которого расположилось Старое Солнце, замаскированное и завуалированное всеми мирами, что оказались между ним и «Монеттой», так что его усталый свет фильтровался, рассекая небесные оболочки сферических миров, стеклянные окна трубчатых миров, поля самих шарльеров, вызывающие смещение фотонов, – и оттого он переходил то из красной части спектра в синюю, то из синей в красную. И еще я бы сказала, что совокупный эффект всех кружащихся между нами и светилом миров создавал постоянно блистающую гранулярность, бесконечный танец бликов: рубиново-красные становились белыми, белые – цвета индиго, а тот – почти невероятным глубоким оттенком пурпурно-синего.

Но я бы на этом не остановилась, потому что и тогда не смогла бы заставить вас узреть все таким, каким оно было. Так что я бы продолжила и упомянула, как свет пронзал нас, удалялся, снова пронзал – в те моменты, когда какой-нибудь мир хитростью улавливал свет Старого Солнца и посылал под правильным углом нам в глаза, как копье, прежде чем орбита или угол искажали его на свой лад. Нельзя было указать на какой-нибудь проблеск и узнать, что это за мир, но в мыслях, понимая, что вы делаете, вы бы считали, что у каждого из них выдался свой момент блеска. Даже у вашего собственного мирка.

Люди сотворили из Собрания нечто прекрасное. Мы не имели отношения к его возникновению. Это не мы устроили Раскол, не мы собрали все разрозненные части вновь. Это сделали люди, да, – но не мы. Но мы были теми, кто опять заселил миры, отыскал места, в которых можно жить, и все это осуществилось в подобии мира и гармонии, продлившихся более восемнадцати веков.

И тем не менее, как бы сильно я ни была тронута этим, как бы ни пронзила меня яркая, мучительная тоска по дому, я не могла отделаться от слов, которые сказал капитан Рэк в библиотеке.

Все Заселения в конечном итоге оказывались временными, и наше в этом смысле ничем не выделялось.

– Погибель Брабазула, – сказал он. – И нет, это место не станет нашей погибелью, если я буду как-то контролировать происходящее. Кое-кто из вас про него слышал: команда Лофтлинга неплохо здесь поработала еще в тысяча семьсот пятьдесят четвертом году. Но они опаздывали с возвращением в порт, и у них не было времени зайти поглубже, прежде чем настало время отступать. Васпери побывал здесь снова в восемьдесят первом году, но шарльер не открылся. С той поры он придерживался довольно предсказуемого цикла, однако за восемнадцать лет никто не предпринял новой экспедиции. Прозор – можешь не обращать внимания на ауспиции в твоей книге. Казарей вытащил обновленные цифры из черепа прямо перед тем, как мы достигли Мазариля.

– Очень мило с его стороны об этом рассказать, – проворчала она.

– Ты имела в виду, очень мило, что он сберег коммерческую тайну, чтобы мы сумели поделить пистоли между собой, когда она окупится? – Ракамор не стал ждать ответа. – Если ауспиции верны, по моим подсчетам, шарльер откроется через два дня с небольшим, чуть больше чем через пятьдесят часов.

Это было начало вечерней вахты. Названный им срок истекал сразу после полуночи.

В иллюминаторе, расположенном напротив того, что выходил на Собрание, виднелся шарльер, занимающий такую же часть неба, как и все миры, но разница заключалась в том, что он находился от нас в нескольких лигах. Это была сфера примерно такой же величины, как Мазариль, и она светилась угрюмым красным светом. На этом сиянии неустанно перемещались вдавленные узоры – сложные геометрические фигуры, похожие на резьбу или вышивку. Они чередовались, мерцая, и время от времени можно было рассмотреть нечто, скрывающееся под ними.

– А мы знаем, что там внутри? – спросила я, стараясь говорить как член команды.

– Описание Лофтлинга – лучшее, что у нас есть, – сказал Мэттис. – Это скалистый мир, и у него есть поглотитель, вот почему мы на орбите. Гравитация, видишь ли, проходит через поле, даже если ничто другое не может. Когда оно для нас откроется, мы увидим двери на поверхности. У нас есть карты Лофтлинга, и они довольно подробные. Двери, а также защита от взлома восходят к концу Пятого Заселения, и у нас достаточно опыта с разными штуковинами той эпохи, чтобы не нарваться на то, с чем мы не справимся.

– Содружество Ледяного Трона, – сказала Жюскерель. – Жестокая диктатура, судя по всему. Говорят, отголоски криков их жертв слышались еще сто тысяч лет. – Она потерла ладони. – Но они оставили после себя славную добычу.

Про следующие пятьдесят часов я мало что могу рассказать. Мы с Адраной несли вахты, как обычно, проводили время в комнате костей, готовили еду для команды. Спали, когда получалось. Однажды в поздний час, когда крики Гарваль, казалось, рассекали корабль, словно жестокий холодный ветер, я выпуталась из гамака и пошла к ней. Дверь в комнату была не заперта, как и в прошлый раз. Видимо, Ракамор считал команду терпеливой, или ему просто не приходило в голову, что кто-то может задушить Гарваль за то, что она не дает ему спокойно спать.

Я не собиралась ее душить, но не стану притворяться, что мои мысли были исключительно благородными. Наверное, я хотела как-то пробудить ее от кошмаров, чтобы она не вопила, как ребенок в истерике.

Но стоило оказаться рядом с несчастной, как мой гнев утих.

– Ох, Гарваль… – проговорила я так тихо, словно собралась нашептать ей колыбельную. – Ты не можешь с этим справиться, верно?

Она билась в конвульсиях, насколько это позволяли путы. Ее голова моталась из стороны в сторону, ремень ослаб. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, а сухожилия выпирали словно гребни. Из ее глотки лились потоком мучительные стоны.

Я отыскала тряпку, которой Казарей вытирал ей лоб, и подошла к раковине на стене. Потом вернулась, встала рядом и попыталась разжать пальцы Гарваль в достаточной степени, чтобы просунуть свою руку в ее ладонь.

– Ты спрашивала, не мы ли новенькие. Я Фура, а мою сестру зовут Адрана. Ты была права насчет нас: мы поднялись на борт, чтобы заниматься тем же, что делала ты, – читать череп. Знаю, для тебя это закончилось плохо, но ты не виновата. Ты искала способ покинуть свой мир и нашла. У нас с Адраной вышло так же.

Я провела влажной тряпкой по ее лбу и губам, а она в это время продолжала дергаться столь же сильно, как и когда я вошла в комнату.

– Ну, может, и не так же, – продолжила я. – Нам не досталось так сильно, как тебе. Просто в семье дела шли не очень хорошо. Мне кажется, Адрана просто хотела приключений, а возможность заработать пистоли стала оправданием, способом обосновать ее решение. В каком-то смысле она меня обманула, но к тому времени, когда я поняла, что устроила моя сестра, идея сбежать понравилась мне не меньше, чем ей.

Не знаю, что стало причиной: мои слова, мое присутствие или просто в голове Гарваль переменилась погода, – но она слегка успокоилась. Я снова пустила в ход тряпку. Нечего было бояться разбудить остальных своими разговорами: если уж они могли спать под крики Гарваль, то проспали бы и Раскол.

– Вельген, – произнесла она.

Одно слово, и все.

– Кто-то из твоих близких? – спросила я, решив, что это имя человека, а не название мира.

– Брат, – ответила она хриплым от стонов голосом. – Братик. Мой хороший Вельген. Я должна была лучше о нем заботиться. Надо присматривать друг за другом, верно?

– Верно, – ответила я.

Но на такой вопрос всегда отвечаешь одинаково, что бы ты ни думал на самом деле.

– Где мы?

– На орбите вокруг шарльера. Поле скоро откроется, и они пойдут внутрь. Не думаю, что это опасное место. У них есть карты, и команда вроде бы знает, что делает. Ракамор выглядит уверенным…

Она прервала мои слова с тонкой, понимающей улыбкой на губах:

– Не стоит всегда верить словам капитана.

– Мне кажется, он желает лучшего для нас.

– Для себя. А если с остальными все будет в порядке – это бонус.

Дверь была все еще закрыта. Это был только разговор, но внезапно он стал мятежным, и у меня по коже побежали мурашки.

– Я не думаю, что он плохой человек.

– Я такого не говорила. Но каким бы ни был Ракамор, он капитан, а капитанами движет совсем не то, что всеми нами.

– Что же им движет?

Она с трудом перевела дух:

– Тебе рассказали про его дочь?

Я поднесла влажную тряпку к ее лицу:

– Немного.

– Ну и ладно. Учитывая все обстоятельства, наверное, так даже лучше.

Постепенно выяснилось, кто отправляется к шарльеру, а кто – нет. За несколько часов до того, как поле должно было отключиться, все собрались на камбузе: кто в скафандре, кто без, разложив шлемы на магнитных столах как трофеи. Казарей – он до последней минуты пробыл с нами в комнате костей – оказался наименее подготовленным, и Прозор с Триглавом помогали ему облачиться в скафандр, в то время как Хиртшал помогал остальным проверить, надежны ли их костюмы и не просачивается ли где-нибудь дыхаль.

Я уже успела как следует ознакомиться со скафандрами, и нам показали, как ими пользоваться в экстренных случаях. Каждая их часть была коричневой, и даже металлические детали не выбивались из палитры: коричневая ткань, коричневые уплотнители из какого-то сплава, коричневые суставы-гармошки, коричневый шлем с маленьким лицевым щитком из коричневого стекла, прикрытого коричневой решеткой. Лишь несколько цветных пятен на шлемах и плечах позволяли отличить один костюм от другого.

– Они старые, – сказал Ракамор. – И в них за тысячу лет почти ничего не поменялось. Но старая вещь – не всегда плохая. С одной стороны, это то, что мы можем себе позволить, а с другой – на них можно положиться, их нетрудно ремонтировать.

Он постучал костяшками пальцев по белой макушке своего шлема:

– Коротковолновый трещальник. Вот и все, на что можно рассчитывать. Нет ни встроенных сенсоров, ни навигационных проекций. Никакого усиления мощности для остальной части скафандра. Когда оно есть, к нему быстро привыкаешь и теряешь силу, необходимую, чтобы выбраться из затруднительной ситуации, в которой костюм на тебе превращается в тряпку. Никакого энергетического оружия или режущего оборудования. Внутри шарльера все электрические штуковины работают нестабильно, поэтому на них лучше не рассчитывать. Газовые горелки действуют почти всегда. Без электрических насосов и питающих клапанов для системы жизнеобеспечения обойтись трудно, но если они заедают – а это рано или поздно случается, – давления хватает на несколько часов. На обогреватель тоже нельзя положиться. – Он выдавил улыбку. – Мы неспроста стараемся побыстрее войти и выйти. Это спасает от обморожения.

Трисиль сгибала и разгибала пальцы, пытаясь заставить жесткие сочленения перчатки лучше слушаться. Ткань скрипела, словно ее нужно было смазать маслом. Я вспомнила, как Ракамор тренировал пальцы, и поняла почему.

– Шарльер ведет себя согласно графику, – тем временем говорил капитан. – Поле должно отключиться через… Проз?

– Девяносто семь минут, – сказала она.

Я и сама видела, как шарльер постепенно менялся. Трудно было не увлечься этими переменами, проходя мимо какого-нибудь иллюминатора, выходящего в нужную сторону. Танец узоров на темно-красной поверхности ускорился, спеша к завершению. Поверхность мира все сильней проступала сквозь поле. Под энергетической оболочкой скрывался каменный шар, не так уж сильно отличающийся от Мазариля.

Когда все были готовы, наступило время для быстрого тоста за успех вылазки, рукопожатий и похлопываний по спине, а затем экспедиция собрала свои шлемы и направилась к носу корабля. Остальные потащились следом. Ракамор, Казарей и Мэттис вошли внутрь катера, и шлюз закрылся. Трисиль и Жюскерель надели шлемы, дважды проверили герметичность и запас дыхали, прошли через другой шлюз в док, где располагался катер, и принялись отцеплять его от люльки.

«Рот» корабля открылся. Трисиль и Жюскерель налегли на рычаги, выталкивая катер из дока. Он медленно пришел в движение, хвостом вперед, и Ракамор его направлял, включая и выключая двигатели. Как только катер покинул «Монетту», Трисиль и Жюскерель воспользовались собственными газовыми пушками, чтобы добраться до него и подняться на борт. Все происходило в тишине, будто некий сложный балет репетировали без оркестра.

Они улетели. Мы наблюдали, как катер отходит от «Монетты», оставаясь под нами, пока корабль вращался по орбите, прокладывая спиральный курс, как часовая пружина. Катер выглядел серебряной пулей, потом серебряным дефисом, а в конце концов – просто яркой отметиной на поверхности шарльера.

– Пятьдесят минут, – сказала Прозор.

– А что случится, если они достигнут поверхности шарльера до того, как она откроется? – спросила я Триглава, одного из нас пятерых (кроме Гарваль), кто остался на корабле.

– С точки зрения шарльера? – Коротышка потер безволосую голову, словно она нуждалась в полировке. – Ничего особенного. Возможно, Прозор придется немного выправить расчеты, но для ауспиций такое не будет иметь ни малейшего значения.

– А с их точки зрения?

– Говорят, это не больно.

– Ты не переживаешь, что Трисиль отправилась с ними? – спросила Адрана.

К тому времени мы уже поняли, что эти двое вместе: они были единственной парой на корабле, о которой мы знали.

– О, я бы предпочел не выпускать ее из виду. Но правда в том, что я разбираюсь в ионных системах и больше в этой костяной коробочке ничего не помещается. В шарльере я бы просто путался под ногами. Нет, пускай Трисиль занимается своим делом, а моя работа – доставить ее домой в целости и сохранности в конце экспедиции. Мне этого достаточно. А вы в курсе, что тут происходит?

– В общих чертах, – сказала я.

Триглав почесал одно оттопыренное ухо и сказал:

– Когда Мэттис открывает дверь, Трисиль может войти в комнату, полную трофеев возрастом в миллион лет, бросить на них один взгляд и тут же решить, стоит ли с ними возиться. Трисиль говорит: время накапливается в старых вещах, словно пар в чайнике, и ему нужно выйти. Старые вещи – по-настоящему старые! – трещат по швам от времени, которое их переполняет. И знания Трисиль берут свое начало не в книгах или музеях. Заговорите с ней об Одиннадцатом Заселении – она ответит непонимающим взглядом. Спросите ее про Совет Облаков или Империю Вечно Набегающих Волн – и тут она схватит вас за руку и расскажет тысячу баек, которых вы никогда не найдете в Зале Истории.

– Что самое ценное вам случалось найти в шарльере? – спросила я.

– Найти или вынести оттуда? – уточнил Триглав.

– А есть разница? – встряла Адрана.

– Расскажи ей про двигатель, – сказала Прозор с таким видом, словно разговор был путаницей проводов и один ненужный она только что перерезала.

– Он был размером с бак для воды – этакая позеленевшая бронзовая штуковина со всякими трубками на поверхности, – сказал Триглав. – Игрушку явно не обезьяны делали. Может, клыкачи или жукоглазы. Мы даже не пытались ее запускать.

– А кто-то попытался? – спросила я.

– Да, на одном сферическом мире под названием Проспераль, где-то в средних процессиях. За свои старания они получили дыру, просверленную до самого центра своего каменного шарика. – Триглав скорчил гримасу, напоминающую печальную улыбку. Он был похож на клоуна, который пытается изобразить эмоцию, противоположную той, что нарисована на его лице. – Урок заключается в том, что играться с находками – не наше дело. Мы их нашли, нам за это заплатили… Лично мне этого достаточно.

– Я-то думала, в тебе больше любопытства, – заметила Адрана.

– Любопытничать пусть будут разумники, которые сами не понимают, когда им достался хороший трофей, – возразил Триглав, почесывая под челюстью. – Я доволен своей судьбой. Есть участи гораздо хуже, чем быть лысым коротышкой-инженером на солнечном паруснике, пусть даже этот парусник никого из нас не сделает богачом.

– Ну и славно, – проворчала Прозор. – Потому что ты здесь застрял насовсем.

Мы все еще говорили о шарльерах и штуковинах, которые можно найти внутри, когда в комнату вошел Хиртшал. У парусного мастера была привычка обрывать любой разговор без единого слова. Он дернул заросшим подбородком в сторону иллюминатора, даже не потрудившись задать вопрос.

– Пять минут, – сказала Прозор. – Хочешь место в первом ряду, Хиртшал?

Он стоял, скрестив руки на груди, с таким холодным и суровым видом, словно ничто в мире не могло заинтересовать его в меньшей степени.

– Нет.

Катер был уже совсем близко от поверхности шарльера, но с помощью телескопов и биноклей мы все еще могли за ним следить и видели, как серебряная крупинка скользит над мерцающей рубиново-красной поверхностью. За последние несколько часов Прозор раз или два заглянула в свои книги, но ничто не дало ей повода изменить расчеты. Шарльер теперь менялся так быстро, что у меня кружилась голова, когда я смотрела на него.

– Рэк должен держать руку на пульте управления ракетными двигателями, – тихо прошептал Триглав. – Если шарльер не откроется, когда надо, он резко развернется – по катеру вдарят пять джи – и прощайте, заклепки.

– Надеюсь, у него хватит горючего, – сказала я.

– Более чем. Помни, он рассчитывает, что обратно повезет не только экипаж.

Я ожидала чего-то впечатляющего в момент открытия шарльера, но, по правде говоря, испытала легкое разочарование. Отрезки времени, на протяжении которых расположенный под нами мир делался все более отчетливым, становились длиннее, и… Внезапно он остался таким насовсем, а рубиново-красное поле исчезло.

Мир был в точности таким же, как Мазариль, – точнее, еще менее интересным. Его каменный лик покрывали кратеры, хребты и расселины, и взгляд не мог зацепиться даже за небесные оболочки, укрывающие города.

– Заводи часы, – сказал Триглав.

– Уже, – отозвалась Прозор. – Двести пятьдесят восемь часов. Отсчет пошел.

Катер продолжал спуск; миновал границу искусственной поверхности и двинулся дальше, к настоящей. Он выглядел всего лишь серебряной точкой, но вспыхивал ярче, когда Ракамор маневрировал. Поглотитель создавал на поверхности Погибели Брабазула такую же силу тяжести, как на Мазариле, так что катеру для посадки требовались ракетные двигатели.

– Видишь вон ту линию кратеров? – спросил Триглав. – Они есть на картах Лофтлинга. У обода самого правого кратера есть место, через которое можно проникнуть внутрь. Капитан постарается сесть как можно ближе: нет смысла топать дальше, чем это совершенно необходимо.

Шарльер открылся по расписанию, так что мы могли рассчитывать, что закроется он также вовремя. У отряда Ракамора было двести пятьдесят восемь часов до того момента, как им надлежало вернуться в космос и подняться выше уровня, где формировалось поле шарльера. Больше десяти дней, а Лофтлингу понадобился всего один, чтобы обойти весь шарльер.

– Они внизу, – сказала Прозор.

Лишь через минуту или две Ракамор протрещал, подтверждая, что все в порядке и отряд начал покидать катер.

– Следите за подметалой, – сказал он. – А если сестры не в комнате костей, то пусть идут туда.

Мы дождались, пока группа выйдет на поверхность, хотя даже с помощью телескопов ничего не могли разглядеть. Через несколько минут Ракамор сообщил, что они нашли вход, описанный Лофтлингом, и Мэттис уже открывает замок, следуя инструкциям.

У двери в комнату костей, прежде чем повернуть колесо, мы испытали общее на двоих колебание, молча обменялись взглядами, понимая, что надо отбросить сомнения и выдержать эту проверку. В горле у меня пересохло, а руки стали липкими от пота.

Я крутанула колесо, и мы вошли.

Без Казарея, занимавшего часть пространства в комнате, череп казался больше. Я обогнула его, как будто увидев впервые, пробираясь через переплетение туго натянутых тросов, на которых он висел, снова задаваясь вопросом, какому же существу давным-давно принадлежали эти кости.

– Я начну с одного конца, – сказала Адрана, снимая со стены два нейронных моста. – Ты – с другого. Если встретимся посередине и ничего не получим, будем знать, что передач нет.

Я вытащила шпильки, чтобы получше пригладить волосы, и надела нейронный мост – надвинула, чтобы сидел как можно плотнее. Подключилась, закрыла глаза и очистила разум. На крайней точке входа была тишина. Я выждала достаточно времени, чтобы в этом убедиться, а потом перешла к следующей. Череп закачался на пружинах. Адрана переместилась к новой точке одновременно со мной, потревожив череп не больше, чем это было необходимо.

На втором узле каждая из нас ничего не услышала.

Мы открыли глаза, встретились взглядами, кивнули и продолжили.

– Тут что-то… – прошептала я, ощутив покалывание на третьем узле.

– Что?

– Тише.

Надо было держать рот на замке – Казарей бы меня за такое отчитал, – но покалывание никуда не делось. Кто-то посылал сигнал или пытался это сделать. Однако он был очень слабым.

– Перехожу к следующей точке входа. Может, там будет лучше слышно.

– Ладно… – с сомнением сказала Адрана.

Я отключилась, воткнула провод в другой вход. Контакт оказался более четким. Я слегка вздрогнула.

– Лучше?

– Да.

– Ну так скажи, что ты получаешь.

– Пока не поняла, – проговорила я, стараясь удерживать разум пустым. – Дай разобраться.

– Оно близко или далеко?

– Не могу сказать. Хватит болтать… дай сосредоточиться.

Я перешла к следующему узлу, но там была тишина. Я вернулась к предыдущему. Сигнал все еще ощущался, но я преисполнилась уверенности, что он ослабел.

– Ну и что? – спросила моя сестра.

– Не знаю. Он недостаточно сильный.

– Дай я попробую.

– Потому что ты всегда оказываешься лучше меня?

– В этом случае – да.

Гордость почти взяла надо мной верх, и я не стыжусь это признавать. Но мне удалось взять себя в руки, и я позволила Адране подсоединиться к узлу. Сама отошла в сторону от черепа и сняла нейронный мост.

– Ну давай, покажи, как это делается.

Адрана проигнорировала издевку и подключилась. Ее лицо стало безмятежным и кукольным, словно она занималась этим делом с младенчества. Целую минуту она никак не реагировала, но потом ее веко дернулось, и на лбу появилась едва заметная морщинка.

Она отключилась и вернулась к узлу, где я впервые обнаружила присутствие. Затем перешла к предыдущему. Прикусила нижнюю губу.

– Ну и что? – спросила я.

– Мне показалось, что там что-то есть. На первой точке входа, только на мгновение. А потом все исчезло.

– Значит, мне не померещилось.

– Иногда на этих входах есть шум. Статические заряды накапливаются в черепе. И ты это знаешь.

– Это были не помехи.

– Ладно, – сказала она, сдергивая с головы нейронный мост. – Так что ты предлагаешь нам делать с этим призрачным сигналом? Сообщить Триглаву, Прозор или Хиртшалу – дескать, пусть передадут отряду, что мы, возможно, поймали передачу из неопределенной точки Собрания?

– Нет, конечно нет!

– А что тогда?

– Я лишь хочу сказать, там что-то было. Оно ощущалось… неправильным. Я не знаю, откуда и куда послали этот сигнал. Вот и все.

Адрана взяла мой нейронный мост и повесила его на стену вместе со своим.

– Мы нервничаем, – сказала она примирительным тоном. – Это наш первый самостоятельный сеанс.

Я зажала одну шпильку в зубах, пытаясь воткнуть другую в волосы, и с трудом выговорила:

– Мне не померещилось.

– Мэттис открыл дверь, – сказал Триглав, почесывая за ухом. – Ничего удивительного – Мэттис почти так хорош, каким себя считает, а Лофтлинг не поскупился на инструкции. До сих пор мы поддерживали связь, но теперь они углубляются в мир, и мы мало что будем от них получать.

– А это разве не рискованно? – спросила я.

– Так решил капитан, – сказала Прозор. – Установка повторителей, протягивание проводов через все двери – на это требуется время. Если все пойдет хорошо, они достигнут трофеев через шесть-восемь часов. Достаточно времени, чтобы разобраться, отделить добычу от ерунды, доставить часть на катер, связаться с нами – и, возможно, подумать о том, чтобы опять уйти вглубь.

– Где-то восемнадцать часов туда и обратно, – подытожил Триглав. – Но им все равно нужно отдохнуть и поспать. Если поднажмут, на один заход уйдут сутки. А времени на десять заходов, прежде чем шарльер нам подмигнет, но Рэк не станет так рисковать.

– Они и так не спали больше суток, – напомнила я.

Триглав энергично закивал:

– Но ничто не заставит тебя двигаться быстрее, чем комната, полная добычи. Поверь мне, они не все разделяют его осторожность. – Он отхлебнул из своей кружки – она всегда была рядом – с видом утопающего во множестве печалей, потом договорил: – Но осторожность – вот что оберегало их от гибели до сих пор. Не так ли, Хиртшал?

Парусный мастер оторвал взгляд от мозаики тросов с узлами. Несколько мгновений он размышлял над вопросом.

– Да.

– Услышьте же: наш говорливый Хиртшал громко выразил свою поддержку.

– Какой-то перебор с осторожностью, – пробормотала Прозор. – Мы несколько недель сюда тащились – почему бы не использовать все время, которое у нас есть?

– Ты знаешь почему, – ответил Триглав. – Иногда лучше не перебарщивать. Ты, как никто другой, должна это понимать.

Хиртшал положил руку Триглаву на запястье:

– Хватит.

Но Триглав вывернулся из хватки парусного мастера и потянулся к хлебу и пиву.

– А почему бы и нет? Мы все знаем, что случилось. Если сестры Несс собираются стать частью этой команды, они рано или поздно тоже узнают. Почему не сейчас?

– Ты говоришь про Клык? – спросила я.

– Мэттис не всегда был нашим открывателем, – сказал Триглав. – Им была Прозор. Хотите узнать нашу темную тайну? Проз была лучшей из всех. До того момента, пока капитан Ракамор не переборщил, а старый чтец шарльеров оказался не таким надежным, как Проз сейчас…

– Заткнись, – рявкнула Прозор.

Триглав сделал еще глоток:

– У них есть право узнать, что может случиться.

– Не сейчас, – сказал Хиртшал.

– Подходящий момент никогда не наступит, верно? Но ведь это часть того, что мы есть, и Проз ни в чем не виновата. В отличие от чтеца шарльеров, который был с нами в тот раз. – Триглав провел рукой по голове, словно убеждаясь, что она все еще безволосая. – И не переживайте – я не оскорблю этот корабль, упомянув его имя. Хватит и того факта, что его оценка оказалась ошибочна, ауспиции – нелепы. Ну, расскажи им, Проз.

Она уставилась на него, нахмурившись – точнее, скорчив еще более хмурую гримасу, чем обычно, – но я вдруг поняла, что теперь, когда историю наполовину выволокли на свет, Прозор и впрямь захотелось довершить рассказ. Все равно что вскрыть нарыв как положено, раз уж взялась за дело.

– Ты права, – сказала она, кивнув мне. – Речь и впрямь про Клык. Просто шарльер с таким названием. Он все еще где-то там, крутится на орбите, которую мне не хочется вспоминать. Местечко, как нам показалось сперва, весьма заурядное. Не было в нем ничего жуткого. Камень цвета кости, гладкий, без кратеров. Его вскрывали несколько раз, кое-что награбили, но никто никогда не заходил по-настоящему глубоко.

– Пока не прибыли мы, – подхватил Триглав и передал Прозор пиво.

– Рэк хотел поглядеть, что там внутри. Значит, мы должны были спуститься глубже, чем кто-либо до нас. Мы сделали четыре захода, все дальше и дальше. На четвертом… ну, кое-что нашли. Более чем в лиге с четвертью от поверхности. Комнаты. Множество комнат. И такой добычи никто из нас раньше не видел. Я про такие штуки ни до того, ни потом даже не слышала.

– Например? – спросила я.

– Неприятные штуки. Золотые ящики. Вроде как для сокровищ, только с гравировкой в виде черепов и костей или трупов, с которых облезло мясо. Припавшие к земле львы, у каждого чухло наполовину сгнило. Сплошные оскалы и глазницы. Там были и обезьяньи лица. Мы все прям затряслись. Что-то в этих ящиках словно говорило: «Держитесь подальше». И чем ближе мы подходили, тем хуже становилось. Но Рэк в тот раз шел под всеми парусами. Он хотел узнать, что в них. Поэтому взял и открыл один. Весь дрожал, просто стоя рядом, но надо отдать ему должное – сумел открыть. Там не было замка или чего-то в этом духе, просто крышка на петлях. И внутри…

– Что?

– Призрачники, – сказала Прозор. – Там было больше их барахла, чем ты, я или кто-нибудь другой видели в одном месте. И ящик был не один. Их там было несколько десятков. Мы открыли пару штук, когда собрались с силами. Это было нелегко.

– Призрачники?.. – переспросила я.

– Это древняя раса. Может, времен Первого или Второго Заселения, а то и раньше. Они были людьми… ну, наверное. Но не такими, как мы. Они делали такое, чего мы не можем, о чем даже помыслить не смеем. Они делали неправильные вещи. Такие, которые противоречили общим законам природы. Мало что оставили после себя, кроме репутации, от которой бросает в дрожь. Некоторые разумники говорят, что шарльеры для того и нужны, чтобы всякие там штучки-дрючки, оставшиеся после призрачников, не вернулись в мир, но шарльеры не очень-то с этим справляются. Ты когда-нибудь видела вещь, созданную призрачниками, Фура?

– Кажется, нет.

– Вот что странно: их на самом деле увидеть нельзя. Призрачники творили странные штуки. Когда смотришь прямо на них – видишь пустоту. Заметить можно лишь краем глаза, мельком, не пытаясь ничего высматривать.

– А на борту есть штуковины призрачников?

– Жюскерель к ним бы не прикоснулась, даже если бы они были. Это мощные штуки. Иногда полезные. Оружие и броня, о которых мы сейчас даже не мечтаем. Некоторые рискнули бы. Но доверять этим штукам нельзя.

– И все же вы кое-что привезли с собой.

– Нет. Не было времени. Рэк думал, оно есть, но ауспиции оказались неправильные. Мы были все еще внизу, в хранилищах, когда поле снова начало сгущаться. Барахло призрачников нас испугало, но этот испуг был ерундой по сравнению с мыслью о том, что мы окажемся заперты в шарльере.

– Но времени хватило, – настаивала я. – Чтобы выйти. Даже если вы не успели прихватить добычу, все равно спаслись.

Прозор встретилась со мной взглядом:

– Большинство из нас.

– Поверхность может восстановиться в мгновение ока – сомкнуться, как веки на глазу, – встрял Триглав. – Когда такое случается, шансов выбраться нет. Но бывает и медленнее. В нашем случае у них был примерно час, чтобы убраться с того мира. – Он посмотрел на Хиртшала. – Хочешь что-то добавить, о мой болтливый друг? Не стесняйся.

– Нет, – ответил парусный мастер.

Прозор отхлебнула еще пива:

– Клык всегда был очень сложным шарльером. Наполовину поэтому Рэк туда так и не вернулся, хотя он единственный капитан, который знает, что там на самом деле и чего это может стоить.

– Расскажи им про вторую половину, – сказал Триглав.

– Я взяла с него обещание, что мы никогда не вернемся. Он хочет, я знаю. У него там незаконченные дела. Но он может оставить их незаконченными, пока я в команде. Я не стану высчитывать закономерности для этого поля после всего, что с нами приключилось.

– Да что же такое плохое там произошло? – взмолилась я.

– Да все. Там не было лестницы, как здесь, только шахта. Может, когда-то лестница и была, да вся истерлась, и остались только стены шахты. Прямой и глубокой, до самого поглотителя. Капитан соорудил лебедку, прицепил к верхней части. А лебедка, скажу я вам, – штука хорошая, но ее не всегда можно использовать. Перво-наперво, она тяжелая, и если – как на этом мирке – надо сперва преодолеть множество дверей, прежде чем доберешься до шахты, то лебедка еще и слишком большая, чтобы нести ее с собой. На Клыке было проще, шахта там выходит прямо в космос, и все, что нам нужно было сделать, – это прикрепить механизм ее к верхней части как можно надежнее. Лебедка опускала и поднимала ведро, чтобы мы сами могли проникнуть внутрь и вынести добычу. Но в ведре хватало места для одного человека зараз. Когда пришло известие, что шарльер закрывается раньше срока… – Прозор тряхнула головой с таким видом, словно весь ужас пережитого к ней вернулся.

– И остаток, – подбодрил ее Триглав.

– Шестеро из нас должны были подняться из шахты. Кэп настоял, что пойдет последним. Я отправилась первой – таков был приказ Рэка. Он должен был спасти открывателя. Я была его сокровищем. – Она помолчала, с трудом сглотнула. – Но случилась ссора. Гитлоу настаивал, что будет следующим.

– Скажи им, кем был Гитлоу.

– Моим мужем, – проговорила Прозор.

– Гитлоу был оценщиком, – сказал Триглав. – К тому же чертовски хорошим. Даже Трисиль согласится, а получить похвалу от Трисиль – все равно что попытаться согреть пальцы ног звездным светом.

Хиртшал отвлекся от своей головоломки:

– Гитлоу. Хороший малый.

– Гитлоу был уже в ведре, готовый подниматься по шахте, как вдруг Шевериль испугалась.

Это было еще одно новое для нас имя.

– Кто это была? – спросила Адрана.

– Открывательница в учениках у Мэттиса, – сказал Триглав. – У Рэка в то время была команда побольше, и некоторые из нас готовили учеников. Шевериль была неопытной… как дошло до дела, то и выяснилось, что нос не дорос у нее до таких вещей. Страх проник ей в самое сердце и сделал с ней ужасные вещи. Черт, мы все перетрусили. Невелика тайна. В глубине души каждый знает, что он ссыкло. Но один засранец от другого отличается тем, как он себя ведет, невзирая на это знание. – Он провел рукой по губам. – Шевериль попыталась прыгнуть в то же ведро, где уже сидел Гитлоу. Оно накренилось, оба упали. Такое падение ничем хорошим не заканчивается. Лишь в одном нам повезло.

– В чем именно? – спросила я.

– В той шахте не было дыхали. Они упали быстро.

– Что-то я не пойму, при чем тут везение, – заметила Адрана.

– Потому что как только они вышли за пределы досягаемости трещальника, – проговорила Прозор, – я перестала слышать, как мой муж кричит, продолжая падать.

Отряд пробыл в шарльере восемнадцать часов, прежде чем мы получили от них весточку. Они устали, но были очень довольны находками.

– Скажите Хиртшалу, что он может испортить еще один комплект парусов. – Голос Трисиль доносился из второй консоли на камбузе. – И даже два, если захочется. Схемы Лофтлинга окупились достаточно хорошо, но Мэттис привел нас в два хранилища, которые Лофтлинг не взламывал. Здесь много всего, больше, чем мы смогли бы унести, но того, что мы уже вытащили на поверхность, хватит, чтобы принести нам тысячу пистолей, а может, и больше.

Триглав поднял бровь в знак признательности:

– Что за трофеи, Трис?

– В основном из последних пяти Заселений, может быть, на одно-два раньше. Тридцать листов призматического железного стекла – жестче, чем все, что мы видели. Красивая нефритовая шкатулка с парой дуэльных пистолетов, Империя Атома. Космический шлем, украшенный рогами. Меч, который сам учит тебя, как им махать. Половина робота. Пара черепов – Казарей думает, что сможет выжать из них хоть что-то. О, и… Так, тебе придется подождать. Капитан хочет поговорить.

– Привет, капитан, – сказал Триглав.

– Никто не претендует на наш шарльер? – спросил Ракамор.

– Подметала ничего такого не показывает, а мы его проверяем, как вы велели, – сказал Триглав. – Хоть какое-то занятие для Хиртшала.

– А как там Джастрабарск?

– Держится на расстоянии, как и подобает хорошему парню. Похоже, как только мы выйдем из-за стола, он будет рад перебрать наши объедки.

– Мы еще не вышли, – сказал Ракамор. – Продолжайте проверять. С интервалом в тридцать минут.

Хиртшал взглянул на Прозор, но ничего не сказал. Я не думаю, что они утруждали себя проверкой подметалы чаще чем раз или два за вахту.

– Ну конечно, – сказала Прозор.

– Рад это слышать, – ответил Ракамор. – Если подметала чист, я не вижу причин не рискнуть еще раз забраться под землю, как только мы немного отдохнем.

– Как вам будет угодно, – сказал Триглав.

– Да, и еще кое-что. Наши новые чтецы костей – достопочтенные сестры Несс. Казарей очень хочет получить от них весточку. Ничего новенького не случилось?

Я взглянула на Адрану, а Адрана посмотрела на меня.

– Все в порядке, капитан, – ответила я.

Но в моем голосе слышалось напряжение, которое я не могла скрыть.

– Неужели? – спросил Ракамор. – Никаких новых сообщений не поступало?

– Мы ничего не слышали, – сказала Адрана, и голос ее звучал гораздо увереннее, чем мой.

– Отсутствие новостей – это хорошая новость. Но Казарей говорит, чтобы вы продолжали слушать. Я знаю, бремя ответственности – тяжелая штука, но если есть что-то, в чем вы не уверены, – лучше сообщите мне. – Он издал такой звук, будто шмыгнул носом. – Ну ладно, у нас здесь достаточно работы. Я уверен, что оставляю «Скорбящую Монетту» в надежных руках.

– Будьте осторожны, капитан, – сказала я.

– Будем.

Когда Ракамор отключил связь, Триглав с резким стуком поставил свою кружку на магнитный стол:

– Ты казалась немного неуверенной в себе, Арафура. Или мне померещилось?

– Нам лучше пойти к костям, – сказала я, прежде чем он снова на нас надавил.

Как только мы оказались в комнате, я затянула колесо на двери, затем сняла мосты с крючков. Мои руки дрожали, и я не пыталась ничего скрыть от Адраны.

– Ты придаешь этому слишком большое значение, – взмолилась она. – Сигнал появился и пропал, больше я его не слышала. Казарей сказал, что такое случается постоянно.

– Мне все равно, что он говорит. Что бы это ни было, оно казалось неправильным.

– Да, оно неправильное, но где-то там, в Собрании. Не обязательно прямо на нашем пороге. Ты слышала, что они сказали? Подметала чист.

– Мы должны убедиться, – сказала я, бросая Адране ее нейронный мост и одновременно надевая свой. – Не будем тратить время на периферию. Подключимся к одному и тому же узлу одновременно.

– Казарей сказал, что это плохая идея.

– Его здесь нет. Если мы не проявим инициативу, никто другой не сделает это за нас.

Я взяла конец своей входной линии, конец линии Адраны и вставила их в тот же узел на черепе.

Адрана посмотрела на меня долгим ровным взглядом:

– Ладно. Попробуем. Но мы обе должны прийти к одному мнению по поводу сигнала.

– Хорошо, – ответила я, встретившись с ней взглядом.

Без лишних слов мы закрыли глаза и стали ждать, когда череп заговорит с нами.

Слышно было только тишину. Старые кости молчали. Через некоторое время мы решили попробовать несколько соседних узлов, на всякий случай, – вдруг фокус сдвинулся. Но они были так же мертвы, как и первый.

Много времени прошло в молчании, прежде чем я осмелилась пискнуть:

– Что-то не так.

– Знаю.

– Надо попробовать разные входы – вдруг эта проблема связана с тем, что мы подключились к одному узлу. Может, Казарей нам не все объяснил.

– Может… – с сомнением повторила Адрана.

Так или иначе, мы попробовали. Вернулись к старому способу и подключились к соседствующим участкам.

– Все еще мертв, – проговорила Адрана через некоторое время.

– Да.

– Я имею в виду, на самом деле мертв. – Она наклонилась и заглянула внутрь черепа через глазницы. Я увидела, как ее лицо омрачилось. – Что-то не так, Фура. Эти огонечки… мигальная пришельческая начинка… ее почти не видно. Мы его не сломали, а?

– Казарей предупреждал, чтобы мы так не делали, но не запрещал. Он сказал, что мы не готовы, – и это не значит, что такое невозможно. – Я взяла оба нейронных моста и повесила обратно на стену. – Если мы и виноваты, то лишь потому, что пытались помочь кораблю. Никто не сможет нас в чем-то обвинить.

Мы вышли из комнаты костей, затянув колесо с другой стороны двери, как велел Казарей. На камбузе Триглав и Прозор использовали кру́жки как игровые фишки, передвигая их по магнитным шестиугольникам стола. Это было похоже на игру, в которую дети играют в течение сезона, прежде чем она теряет новизну. Хиртшал как раз вернулся с мостика, где крутился подметала. Пальцы парусного мастера все перебирали головоломку из узлов.

– Мы хотели бы поговорить с Казареем, – сказала Адрана. – Включайте трещальник.

Триглав бросил игру, наклонился к консоли трещальника и переключил несколько массивных рычагов, покрутил круглые ручки. Из решетки динамика раздался шум помех.

– Капитан Ракамор? Говорит Триглав. Да, все хорошо. Просто ваши миленькие новенькие чтицы костей хотели бы потрепаться с мастером Казареем, если это не слишком затруднительно.

Голос Казарея звучал вполне дружелюбно.

– Привет. Хотите мне что-то сказать?

Триглав предложил мне подойти к консоли.

– Это Арафура, Казарей. Я здесь с Адраной. Мы только что вернулись из комнаты.

– И… есть новости?

– Мы не уверены. В прошлый раз с черепом все было в порядке, но теперь, похоже… он мертвый.

– Мертвый, – повторил Казарей. – И под «мертвым» вы подразумеваете…

– Мы подумали, с подключением что-то не так, – сказала Адрана. – Я буду честна: мы пытались подключиться к одному узлу. Мы хотели посмотреть, сможем ли усилить слабый сигнал…

Я услышала раздражение в голосе Казарея, но это не был упрек, которого я могла бы опасаться.

– Нет… это не повредило бы череп. Возможно, что-то не так с узлом, с проводами, которые ведут к мостам, или с самими мостами… но трудно понять, в чем дело. Вы попробовали запасной мост, который использовал я?

– Нет, – сказала я.

Это был очевидный шаг, который надлежало предпринять, и я мысленно отчитала нас обеих за упущение.

– Ну, тогда поторопитесь. Попробуйте другие узлы. Пусть пойдет одна из вас – другая может остаться у консоли.

Адрана посмотрела на меня. Никому из нас не нравилось находиться в комнате костей в одиночестве, но если кто-то и мог уловить слабый сигнал, то это была моя сестра.

– Адрана ушла.

– Хорошо, – сказал Казарей, и в его голосе все еще слышались напряженные нотки. – Ладно. Скорее всего, ничего плохого не случилось, просто где-то плохой контакт. Но давай вернемся назад. Ты упомянула слабый сигнал… вы его поймали после того, как мы говорили в последний раз?

– Нет, сэр. – Я сглотнула. – Что бы это ни было, оно было там раньше.

– Но вы же ясно сказали, что ничего не слышали.

– Так и было, сэр. – Внезапно мне показалось, что я присоединилась к команде только что и все недели, прошедшие после Мазариля, ничего не значат. – Он был очень неясный. Не сообщение, не слово. Просто… присутствие. А потом и оно исчезло. Теперь большинство огоньков внутри черепа погасло, и…

– Что ты сказала?

– Адрана заглянула внутрь, когда мы поняли, что он не работает. Огни погасли; во всяком случае, многие из них.

Казарей замолчал. Я услышала, как он разговаривает с Ракамором, как Ракамор отвечает, но не смогла разобрать ни слова. Руки у меня вспотели, ледяная струйка пробежала по хребту. Я не знала, допустила ли какую-нибудь ужасную оплошность или действовала как раз вовремя. Я посмотрела на дверь, желая, чтобы Адрана поторопилась.

– Это капитан, – сказал Ракамор. – Триглав, ты меня слышишь?

– Так точно, кэп.

– Я не хочу спешить с выводами. Но тот факт, что мы только добрались до шарльера и череп затих… Я не могу отмахнуться от этого как от совпадения.

– Подметала чист, – напомнил Триглав.

– Знаю, – спокойно ответил Ракамор. – Тем не менее нам могут понадобиться ионные, и очень быстро. Поручаю тебе и Хиртшалу разобраться с необходимыми приготовлениями.

– В чем дело? – спросила я у Прозор.

– Капитан боится, – прошептала она, – что кто-то мог нас подстеречь.

– В каком смысле?

Она не повысила голос:

– Дождаться, пока мы сделаем тяжелую работу, достанем трофеи из шарльера. А потом атаковать и украсть наш приз. Или попытаться.

– Но здесь больше никого нет…

Прозор посмотрела на меня:

– Молись, чтобы так оно и было.

Глава 6

Должно быть, я сотни раз проходила мимо этих черных ящиков, даже не взглянув на них. Если бы я приостановилась, чтобы поразмыслить – а я этого не сделала, – я бы предположила, что в них вода, сжатая дыхаль, детали скафандров…

– Философия капитана подразумевает путешествие налегке, и к оружию это тоже относится, – сказала Прозор, расстегивая ремни, чтобы вытащить верхний ящик из штабеля. – Но это не значит, что мы просто ляжем лапками кверху и примем любую участь.

Она расстегнула замки и со скрипом откинула крышку. Внутри, вместе с упаковочным материалом, лежала конструкция с ремнями и чем-то вроде маски.

Прозор вытащила штуковину и отложила в сторону.

– Портупея артиллериста, – объяснила она. – Надевай.

Потом открыла еще три ящика. Достала другие портупеи, одну надела сама: сперва застегнула ремень на талии, потом – еще два, пересекающие грудь по диагонали. Маска держалась на шарнирах, ее можно было поднять или опустить на лицо.

У портупеи были две раздвижные опоры, похожие на подлокотники кресла, и на конце каждой имелось нечто вроде рукояти револьвера.

Я скопировала то, что делала Прозор.

– А где само орудие?

– Снаружи. Это та его часть, которая целится и стреляет. Открой вон те ящики и принеси мне еще две штуки.

Прозор протянула руку и опустила маску мне на глаза. Это была пустая металлическая пластина, изогнутая таким образом, что справа и слева я теперь ничего не видела. Прозор нажала какую-то кнопку на левом рукаве моей сбруи, и маска как будто разрослась, заслонив мое поле зрения целиком.

Вокруг меня была чернота, которую постепенно усеяли звезды.

– Теперь оглянись. Двигай головой и всем телом.

Я дернулась в одну сторону, и передо мной возник мир-шарльер, а под ним виднелась часть «Монетты». Я повернулась еще немного и увидела пурпурно-голубое мерцание Собрания. На корпусе корабля, точно следуя моим линиям прямой видимости, поворачивались дула орудий.

– Чувствуешь этот спусковой крючок? – Прозор прижала мой указательный палец к твердому металлическому стержню в рукоятке. – Одно нажатие – вот и все, что требуется. Работает в любом месте внутри корабля, в пределах разумного. Стреляет магнитными снарядами, пять лиг в секунду. Используй их экономно, или сожжешь катушки до того, как у нас закончатся снаряды.

– Наверное, урок стрельбы стоило провести несколько недель назад.

– Не моя проблема, детка. Вот что бывает, когда заставляешь капитана Рэка нервничать.

– Фура.

Я подняла маску. Адрана вернулась из комнаты костей. По выражению ее лица я поняла, что хороших новостей нет.

– Без изменений?

Если у нее и были какие-то вопросы по поводу моей сбруи, она их отбросила.

– С мостом Казарея все то же самое. Я перепробовала все входы. Такое ощущение, что череп вообще никогда не был живым.

– Может, мне стоит попробовать…

– Я же сказала, он сдох, – перебила Адрана, и мне пришлось кивнуть, признавая, что кости теперь для нас бесполезны.

Прозор уже собирала портупеи:

– Забудьте про череп. Помогите мне с этим. Можете каждая взять по одной.

Когда мы вернулись на камбуз, Триглав как раз возвращался с мостика.

– Вокруг по-прежнему пусто, – сказал он, а потом уставился на меня. – Вижу, у нас новый стрелок.

Прозор подошла к консоли и повозилась с рукоятками:

– Кэп?

– Я тут. Есть воодушевляющие новости?

– Триглав говорит: подметала чист. Но кости по-прежнему мертвы.

– Уверена? – спросил Ракамор.

Адрана наклонилась к консоли:

– Никаких сомнений. Я перепробовала все, что смогла придумать. Что вы теперь будете делать?

– Мы вернемся. Казарей обеспокоен, и мне других причин не надо.

– Мы с Хиртшалом наденем скафандры, – сказала Прозор. – Сможем быстрее затащить вас внутрь.

Она щелкнула выключателем и отвернулась от консоли:

– Лучше надейтесь, что это не окажется какая-нибудь ерунда, иначе вы обе стоили капитану немало часов работы в шарльере.

– Почему Казарей так переживает? – спросила я, ощущая в происходящем некий скрытый смысл, который никто не хотел обсуждать.

– Нечто подобное уже случалось, – сказал Триглав, настороженно косясь на своих коллег. – Череп, мощный череп – с мощным чтецом костей – может вырубить другой, расположенный поблизости. Заглушить, как это могло бы получиться с трещальником. Или убить насовсем, как если бы в схему попала молния.

– Думаешь, это сейчас и происходит? – спросила Адрана.

– Моя работа – действовать, а не думать. Капитану нужны ионные, я дам ему ионные.

– Но подметала… – проговорила я. – Он же чист. Рядом с нами никого не может быть, правда?

Никто не ответил.

Хиртшал оттолкнулся от стола, нити выскользнули из его пальцев, как будто никогда не были завязаны в узлы. Прозор похлопала парусного мастера по спине – первое проявление симпатии, которое я увидела между ними. На некоторое время на камбузе остались только мы и Триглав. Немного погодя мы разглядели вспышку пламени: катер запустил химические ракетные двигатели и начал подъем.

Триглав проводил нас на мостик и показал Адране, как пользоваться системой управления подметалой, в том числе и усилителем мощности.

– Как только увидишь хоть малейшее движение в зоне видимости, врубай на полную. Так мы сможем жестко зафиксировать дальность и угловые размеры. Не важно, если спалим проводку Жюскерель, – главное, будем в курсе дела и поймем, куда стрелять.

– Что насчет меня? – спросила я.

– Опусти забрало на свои лампы и ищи снаружи то, чего там не должно быть. – Триглав натянул одну из портупей и запыхтел, пытаясь застегнуть тугой ремень под брюшком. – Гляди на молочную дымку в стороне, противоположной от Старого Солнца, – это останки, которые не пригодились во времена ковки миров. Если где-то рядом есть корабль, он на этом фоне будет выделяться.

Он опустил забрало и положил руки на рукояти, готовый к действию.

– Триглав? Кажется, я боюсь.

Я уже привыкла к этому мужчине с печальным лицом, но его нижняя половина – все, что было видно из-под козырька, – как будто принадлежала совсем другому разумнику. Уголки его рта были жесткими, яростными и не выражали даже намека на улыбку.

– Это хорошо. Вот если бы ты не боялась, я бы встревожился.

Я опустила забрало и медленно повернулась вокруг своей оси.

Сетка линий и маленьких цифр. Корабль подо мной. Собрание за моей спиной. Отблески его переменчивого пурпурно-сине-красного сияния играли на корпусе «Монетты», от чего тот казался живым существом, которое извивалось и танцевало. Я видела шарльер и приближающийся катер, похожий на металлическую пулю.

В той стороне, где простиралась Пустошь, были только звезды и чернота, последней куда больше, чем первых. Звезды выглядели невозможно маленькими, как булавочные уколы, а черное ничто – жесткой и холодной пощечиной самой идее света.

– Катер в двадцати лигах, – выкрикнула Адрана. – Я не вижу ничего ближе «Железной куртизанки», а она слишком далеко, чтобы это имело значение. Фура, если ты видишь что-то ближе или думаешь, что видишь…

– Триглав.

Мое дыхание замедлилось. Я слегка изменила точку обзора, захватив область, которую, как мне казалось, уже исключила раньше. Я увидела сгусток тьмы, похожий на чернейшую розу. Я моргнула, отвела взгляд и попыталась найти его снова.

– Что?

– Ничего. На секунду мне показалось, что там что-то есть… но я ошиблась.

– Проверь тот участок снова, Арафура.

– Погоди-ка.

Сгусток тьмы на темном фоне, черная роза посреди черного поля: оно вернулось. Нечто как будто парило в самом небе и за его пределами. Оно то показывалось, то снова исчезало.

Лепестками этой «розы» были потрепанные паруса, исходящие из центральной точки.

– Триглав, я…

– Где?

– Сектор пятьдесят пять, двенадцать.

– Да. Вижу.

Я услышала щелчок, когда Триглав нажал на спуск. Затем в некотором отдалении выстрелили магнитные гаусс-пушки. Это прозвучало как барабанная дробь, очень быстрая и резкая, оборвавшаяся так же внезапно, как началась.

Теперь я увидела последовательность вспышек, сгруппированных очень плотно и продлившихся примерно столько же, сколько наш рассредоточенный залп.

– Огонь, сэр, с другого корабля!

В промежутке между тем, как я заметила вспышки, и концом фразы снаряды достигли цели.

«Монетта» снова затряслась, но на этот раз в сто раз сильнее.

Я подняла забрало, уверенная, что уже сделала все, что могла. Снова раздалась барабанная дробь: наши пушки открыли ответный огонь. Затем последовал еще один удар, глухой, как будто по огромному колоколу ударили молотком. Чувствуя ужас, какой мне еще не доводилось испытывать, я подошла к иллюминатору, разглядывая крошечное пятнышко катера и желая, чтобы оно приблизилось.

– По нам уже попали, не так ли?

– Просто припугнули, – сказал Триглав. – Если бы она хотела нас убить, мы бы уже это поняли.

Из трещальника раздался голос Ракамора:

– Приближаемся. Вижу Прозор и Хиртшала в доке. Натяните сети как можно туже – я сброшу часть скорости в последний момент, но стыковка все равно не будет мягкой. Казарей хочет знать…

Его слова оборвал такой громкий шум помех, что я инстинктивно рванулась к консоли, но динамик умолк без моего участия: то ли какая-то цепь сгорела от перегрузки, то ли связь оборвалась по другой причине.

– В них попали, – сказал Триглав, поднимая забрало и направляясь к консоли. Тронув ручки управления, он переключился с одного канала на другой. – Капитан… вы нас слышите? Прозор! Хиртшал!

Послышался голос Прозор, отрывистый и далекий:

– Мы их видим. Катер сильно кувыркается. Теряет дыхаль. Их несет в сторону.

– Достаточно, чтобы разминуться с нами?

– Не знаю. Угол все время меняется. – Затем ее тон изменился. – О, дьявол. Плохи дела, Триг. У катера в боку дыра, хоть на барже заезжай. Он как заколотая свинья, истекающая кровью.

В иллюминаторе катер выглядел медленно вращающимся цилиндром, извергающим сверкающую спираль уходящего газа. Я подумала о людях на борту, о пяти членах отряда, и задалась вопросом, остался ли кто-то в живых. Ракамор, Казарей, Мэттис, Жюскерель, Трисиль… не совсем друзья, да, но я привыкла считать, что они ими станут.

Они не могли погибнуть.

Катер был нацелен на док «Монетты», похожий на пасть, но теперь все больше отклонялся от первоначального курса, угрожая нанести по меньшей мере такой же вред, как один из вражеских снарядов, при ударе по нашему незащищенному корпусу. Газ все еще выходил наружу, угол смещения постоянно увеличивался.

Но тут из-за изгиба корпуса показалась фигура, топающая по его поверхности в ботинках с магнитными подошвами. Шлем с решетчатым забралом на миг блеснул отраженным светом. Я увидела суровое, бесстрастное лицо, рассеченное седыми усами.

Фигура потопала дальше, приближаясь к иллюминатору. Наклонилась к какому-то низкому и тяжелому устройству, установленному снаружи корпуса. У этой штуки был мощный, компактный вид, словно у железного зверя, сжавшегося перед прыжком. На миг я задумалась, не одна ли это из пушек, но потом поняла, что вижу часть системы управления парусом.

– Хиртшал! – крикнула Прозор. – У нас нет времени!

– Да, – ответил он.

Хиртшал обхватил рукоять кулаком и с такой силой потянул за нее, что отдача разорвала магнитную связь между его ботинками и корпусом. Какой-то пружинный механизм отшвырнул штуковину прочь от корпуса, и она понеслась по дуге, словно вылетев из катапульты.

Из нее вывалилась чернильная масса плотно упакованного такелажа, который развернулся в рваную, вздувающуюся сеть.

Хиртшал снова ухватился за обшивку корпуса и пригнулся, подняв одну руку над шлемом в целях самосохранения. Все еще кувыркаясь, по-прежнему теряя газ, катер миновал переднюю часть «Монетты». Такелаж распаковывался сам собой, волшебным образом распутываясь. Катер уже занесло в это чернильное сплетение, тонкие нити снастей преградили путь кувыркающемуся корпусу, начали гасить его скорость…

– Он это сделал, – сказала я. – Хиртшал поймал катер!

Снасти натянулись, и затем мы почувствовали рывок, когда импульс катера передался «Монетте». Механизм управления парусом напрягся под тяжестью груза, и катер начал двигаться по дуге, пока не ударился о корпус, не отлетел в сторону и не остановился. Он был привязан к нам – он был в безопасности.

Хиртшал начал пробираться сквозь путаницу, которую сам сотворил. Лязг ботинок предвосхитил появление Прозор в поле зрения.

Триглав снова принялся возиться с консолью, переключаясь с одного канала на другой. Там по-прежнему были только помехи. Поток газа из отверстия в катере начал уменьшаться.

Из борта катера вылетел люк, словно пробка из бутылки. Вырвался поток дыхали, затем появился кулак, после – предплечье, и фигура в коричневом скафандре выбралась из обломков, почти сразу же запутавшись в такелаже. За нею показалась другая.

Триглав был рядом со мной, все еще с поднятым забралом.

– Ты разве не должен стрелять из пушек? – спросила я.

– Катушки сильно нагреваются, если поддерживать огонь. – Он устремил на меня печальный взгляд. – Мы не боевой корабль, девочка. Мы не этим зарабатываем на жизнь.

Прозор и Хиртшал вытащили из-за пояса ножи и принялись рубить такелаж, помогая распутать уцелевших членов отряда. Двое уже были снаружи, а третий выходил из шлюза. У этого было белое пятно на макушке шлема, как и у Ракамора.

– Что-то новенькое на подметале, Триглав, – сказала Адрана.

– Многочисленные метки между нами и другим кораблем?

– Кажется, да.

– Она отправляет в путь свой собственный абордажный отряд. Прекратила стрелять, потому что не хочет разрезать их на ленточки рассеянным огнем из своих же пушек. – Триглав опустил забрало. – Но это не мешает нам дать сдачи, хоть немного. Я проверю, достаточно ли остыли катушки.

И опять что-то забарабанило по корпусу «Монетты», с той стороны, что была обращена к врагу. На этот раз удары звучали легче, не так, как предыдущие залпы рассеянного огня.

– Это собственные орудия абордажной команды, а не те, что на корабле, – сказал Триглав. Я видела только его рот. – Ты все еще видишь Прозор и Хиртшала?

– Они вытащили троих, – сказала я. – Прорезали себе путь через такелаж и, кажется, пробираются обратно к передней части корабля или к воздушному шлюзу.

Все, что мы могли делать, – это наблюдать, как пять фигур в скафандрах, шагая медленно и тяжело, продвигаются обратно к носу «Монетты». Они шли, раскачиваясь, как механические фигурки, у которых почти закончился завод.

– Прозор и Хиртшал уходят из поля зрения, – сказала я. – Остальные трое все еще следуют за ними.

Наши пушки остановились. Триглав со скрипом поднял забрало:

– Нам крышка. Стволы расплавились или закончились снаряды, – может, и то и другое. Ты видишь Трисиль?

– Не уверена. Может, она идет последней?

Он выглянул в иллюминатор:

– Да, это она. Рэк и Жюскерель чуть впереди.

Фигура, по поводу которой я была уверена, что это Хиртшал, резко остановилась, и я, испытав мгновенный прилив глупости, прокляла его за нерешительность. Но потом увидела, что его что-то пронзило насквозь. Тонкая блестящая линия вошла в его правое плечо, вышла из левого бедра, концом вонзилась в корпус, пригвоздив его к месту, как мотылька.

Гарпун.

У оружия, должно быть, имелась бронебойная головка, а входное и выходное отверстия, которые оно проделало в его скафандре, были шире диаметра древка. Дыхаль изливалась гейзером из этих двух дыр, и вместе с дыхалью сыпались блестящие розовые капли, как груз из пробитого трюма.

Прозор пыталась помочь Хиртшалу. Хотела остановить поток дыхали и крови, прижав одну ладонь к его плечу, другую – к бедру, прильнув лицевым щитком к щитку. Но газ вырывался между ее пальцами, как будто насмехаясь над бесплодными усилиями.

– Прозор! – крикнул Триглав. – Все кончено, оставь его! Скорее внутрь, пока эти твари не убили еще кого-то.

Но ни одна сила во Вселенной не сумела бы заставить Прозор повернуться спиной к парусному мастеру. И в конце концов все решили не слова. Гарпун взорвался, превратившись в полосу яркого, как солнце, огня, который прожег Хиртшала насквозь: злобная энергия отыскала каждый стык, каждый шов в броне скафандра. Свет излился из запястий, локтей и коленей, талии и шеи. Лицевой щиток превратился в прикрытый темной решеткой прожектор.

Хиртшал развалился на части. Его шлем уплыл в сторону, затем – руки, туловище и верхняя часть ног. Остались только магнитные ботинки, все еще прикрепленные к корпусу корабля.

– Хиртшал…

Триглав положил руку мне на запястье:

– Лучше поплачь о нем позднее.

– Почему он не взорвался сразу?

– Потому что такой способ – более жестокий, – сказал Триглав.

Ракамор подтолкнул Прозор вперед. Я уже почти потеряла их из виду за изгибом корпуса, когда еще один гарпун настиг Трисиль, пронзив ее голень между коленом и лодыжкой. Трисиль наклонилась, пытаясь вытащить гарпун из ноги. Ракамор и Жюскерель повернули назад, а Прозор махнула им рукой, чтобы шли дальше. Они вернулись к Трисиль и попытались вытащить гарпун из ее скафандра. Он намертво застрял в корпусе корабля.

– Нет, – прошептала я.

Видно было, как они переглядываются. Трисиль замахала обеими руками, отгоняя их прочь. Ракамор сделал нерешительный шаг назад, затем протянул руку. Его кулак сомкнулся вокруг руки Трисиль, а затем он наклонился всем телом – и я поняла, что это не последняя попытка спасения, а капитанское прощание.

Ракамор разжал хватку, но, даже отступив назад, не отвел взгляда от своей коллеги. Затем гарпун вспыхнул, и его яркое сияние, казалось, пронзило весь сапог Трисиль и ее голень. Она замахала руками, и ее пронзенная нога распалась ниже колена, сожранная яростным расплавленным сиянием.

Ракамор попытался схватить ее за руки, но было уже слишком поздно. Трисиль полетела прочь от «Монетты», и обрубок ее ноги все еще дымился.

– Триглав, мне очень жаль…

– Трисиль, – проговорил он. – Трисиль. Моя Трисиль.

Я почувствовала колыхание дыхали и в панике вздрогнула. В корпусе дыра! Но, даже не взглянув на меня, Триглав успокаивающе поднял руку. Его голос был удивительно ровным и спокойным, учитывая, что он только что видел.

– Просто открылся шлюз, чтобы впустить отряд, вернувшийся из шарльера. Обычно мы сперва выравниваем давление как следует.

Долго ждать их возвращения не пришлось. Ракамор уже стягивал шлем с белой макушкой, входя в камбуз. За ним появилась Прозор со шлемом в руках, а следом – Жюскерель с большим деревянным ящиком.

– Казарея и Мэттиса больше нет, – сказал Ракамор, прежде чем кто-то из нас успел выпалить какой-нибудь вопрос. – Они погибли, когда подбили катер.

Хотелось верить, что он ошибся, что оба этих человека все еще дышат, но в глубине души мне было ясно, что Ракамор сказал правду. И я подумала о них обоих, о том, как они были добры ко мне и Адране, и в особенности о Казарее, которого я привыкла считать порядочным человеком, желающим лучшего для всех вокруг, – и вот теперь они ушли, и быстрота, с которой это произошло, была чересчур шокирующей, чтобы все осознать. Не думаю, что до той поры действительно испытывала горе: когда мама умерла, мы обе были маленькими, а ведь некоторые эмоции можно ощутить по-настоящему, лишь когда становишься старше. Но это было не просто горе. Я к тому же разозлилась – отчасти на себя, за то, что не заговорила о своих опасениях раньше.

– Они страдали? – спросила я.

– Нет, – ответил Ракамор. – Единственная милость заключается в том, что все случилось быстро. – Тут он скрипнул зубами и продолжил после паузы, взяв себя в руки: – Боюсь, мы также потеряли Хиртшала и Трисиль, которым такой милости не выпало. Думаю, вы все видели. Триглав… прости. Мы сделали все, что смогли.

– Вы сделали больше, чем должны были, – ответил Триглав.

– Думаешь, это она?

– Если это не «Рассекающая ночь», кэп, то у нее появилась злобная сучка-близнец. Теперь эта дрянь достаточно близко, чтобы ее можно было увидеть. Взгляните сами.

Триглав имел в виду один из экранов, который давали вид через камеру снаружи корабля. Поначалу было трудно понять, на что я смотрю: казалось, кто-то сделал коллаж из всевозможных лоскутов черной ткани, настолько похожих, что невозможно было сказать, где заканчивается один кусок и начинается другой. Но постепенно мои глаза распознали общую форму.

– Оно… похоже на нас, – сказала я.

Это был солнечный парусник, развернутый носом так, что мы видели его разинутую пасть. Я не могла определить, превосходит он «Монетту» размерами или нет. Но форма не так уж сильно отличалась. Костлявый, рыбий корпус с ребрами, гребнями и шипами, с раскинутыми в стороны сегментами системы управления парусами. Корабль был чернее нас – чернее и костлявее, а еще он почему-то выглядел более уродливым и свирепым. И было кое-что еще. «Монетта» оканчивалась тупым выступом над челюстью, а вот у этого корабля нос оказался острым: он сужался в подобие копья, над которым – или под которым, в зависимости от того, что считать верхом, – было закреплено то, что мне не хотелось опознавать, но я все равно опознала. Обезьянья фигура. Я сразу же поняла, что это не резьба и не скульптура, но настоящий труп – скрюченный, с мучительно прижатыми к груди коленями, с притянутыми к бокам руками, головой, запрокинутой назад так, чтобы взгляд был устремлен вдоль острия гарпуна, и с ладонями, связанными вместе, как будто этот человек молился о том, чтобы следующий вдох стал последним, и, возможно, его молитвы были услышаны.

– Это она, – сказал Ракамор. – Лучшая часть меня надеялась, что мы никогда больше не встретимся. Но есть и другая часть, которая рассчитывала на расплату. Если бы я только смог вытащить ее из корабля…

– А у него есть название? – спросила я.

Жюскерель поставила ящик на стол и открыла. Внутри, плотно прижатые друг к другу в противоположных направлениях, лежали около дюжины арбалетов. Ракамор достал один из них, натянул тетиву и вставил болт в желобок, затем повернулся к нам с жестким голодным блеском в глазах.

– «Алая дама» – так он назывался изначально. Но назвать этот парусник так значило бы придать его капитанше некую легитимность. Мы зовем его «Рассекающая ночь», и мне другого имени не нужно.

– О ком вы говорите? – спросила я.

– Боса Сеннен, – произнес Триглав, как будто имя было ругательством. – И мы у нее на мушке. Можно послать кого-то починить орудия, но будет проще и добрее перерезать всем глотки прямо сейчас.

– Именно этого она от нас и добивается, – ответил Ракамор, держа в одной руке арбалет, а другую положив Триглаву на плечо. – Она вынудила нас вести непрерывный огонь, зная, что мы не в силах делать это долго. – Он улыбнулся через силу. – Уверен, ты кое-кому расквасил нос, Триг.

Остальные начали готовить свои арбалеты. Никто не нуждался в подсказках Прозор, все обращались с оружием без особых церемоний, как со столовыми приборами. Триглав протянул нам два арбалета, быстренько объяснил, как заряжать и стрелять.

– Проще всего прицелиться. В особенности на корабле. Не попасть в кого-нибудь – вот это трудно.

– Просто убедитесь, что это правильный «кто-нибудь», – прибавил Ракамор.

Я вспомнила тот единственный раз, когда услышала имя Боса Сеннен. Казарей упомянул о ней сразу после того, как заговорил о погоне в кильватер, которая стоила Ракамору его дочери Иллирии.

– Плохи дела, да? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Ракамор. – Мы будем драться и сделаем так, что она запомнит этот день. Но если мы сдадим позиции и потерпим неудачу, если она захочет забрать вас и у вас будет способ предотвратить это – какой угодно способ, – так и сделайте.

Я поняла Ракамора. На корабле были ножи. Были провода под током и двери, открывающиеся в вакуум. Взрывчатка, с помощью которой взламывали двери в шарльерах. Арбалеты, из которых можно было застрелиться. Сотня других способов, позволяющих лишить Босу Сеннен живого приза.

Но я не знала, хватит ли мне смелости, если до этого дойдет.

Что-то ударилось о корпус корабля.

Потом раздались новые удары – мягкие, быстрые и парные.

Шаги.

– Они на корпусе, – сказал Триглав.

Ракамор перекинул арбалет через плечо и подошел к консоли, с торопливой легкостью управляя рычагами и круглыми ручками. Он наклонился к решетке динамика:

– Это Ракамор со «Скорбящей Монетты». Полагаю, обращаться следует к Босе Сеннен? Ты чего-то хочешь, дело ясное. Изложи свои условия и получишь мой ответ.

Капитан щелкнул переключателем.

Консоль зажужжала, и раздался хриплый голос.

Возможно, когда-то он был женским, но сейчас никто не смог бы этого утверждать наверняка. Голос был разорван в клочья, протерт до ниток, протиснут сквозь схемы трещальника, завязан в узел, превращен в исковерканную пародию на самого себя, а затем изрезан помехами и случайными вспышками электронного шума.

– Нет никаких условий, Пол, кроме твоей немедленной и безоговорочной капитуляции. Откройте ваши шлюзы и приготовьтесь к тому, что вас возьмут на абордаж.

– С какой стати мне это делать?

– Плод твоих чресл, Пол. Вот в чем дело. Я ведь так ее и не убила. Она была слишком ценным призом для такого. Боса прекрасно позаботилась о твоей Иллирии. Она здорова и помнит тебя, и если ты хочешь сохранить ей жизнь, то перестанешь тянуть время и начнешь открывать шлюзы.

Я наблюдала за его лицом, пытаясь измерить силу его потрясения. Наверное, та оказалась меньше, чем я ожидала.

Ракамор сглотнул, но его голос оставался спокойным.

– Я хочу ее увидеть.

– Если будешь гостеприимным хозяином и согласишься на просьбы Босы, твое желание исполнится. Открывай шлюзы, или мы начнем резать.

Его руки сжались в кулаки над консолью, а потом разжались. Адрана снова и снова упражнялась в стрельбе из арбалета, как будто у нее был шанс довести навык до автоматизма за отведенное нам время.

– Ты же знаешь, что мы будем сражаться, – сказал Ракамор.

– Если тебе от этого станет легче. Но не переусердствуй. Ты ведь хочешь вернуть Иллирию, не так ли?

– Дай мне время подготовиться. Вы повредили довольно много наших систем, так что я не могу просто открыть шлюзы по щелчку твоих пальцев.

Ракамор отключился быстрее, чем она успела ответить, а затем повернулся к нам:

– Если позволите, я дам вам единственное задание. Знаю, что кости не работают, но если сумеете выжать из черепа хоть что-то, хоть какую-то исходящую передачу, надо помочь другим кораблям. Объявите, что на нас напала Боса Сеннен. Пусть держатся подальше. Я не хочу, чтобы Джастрабарск или кто-то еще вмешивался в наши дела, когда они так мало могут сделать.

– Он мог бы нам помочь, – сказала я. – Разве нет?

– Можно выставить шесть кораблей против «Рассекающей ночь», – сказал Триглав, – и все равно бой выйдет неравный.

Ракамор повернулся к консоли и щелкнул переключателем:

– Я открываю шлюзы, Боса. Будь готова к драке.

С арбалетами в руках мы пробирались по извилистому темному лабиринту «Скорбящей Монетты». Я шла впереди, и нас преследовали шум и крики, доносящиеся со стороны носа корабля.

– Я не могу этого сделать, – сказала Адрана.

– Чего?

– Того, о чем говорил Ракамор. Покончить с собой, чтобы не попасть в плен к Босе Сеннен, или как там ее зовут.

– Он бы не сказал такого без серьезных оснований.

– Но для них все по-другому. Они за свои жизни много чего успели сделать. Увидеть и испытать больше, чем мы. Наверное, он был близок к смерти столько раз, что нам и представить себе трудно.

– Не понимаю, каким образом это что-то меняет.

– Мы еще толком не пожили, Фура. И я не готова убивать себя только потому, что Рэк говорит, дескать, это к лучшему. Откуда, черт побери, он знает? Может, Боса возьмет нас к себе, и нам понравится на нее работать.

– Да уж, она производит впечатление заботливой и сострадательной женщины.

– Или мы сбежим. Очевидно, она просто какая-то бой-баба с кораблем. Наверное, еще и туповатая. Но мы же умные. Мы – сестры Несс.

– Да, и посмотри, как умны сестры Несс. – Я откинула волосы с глаз. – Если бы у сестер Несс была хоть одна мозговая клетка на двоих, они бы уже вернулись на Мазариль и брали уроки рукоделия у робота.

Мы протиснулись за один из узких поворотов. В скафандрах, конечно, мы бы чувствовали себя в большей безопасности, но громоздкая броня лишила бы нас всякой надежды добраться до комнаты костей.

– Мы увидели Собрание со стороны, – не унималась Адрана. – И шарльер. Мы увидели, как он открывается. И пиратский корабль. Мы увидели сражение в космосе. Побывали под огнем. Только не говори, что предпочла бы остаться дома.

– Я предпочла бы не умирать. Только и всего.

Но в ее словах было зерно истины. Я видела зрелище, которое открывалось немногим, и то мгновение изменило меня. Я окинула пятьдесят миллионов миров, составляющих Собрание, единственным взглядом, узрела беспокойный сгусток мерцающих пурпурных сумерек – все, что оставалось от энергии Старого Солнца после того, как усталые древние фотоны пробивались в Пустошь. Я видела тусклый свет обломков, оставшихся после ковки миров.

Я поспешила вперед, обогнав Адрану. Она медлила, все время оглядываясь назад, туда, откуда мы пришли. У меня заложило уши, и я испуганно втянула воздух.

– Что это было? – спросила Адрана.

– Должно быть, Ракамор открыл шлюзы.

– Он легко сдается.

– Не думаю, что у него есть выбор. Поспешим? Мы уже почти у комнаты костей.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, Фура. Ты ведь понимаешь? Он просто дает нам какое-то занятие, чтобы отвлечься от того, что ждет впереди. – Она постучала арбалетом по стене. – Думаешь, эти маленькие игрушки помогут нам?

– Лучше они, чем ничего.

Мы протискивались через узкое место в коридоре, когда раздался сигнал тревоги. Там, где коридор сужался, была переборочная дверь. Она начала закрываться, со скрипом перемещаясь от одной стены коридора к другой, и мы с Адраной оказались по разные стороны. У нас был всего лишь краткий миг, чтобы протиснуться через зазор, но от потрясения мы не успели среагировать.

Я отпрянула и встретилась взглядом с Адраной.

– Останови это! – крикнула она, стуча кулаком по панели управления на своей стороне переборки.

– Я пытаюсь. – На моей стороне была такая же панель, но кнопки не реагировали. – Ничего не получается! – крикнула я сестре через щель, перекрывая металлический визг закрывающейся двери. – Корабль не разрешает! Должно быть, это аварийный протокол!

Адрана засунула свой арбалет в щель, теперь уже слишком тесную, чтобы кто-то из нас смог протиснуться. Дверь продолжала двигаться до тех пор, пока не наткнулась на преграду – и взвизгнула, задрожала. Я почувствовала запах гари.

– Держится! – сказала Адрана.

Но ствол ее арбалета уже начал прогибаться под натиском двери. Деревянные щепки с хрустом отлетали от приклада. Дверь дернулась еще сильнее.

– Она скоро закроется. Тебе придется найти другой путь в комнату костей. Если доберешься до кормы…

– А что, если и там двери закрыты?

– Я не знаю! Попробуй. Я думаю, что отсюда попаду в нее без труда.

Адрана просунула руку в образовавшуюся щель. Я сжала пальцы сестры:

– Не хочу тебя отпускать.

– Тебе придется.

– Мне очень жаль, Фура. Это все из-за меня. Я втянула нас в эту историю.

– Нет, не ты. Я сама принимала решение. Твоей вины нет. Что бы ни случилось, помни об этом. Это не твоя вина.

Ее арбалет был уже бесполезен. Повинуясь внезапному порыву, я сняла свой с плеча и просунула в щель, как раз когда дверь дернулась сильнее и коснулась волосков на моей руке. Я все еще держала Адрану за другую руку, но в последний момент отпустила – как раз когда ее арбалет сдался окончательно – и дверь захлопнулась.

В переборке было крошечное окошко. Адрана была по другую сторону от него. Ее глаза были широко раскрыты и полны страха. Я видела не свою старшую сестру, но испуганную одинокую девушку, которая оказалась в незнакомом месте.

Мне было ясно, что она чувствует.

Я одними губами велела ей уходить. Известно, что есть второй путь в комнату костей, и, возможно, к тому времени, когда она доберется до другой переборки, ручное управление снова будет в рабочем состоянии.

Может быть.

Через маленькое окошко я увидела, как Адрана резко обернулась. В дальнем конце коридора мелькнуло какое-то движение – чьи-то руки, ноги, лица. Кто-то приближался.

Часть меня знала, что от этого не будет никакого толка, но я все равно принялась колотить кулаками по стеклу, а когда это ничего не дало, попыталась отодвинуть дверь, навалившись всем телом. Но она держалась как приваренная. Я могла только смотреть.

Адрана подняла мой арбалет. Она выпустила один болт – из-за стекла это произошло бесшумно, – а потом масса фигур хлынула вперед. Захватчики были в скафандрах, но те оказались лучше наших: сидели плотнее, позволяя быстрее двигаться внутри корабля. А еще эти скафандры были черными и блестящими, пестрели отражениями и бликами, так что трудно было сказать, какому телу принадлежит та или иная рука или нога, где заканчивается костюм и начинается оружие. У Адраны не осталось времени снова взвести тетиву и вставить еще один болт. Масса навалилась на нее, как внезапный прилив. Она прижала руку ладонью к стеклу, я сделала то же самое со своей стороны, а потом что-то рвануло ее прочь. Остался лишь влажный отпечаток. Я повернулась и сбежала.

Добралась до комнаты костей, закрыла за собой дверь и вращала запорное колесо, пока хватало сил. Мое дыхание походило на звук, с которым пила рассекает древесину.

Со стороны стены раздался голос:

– Слушайте, вы все. Говорит Боса. Все кончено. Боса заполучила ваш корабль, вашу добычу и вас самих. – Это был тот самый голос, который я уже слышала раньше: искаженный, искореженный помехами и отголосками, свивающийся в петли из-за странного эха и заикания, едва узнаваемый как порождение женской гортани. – Но Босе этот корабль не нужен, у нее уже есть один, быстрее, лучше и мощнее. Ей и большая часть команды не нужна, так что кое-кто из вас получит свободу, если не станет перечить Босе. А это значит, вы должны помочь ей с новым чтецом костей.

Кто-то перебил Босу Сеннен, но лишь ее голос звучал достаточно ясно.

– Хотите что-то сообщить, капитан Ракамор? Говорите, ну же. Да, у вас был чтец, мистер Казарей, я в курсе. Но мистер Каз умер, как вы верно заметили. Есть лишь одно крошечное осложненьице.

Ракамор сказал что-то еще. В его голосе звучали мольба и тщетность, как будто он знал, что с Босой Сеннен нельзя торговаться, а ее требования нельзя удовлетворить разумным образом.

– Да, капитан, но дело вот в чем. Босе известно, что в последнее время вы постоянно искали нового чтеца. Вы усиленно пытались кого-то завербовать, не так ли? Метались туда-сюда, как будто завтра конец света. И ходят слухи, ваши усилия были вознаграждены. Не один новый чтец, а целых два! Да, Боса уверена, что разумов было два, и звучали они отчетливо.

Ракамор сказал что-то еще. Теперь мольбы уступили место крайнему отчаянию.

– Что ты говоришь, Пол? Думаешь, они не будут работать на Босу? – Она издала ужасный кудахчущий смешок. – В таком случае ты мало что знаешь о Босе. Нет, если они имеют нужный навык, этого достаточно. Единственный вопрос, который нужно решить, – кто из вас чтецы. Ты ведь поможешь мне с этим, правда, Пол?

Ракамор закричал.

Я слышала в своей жизни немало печальных звуков, но это было самое худшее, что когда-либо при мне издавал другой человек.

– О, Пол, – где же твой дух сотрудничества? Ты же знаешь, что Боса не любит просить дважды. А кто эта высокая девушка? По виду вроде довольно-таки неопытная и – хоть она это хорошо скрывает – космической походке еще не обучилась. Как тебя зовут, красавица?

Я услышала, как моя сестра ответила. Ее голос был сильным, ясным и дерзким, что пробудило во мне одновременно гордость и страх.

– Несс.

– Что «Несс»?

Она прошипела свое полное имя как проклятие:

– Адрана Несс.

– Кости читать умеешь, Адрана Несс? О, не гляди так робко. Ты боишься меня, боишься того, что с тобой случится, – и кто тебя осудит? В конце концов, с тобой разговаривает Боса Сеннен, от такого у кого угодно кишки в узел завяжутся. Но не стоит верить всем слухам подряд. Я спрошу еще раз. Ты чтец костей? Нет? А похожа. Разве не так, Пол?

Ракамор не дал ответа, который ей хотелось услышать. Пиратка снова заставила его кричать.

– Ты… – сказала она, обратив внимание на кого-то другого. – Коротышка с печальной рожей. Что можешь сказать о девушке? Она та, кто мне нужен?

На этот раз я услышала ответ Триглава.

– Нет? А кто же она? Парусный мастер? Эти ручки никогда в жизни не занимались тяжелой работой. Подкрути лампы – и сам увидишь!

Мне вспомнилась рука Адраны в моей руке и отпечаток, который она оставила на стекле.

– Признай это, печальная рожа.

Триглав что-то сказал.

Я услышала звук, похожий на щелчок хлыста, а затем мужской крик. Но он длился недолго. Стих, превратился в какое-то бульканье, а потом и оно оборвалось, и наступила тишина.

Я поняла, что она убила Триглава.

– Это было очень грубо с его стороны, правда, Пол? Боса задала честный вопрос и ожидала честного ответа. А как насчет тебя, остролицая леди? Будешь такой же скрытной?

Я услышала крик, женский крик, и из тех, кто остался, он мог принадлежать скорее Прозор, чем Жюскерель. Потом Прозор выругалась. На этот раз послышался не щелчок хлыста, а глухой удар и стон, затем еще один удар и влажный хруст, как будто кому-то проломили череп.

Затем наступила ужасная тишина.

– Прекрати, – сказала Адрана дрогнувшим голосом. – Остановись. Это я. Я та, за кем ты охотишься. Я – чтец костей.

И снова меня охватила дрожь восхищения и ужаса, смешанных воедино. Тот факт, что она не казалась храброй и уверенной в себе, только заставлял меня думать о ней еще лучше. Сестра была напугана, но все же заговорила.

– Хорошо, – сказала Боса Сеннен. – Но подумай, скольких неприятностей мы могли избежать, если бы ты заговорила раньше. Иди сюда, девочка. Я была права, не так ли? У тебя должный вид. Симпатетика ни с кем не перепутаешь, и чем больше времени вы проводите с костями, тем больше это проявляется. А теперь – где второй?

– Здесь больше никого нет, – сказала Адрана.

– Но у Босы были веские основания полагать, что через кости «Монетты» общались два разума.

– Это был он… Казарей. Подключался одновременно, учил меня, как все работает.

– Учил тебя, как все работает. Ты хочешь сказать Босе, что никто, кроме тебя, не поднялся на борт у Мазариля? Ты была единственной, кого завербовали?

– Да. Да, я была одна.

– Но те, кто тебя нашел, сказали, что по другую сторону стекла была еще одна девушка. И она прячется где-то на корабле.

– Больше никого нет, – сказала Жюскерель своим медленным, спокойным голосом. – И никогда не было. Твои идиоты видели ее отражение в стекле, вот и все.

Я снова услышала щелчок хлыста. Я ждала криков, но Жюскерель не доставила ей такого удовольствия.

– Ты убила ее впустую, – сказала Адрана.

– Боса просто выдвинула довод, вот и все. На этом корабле есть комната костей, и мы ее рано или поздно найдем. И если на борту есть кто-то, от кого хоть чуточку попахивает Мазарилем, его мы тоже найдем. – Послышался чавкающий звук, как будто что-то вытащили из пудинга, а потом – какой-то механический скрежет, как будто заводили часы. – Это, видите ли, слово Босы. А Пол знает, что Боса держит слово. Не так ли, капитан?

Ракамор что-то пробормотал. К тому времени я уже считала его мертвым, но было ясно, что она сохранила ему жизнь, даже убивая остальных.

– О, Пол. Что случилось? Разве ты не хочешь посмотреть Босе в глаза? Это вызывает слишком сильное беспокойство? – И она издала тошнотворный смешок. – Ну-ка. Позволь мне помочь тебе. Направь на меня свои лампы и скажи, нравится ли тебе то, что ты видишь.

Тогда Ракамор издал пронзительный вопль. Конечно, это был крик боли, я и не сомневалась в этом. Но было в нем что-то еще. Такое, о чем я не хотела слишком много думать, потому что это звучало слишком похоже на горе или отчаяние.

Кто-то попытался открыть дверь.

Колесо начало вращаться, его открывали снаружи. Я схватилась за обод, уперлась ногами в стену. У меня не было никакого плана, кроме как сопротивляться вращению до тех пор, пока я смогу. На секунду или две мне показалось, что у меня появился шанс. Колесо остановилось, и я начала крутить его в другую сторону, запирая дверь на замок. Я успела сделать только четверть оборота, прежде чем оно дернулось в моих руках и начало резкое движение в обратном направлении: тот, кто пытался открыть дверь, был слишком силен, чтобы я могла сопротивляться.

Гарваль просунула голову в щель.

– Пойдем со мной, – сказала она.

– Как…

– Просто пойдем со мной. – Гарваль протянула руку и вытащила меня из комнаты костей. Затем она закрыла дверь и снова крутанула колесо, затягивая его до тех пор, пока сухожилия не выступили на предплечьях. – Заставим их думать, что там кто-то есть, пусть потратят время зря.

– Как же ты выбралась?

– Твоя сестра, – сухо ответила Гарваль. – Она пришла и расстегнула мои ремни. Сказала, что, если случится что-то плохое, мне нельзя оставаться связанной.

Должно быть, это произошло, когда Ракамор отослал Адрану в последний раз проверить кости, пока мне показывали портупею артиллериста.

– Я рада, что она это сделала. Но, боюсь, это нам не очень помогло. Ты ведь слышала Босу Сеннен?

– Слышала.

– Она убила большинство из них. Казарея и Мэттиса – снаружи, на катере. Хиртшала и Трисиль – на корпусе, Прозор, Триглава и Жюскерель – только что. Я ничего не знаю про Рэка. Но у нее есть Адрана, и она знает, что я где-то еще на корабле. – Я тяжело вздохнула, и мои глаза защипало, как будто вот-вот расплачусь. Я подумала о тех, кто уже умер, и о том, как близко я подошла к тому, чтобы принять свою собственную судьбу, – и теперь эта женщина, которую я едва знала, собиралась мне помочь. – О, Гарваль. Я так рада тебя видеть. Но мы все еще в беде – во всяком случае, я. Она будет продолжать искать, пока не найдет меня.

– Не найдет, – сказала Гарваль. – Боса Сеннен знает, что существует еще один чтец. Но она не знает, что это ты.

Я вытерла слезу, гадая, какой вывод мне следует сделать из этого бесценного уточнения.

– Автоматическая дверь закрылась между нами. Я осталась здесь, Адрана – с другой стороны. Люди Босы схватили ее. Но я уже отдала ей свой арбалет… хотя от него все равно толку немного.

– Тебе не понадобится арбалет, – сказала Гарваль.

– Моя сестра сражалась с ними. Я сделаю то же самое.

– Нет. Ты спрячешься.

Она повела меня прочь от комнаты костей в направлении, противоположном тому, откуда я пришла, – скорее к корме, чем к носу. Вскоре мы подошли к одной из переборочных дверей. Гарваль ударила кулаком по панели управления, но дверь осталась закрытой.

– Так и знала, что мы окажемся заблокированы.

– Нет.

Гарваль впилась ногтями в щель в стене рядом с дверью и отодвинула целую панель, открывая проход в грязную, гулкую полость. Человек мог с трудом протиснуться в образовавшееся отверстие и наткнуться на еще одну стену, покрытую трубами, кабелями и проводами; кое-что из них источало тошнотворное свечение. Я задалась вопросом, не Жюскерель ли обустроила тут все в какой-то момент своей карьеры в качестве интегратора. Некоторые трубы и кабели шли вдоль стены коридора, уходя под соседние панели, но большую часть было не разглядеть.

– Залезай.

– Вот уж нет! Моя сестра там, с Босой Сенне…

– Она мертва, – перебила Гарваль. – Твоя сестра мертва. Или все равно что мертва. Боса ее прожует и выплюнет. Думаешь, мне не рассказали, на что способна Боса? Перестань думать о сестре. Она была добра ко мне, но ей я помочь не в силах, а вот тебе помогу. Ты спрячешься. Сиди тихо, не шевелись. Босе не нужен корабль, ей нужны два чтеца. Она уйдет, как только их получит.

– Она сказала, что разломает корабль на части, чтобы найти меня.

– Только если будет думать, что уже не нашла.

– Я ничего не понимаю!

– Фура, ты тоже была ко мне добра. Прости за крики.

Я начала осознавать, что она собирается сделать.

– Нет!

– Цыц! Залезай в дыру, пока не поздно. Я тебя крепко-накрепко запечатаю. Просидишь там хотя бы день, если сможешь – два, а потом вылезай. Босы к тому времени уже не будет.

– Нет, – повторила я, но на этот раз мягче. – Ты не должна этого делать, Гарваль. Ты все еще можешь вернуться домой.

– Нет у меня дома, Фура. Череп разбил меня, как яйцо. Что сломано, то уже не исправить. Даже Ракамор это знал. Он просто притворялся, когда говорил, что в конце концов они вернут меня домой. Это не принесло бы мне ничего хорошего.

Я осторожно забралась в дыру, дрожа при мысли о том, что меня там запрут, что мне придется оставаться внутри очень долго.

– Я этого никогда не забуду.

– Дело не в том, чтобы забыть меня. Дело в том, чтобы запомнить Босу Сеннен. Если мне когда-нибудь представится случай всадить ей нож в горло, я это сделаю. Но скорее всего, такого не произойдет. А вот ты… – Она сделала паузу, оценивая меня, как будто в последний момент усомнилась в собственном выводе. – Ты будешь помнить. Я знаю, что будешь.

Я была в дыре. По обе стороны от меня простиралось свободное пространство, уходящее в темноту. Пришлось высоко подтянуть колени, чтобы поместиться в щели. Мне уже было неудобно, а ведь я провела внутри всего несколько секунд.

Гарваль потянулась вперед и взяла меня за руку.

– Поехали, – сказала она, прежде чем наши пальцы отцепились друг от друга. – Сейчас я тебя запечатаю. Удачи, Фура.

– Удачи, Гарваль. Когда найдешь мою сестру… ты ведь скажешь ей, что со мной все в порядке?

– Конечно.

– И что я никогда ее не забуду. Я найду способ ее вернуть.

– Так и сделаю.

Гарваль вернула панель на место. Я увидела очерченный светом прямоугольник, кончики ее пальцев по краям панели, а потом наступила тьма.

Часть вторая. Джастрабарск

Глава 7

Голоса приближались и удалялись. Ботинки и кулаки стучали по металлу. Я слышала крики, призывы, один или два раза – вопли ярости или боли, которые резко обрывались. В убежище с каждым часом становилось все неуютнее, но корабль всегда был скрипучей и ворчливой посудиной: стоило мне повернуться – легко могла бы издать звук, который выдал бы мое местоположение. Я не шевелилась. И дело было не в том, что мне хватило силы воли сохранять неподвижность: просто по моим жилам бежал страх, который сковал меня по рукам и ногам, словно какой-нибудь парализующий препарат доктора Морсенькса. Мой подбородок дрожал, сердце бешено колотилось, но все остальное было как камень. Проходили часы; боль оттого, что мне пришлось туда втиснуться, становилась сильнее и острее, однако боязнь пошевелиться всегда ее побеждала, как будто эти двое играли в какую-то игру, пытаясь узнать, кто кого одолеет.

Я говорю «часы», но без механизма, измеряющего ход времени, трудно сказать наверняка, как долго это длилось, а мой собственный пульс был ненадежным, как хронометр с испорченной пружиной. Я вспомнила о скуке долгих, унылых уроков и послеобеденных занятий. Когда мне казалось, что прошел час, на самом деле проходило десять минут. Гарваль сказала, что следует выждать два дня, если я сумею, но я начала задаваться вопросом, смогу ли просидеть в укрытии хотя бы малую долю этого времени.

Когда на корабле раздавались шумы, было плохо, но я хотя бы знала, что захватчики еще на борту, еще бродят по коридорам, распахивают двери и простукивают панели, кричат и орут друг на друга. Я понимала, что слышу разные языки, акценты и говоры, не разобрав ни единого внятного слова, как будто выслушала урок о мирах и местах, про которые не знала и даже помыслить не могла.

Но когда все стихло, стало еще хуже.

Прошел час, а потом, наверное, еще один, и не было слышно ничего, кроме обычных на корабле звуков дерева и металла, скрипучих и жалобных. А потом даже они начали стихать, промежутки между ними становились все длиннее. Я подумала, что захватчики, быть может, ушли. И поскольку мой страх начал сдавать позиции в битве с дискомфортом, я постепенно поменяла позу; пальцы на руках и ногах покалывало по мере того, как кровеносные сосуды и нервы распрямлялись. Сама того не желая, я прижалась спиной к какому-то выступу на наружной стене корабля, и там что-то сдвинулось, вздрогнуло; металлический звук понесся во все стороны от меня, словно жестяное хихиканье. Я снова оцепенела.

Послышался голос. Где-то далеко, я не разобрала ни слова, но он был одним из тех, которые я слышала раньше, – и меня охватила железная уверенность в том, что команда Босы все еще на борту.

Через минуту или две я почувствовала движение в коридоре рядом с моим укрытием. Кто-то ударил кулаком по панели. Выругался. Другой голос выдал череду слов – то ли огрызнулся, то ли кому-то пригрозил.

Я сидела так неподвижно, что дыхаль в моих легких начала оседать, как пыль в комнате, куда никто не заходит.

Затем голоса и движение удалились, и снова наступила тишина.

Не могу сказать, сколько времени прошло, прежде чем она сделалась плотной и я поверила, что непрошеные гости наконец-то ушли. Но я не совершила ошибку, доверившись ощущениям слишком быстро. Я хранила неподвижность и, когда дискомфорт и боль скопились внутри меня твердым, горячим узлом, вообразила, как проталкиваю этот узел сквозь кожу, как он выплывает наружу и парит рядом со мной, словно сердитая звездочка, – так мне было чуть проще держаться. Но к тому времени, как все закончилось, меня окружало множество сердитых звездочек.

Наверное, так прошло шесть часов. Потом еще шесть. Поначалу я не могла спать из-за дискомфорта и страха, но потом слишком устала, чтобы сопротивляться сну. Не могу сказать, дремала ли я несколько минут или несколько часов. Знаю только, что почти полная тишина и темнота остались неизменными, и я наконец поверила, что действительно осталась одна.

Боса Сеннен взяла, что хотела.

Боса Сеннен ушла.

Я двигалась тихо. Когда наконец осмелилась коснуться панели, то просунула пальцы в щели, и сдвинула ее в сторону с величайшей осторожностью, и зажмурилась от тусклого света лозы, озарявшего коридор. Затем панель выскользнула из моих пальцев и поплыла к другой стороне коридора. Попыталась ее схватить, но не успела. Она с грохотом ударилась о стену.

Я затаила дыхание. Снова прятаться было бессмысленно. Если меня услышали, то найдут, как Паладин всегда находил меня и Адрану, если мы втягивали его в свои игры. Но после нескольких минут ожидания я начала осознавать, что корабль действительно пуст.

После этого отправилась на камбуз, где в последний раз видела остальных.

Могу вам рассказать о том, как мне следовало бы отреагировать, когда я нашла трупы, какой смелой мне хотелось быть – вести себя с достоинством, хранить самообладание из уважения к павшим товарищам, – или о том, что произошло на самом деле, не упуская из вида рвоту, потоки слез и жалость к себе.

Дело в том, что, начиная выцарапывать эти строчки – густыми красными чернилами на грубом пергаменте, – я поклялась писать о реальных событиях, а не о том, чего бы я желала. Вырисовывать буквы и слова и так достаточно трудно: мои пальцы к такой работе не привыкли, и я не хочу тратить время на что-то другое, кроме непреложной истины, какой я ее вижу. Этот документ не станет «Истинным и точным свидетельством Арафуры Несс», если я не буду откровенной, – значит, такой мне и следует быть.

В общем, полагаю, лучше придерживаться фактов.

То, что на камбузе были трупы, не было главным потрясением. Я такого ожидала. И не думала, что Боса утруждает себя избавлением от останков после того, как убивает людей, как будто прибирая за собой.

Еще я ожидала – и, наверное, надеялась, – что не найду среди мертвецов ни Адрану, ни Гарваль. Дело не в том, что я эгоистично не желала увидеть их мертвыми или что мне не нравилась мысль о моей сестре, которая в отчаянии покончила с собой, – просто то, что их там не было, означало, что их забрали. А раз так, то Боса Сеннен – по крайней мере, на какое-то время – поверила в ложь Гарваль.

Нет, хуже всего было то, что она сделала с этими людьми.

Казарей, Мэттис, Трисиль и Хиртшал умерли вне корабля еще до того, как Боса ступила на борт. Не скажу, что им повезло: того, что случилось с Трисиль и Хиртшалом, никому не пожелаешь, – но, по крайней мере, им не пришлось столкнуться лицом к лицу с Босой, когда она их убивала. А вот на долю Жюскерель и Триглава такой удачи не выпало. Обоих прикончили выстрелами из арбалетов: у Жюскерель болт торчал выше грудины, пронзив мягкую часть скафандра, а у Триглава – из горла. Все стены были в кровавых звездочках и кратерах, и еще больше крови просто плавало вокруг клейкими красными сгустками. Эти следы были достаточной уликой, свидетельствующей о том, что члены экипажа мертвы. Их тела окоченели, глаза были широко открыты, но глядели в пустоту. На корабле было холодно, и я впервые этому порадовалась, потому что холод уберег их от слишком быстрого разложения.

Следующей была Прозор, которую избили чем-то тяжелым. Боса ударила ее по черепу тупым предметом – наверное, прикладом арбалета. Рана выглядела узлом из запекшейся крови и волос, а когда я к ней прикоснулась, то почувствовала, как она поддается, словно обои на прогнившей стене.

Мы с Прозор не были особенно близки. Но я все же коснулась ее руки и пожелала покоя, а потом повернулась к Ракамору.

С ним дела обстояли хуже всего.

Болт был примерно в два раза длиннее указательного пальца и вошел в открытый рот капитана, направленный под таким углом, что проник сквозь нёбо прямиком в черепную коробку. Он, должно быть, двигался с большой скоростью, так как наполовину вышел из затылка, прежде чем остановиться. Глаза Ракамора все еще были открыты, и казалось, что они закатились обратно в глазницы, как будто он пытался увидеть ущерб, нанесенный болтом.

Я сказала себе, что такой выстрел, пронзающий драгоценные структуры мозга – тонкую архитектуру височной доли и гиппокампа, – мог повлечь за собой лишь мгновенную смерть. Сознание Ракамора должно было захлопнуться, как дверь за разгневанным посетителем. Ведь не было никакого шанса, что он почувствовал боль, не так ли?

Но я не была уверена в этом.

Хуже всего было то, что Боса оставила арбалет у него, как будто она даже не хотела брать оружие с собой. Он лежал на груди Ракамора, пальцы капитана наполовину сжимали оружие. Я представила себе, как капитан борется, не давая засунуть конец арбалета себе в рот, но в конце концов теряет силы и перестает сопротивляться.

– Ты сделал все, что от тебя зависело, – прошептала я, как будто мой голос мог кого-то из них потревожить.

До того момента я неплохо держалась. Я подготовилась к тому, что увижу трупы, к тому, что сотворила с ними Боса, и изучала увиденное с некоей отстраненностью, как будто их там на самом деле не было – или как будто я на все глядела через стекло, как на восковые манекены в музее. Я пыталась убедить себя в том, что на самом деле это вовсе не трупы или, по крайней мере, не трупы тех самых людей, с которыми я недавно разговаривала и смеялась.

Но я не могла продолжать в том же духе. Меня накрыло волной – полагаю, до того момента все мои действия были направлены на то, чтобы его оттянуть. Эти тела были плотью, кровью и костями людей, которые говорили, дышали и двигались, когда я видела их в последний раз, с именами и прошлым; тех, о ком я знала слишком многое; тех, кто был со мною добр и временами тверд, но почти всегда справедлив, и я знала, что была на полпути к тому, чтобы назвать большинство из них друзьями. Видеть эти незрячие руины, в которые они превратились, было выше моих сил.

Меня вывернуло наизнанку. Я испятнала стены содержимым своего желудка вдобавок к брызгам крови, которые их уже покрывали. И чем больше меня рвало, тем сильней становились позывы; они повторялись снова и снова, пока из моего пересохшего горла не начали рваться стоны, похожие на вопли животного. А потом я свернулась калачиком в углу комнаты и закрыла глаза, думая о том, что я выжила, а они нет, и чувство вины за то, что я не умерла, давило на меня как железный саван. А вместе с чувством вины пришла и доля жалости к себе: ведь даже если я дышала, а остальные были либо мертвы, либо взяты в плен, это еще не значило, что мне ничего не грозит.

Я была единственным живым существом на поврежденном корабле, меня окружали испачканные рвотой и кровью трупы экипажа, и то, что мне было известно об управлении солнечными парусниками, можно было выцарапать на ногте ржавым толстым гвоздем, и еще бы осталось свободное место.

Другими словами, я попала в довольно затруднительное положение.

Пока я записываю эти алые слова – и жду, чтобы они высохли, чтобы не стереть их ненароком, как пятнышки крови, – у меня в голове вертится мысль о том, что существует другая версия Фуры Несс, которая просто сдалась и умерла на «Монетте». Она свернулась калачиком и отказалась от всего: от жизни, от Адраны и Гарваль, от надежды на справедливость и возмездие, от тяжкого груза воспоминаний о своей команде, от исправления той страшной несправедливости, которая с ними приключилась.

Ту версию Фуры я ни в чем не виню. Я не осуждаю ее, не думаю о ней плохо. Думаю, в каком-то смысле она была лучшим и более приятным разумником, чем та, кто сейчас записывает эти слова. Поскольку та Фура умерла, ей не пришлось столкнуться с некоторыми вещами, которые видела я, или обрести знания, которые смердят теперь в моей черепной коробке. И если бы она умела писать – впрочем, для трупа это непростой трюк, – я поставила бы последний пистоль на то, что ее почерк был бы не таким корявым, как мой.

Но я – не она.

Не могу объяснить, что именно во мне сломалось, но точно знаю – это произошло. Все равно как последний всхлип в конце рыданий, когда понимаешь: пришла пора вытереть глаза и встретиться с миром лицом к лицу. Может, дело в том, что перед моим внутренним взором маячило лицо Гарваль в тот момент, когда она задвинула панель, собираясь отправиться к Босе и сдаться ей. Может, все дело в Адране, оставшейся по другую сторону стекла и прижимавшей к нему руку так, словно ей нужно было в последний раз коснуться своей живой родственницы. А может, это был просто какой-то упрямый инстинкт самосохранения, который подсказал мне, что хватит рыдать, выть и жалеть себя. Пора действовать.

Так я и сделала.

Я привела себя в порядок, как только смогла, а потом очистила на камбузе все от крови и блевотины, насколько это было в моих силах. Оставила тела там, где они были, а сама отправилась в рубку. Первым делом взглянула на корабельные часы, которые продемонстрировали, что в убежище Гарваль я провела полтора дня – то есть примерно половину того срока, о котором твердили мои ощущения. Вторым, что я заметила, было болезненное, пульсирующее свечение подметалы. Прибор все еще работал на какой-то минимальной мощности. Корабль капитана Джастрабарска по-прежнему виднелся на максимальном расстоянии, но – если я не ошибалась, читая показания подметалы, – вблизи от нас больше никого не обнаружилось.

Вот только теперь никаких «нас» не было.

Только я.

Я подошла к консоли трещальника. Его циферблаты и индикаторы все еще светились, но уже слабо. Я наблюдала за Ракамором и другими, когда они использовали этот прибор, и, хотя кое-чего не понимала, основы не отличались большой сложностью. На консоли были переключатели для приема и отправки сообщений, а также ручки для выбора канала и регулировки мощности. Настройки консоли никто не поменял с того момента, когда Боса Сеннен потребовала разрешения подняться на борт.

Я щелкнула переключателями, повернула рычажки селекторов, наблюдая, как циферблаты почти гаснут, прежде чем снова засветиться. Моя рука задрожала над переключателем с надписью «передача». Я столько раз видела, как Ракамор пользовался ею, и желание позвать на помощь было почти невыносимым.

Почти.

Я убрала руку от переключателя и отыскала главный рычаг управления, который переводил консоль в спящий режим. Я нажала на него, и раздался жесткий, отчетливый лязг. Циферблаты и показания приборов погасли. Я понадеялась, что они снова включатся, когда мне это понадобится в следующий раз.

Я подошла к подметале и уже собралась сделать то же самое, как вдруг меня охватил холодный ужас. Я чуть было не выдала себя Босе. Если сейчас подметала был активен, она знала об этом, – и если бы он внезапно выключился, она бы поняла, что на борту кто-то остался.

Поэтому я не тронула подметалу.

Я замерзла и снова прошлась по кораблю в поисках какой-нибудь дополнительной одежды, старательно отводя взгляд от трупов на камбузе. «Скорбящая Монетта» казалась холоднее, чем до нападения; металлические поверхности на ощупь были как лед. Мое дыхание превращалось в облачка пара.

Но холод был не худшим из ощущений. Меня мучила жажда. И голод тоже, но пить хотелось сильнее. Я подошла к одному из краников и прижалась к нему губами. Когда я чистила камбуз, вода текла как обычно, но теперь пролилась лишь тоненькая струйка. А потом и она иссякла, и с другими краниками вышло то же самое. Я решила, что это не страшно, и отправилась в кладовую, где хранились законсервированные резервы.

Однако там я увидела, что Боса меня опередила.

Ею двигало не столько желание ограбить, сколько злоба. Кое-что, конечно, забрали: обычный паек, алкоголь, вкусности, дорогие продукты, предназначенные для особых случаев. Но многое другое было уничтожено просто так. Бутылки были разбиты вдребезги. Их содержимое плавало в невесомости стайкой глубоководных рыб. Я попыталась поймать и проглотить что-нибудь, но это оказалось сложнее, чем я рассчитывала.

Боса также забрала целые ящики наших фруктов, овощей и мяса: такие припасы, вероятно, всегда могли пригодиться на корабле, вынужденном держаться подальше от цивилизованных торговых центров Собрания. То, что осталось, было растерто в кашу, утыканную щепками, размазано по стенам, перемешано с осколками стекла.

Возможно, Боса и не рассчитывала, что кто-то останется в живых на «Монетте», но она все-таки учла такую возможность. В течение нескольких секунд я отупело спрашивала себя, почему она просто не выпустила всю нашу дыхаль через шлюзы.

Но это было бы слишком быстро. Слишком чисто и слишком легко.

Боса так не поступает.

Я внимательно следила за подметалой. Прошел час, потом другой, и не было никаких признаков того, что далекий сгусток света движется. Но когда я отметила его местоположение одной из ракаморовских ручек, а потом вернулась спустя одну-две вахты, мне удалось себя убедить, что он подкрался чуть ближе. Через день сомнения растаяли. Джастрабарск приближался к нам, – вероятно, намереваясь поковыряться в наших объедках и поглядеть, что осталось в шарльере. Я измерила расстояние, которое он преодолел за двадцать четыре часа, и прикинула, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до меня. По моим подсчетам выходило, что на это уйдет пять дней.

Я поняла, что не доживу – в холоде, высасывающем из меня все силы, да к тому же без воды и пайков…

Мне нужно было сделать что-то экстраординарное.

Я бы соврала, сказав, что мне никогда не приходило в голову приготовить и съесть трупы. По крайней мере, я размышляла о том, что наполовину сойду с ума, если всерьез задумаюсь над этим. Я понимала, что такое может случиться. Но в промежутке между «сейчас» и «тогда» можно было попробовать кое-что еще.

Я могла бы съесть световой плющ.

Побеги змеились по стенкам коридоров во всей «Монетте», и их определенно было больше, чем я могла запихнуть в рот за пять дней. И я знала, что лоза не ядовита. Я где-то слышала краем уха, что эту дрянь можно есть, не опасаясь особо тяжких последствий. Что хитроумные разумники, жившие во время одного из предыдущих Заселений и придумавшие световой плющ – а растение было именно плодом чьих-то усилий, искусственно состряпанным организмом, вылепленным из частей других растений и животных, – позаботились о том, чтобы он не был ядовитым. Иначе и быть не могло, ведь люди, перемещаясь по кораблю, постоянно прикасались к плющу. Нет, световой плющ должен был оказаться полезной, а не вредной штукой. Он испускал свет, впитывал дурные газы и выделял те, которые требовались нашим легким.

И его можно было съесть.

Это был какой-то третий фактор, встроенный в него в качестве заключительной страховки. Если корабль попал в беду и при условии, что плюща осталось достаточно, чтобы от дыхали не мутилось в голове, остаток можно было слопать и не умереть от этого.

Но никто не обещал, что будет вкусно.

Я нашла нож и отрезала кусок размером с палец. Плющ поддавался легко и выделял сок, который я слизала с пальцев. Жидкость была сладкой, но в остальном безвкусной, как вода с сахаром. А еще побег продолжал светиться, хотя и не был связан с остальной частью организма. В моей ладони он ощущался мягким и прохладным.

Я сунула плющ в рот и сжала челюсти.

Мягкость уступила место более твердой сердцевине, которую пришлось жевать. Она была не совсем безвкусной. Острой, с кислым послевкусием. Не могу сказать, что наслаждалась, но это было не худшее, что мне доводилось пробовать; и если намазать плющ маслом, вероятно, им можно было бы кормить разумников за деньги. Я продолжала жевать. Постепенно мне удалось превратить весь кусок в массу, которую можно было проглотить. Чтобы утолить голод, требовалось нечто большее. Но сок плюща избавил меня от жажды, а это уже было кое-что.

Я решила, что смогу это вынести.

Учитывая, какой я книжный червь, может показаться странным, что я не отправилась в библиотеку раньше. Но книги были приятной частью моей жизни, роскошью и напоминанием о лучших временах, а я не хотела опять привыкать к приятному, пока еще не была уверена, что переживу ближайшие дни. Световой плющ немного сгладил мои страхи, и то ли из-за того, что мне удалось утолить голод, то ли из-за какого-то химического вещества в составе плюща, но для меня вдруг сделалось очень важным то, каким образом можно скоротать время, – и так уж устроено мое серое вещество, что первым делом на ум пришли книги.

Поэтому я отправилась в библиотеку Ракамора… и увидела, что с ней сотворили.

Я знала, что одни разумники ценят книги, а другие считают скучными, но мне не доводилось развить эту мысль и прийти к выводу, что кто-то может ненавидеть книги, уничтожать их. Я любила думать, что книги чем-то похожи на дыхаль. По всему кораблю были разбросаны баллоны с дыхалью, на всякий случай. Любой можно было использовать по необходимости, но это не испортить просто потому, что тебе есть чем дышать. Наверное, такой взгляд на вещи был свойствен воспитанной девушке с Мазариля, а остальные не были обязаны думать так же.

Боса уничтожила библиотеку Рэка. Это вышло не случайно, не из-за того, что где-то поблизости развернулся бой. Это был результат систематических действий, для которых, вероятно, понадобились два или три человека. Они вооружились чем-то острым – может, длинными такелажными ножами, которые разумники вроде Хиртшала использовали для резки снастей, – и рубили, рубили, рассекая книги вдоль корешка, так что страницы разлетались по всей комнате, будто в ней разыгралась метель со снежинками размером с ладонь. Но такелажный нож режет все, даже парящую на сквозняке бумагу, поэтому они, должно быть, продолжали рубить, резать страницы в мелкое крошево, чтобы их нельзя было восстановить и за сто лет. Огнем они тоже воспользовались, и на каждый белый обрывок приходился один черный или коричневый, и в воздухе все еще витал пепел, который я и вдохнула, разинув от потрясения рот. Я вдохнула его библиотеку – лишь ее часть – и ощутила горький привкус истории, которой хватило бы на тысячу жизней. Я ее выкашляла, но не всю.

Я нашла обложки некоторых книг. С вырванными страницами они были похожи на крылья темных, кожистых птиц, оторванные от тел. Там было то издание «Книги миров» 1384 года, не самое раннее из тех, что показывал мне Рэк, но все же причудливое, старое и ценное. Я подумала о том, как он был горд и как редко ему удавалось похвастаться коллекцией кому-то, кто действительно мог оценить ее, – и поняла, что он увидел во мне нечто, раз впустил в свою библиотеку, доверил мне это знание, и от этой мысли мое горе сделалось еще острее, чем раньше.

Вероятно, там остались книги, которые не сильно пострадали или которые можно было бы восстановить без особых проблем. Но возвращаться в эту библиотеку было выше моих сил. Вы можете счесть меня жестокой, однако ущерб, который был нанесен книгам, пошатнул мое самообладание сильнее, чем израненные трупы членов экипажа. Дело не в том, что я не очень высокого мнения о людях. Однако людей много, а я готова спорить на пистоли, что среди уничтоженных книг были уникальные – такие, подобных которым больше не осталось там, куда падает свет Старого Солнца.

И все-таки я взяла одну вещь на память о библиотеке. Из всех книг, которые принадлежали Ракамору, я оставила себе только одну черную обложку издания 1384 года. Держа ее в руках, я вспомнила, как он сдувал с книги пыль, с какой любовью проводил пальцами по корешку, и мне хотелось верить, что он не стал бы возражать, если я заберу эту обложку себе.

Через два дня после того, как я выбралась из своего укрытия, я решила рискнуть и воспользоваться трещальником.

Я переключила несколько тумблеров, покрутила рукоятки. Приблизила лицо к говорильной решетке и попыталась издать какой-нибудь звук, но он получился очень грубым, почти неузнаваемым.

– Капитан Джастрабарск. Это…

Я едва не произнесла собственное имя – спохватилась в последний момент.

– Это «Монетта». На нас напала Боса Сеннен. Она убила большую часть команды, забрала наших чтецов костей. Я сумела спрятаться. Здесь все плохо, но думаю, что сумею продержаться до вашего прибытия. Я вижу вас на экране подметалы и знаю, что вы приближаетесь. Пожалуйста, если можете, поспешите.

Я переключила консоль в режим приема.

И стала ждать.

Прошел час. Я снова взялась за рычаги управления, пробуя все возможные комбинации рычагов и рукояток, какие только могла придумать, – просто на случай, если не поняла чего-то важного. Но получила я только помехи. В конце концов я решила рискнуть еще одной передачей. Я открыла канал и повторила то, что сказала в первый раз, но с отчаянием и безнадежностью, которые мне не пришлось изображать.

Я снова и снова переключала тумблеры.

Треск продолжился. Послышалось шипение, потом какой-то хлопок, обрывок фразы, призрак гораздо более далекой передачи. И вновь шипение и скрежет.

А потом раздался голос:

– Это Джастрабарск с «Железной куртизанки». Мы вас слышим, «Скорбящая Монетта». Сигнал слабый, в первый раз было трудно понять, что к чему. Но теперь мы навострили уши. Не видим никаких признаков того, кто на вас напал, на наших дальноглядных приборах. Разъясните свое состояние. Сколько вас осталось?

Голос, как и в первый раз, слушался меня с трудом, но от облегчения я едва не подавилась собственными словами.

– Только я, капитан. Мне удалось спрятаться. Меня зовут… – И тут я поняла, что придется соврать, потому что произносить свое настоящее имя было слишком рискованно – вдруг Боса подслушивала. – Инсер. – Я воспользовалась названием другого города Мазариля. – С кораблем дела плохи. Энергии мало, холодает. Она забрала все. Вы сможете добраться сюда побыстрее, капитан Джастрабарск?

Мне не пришлось долго ждать его ответа.

– Вас все еще плохо слышно, «Монетта», но да, мы сможем прилететь. Однако даже под всеми парусами и на ионных это займет не меньше четырех дней…

На день больше, чем я предполагала, – и, хотя срок может показаться недолгим, ощущение было такое, что к моему приговору добавили целый год.

– Нет… – прошептала я.

– Но мы сделаем все, что в наших силах, – продолжал тем временем Джастрабарск, – и когда будем достаточно близко, чтобы выслать катер, так и поступим. Задержка нам тоже не повредит. Так мы убедимся, что Боса Сеннен действительно самоустранилась. В каком состоянии корабль?

– В плохом. Многое не работает. Тут холодно, и я не думаю, что осталось много энергии в запасе. Но я в этом не разбираюсь.

– Попрошу моего интегратора поговорить с тобой – посмотрим, что можно сделать с оставшимися системами.

– Я переживаю из-за Босы, капитан. Она может вернуться?

– Ты уверена, что это была Боса, а не какой-нибудь подражатель, воспользовавшийся ее именем? Есть множество команд, которые ее якобы видели, но очень немногие в силах это доказать.

– Если нужны доказательства, капитан, я покажу вам трупы – сами увидите, что она с ними сделала. Не думаю, что вам понадобятся дополнительные аргументы. – Я осеклась, сообразив, что должна говорить не как образованная леди с Мазариля, а как человек, который уже не один год провел на борту солнечного парусника. – Ну, в общем, это все очень некрасиво выглядит… в смысле, то, что она с ними сделала… И, судя по тому, как она разговаривала с Ракамором, они были давно знакомы.

– Я верю, что она существует. Но для нее необычно ловить рыбку так близко к внешним процессиям или заинтересоваться таким маленьким трофеем, как этот. Вероятно, она меняет тактику. Тем не менее я сомневаюсь, что она вернется, – тем более раз «Монетта» осталась в столь жалком состоянии. Говоришь, она забрала ваших чтецов костей?

Я кивнула и на несколько секунд забыла, что отвечать надо вслух.

– Д-да. Забрала обеих.

– Мы слышали, они сестры. Только что с Мазариля, с хорошим потенциалом. А ты у нас кто, Инсер?

– Да я совсем не такая, сэр. Просто сканер… чтец шарльеров. Меня обучала Прозор.

– Мы слышали о Прозор. Она была хороша – говорили, одна из лучших. А она…

– Мертва, – ответила я. – Да.

Что-то коснулось моего горла. Я подпрыгнула от неожиданности и почувствовала, как острый край царапнул кожу.

Чья-то рука потянулась вокруг меня и выключила трещальник.

– Мертва, значит?

Наверное, я дышала, но не помню, как это происходило. Помню только долгое молчание и то, как я оцепенела, а клинок прижимался к моему горлу. По ощущениям, прошло несколько часов, хотя сомневаюсь, что на самом деле все продлилось дольше нескольких секунд.

В конце концов я выдавила из себя единственное слово:

– Прозор.

– Прозор, мертвячка. Как же это мило. И как удобно.

– Ты жива…

– А кто сказал, что нет?

Если она хотела перерезать мне горло, ей ничто не мешало так и поступить. Я медленно повернулась, давая ей время передвинуть лезвие, прижатое к моей гортани.

– Я думала, она тебя убила. Как остальных – Ракамора, Триглава, Жюскерель. Я думала, с тобой вышло так же, только тебе проломили голову. Я не проверяла, потому что у меня не было причин считать тебя не мертвой. Ты выглядела как труп.

– А теперь я тоже выгляжу как труп?

– Ну, весьма… – Ее спутанные волосы были в запекшейся крови, под глазом темнел ужасный синяк. Я вспомнила, что коснулась ее головы и почувствовала, как поверхность раны прогибается. Я не проявила беспечности, не выдумала никаких глупостей. Не моя вина, что ее дыхание было поверхностным и почти незаметным. – Ты не могла бы убрать нож, Прозор? Того и гляди убьешь единственную, кроме тебя, кому удалось выжить на этом корабле.

– Вопрос в том, детка, как тебе вообще оказался по силам такой фокус. – Прозор коснулась свободной рукой своей головы. – Боса мне как следует вломила, это верно. Но она не знала, что я ввинтила себе в череп металлическую пластину. Она, видать, меня вырубила. Мало что помню. Но на тебе ни единой царапины, и мне это не по нутру.

– Я спряталась. – Я медленно подняла руку и отвела клинок от своего горла, сперва борясь с ее нажимом, а потом – одолевая его. – Мне помогла Гарваль. Адрана ее освободила, и… клянусь мирами, Прозор, я же как раз говорила с Джастрабарском!

– Так вы с ним в сговоре? Подстроили нам встречу с Босой, а потом договорились поделить остатки?

– Ничего подобного! Ты вообще слушала, о чем я сейчас говорила? Гарваль показала мне тайник – нишу в стене, прикрытую панелью. Я забралась туда и сидела тихо, пока Боса не ушла. Вылезла два дня назад и теперь попробовала связаться с кораблем Джастрабарска. Это его показывает подметала. Он идет к нам под всеми парусами. Но это еще не все. Боса забрала мою сестру. Если бы у меня и впрямь имелся какой-то план, неужели ты думаешь, что это могло быть его частью?

Она сжала губы, напряженно и осуждающе.

– Вы были близки.

– Да. Мы же сестры, Прозор! Я ни с кем не в сговоре, и прямо сейчас меня волнует лишь одно – как вернуть Адрану и Гарваль.

– А зачем ей понадобилась крикунья?

– Гарваль сказала, что выдаст себя за меня, заставит Босу решить, будто в ее распоряжении оба чтеца костей. Знаю, дурачить Босу долго не получится. Но если бы Гарваль так не поступила, люди Босы разобрали бы «Монетту» на части, разыскивая меня. Гарваль спасла мне жизнь, и я в долгу перед ней.

Прозор в последний раз бросила на меня долгий, оценивающий взгляд и убрала нож.

– Если окажется, что ты мне голову морочишь, детка…

– Ты же видела трупы, Прозор. Думаешь, я их выдумала? Или сама все это с ними сделала?

Она немного помолчала.

– Видно, что их обработала Боса. Но ты могла… – Она покачала головой. – Нет, у тебя кишка тонка для жестокости. Особенно такой.

– Спасибо за блистательную оценку моих способностей.

– Ты убедилась, что Босы поблизости нет, прежде чем растрещаться на всю округу?

– Убедилась, да. И я не растрещалась. Ты слышала, что я сказала Джастрабарску? Ничего такого, что позволило бы Босе опознать во мне сестру Адраны. Я выдумала имя – Инсер. Джастрабарск узнает всю историю, когда мы окажемся с глазу на глаз. Он поймет, почему мне пришлось исказить факты, зная, что она может подслушивать.

– Может, тебе стоило посоветоваться со мной, прежде чем выклянчивать спасение? Я же теперь как никогда близка к капитанской должности.

– Ты была без сознания, Прозор. Настолько без сознания, что казалась мертвой. Знаешь, что я собиралась делать потом? Перенести все трупы в шлюз, по одному зараз, чтобы не делить с ними корабль. А потом я хотела выпустить дыхаль из шлюза, чтобы тела замерзли и перестали разлагаться. Ты могла быть одной из них. Вместо того чтобы сверлить меня взглядом, лучше радуйся, что я не занялась этим раньше. И никто ничего не клянчил у Джастрабарска. Рэк сказал, что знает этого человека, что они приятели. Я не собираюсь умирать на этом корабле, поэтому сделала то, что должна была сделать. Кроме того, Джастрабарск и так летел сюда, – я просто попросила его поспешить, если можно.

Она поразмыслила над услышанным.

– Корабль сильно пострадал. Это я хорошо помню. Может, нам и впрямь не помешает помощь извне. Привести все в порядок, подлатать паруса…

– А потом мы полетим на «Монетте» вдвоем? Рэк сказал, что сократил команду до минимума, и все равно вас было семеро. С кораблем покончено. Если мы продержимся до прибытия Джастрабарска, я буду приятно удивлена.

– А ты говоришь жестче, чем раньше. Почти как одна из нас.

– Но я была одной из вас, разве нет?

– Может быть… – проговорила Прозор, и я поняла, что разъяснений не будет.

– Я так и не увидела Босу. Но услышала, и это было достаточно плохо. Я слышала, как она тебя избивала. Не вини меня за то, что я приняла тебя за мертвую.

– Ты двигала тела?

– Нет… не очень. – Я не хотела рассказывать, как отмывала их от собственной рвоты. – Просто немного очистила от крови, вот и все. А в остальном они лежат так же, как и когда я их нашла.

– Значит, таким она оставила Ракамора?

– Да, – ответила я, не понимая, куда она клонит.

– Он так и прижимал к себе арбалет?

– Да… и что?

– Это собственный арбалет Рэка. А не Босы.

Может, у Прозор и была жестяная пластина в черепе, но все равно ей здорово досталось. Я знала, что она слаба, однако у меня не было воды, поэтому я предложила ей немного плюща. Но Прозор лишь рассмеялась:

– Его надо приготовить, детка. Эту штуку нельзя есть сырой, а то подцепишь светлячка. Ты же его не ела сырым, правда?

– Н-нет, – ответила я, запнувшись. – Это было бы глупо, да? А что еще за светлячок?

У Прозор была возможность заметить мою нерешительность, но она шла не под всеми парусами, все время отвлекалась. Разговор с ней походил на разговор с глубокой старухой, чьи воспоминания простираются не дальше чем на несколько минут.

– Вода есть в ионных охладителях, – сказала она во время одной из интерлюдий, вновь обретя ясный ум. – Там отдельная система. Может, вода и не такая чистая, как питьевая, но пока что ее хватит, чтобы выжить.

И она объяснила, как выкачать воду из охладительной системы, расположенной там, где раньше был пульт управления ионными двигателями Триглава. Нам не хватало энергии, чтобы сварить световой плющ, но Прозор сказала, что утолить жажду важнее, чем голод, и, если мы будем выглядеть изможденными, когда нас спасет Джастрабарск, к нам будут лучше относиться.

У меня накопилось много вопросов. Труднее всего оказалось правильно выбрать момент, чтобы задать их.

– Я сказала Джастрабарску, что на нас напала Боса, а он спросил, уверена ли я, что это и впрямь она. С чего бы ему сомневаться?

– Боса Сеннен – такое имя, – сказала Прозор. – И известно оно слишком давно, чтобы принадлежать одному человеку.

– Ничего не понимаю.

– Никто не живет дольше ста лет – во всяком случае, не во время нашего Заселения. Ничто из найденного в шарльерах этого не изменило, хотя люди продолжают поиски. Но Боса Сеннен нападала на корабли задолго до моего рождения, и к тому времени ее имя уже было известно на протяжении одного-двух поколений. Невероятно, да?

– Но ты же ее видела. Ты знаешь, что она настоящая.

– Я видела женщину, которая называет себя Босой Сеннен и использует имя, чтобы вызывать у людей трепет. Но это не значит, что она – та же самая Боса Сеннен, которая брала корабли на абордаж пятьдесят или сто лет назад.

– Но Рэк ее знал. Это ведь Боса отняла у него дочь, верно? Та же самая Боса, с которой он повстречался теперь.

– Первая встреча случилась не больше пятнадцати лет назад, так что… да, вероятно, это та же самая баба, называющая себя Босой Сеннен. Но оно всего лишь маска для того, кто решил зарабатывать себе на жизнь, грабя остальных и используя при этом более жестокие методы, чем следовало бы.

– Хочешь сказать, что Боса – не всегда одна и та же, как и ее корабль?

– Да ничего я не хочу сказать. Я тебе просто факты излагаю – ни один разумник в Собрании столько не проживет.

– Подметала не засек тот парусник, пока он не оказался почти рядом с нами. Как же это возможно?

– У «Рассекающей ночь» паруса не такие, как у всех. Они поглощают свет. Потому и черные – чернее, чем это в принципе возможно.

– Но ведь паруса должны отражать свет, чтобы работать, разве нет? Вот почему наши были так отчетливо видны на экране подметалы.

– А этих не видно. И не моя работа знать, как они работают, – достаточно и того, для чего они нужны.

Я кивнула:

– Но тогда получается, что эти паруса очень удобны для любой команды, верно?

– К чему ты клонишь, детка?

– Я думаю, корабль Босы устроен уникальным образом. Он прячется в засаде, его не видят подметалы… Насколько вероятно, что кто-то владеет таким кораблем, независимо от того, называет он или она себя Босой Сеннен или нет?

– Ну, я так понимаю, ты сама знаешь ответ.

– Я думаю, существует только один такой парусник, и его второе имя – «Алая дама», и если эти паруса так редки, как ты говоришь, значит это всегда один и тот же корабль под командованием одной и той же Босы Сеннен. Как бы ты ни утверждала, что люди так долго не живут, каким-то образом это к ней не относится. Может, она и впрямь нашла в каком-нибудь шарльере эликсир или что-то еще…

– Эликсир, – повторила Прозор. – Да ты послушай сама себя.

– Я просто пытаюсь разобраться в случившемся.

– Ты тратишь время зря. Не в чем тут разбираться. С Босой Сеннен можно пересечься орбитами лишь один раз. Если повезет, до гробовой доски будешь рассказывать о той единственной встрече с нею, что выпала на твою долю.

– Но ведь с Рэком вышло иначе, не так ли?

– С ним все было по-другому, и мы все это знали. Когда Боса забрала у него Иллирию, он должен был выбросить обеих из головы на всю оставшуюся жизнь. Но он не смог, и его нельзя за это винить. Он хотел снова увидеть дочь, и если это означало еще одну встречу с Босой, он был готов заплатить такую цену.

– И заплатил, – сказала я.

Мне хотелось расспросить ее побольше об Иллирии Ракамор, задать все вопросы, которые я не смогла задать раньше, но Прозор уже погружалась в забытье, и я понимала, что ей нужен отдых.

По крайней мере с одной вещью я разобралась. У Рэка было незавершенное дело с Босой, и он все-таки повстречался с нею опять, пусть это и заняло пятнадцать лет.

Значит, у меня появился шанс.

Ведь у нас с Босой тоже имелось незавершенное дело – и не важно, знала она об этом или нет.

Глава 8

На девятый день после открытия шарльера желтый сгусток на экране нашего подметалы раздулся до такой степени, что приобрел похожие на цветок очертания солнечного парусника под всеми парусами. Сигнатура была четкой, ясной, совсем не похожей на еле заметное, изорванное в лохмотья эхо корабля Босы. «Железная куртизанка» сложила паруса и на ионных двигателях вышла на собственную орбиту вокруг шарльера, более высокую и эксцентричную, чем наша. Прошло несколько нервных часов, и к «Монетте» подошел катер.

В отряде было три человека, и все поднялись на борт. Их скафандры выглядели более старыми и потрепанными, чем наши, и отличались цветом: они были не коричнево-медных оттенков, а тусклыми, как свинец или олово, или синевато-серыми. Но лязгали, пыхтели и пахли точно так же, и у них были такие же маленькие зарешеченные окошки в передней части шлемов, а когда Джастрабарск снял свой и провел рукой по волосам, что-то в его поведении напомнило мне Ракамора. Кажется, он был старше, отличался более широким лицом с тяжелыми надбровными дугами и скулами, которые выглядели твердыми и опухшими, как синяки. У него был шрам между губой и подбородком, металлические зубы, а глаза, темные и непостижимые, почти терялись в глубоких глазницах, – и все-таки в его поведении ощущалась знакомая надменность. Волосы у него были седые, курчавые и начинали редеть над высоким, выступающим лбом.

– Ты молодец, Инсер. Меня ты узнала, конечно. – Он кивком указал на узколицего мужчину справа от себя, который держал в руках шлем и разглядывал царапину на макушке, прищурив глаза. – Это Ласкер. Рядом с ним – Меверонс. Меверонс – наша костоправка, она о тебе позаботится.

Меверонс была самой высокой из троих. У нее было пухлое лицо, очень белые волосы и вздернутый нос. Она уже оглядывалась по сторонам.

– Спасибо, – сказала я. – Капитан… прежде чем мы продолжим…

Во мраке глазниц что-то сверкнуло.

– Да, Инсер?

– Нас сейчас слушают через трещальник?

– А в чем дело?

– Мне надо знать.

Джастрабарск оглянулся на товарищей и оскалил в усмешке металлические зубы:

– Не слушают, раз уж это так важно.

– Я не Инсер. – Стоило заговорить, как слова так и посыпались из меня. – Такого человека не существует. Я не могла назваться настоящим именем, потому что боялась, что Боса Сеннен может нас подслушивать.

– Было у нас подозрение… – сказал Ласкер и усмехнулся, совсем как капитан. – Не в том смысле, что имя ложное, а в том, что в этой истории что-то не сходилось.

– Моя сестра на корабле Босы, – сказала я, радуясь, что хоть часть правды можно больше не скрывать. – Она в беде, и, если бы Боса узнала, кто я, нам обеим пришлось бы худо. Поэтому я была вынуждена притвориться кем-то другим.

– А что Боса хотела от твоей сестры? – спросила Меверонс.

– Мы должны были стать новыми чтецами костей. Казарей слишком повзрослел, так что нас выбрали ему на замену. Я умею читать кости, но у Адраны это получается лучше. Боса ее забрала, потому что тоже нуждалась в чтеце.

– А почему она и тебя не взяла с собой? – спросил Джастрабарск.

– Я спряталась. Одна женщина, Гарваль, сдалась Босе вместо меня.

– Благородный поступок, если учесть репутацию Босы, – проговорила Меверонс, но выражение ее лица было скептическим.

– Гарваль было нечего терять, – сказала я. – Так или иначе, это правда. Я Фура Несс.

– Это должно что-то значить? – спросил Ласкер.

– Я еще не все рассказала.

– Ну так давай выкладывай, – сказал Джастрабарск и скрестил руки на нагруднике скафандра.

– Я не одна.

Они напряглись, рука Ласкера дернулась, как будто он в любой момент мог схватиться за оружие. Меверонс уставилась на меня с сомнением. Джастрабарск поднял подбородок и медленно кивнул:

– Кто? Где? И лучше пусть это будет последним сюрпризом из твоих уст.

Меверонс внимательно осмотрела Прозор, а потом заявила, что все нормально: раны поверхностные.

– Они, черт подери, не ощущаются поверхностными.

– Мы тебя заштопаем, – пообещал Джастрабарск. – А также напоим и накормим. И вымоем. Потом ты поделишься с нами своим опытом, заработанным тяжким трудом. Уверен, наш собственный чтец шарльеров обрадуется возможности как следует изучить твои тетради.

Нас подняли на борт катера, а затем переправили на «Железную куртизанку». Ласкер остался на «Скорбящей Монетте», чтобы разобраться, что могло пригодиться в дальнейшем. Как только мы выгрузились, Джастрабарск послал еще троих из своей команды обратно, помогать Ласкеру.

– Те трофеи по-прежнему принадлежат команде Ракамора, – сказала Прозор, просто на тот случай, если предыдущие шесть или семь раз, когда она уже высказала свою точку зрения почти в той же форме, до кого-то не дошло. – Мы вытащили их из шарльера целенькими и невредимыми, и их надо поделить поровну.

– Между вами двумя? – спросил Джастрабарск.

– Четырьмя, – с суровым видом уточнила Прозор. – Адрана все еще одна из нас, на кого бы ее ни заставили работать. Мы сохраним ее долю.

– Ох и долго придется хранить. А кто четвертый?

Прозор ответила ему озадаченным взглядом:

– Гарваль, разумеется.

Джастрабарск нахмурился. К тому моменту он узнал больше подробностей о том, что с нами случилось.

– Вы же сказали, что Гарваль пробралась в команду обманом.

– Верно, – согласилась Прозор. – А потом она искупила свою вину. Значит, по-прежнему имеет право на долю.

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Просто делаю то, что сделал бы на моем месте Рэк, только и всего.

Джастрабарск опять медленно кивнул – у него это вошло в привычку. Его огромная костистая голова двинулась вверх и вниз, и это напомнило мне о валуне, который качается поверх другого валуна.

– Мы тоже поступаем справедливо. Трофеи, которые обнаружатся на «Монетте», можете делить как хотите. Но то, что осталось в шарльере, никому не принадлежит, покуда его не заберут.

– С этим никаких претензий.

– Вы вернетесь в шарльер? – спросила я.

– Вернемся? – удивился Джастрабарск. – Так ведь мы туда еще не заходили. Да, пойдем внутрь. Но до закрытия окна слишком мало времени. Ауспиции Квансера предсказывают высокую вероятность нового открытия примерно через восемнадцать дней. Поле исчезнет ненадолго, успеем сделать всего-то пару ходок, но и так сойдет.

– Вы успеете, – сказала Прозор все еще хриплым голосом.

– Что успеем?

– По моим подсчетам, у вас есть еще тридцать часов, прежде чем поверхность сделается непроницаемой.

Джастрабарск сжал челюсти:

– Легко говорить такие вещи, когда не рискуешь собственной шкурой.

– А кто сказал, что не рискну?

Его глаза сверкнули из мрачных глубин.

– То есть?

– Я подтверждаю то, что высчитала для этого шарльера. Я пойду с твоим отрядом. Но! – Она вскинула палец. – Мне причитается справедливая доля трофеев. Если твой открыватель знает толк в своем деле, мы справимся, и еще десять часов останутся в запасе на всякий случай.

Я посмотрела на Прозор, думая обо всем, что между нами произошло. Я верила, что она и впрямь так хороша, как твердит ее репутация, но доказательство этому получила лишь единожды, когда шарльер открылся в точном соответствии с ее предсказанием. Только дурак стал бы придавать этому слишком большое значение, зная, как легко слепой случай мог сыграть свою роль. Но теперь, когда от команды остались только мы, мне больше некому было предложить свою верность.

– Я доверяю Прозор, – тихо сказала я. – Она не могла ошибиться. И еще мне бы хотелось тоже поглядеть на шарльер изнутри. Если вы позволите ей туда отправиться, я тоже хочу пойти.

– Можно восемнадцать дней просидеть в этой глуши, куда ветра фотоны не гоняли, рассматривая собственные большие пальцы, – продолжила Прозор. – И в конечном итоге все силы уйдут на ожидание. Или можно за тридцать часов войти, выйти и весело продолжить путь.

Она посеяла в душе Джастрабарска сомнения, пусть даже он сам мог это и не осознавать. В конце концов, это была Прозор – одна из лучших сканеров всех времен, и она предлагала ему шанс избежать нескольких недель скуки.

– Ты повторишь расчеты, которые привели тебя к этому выводу про тридцать часов, – сказал капитан, ткнув ей в лицо толстым пальцем. – И «примерно тридцать часов» – для меня негодная оценка. Если бы я хоть подумывал о том, чтобы отправить катер сейчас, а не при следующем открытии… Так, мне нужен ответ с точностью до минуты.

– Мне понадобятся мои бумаги, – заявила Прозор.

– Попрошу Ласкера принести все, что принадлежит тебе. Но ничего не обещаю. Нельзя так просто взойти на борт моего корабля и начать диктовать мне свои условия.

– Я о таком и мечтать не смею, капитан. Но ведь мы все здесь для того, чтобы заработать немного пистолей, не так ли?

Джастрабарск фыркнул. Но Прозор выдала самый убедительный из всех своих доводов.

Катер отправился к шарльеру с экипажем из восьми человек. Прозор сказала, что у нас есть двадцать семь часов и три минуты до того момента, как поверхность снова превратится в твердую корку, и если бы это был единственный расчет, имеющий отношение к делу, я бы уже порядком нервничала. Но Квансер твердил, что оставшееся время – без резерва на крайний случай – составляет всего лишь девять с половиной часов. Этого бы хватило, чтобы проникнуть внутрь шарльера и достичь точки, где отряд Ракамора нашел первые трофеи. Но ни о каком возвращении речь не шла… И все-таки Джастрабарск решил полностью довериться предсказаниям Прозор и пренебрег советами собственного знатока.

Я еще сильнее убедилась в том, что эти люди отличаются необычным подходом к опасности. Они ее принимали – и даже приветствовали, – когда опасность касалась защитных полей и ауспиций. Они были готовы подвергать себя огромному риску, когда речь шла о добыче, вознаграждении и соперничестве между экипажами, и извлекали выгоду из трудностей, возникающих из-за дверей, замков и вооруженных систем безопасности. Но при мысли о том, чтобы противостоять Босе, их энтузиазм сразу увядал. Она вселяла в них глубокий страх, и, поскольку большую часть времени ее можно было избегать или игнорировать, у них не было никакого стимула встретиться лицом к лицу с жутью, которую она воплощала. Но с моей стороны было бы неправильно называть их трусами. В той стихии, где они обитали, не было никого более храброго и восприимчивого к неизбежности смерти.

Я спрашивала себя: смогу ли когда-нибудь стать такой же, как они?..

Не сегодня, это уж точно. Но Прозор была достаточно уверена в своих расчетах, чтобы присоединиться к экспедиции, и я пообещала пойти с ней. Нам выдали скафандры из запасов «Железной куртизанки» – они оказались громоздкими и неудобными, но мы стерпели дискомфорт, сумели выкинуть его из головы, понимая, что если бы команда «Куртизанки» нарядилась в наши собственные скафандры, они тоже чувствовали бы себя плохо.

У Джастрабарска имелись свои копии карт Лофтлинга, однако он также получил соответствующие записи Ракамора и выжал из нас с Прозор все, что мы сумели вспомнить о первой экспедиции «Монетты».

– Все шло по плану. – Это было лучшее, что сумела сообщить Прозор. – Карты Лофтлинга оказались недурны. Но опять же, у Рэка был Мэттис – лучший из всех возможных открывателей.

Впрочем, как я постепенно узнавала, все команды были склонны думать, что у них есть лучший знаток в какой-нибудь области. Время от времени это даже оказывалось правдой. В экспедиции Джастрабарска участвовали два открывателя и два оценщика, и хотя я была слишком неопытной для подобных выводов, они показались мне уверенными в себе и компетентными. По пути к шарльеру они разложили по всему катеру карты и схемы, и за их быстрой дискуссией было сложно уследить, как за картами в руках опытных игроков.

– Они знают толк в шарльерах, – прошептала мне Прозор, когда включились ракетные двигатели, знаменуя конец пути. – У нас все будет ладушки.

Оставалось примерно двадцать шесть часов, но, если Прозор не ошиблась, этого времени должно было хватить с избытком. И я опять приказала себе поверить, что она не ошиблась; думать иначе было бы своего рода предательством.

Мы приземлились в том же месте, где Ракамор посадил собственный катер. Углубления в тех местах, где его полозья врезались в землю, были все еще видны, и до входа, обозначенного на картах Лофтлинга, оставалось совсем немного. Мы закончили герметизировать скафандры, а потом все перепроверили: дергали за шланги, через которые подавалась дыхаль, следили, нет ли где-нибудь утечек. Испытали каналы трещальника, распределили между членами отряда оружие, боеприпасы и режущие инструменты. Пусть скафандры у команды Джастрабарска и отличались от скафандров ракаморовской экспедиции, пусть кое-что из их оборудования было более старого или более нового образца, но методология почти не отличалась. На среду внутри шарльера нельзя было положиться в том, что касалось сложных устройств. У отряда Джастрабарска даже имелся язык жестов на случай, если трещальники в скафандрах перестанут работать.

Мы покинули катер и пересекли короткий отрезок пространства до входа на поверхности. На некотором отдалении его легко было не заметить. В траншею с отвесными стенами уходил пандус, упирающийся во что-то вроде бункера со шлюзом. Сбоку от шлюзовой двери виднелась контрольная панель.

– Заметила, каким новым все выглядит? – сказал мне Джастрабарск через трещальник. – Никаких царапин от космического мусора, повреждений от радиации… И я сомневаюсь, что за десять миллионов лет к этой панели прикоснулось больше сотни рук.

Открывательница Джастрабарска принесла с собой тяжелый сундук с инструментами. Внутри его оказалось множество отделений, в которых она принялась копаться, пока другой член отряда рассматривал копию одной из карт Лофтлинга. Над контрольной панелью располагался прямоугольник из аккуратных маленьких пиктограмм, расположенных вертикальными столбцами. Какой-то язык; но ничего похожего я раньше не видела, даже в библиотеке Ракамора.

Я услышала через трещальник:

– Типичные штучки Ледяного Трона. Только пугают, но не кусают.

– Они уже кусали нас раньше.

– Не на этот раз. Если Лофтлинг не ошибся со схемой цепи, энергетический узел можно вскрыть… так… прямо здесь.

– Нашла?

– Все готово. Спасибо старине Лофтлингу. Кто-нибудь может передать мне катушку индуктивности? Нет, это не катушка. Да, из этого отделения. Не эту, побольше, – по-твоему, мы тут пытаемся вскрыть дверь из бумаги?

Я услышала лязг и ощутила, как вздрогнула земля под ногами. Дверь открылась – скользнула вниз, в щель на дне траншеи. Мы вошли в вестибюль, где единственным источником света были фонари на наших шлемах, и они озаряли стены, покрытые рядами пиктограмм.

– Предупреждения, – сказал оценщик. – Чтобы мы все прям вздрогнули. Оставь надежду, всяк смертный, сюда входящий, и тому подобная ерунда. Видал я и похуже. На это можно не обращать внимания.

Была здесь еще одна дверь, которая не желала открываться до тех пор, пока не закрылась наружная. Мне не понравилось ощущение того, что я заперта в этом древнем, ужасном месте, – ведь я знала, как мало часов осталось до восстановления защитного поля, после которого мы окажемся в ловушке. В случае если чтец шарльеров Джастрабарска прав, нам придется продержаться восемнадцать дней, а потом поверхность снова откроется. С этим можно было бы справиться, если в катере хватит дыхали и припасов. Но Прозор считала, что Квансер ошибается и, когда это окно захлопнется, пройдут годы, прежде чем откроется следующее.

Зачем мы погружались глубже в этот кошмар, когда самым логичным и разумным поступком было выбираться, пока есть такая возможность?

Прозор положила руку мне на плечо:

– Я занималась этим не так часто, как Мэттис или Жюскерель, Фура. Хорошо, что до сих пор помню, каким неправильным все кажется в первый раз. Но ведь поначалу пребывание на корабле тоже казалось тебе неправильным, верно? И то же самое со скафандром, в котором ты вышла наружу. Ты ко всему привыкла. Здесь то же самое. Будет легче.

– Спасибо, – пробормотала я.

Теперь она называла меня Фурой, а не «деткой».

Вскоре мы уже спускались по бесконечной лестнице, которая спиралью вела в самое сердце сферического мира. По описаниям я представляла себе нисходящую, плавно изогнутую лестницу, исчезающую из вида, – вроде той, что опоясывала купол нашего дома на Мазариле.

Все выглядело иначе – и хорошо, что меня не предупредили заранее.

Лестница пролегала по внутренней стороне очень широкой шахты – около ста пядей в поперечнике, насколько я могла судить. Пролеты выступали из стен, выглядели достаточно прочными, и места хватало, чтобы три человека шли бок о бок. Но не было перил, и, как бы я ни старалась сфокусировать взгляд на следующей ступеньке, было невозможно отрешиться от вида на лестницу, продолжавшую свой крутой спуск, изгибаясь вдоль противоположной стены, спиралью уходя вниз в головокружительную темную пустоту. Группа Ракамора провела большую часть своего времени в шарльере, спускаясь или поднимаясь по этим кошмарным лестницам, и я начала задаваться вопросом, хватит ли у меня выдержки, чтобы с этим справиться.

А еще приходилось спешить. Не было смысла тянуть время. Добыча располагалась в лиге под нами, и уклон лестницы значил, что пройти придется целых три. В скафандрах наша максимальная скорость составляла чуть меньше половины лиги в час, так что нам требовалось по меньшей мере шесть часов, чтобы просто добраться до трофея.

И это было не самое худшее. Чем глубже мы уходили, тем больше усилий требовал каждый шаг, и усталость была тут совершенно ни при чем. Я всю жизнь провела между поверхностью Мазариля и стеклянной шкурой небесной оболочки и поэтому никогда не подходила к поглотителю ближе чем на четыре лиги.

Здесь же, когда мы прошли через поверхностную дверь, между нами и поглотителем было расстояние в те же четыре лиги. К тому времени как мы добрались до добычи, под нами оставалось всего три лиги. Этого было достаточно, чтобы мы ощутили, как наш вес вырос более чем наполовину: ноги стали будто свинцовые, и каждый шаг теперь требовал больше осторожности, чем предыдущий.

На полпути к ядру, где в резервуаре размером с дом содержался поглотитель, стиснутый магнитным пинчем, мы бы при ходьбе испытывали такую тяжесть, словно весили в четыре раза больше. Впрочем, я бы удивилась, сумей мы к тому времени хотя бы ползать.

– Шахта уходит гораздо глубже, – сказал Джастрабарск, пока мы собирались с силами для последнего поворота лестницы. – Может, до самого конца. Но если там и есть какие-то трофеи, оставаться им нетронутыми, покуда Старое Солнце не погаснет.

– Нести всякие штуки вверх по этой лестнице будет еще тяжелее, – проговорила я, чувствуя себя так, словно ноги отказались мне повиноваться.

– Да уж, тот еще адок, – согласился капитан с каким-то злорадным удовольствием. – Но если это тебя утешит, с каждым шагом наверх ты будешь становиться легче. Хотя этого можно и не заметить, потому что от запаса сил останутся последние капли. Теперь смотри под ноги, Арафура. Я не раз видел, как славные люди спотыкались на последнем этапе.

Я вовсе не собиралась спотыкаться. Я думала о той истории, которую мне рассказали на «Скорбящей Монетте»: о Клыке, Гитлоу – муже Прозор, запаниковавшей Шевериль и их криках во время долгого падения в шахту.

Мне на ум пришли и худшие способы умереть, но их было не много.

Один из лестничных пролетов привел нас к дверному проему в отвесной стене шахты, и за этим скромным проемом тянулась бесконечно разветвляющаяся сеть помещений и малых шахт – куда более обширная, чем мы могли изучить за считаные часы. Не было света, кроме того, который давали наши фонари, но энергия все еще просачивалась сквозь стены, питая некоторые двери с их механизмами. Открыватели и оценщики Джастрабарска о чем-то невнятно переговаривались, в то время как мы с Прозор по большей части держали рот на замке, если никто не интересовался нашим мнением. Карты Лофтлинга вертели так и этак, делали на них заметки светящимися чернилами.

– Только поглядите, какой бардак оставил после себя Ракамор, – проворчал кто-то, указывая на груду инструментов и режущего оборудования возле одной из дверей.

– Они собирались вернуться, – сказала я. – Рэк хотел спуститься сюда раз восемь или девять, таков был план. А потом на нас напала Боса. Они едва успели добраться до катера.

– Мы благодарны им за то, что они были первыми, – произнес Джастрабарск, уперев руки в бока и оценивая мусор, оставшийся после предыдущей экспедиции. – И за щедрое пополнение нашего инвентаря. Сколько осталось времени?

– Двенадцать часов одиннадцать минут, – сказала Прозор, а потом прибавила, поддразнивая его: – Ну что, капитан, поджилки еще не трясутся?

– Они трясутся всякий раз, когда я вижу шарльер. Вот почему я до сих пор жив. Мне не обязательно любить эти места, чтобы получать от них честную прибыль. – Затем он постучал кулаком по макушке своего шлема. – На трещальнике какой-то шум помех. Ну, наверное, это ерунда.

Но стоило войти в главный тайник с добычей, как потянулась длинная вереница всевозможных мелких поломок в скафандрах. Трещальник, с помощью которого мы переговаривались, отказал первым, но этим дело не закончилось. Фонари начали мигать. Клапаны рециркуляции – заедать. Моя перчатка затвердела до такой степени, что я едва могла шевелить пальцами.

Я уже слышала такие истории от Мэттиса и остальных. Все это было частью нормального порядка вещей: внутри шарльеров вещи имели обыкновение ломаться, и наша экспедиция не стала исключением. Вот почему никто из космоплавателей изначально не доверял слишком сложным системам. Чем меньше полагаешься на что-нибудь, тем меньше проблем, когда оно откажет. И по той же причине, невзирая ни на какие ауспиции, как правило, было неразумно проводить внутри шарльера слишком много времени.

– В таких местах не любят посетителей, – раздался голос Прозор сквозь визг испорченного трещальника. – Но если все происходит медленно и постепенно, как сейчас, это обычно не слишком серьезно.

– А если оно ускорится?

– Радуйся, что чтецы костей слишком ценны, чтобы посылать их в шарльеры.

Остальные восприняли развитие событий спокойно, следя за скоростью распада, сверяя ее с расчетами Лофтлинга, но не позволяя ей менять их планы. Они такого ожидали и, как к тяжести наших шагов в шахте, относились к этому феномену как к утомительному, но неизбежному аспекту ремесла.

Мэттис взломал два соединенных между собой хранилища, которые Лофтлинг не заметил. Отряд Рэка проделал обратный путь к катеру лишь один раз, так что большая часть сокровищ все еще ждала, когда их заберут: они лежали повсюду беспорядочными грудами, блестели и сбивали с толку, и почти ничего из увиденного я даже не надеялась узнать. Я таращилась на них в изумленном оцепенении, зачарованная многоцветьем, виденным ранее лишь в мечтах, а также цветами, которые даже не приходили мне на ум. Таких форм, текстур и материалов я никогда в жизни не видела, и все это громоздилось вокруг в безумном хаосе, словно мириады игрушек в комнате самого избалованного из всех детей, которые когда-либо жили за все десять миллионов лет существования Собрания.

Я посмотрела на добычу, а потом – на нас восьмерых и подумала о том, сколько мы сумеем вынести обратно по лестнице. Шутка космических масштабов. Можно было посетить эту комнату сотню раз, и все равно в ней осталось бы слишком много всего.

Но оценщики уже рылись в добыче, сортируя вещи и раскладывая в кучи поменьше, презрительно отбрасывая то или иное сокровище в сторону, как будто оно не заслуживало даже беглого взгляда.

– Все, что находится в этих хранилищах, имеет для кого-то определенную ценность, – сказал Джастрабарск. – Но не обязательно для нас. Мы берем то, что можем легко унести и выгодно продать в одном из миров. Тяжело понимать, что ты не в силах забрать все. Еще тяжелее, когда часы тикают. Для этого и нужны оценщики. Они делают трудный выбор вместо меня.

Мы пробыли в хранилищах три часа, а потом пришло время подниматься обратно по лестнице. Каждый должен был нести свою долю бремени. Скафандры были снабжены сетями, корзинами, ящиками и переметными сумками, которые теперь полнились добычей. От такого груза я едва могла двигаться, а моя доля была далеко не такой громоздкой, как у Джастрабарска. Первый поворот восходящей лестницы отнял у меня все силы. Но мы отдохнули и продолжили подъем, и постепенно я уловила бессмысленный ритм: надо было сосредоточиться на ступеньке впереди, запрещая себе думать про тысячу таких же, что маячили за нею.

Если наш вес и уменьшался по мере удаления от поглотителя, я от этого не ощутила никакой пользы. На самом деле приходилось прилагать все больше усилий, потому что мышцы уставали сильнее. Время от времени мы останавливались, и, когда я немного воспряла духом, Джастрабарск спросил по скрипучему, прерывистому трещальнику, не хочу ли я, чтобы кто-то забрал у меня ношу.

– Твоя доля не пострадает, Арафура. Ты и так достаточно хорошо справилась для новичка.

– Со мной все в порядке, – сказала я, тяжело дыша.

Однако по мере того, как мы поднимались все выше, – а это заняло больше времени, чем хотелось Джастрабарску, – даже оценщики начали рыться в ящиках и сетях, то и дело выбрасывая тяжелые предметы в пустоту за краем лестницы. Мы рисковали, заглядывая туда и провожая взглядом отвергнутые штуковины, падающие в безвоздушные глубины.

– А не лучше ли оставить их на лестнице, пусть бы кто-то другой нашел? – спросила я. – Они же представляли какую-то ценность, раз мы донесли их так далеко.

Надо мной посмеялись.

Поломки в наших скафандрах продолжали накапливаться в быстром темпе, но это шло в предсказуемой прогрессии, и мои спутники не сильно беспокоились. Трещальник вышел из строя совсем: сперва он кое-как работал, если мы стояли почти шлем к шлему, а потом стало проще соприкасаться шлемами, полагаясь на передачу звука через металл и стекло. Фонари тускнели, и круг света, ползущий вместе с нами наверх, постоянно уменьшался.

Это было не так уж и плохо. Чем меньше нам было видно, тем менее очевидным был тот факт, что мы – крошечные существа, которые пробираются по внутренней стороне вертикальной шахты, карабкаясь по лестнице, кажущейся процарапанным на камнях рисунком. Я старалась держаться как можно ближе к наружной стене и, если у меня получалось, почти могла забыть, что по другую сторону нет никакой защиты от падения в пропасть.

И вот в конце концов, когда казалось, что на пути вверх мы преодолели в два раза большее расстояние, чем вниз, мы достигли вехи, отрезка в десять-двенадцать поврежденных ступеней: они обвалились на три четверти вследствие какого-то древнего катаклизма, так что нам пришлось идти гуськом, прижимаясь спиной к наружной стене. Когда мы спускались, этот участок вызвал у меня отвращение, но теперь я в некотором роде успокоилась, убедившись, что до поверхности осталось не так много.

К тому времени наши огни почти погасли. Именно в этот момент Прозор пристально посмотрела мне в лицо, и, хотя я была уверена, что мой собственный фонарь перестал работать еще за несколько поворотов до этого, на шлеме Прозор отразилось желто-зеленое свечение.

– Я так и думала, что ты от меня что-то скрыла, – сказала она, с лязгом прильнув своим шлемом к моему.

– Что я скрываю?

Но тут другие члены отряда тоже остановились. Все смотрели на меня и один за другим потянулись к тем немногим фонарям, что еще работали, чтобы погасить их. Мы стояли во тьме: маленькая группа исследователей на последнем витке спиральной лестницы.

Точнее, так бы и было, если бы из моего лицевого щитка не лился свет. Я посмотрела на каждого из них по очереди, увидела их широко раскрытые, потрясенные глаза за стеклами и решетками шлемов.

– В чем дело?

– Она подцепила светлячка, – проговорил Джастрабарск.

Глава 9

Ракамор был прав, когда говорил, что «Железная куртизанка» возвращается в Тревенца-Рич. Нам предстоял шестинедельный рейс на корабле не больше и не удобнее «Скорбящей Монетты» и с командой, которая оказалась многочисленнее и сварливее. Это должно было стать тяжелым испытанием, но после всего, что случилось в окрестностях шарльера, я встречала проблемы со смехом, как будто родилась для такой жизни. К нам с Прозор относились достаточно доброжелательно, и все равно мы прилагали все усилия к тому, чтобы никто не счел нас дармоедками, которым выпал шанс легко вернуться в цивилизацию. Наверное, это была гордость – и за нас самих, и за память о наших погибших друзьях. Увидев в последний раз брошенную «Монетту», от которой остался один скелет, и тела ее команды, закутанные в остатки парусов и преданные Пустоши, как им самим бы хотелось, мы обе заключили молчаливый договор: не подвести никого из них.

Мы обе готовили, и это восприняли хорошо: у них не было хорошего повара уже несколько рейсов, – однако камбузом дело не ограничивалось. Прозор уделяла много времени Квансеру, приводя его ауспиции в соответствие с действительностью, давая мудрые советы, основанные на опыте. Но если бы она пробовалась на эту работу, я бы узнала.

– Я покончила с этим, Фура, – сказала мне Прозор во время одной из поздних вахт, когда мы лежали рядом. – Я подумывала так поступить еще до того, как Боса снова откусила от нас кусок, но случившееся стало последней каплей. Я побывала в комнате костей и уболтала Рестромель, их костянщицу, чтобы она связалась с банками от моего имени; со всеми конторами, где я за все эти годы кое-чего припрятала. Я собираюсь обналичить эти вклады.

На борту «Куртизанки» было теплее, – может, потому, что команда у нее была более многочисленная или просто Джастрабарску так нравилось. Когда мы сидели в своей каюте, Прозор носила только нижнее белье: шортики и что-то вроде жилета. Обе вещи выглядели грязно-серыми, как всякая старая одежда, сколько ее ни стирай. Когда она отворачивалась от меня, открывались ее плечи и верхняя часть спины – и там, под лопатками, оказался шрам, подобного которому мне никогда раньше не приходилось видеть. Невозможно было разглядеть его целиком, только край, но увиденное заставило меня думать о кратере на лике мира, о разбросанных во все стороны обломках поверхности, похожих на растопыренные пальцы. Рубцы на коже были толстыми и блестящими. Я спросила себя: когда узнаю Прозор достаточно хорошо, чтобы полюбопытствовать, как она заполучила такую отметину?

Понятное дело, момент еще не наступил.

– Полагаю, ты доверяешь деньги ползунам, – сказала я. – Или доверяла до сих пор.

– Выбирать особо не из чего, верно? Кто же еще управляет банками, если не ползуны или щелкуны?

– Люди говорят, это потому, что наши деньги их не интересуют и они не будут злоупотреблять ими. Но когда я разговаривала с капитаном Ракамором, у меня сложилось впечатление, что он считал дело не таким уж простым.

– Слишком простых вещей вообще не бывает. А что сказал Рэк?

– Он счел забавным, что ползуны объявились прямо перед главным банковским крахом тысяча пятьсот шестьдесят шестого года. Мы же до того момента неплохо справлялись, да? А потом случился крах, и ползунам пришлось вмешаться, взять на себя руководство нашими банками во всех мирах. По крайней мере, так написано в книгах, этому нас учили. Но Рэк обо всем говорил так, словно считал ползунов причастными к фиаско, словно их устроило то, что с нами случилось. А теперь дело не только в них; броненосцы и щелкуны тоже запустили щупальца в наши финансовые системы. Я ничего не понимаю, Проз. Зачем пришельцам наши деньги, если пистоли не представляют для них никакой ценности?

– Не нам задаваться такими вопросами, Фура. Вот чему меня научила жизнь. Если моя доля богатства все еще на моих счетах, где и должна быть, с чего меня должно заботить, каковы истинные помыслы ползунов и остальных?

– С того, что кто-то должен об этом подумать.

– Это в тебе светлячок говорит, – сказала Прозор, мудро кивая. – Не думала, что он пробыл в тебе достаточно долго, чтобы проникнуть в серое вещество, но, может, тебе просто не повезло, когда ты съела его на «Монетте».

– А какое отношение светлячок имеет к деньгам?

– Светлячок много чего делает с разумниками, помимо того что проникает им под кожу, как это вышло с тобой. Они становятся нервными, подозрительными. Начинают видеть закономерности, которых нет, всякие бессмысленные связи. Задавать вопросы, на которые нет ответа.

– У Рэка ведь не было светлячка, верно?

– Рэк был особенный. Ты не спрашивала Меверонс, что она может для тебя сделать? Существуют лекарства от светового плюща. Говорят, очень мерзкие зелья, но побочка не хуже сильной лихорадки.

– Не нужны мне никакие зелья. Я съела маленький кусочек. Меверонс сказала, должно пройти намного больше времени, чтобы оно проникло в мой мозг. Плющ растет внутри людей уже много веков, и еще никто от него не умер.

– Но вряд ли людям это нравится.

– Мне совсем не больно. Может, немного покалывает. Но если ты думаешь, что я этого стыжусь… – Я покачала головой. – Прозор, я так поступила, чтобы выжить. Эти отметины говорят, что я лучше Босы Сеннен, потому что ей не удалось меня убить.

В полумраке нашей маленькой каюты я подняла руку, изучая волнистый и ветвистый узор светового плюща, растущего внутри моей кожи. Он был нежного желто-зеленого цвета, бился и пульсировал в медленном, потаенном ритме.

Эти волнистые линии покрывали меня целиком, от лица до лодыжек. При ярком свете они не слишком бросались в глаза, но во тьме каюты моя кожа превратилась в светящуюся карту. Я изучала ее с тех пор, как мы покинули шарльер, и начинала замечать, как возникают и исчезают связи, неустанно образуя узоры внутри меня.

Да, у Меверонс были методы лечения. По ее словам, не из лучших и с неприятными побочными эффектами. Она предполагала, что у докторов на Тревенца-Рич есть лекарства получше, но охотно предложила мне попробовать ее зелья.

Я отказалась.

– Стоит отдать тебе должное, Фура. Ты совсем не такая, как я предполагала.

– Ты еще не знаешь, на что я способна.

– Я поговорила с Рестромель, когда была в комнате костей. Ей, судя по всему, осталось лет пять-шесть работы с костями. Но она очень хочет перейти на другой корабль – один из тех, которыми владеют картели в глубоких процессиях. Говорит, там платят лучше, пусть даже нет возможности заполучить большую добычу. Вот к чему я веду: чтобы Джастрабарск освободил Рестромель от контракта, ей нужно воспитать нового чтеца костей. Я ей сказала, что ты неопытная, но подаешь надежды.

Я присвистнула, словно это была высокая похвала.

– И что же сказала Рестромель?

– Что тебе стоит заглянуть в комнату костей, когда будет возможность. Она хочет проверить, сможешь ли ты выцепить из черепа какие-нибудь сведения. Может, это твой шанс, Фура. Разве что ты собираешься из Тревенца-Рич сесть на корабль домой?

Я решительно покачала головой:

– Нет, клянусь мирами. Я свяжусь с отцом, удостоверюсь, что с ним все в порядке и он знает, что со мной тоже все в порядке… Расскажу ему про Адрану и так далее, включая и то, что меня не будет дома некоторое время.

– Ты могла бы сделать это сейчас. У Джастрабарска не так уж много секретов, чтобы прятаться от всех.

– Зато секреты есть у меня. На моего отца работает один человек. Его зовут Видин Квиндар, – может, ты про такого слышала?

– Знаю я Квиндара. Хотела бы не знать, но увы. Однако он не из тех разумников, которые работают на таких, как твой отец.

– И все-таки он на это пошел. А мой отец потратил на Квиндара все деньги – их наверняка было немного, – чтобы тот продолжал нас искать, потому что он разбирается в кораблях и том, как все устроено. В общем, я не хочу столкнуться с Видином Квиндаром, прежде чем разыщу другое судно.

– А это чем тебе не нравится?

– Всем. Можешь все свалить на светлячка, но во мне появилось то, чего раньше не было. Я не успокоюсь, пока Боса не поплатится за содеянное, Прозор. Я хочу, чтобы моя сестра вернулась живой, а также Гарваль, и Иллирия, если она еще не умерла, – и для такого мне понадобится команда, которая не побоится вступить в бой. – Я понизила голос, потому что собиралась сказать кое-что плохое о тех, кто дал нам приют, был добр и отзывчив, и это заставляло меня чувствовать себя подлой и неблагодарной, словно невоспитанная гостья. – А эти люди – не такие. Они слишком робкие. Они бы не попытали счастья с тем шарльером, если бы ты не выкрутила им руки. Им даже не хватило наглости попытаться опередить «Монетту» – они с радостью позволили Ракамору поживиться первым! По сравнению с ними он выглядит очень рисковым типом.

– Если бы кто-нибудь другой такое ляпнул, Фура, я бы взыскала с него плату.

– Но со мной ты так не поступишь, потому что знаешь, что я лишь называю вещи своими именами.

Она склонила голову набок, искоса взглянув на меня:

– Ишь ты, заделалась экспертом.

– Я заслужила это право, Прозор. Как и ты. Я знаю, что выгляжу и говорю не так, как все вы, и знаю, что не видела и сотой доли того, на что случалось поглядеть тебе. Но я пережила встречу с Босой Сеннен, а это больше, чем о себе могут сказать большинство разумников. А теперь я заставлю ее пожалеть о том дне, когда ее орбита пересеклась с орбитой Фуры Несс.

– Тут стоило бы рассмеяться, – сказала Прозор через несколько секунд. – Но есть подозрение, что если бы я так и поступила, то мне пришлось бы об этом пожалеть.

Я вняла предложению Прозор пойти в комнату костей. Однако это было не из-за желания стать частью команды Джастрабарска. Они не нуждались во мне, и я не нуждалась в них.

Однако я хотела добраться до черепа.

В комнате костей все было устроено совсем не так, как на «Монетте», и все же отличия оказались не настолько сильными, чтобы мне пришлось начинать с нуля. Когда Рестромель позволила мне надеть один из их блестящих нейронных мостов и подключиться, череп издал сигнал – чистый, отчетливый и яркий, как звук нового свистка. Он был меньше нашего, но явно за минувшие века не пострадал так сильно. Сведения лились из него, как свет. Они выплывали на передний план почти без усилий, желая, чтобы их перехватили и поняли. Никаких всплесков невнятицы. Стоило мне настроиться, и я уже не теряла волну. Мне удалось записать несколько разговоров, длившихся много минут, как будто их нашептали прямо в мозг.

– А у тебя талант, – сказала Рестромель, просматривая мои заметки. – Нужно немного потренироваться, но я не сомневаюсь, что ты сможешь здесь устроиться, если захочешь учиться у меня.

– Это очень любезно с вашей стороны. Но я не уверена, что хочу наниматься на другой корабль.

Она сочувственно кивнула:

– Вполне понятно, учитывая то, что с тобой случилось. Но подумай еще немного, пока мы еще в пути. Пока не доберемся до порта, не нужно принимать никаких решений.

– Спасибо, Рестромель. Я, конечно, еще немного подумаю над этим. – Я посмотрела на кости с робким, неуверенным выражением лица. – А можно провести здесь еще немного времени, пока я буду собираться с мыслями? Все-таки сама идея связи моего разума и этих ужасных старых черепов мне по-прежнему непривычна.

– Если сможешь выполнять рутинные перехваты с такой же точностью, буду тебе только рада. И не слишком нервничай из-за черепов – это всего лишь старые кости, не больше и не меньше.

Чего Рестромель не знала – ей подобное и в голову не пришло, – так это того, что мне хотелось проводить время в комнате костей только по одной причине. Я надеялась получить передачу от Адраны, хоть какой-то проблеск связи, какое-нибудь доказательство того, что она все еще жива и находится где-то там, подключенная к черепу на корабле Босы. Но мне ничего не удалось услышать. Приходили отголоски и обрывки с сотен кораблей, болтовня и треп на любые темы, но ни единого намека на то, что одним из них была «Рассекающая ночь» или что Адрана находилась в комнате костей.

Я сказала себе, что это не имеет большого значения – по крайней мере, на данный момент, поскольку если Боса и впрямь так хитра и скрытна, как гласит ее репутация, она с самого начала должна была свести использование черепа к минимуму. Но у меня не получалось перестать волноваться из-за других вещей, связанных с тем же фактом, – из-за того, что ложь Гарваль могли раскрыть, а Адрану – наказать за то, что подыграла самозванке. Беда была в том, что чем больше я об этом думала, тем сильнее у меня кружилась голова. Нельзя было позволить себе впасть в такое состояние, если я собиралась помочь сестре. Поэтому пришлось заставить себя изгнать тревогу из серого вещества и поклясться, что буду проверять кости всякий раз, как представится возможность, не делая мрачных выводов, пока к тому не будет веского повода.

Тем не менее, сколько бы раз я ни проникала в комнату костей под тем или иным предлогом, мне так и не удалось поймать ее сигнал.

– Половине историй не верь, – сказала мне Прозор, когда мы смотрели из иллюминатора на приближающееся веретено Тревенца-Рич. – И оставшееся тоже подели на два. Это просто место, вот и все. Не худший и не лучший из миров, и на каждое состояние, которое тут сделали, приходятся два или три, которые потеряли.

– Говорят, он очень старый.

Она глубокомысленно кивнула, как будто услышала нечто невероятно мудрое:

– Да что ты.

Я не спасовала. Я прочитала о Тревенца-Рич все, что смогла, я брала книги взаймы и расспрашивала остальных космоплавателей.

– Это веретенообразный мир. Вот как такие штуки называются. Он движется по очень странной орбите, такой нет ни у какого другого мира. На протяжении одного витка он часть времени перемещается сквозь основное Собрание, а потом уходит в Пустошь и недели или месяцы проводит вдали от обитаемых мест. И никто точно не знает, как такое могло получиться.

– Но ты уже подхватила несколько теорий.

– Некоторые говорят, что он был сбит с изначальной орбиты во время одной из старых войн, еще в период ранних Заселений. Другие считают, что это искусственный мир, более древний, чем Раскол, и десять миллионов лет назад, когда из прочего мусора соорудили миры Собрания, его оставили на прежней орбите. А еще кое-кто убежден, что это корабль, а не мир, и он тут застрял.

– Довольно странный корабль, парусов-то нет.

– Он был не таким, как наши корабли. Он должен был отправиться гораздо дальше, за пределы глубокой Пустоши, в огромное темное море Вихря. Но вспыхнул мятеж, экипаж испугался при мысли о предстоящем путешествии, и вот теперь он дрейфует здесь, навсегда отрешенный от торговли и общения с другими мирами.

– Навсегда отрешенный от торговли и общения с другими мирами, – повторила Прозор высоким, взволнованным голосом, передразнивая меня. – Ты и в самом деле проглотила не одну библиотеку.

– Я просто хочу знать, Прозор.

– Ну ладно, за твои старания вот тебе четвертая теория. Да, это корабль, который должен был пересечь Вихрь, но здесь конец его пути, а не начало. Так началось одно из Заселений. Не наше, потому что Тревенца-Рич уже был на своем месте, известный по предыдущему Заселению, просто под другим названием, – и, видимо, не то, что было до нашего. Но так или иначе, одно из Заселений началось, потому что корабль, полный людей, наткнулся на эти пустые миры и начал их осваивать, в точности как это сделали мы.

– Так ты в это веришь?

– Нет. В основном я верю в то, во что мне велят верить, а прочее додумываю сама, пользуясь собственными двумя лампами и серым веществом промеж ушей. Тревенца-Рич не такой уж старый. По окнам видно, по стеклу. Нельзя существовать миллионы лет и остаться таким блестящим, если у тебя нет поля-шарльера. На самом деле его возраст, скорее всего, составляет лишь пару Заселений, а то и меньше, и Пределу здорово повезло, что он так долго продержался.

Теперь я знаю еще кое-что и могу подтвердить, что Прозор была права насчет везения. Веретенообразные миры встречаются редко: возможно, те, что существовали раньше, не дожили до нынешнего Заселения. Из тех, кто дожил, нет двух одинаковых. Но все они имеют одну и ту же форму, которая напоминает два конуса, соединенные основаниями, с длинными треугольными окнами, идущими от самой толстой части к противоположным концам. В веретенообразных мирах нет поглотителей, поэтому сила тяжести в них возникает за счет вращения вокруг своей оси. Поскольку в узких частях она не такая, как в середине, можно выбирать, где тебе условия больше по нраву. По этой же причине кораблям проще приходить и уходить из портов на обоих концах. В тот первый раз, когда я увидела Тревенца-Рич, я не могла поверить своим глазам: корабли, роившиеся вокруг него, выглядели крошечными мухами. К тому времени они уже втянули паруса, как и мы, и ползли на ионных, пока не освобождалось место в каком-нибудь доке.

Наша очередь как раз приближалась, когда ко мне с Прозор подошел Джастрабарск. Мы сели друг напротив друга за столом в камбузе «Куртизанки».

– У меня здесь дел по меньшей мере на неделю, а то и на две, если нам понадобится больше ярдажа, чем здешние поставщики смогут предоставить в кратчайшие сроки. Я намерен вас предупредить, прежде чем мы отчалим, но, если вы уйдете далеко от порта, не могу обещать, что сумею это сделать вовремя.

– А вы собираетесь пройти мимо Мазариля? – спросила я.

– Нет, у нас есть целая вереница шарльеров, которые надо вскрыть, как только разберемся с ярдажем. Но недостатка в кораблях, которые идут в ту сторону или хотя бы приблизительно в том направлении, у тебя не будет. Здесь полным-полно разумников, которые мне обязаны, и я точно смогу организовать для вас обеих бесплатный проезд.

– Сама разберусь, – решила я. – Но за предложение в любом случае спасибо.

– Вижу, ты не стала принимать зелья Меверонс, Фура. Я тебя за это не виню, но будь готова к странным взглядам, когда покинешь порт.

Я пожала плечами:

– Неужели никто раньше не видел светлячка?

– Светлячок – это не самое странное. Странно, что тебе на него, похоже, плевать. Ты его почти приветствуешь и носишь как знак отличия. – Он достал два маленьких мешочка и положил на камбузный стол. – Ваша доля. Надеюсь, я рассчитал справедливо.

Судя по ощущениям, в моем мешочке было шесть-семь пистолей. Даже если они были малого достоинства – а я в этом сомневалась, потому что Джастрабарск и Ракамор считали друг друга одинаково честными людьми, – столько денег сразу я еще ни разу в жизни не получала. Я задумалась о том, позволяет ли этикет развязать шнурок и заглянуть внутрь, но последовала примеру Прозор и ничего подобного не сделала.

– Береги эти деньги. Прозор в напоминаниях не нуждается, но тебе скажу: в Тревенца-Рич не очень-то хорошо обстоят дела с охраной правопорядка. Если кто-то украдет этот кошель до того, как ты успеешь сдать его в банк ползунам, с тем же успехом ты могла остаться дома.

– Я о ней позабочусь, – сказала Прозор, запихивая свой кошель во внутренний карман. – Впрочем, она и сама не лыком шита.

– И еще кое-что, – произнес Джастрабарск.

Он вытащил из кармана пистоль и положил на стол. И ничего не сказал – просто сидел несколько секунд, давая нам обеим время вытаращить глаза на кругляш и попытаться угадать его ценность. Штуковина была того же размера и толщины, что и любая другая, но по плотному узору из пересекающихся полос на поверхности я поняла, что это один из самых ценных пистолей, которые мне доводилось видеть.

– Думала, нам уже заплатили, – сказала я.

– Я не могу уговорить вас остаться на моем корабле, – сказал он, нарушив собственное молчание, когда пистоль произвел достаточный эффект. – Но мне все же хотелось бы, чтобы вы обдумали это предложение. Вы можете целый год путешествовать на любом корабле, взломать дюжину шарльеров, но столько денег не заработаете. Он ваш, в обмен на простую вещь.

– И какую же? – спросила Прозор.

– Информация. Если одной из вас она известна, та, кто ею поделится, может забрать пистоль себе. Если хотите его разделить, можете поведать нужные мне сведения вдвоем.

– О каких сведениях речь? – спросила я.

– Вы работали на Ракамора. В твоем случае, Фура, это продлилось недолго, но ты была его чтецом костей, и он должен был быстро посвятить тебя в свои тайны. А вот ты, Прозор, побывала с ним во многих мирах и шарльерах. Я знаю, что тебе известно про Клык.

Она не отвечала ему несколько секунд, и я, конечно же, не осмелилась заговорить вместо нее.

– Про что?

– Это шарльер. Хоть что-то я знаю. Но имя не официальное и не соответствует ни одному из шарльеров в наших документах. А еще я знаю – по крайней мере, так гласит молва, – что Ракамор нашел там что-то, вынудившее его подумывать о возвращении, как только получится собраться с духом. Понимаете, пока он был жив, я и не собирался наступать ему на пятки. Клык был его делом, не моим. Но теперь все изменилось. Он туда не вернется, и, если одна из вас не заговорит, у информации есть все шансы умереть вместе с вами. – Он снова взял пистоль и повертел в пальцах, чтобы мы как следует его рассмотрели. – Там барахло призрачников, вот что я слышал. Может, правда, а может, и нет. Надо ведь сперва его вскрыть и проверить, верно? Но для этого надо узнать орбиты, процессии, ауспиции – все то, чего у меня нет.

– Тогда тебе не повезло, – тихо сказала Прозор. – Я ничего об этом не знаю. Наверное, до тебя дошли какие-то слухи, только и всего. Если бы Рэк нашел такую добычу, разве мог он не вернуться, как думаешь?

– Может, просто ждал подходящего момента? – Джастрабарск повернул свою огромную, как валун, голову в мою сторону и передвинул пистоль так, что тот оказался на столе прямо передо мной. – Значит, все это лишь слухи?

Я снова посмотрела на пистоль. Я неплохо разбиралась в деньгах низкого достоинства, но более высокие значения были устроены хитро: чтобы разобраться в расположении мер, надо было знать толк в базовых значениях, и так далее. Не то чтобы мне когда-нибудь понадобилось определить на глазок сто- или тысячемерный пистоль: на такие штуки пускали слюни банкиры и богатые разумники. Перекрещенные полоски-меры на этом пистоле парили над уходящей вглубь решеткой из золотых и серебряных нитей, как будто я заглядывала внутрь чего-то более глубокого, чем стол, на котором оно лежало. Никто теперь не умеет мастерить такие штуки, вот почему пистоли невозможно подделать.

– Если это был не просто слух, – сказала я, – то мне ничего не известно. Мы никогда с Рэком о таком не говорили. Простите, капитан. Я бы с огромной радостью забрала из ваших рук эту прелестную штучку.

– Ну, попытаться стоило, – сказал Джастрабарск, пряча пистоль обратно в карман. – Впрочем, с учетом обстоятельств, это, может быть, и к лучшему. Мы все хотим обеспечить себе достойную старость за счет какого-нибудь трофея, верно? Но некоторую добычу лучше оставить в шарльерах, и если что-то в эту категорию вписывается, то как раз вещи, сотворенные призрачниками. – Он выглядел немного разочарованным, но лишь самую малость. – Вряд ли нужно уточнять, что это был бы бонус. Вы обе получили свою долю дохода от шарльера, и, если брокеры заплатят нам больше ожидаемого, я позабочусь о том, чтобы вы получили дивиденды. Я вам что-нибудь еще должен?

– После того как вы спасли нам жизнь, еще вопрос, кто перед кем в долгу, – сказала я. – Но об одном хочу попросить, капитан. Когда пришвартуемся в Тревенца-Рич, мне надо передать весточку домой через трещальник. Я знаю, что по коммерческим расценкам это будет дорого, потому что Тревенца-Рич слишком удалился от Собрания, но подумала – вдруг у вас есть способ мне помочь.

– Ты имеешь в виду отправку сообщения на Мазариль?

Я смиренно кивнула:

– Хочу успокоить отца, сэр.

– Тогда позволь мне успокоить тебя, – сказал Джастрабарск. – Я уже послал сообщение на все миры, как только мы вас отыскали. Это обычный протокол на случай спасения – настолько обычный, что я даже забыл о нем упомянуть до сих пор. Думаю, известие дошло до твоего отца несколько недель назад.

– Это очень хорошая новость…

– Если хочешь сделать еще одну короткую передачу, разумеется, можешь воспользоваться трещальником.

– С учетом всех обстоятельств, – проговорила я, – полагаю, вы уже избавили меня от лишних хлопот.

Глава 10

Собрав немногочисленные пожитки, мы с Прозор погрузились в многоцветье и хаос порта. В этой части веретена была почти полная невесомость, что лишь усиливало путаницу. Повсюду были разумники: не только члены экипажей, но и квартирмейстеры, брокеры, таможенники, сборщики налогов, мошенники, карманники, пьяницы, блудницы, кандидаты в матросы, продавцы, портовые рабочие, разносчики, музыканты, даже животные, и роботы, и один-два бдительных пришельца. Дым от печей затуманивал дыхаль, и с каждым вдохом можно было уловить резкий, дешевый запах ароматических курильниц. Световой плющ и неоновая реклама изо всех сил пытались пробиться сквозь эту пастельную мешанину, борясь за последние остатки нашего истерзанного внимания.

Явившись сюда прямо с Мазариля, я была бы сбита с толку, но после недель в темных чревах кораблей казалось, что мои органы чувств подвергаются жестокой, просчитанной осаде.

– Держись за свои пистоли, – велела Прозор.

– Куда мы идем?

– В одной-двух лигах ниже по веретену есть хороший бар. Знаю, ты так и рвешься в самостоятельное плавание, но для такого нужны правильные связи, – и один мой знакомый может тебе помочь. Все еще цепляешься за идею выследить ее?

– А ты бы как поступила на моем месте?

– Окажись я в твоей шкуре? Взяла бы этот мешок с пистолями, прыгнула на корабль, идущий обратно к Мазарилю – это не стоит и половины нашего заработка, – а потом весь остаток жизни ни разу не взглянула бы на небо. Ты разве не хочешь повидаться с отцом?

– Для этого нужен повод. Который не появится, пока мы с Адраной не воссоединимся.

Прозор покачала головой:

– Я надеялась, что это у тебя пройдет – разговоры про то, что не надо пересекать орбиту Фуры Несс, и так далее. Не то чтобы я в тот момент тебе не поверила, но я рассчитывала, что ты образумишься. И Джастрабарск прав: нельзя разгуливать со световым плющом под кожей, как будто тебя им наградили.

– А почему бы и нет? Он ведь и впрямь что-то вроде награды, разве не так?

Если в Тревенца-Рич и существовала какая-то иммиграционная процедура, то мы проскочили ее без всяких формальностей. Никто не проверял наши бумаги, не задавал вопросы, не требовал заплатить пошлину. Может, все дело в Прозор, которая выставила репутацию впереди себя как таран. Или во мне, с моим сиянием под кожей и взглядом, который бросал вызов любому, кто осмелится встать у меня на пути. Мы медленно пробрались через стихающую суету в более спокойный район порта, а потом оказались в лабиринте вычурных улочек, вдоль которых тянулись магазины и лавки, предлагающие те или иные сомнительные услуги. Прозор знала дорогу, и мы, следуя извилистым маршрутом, пробирались по пологому склону веретена. По мере того как мы удалялись от порта, наш вес постепенно увеличивался.

Естественный свет проникал в Тревенца-Рич через длинные окна, сужающиеся от средней части к концам, но, поскольку мы находились дальше от Старого Солнца, день здесь оказался тусклее, чем на Мазариле. Чтобы усилить эффект, с одного конца веретена до другого натянули гирлянду огней длиной в десять лиг. Гирлянда состояла из десятков горячих голубых искр, но там, где они перестали работать должным образом, зияло много пустот. На внутренней поверхности – там, где не было окон, – простирался гниющий лабиринт улиц, которые то пересекались, образуя решетки, то извивались; хаос и порядок застыли в подобии тревожной патовой ситуации. Я рассматривала особняки и дома повыше и думала о том, что ни один город на Мазариле не имел больше лиги в поперечнике – значит поселение внутри этого веретена могло поглотить и Хадрамо, и Инсер не один десяток раз.

– Где кончается одна часть и начинается другая?

– А она не кончается, – сказала Прозор. – Это все один город. Конечно, есть районы и кварталы. Но никто не может точно определить какие, и потому расставлять указатели бессмысленно.

– Какие части самые старые?

– Все и ни одна. Это место похоже на рану. Растет себе, рубцуется, а потом в один прекрасный день отваливается струп и все начинается заново. Если тебе продадут карту, с тем же успехом можешь читать ее с обратной стороны листа – польза будет одинаковая.

– Надеюсь, ты знаешь, куда идти. А этот твой знакомый – что он мне скажет?

– Ну, для начала, то же самое, что и я: что тебе лучше отправиться домой. А когда Квелл поймет, что все всерьез, он подыщет корабль, на котором ты отправишься в какой-нибудь мир, куда лететь не слишком много месяцев. Нынче популярен Аузар, а еще – Гебули и Катромил. Когда приземлишься и осмотришься – поймешь, что совет, который тебе дали на Тревенца-Рич, был не так уж и плох, как показалось.

– Не передумаю, – твердо сказала я.

– Да что ты. Но как только у тебя появится время поразмыслить о том, как тебе повезло, ты уже не будешь так спешить снова встретиться с Босой.

Нам мог бы потребоваться не один день, чтобы пробиться сквозь лабиринт улиц, но по некоему молчаливому согласию город сохранил несколько магистралей, идущих параллельно краям окон. Они были неровными, пыльными, запруженными транспортом; покосившиеся магазины и дома нависали над ними, пространство над проезжей частью пересекали электрические и телеграфные провода, тут и там колыхались флаги и транспаранты, ветхие пешеходные мостики соединяли верхние этажи одного здания с другим. Повсюду были люди, одетые очень разнообразно, и даже самые скромные из них имели гордый и суровый вид. Какая-то женщина стирала белье на крыльце. Она уставилась на меня, двигая челюстями в медленном, методичном ритме. Было видно, что горожанка мгновенно осудила меня. Прозор не удостоила ее вторым взглядом.

Я обрадовалась, когда мы сели в один из трамваев, которые курсировали туда-сюда по широкой улице, высекая искры из кабелей. Прозор знала нужный номер – она как будто побывала здесь вчера.

– Посмотрите-ка на эту светящуюся девушку, – услышала я мужской голос, пока мы стояли, прижавшись к другим пассажирам. – Лопала плющ, ага. А могла бы заглянуть ко мне в гости. – Он издал грязный смешок. – Я бы ее как следует накормил.

Прозор резко повернула голову:

– Если хочешь что-то сказать Фуре, можешь с тем же успехом обратиться и ко мне. Она спасла мне жизнь.

– Да я ничего такого не имел в виду… – сказал мужчина и потер ладонью заросшую физиономию.

Когда трамвай загрохотал дальше, я наклонилась ближе к Прозор и прошептала:

– Насколько я помню, я тебя едва не убила. Если бы ты не пришла в себя раньше, чем я оттащила тебя в шлюз, как собиралась…

– Но ведь не убила. И я тебе за это благодарна, хочешь ты того или нет.

– Рада, что мы обе выжили.

– И вполовину не так рада, как я.

– А я рада, что могу называть тебя другом. Когда мы с Адраной впервые поднялись на борт, мне показалось, что ты нам не обрадовалась.

– Было дело, признаю. Нам всем было неприятно глядеть, как капитан обхаживает своих новых любимиц. Но с моей стороны было неправильно идти против вас так жестко, как я это сделала.

– Теперь все кончено, Прозор. Мы выжили, и я за это благодарна. Мы же друзья, верно?

Ее тон внезапно сделался очень суровым, как будто она читала мне нотацию по поводу какой-нибудь жизненно важной детали скафандра или шлюза.

– Нет, Фура. Нет, мы не такие. Это слово не отражает суть. Мы были в одной команде на славном корабле – это на тысячу лиг глубже и обширнее, чем любая дружба.

– Спасибо… – Я задавалась вопросом, надо ли на этом остановиться, но кое-что уже давно не давало мне покоя. Пусть место, где мы находились, нельзя было назвать уединенным, я знала, что у меня маловато шансов вернуться к этой теме в будущем. – Он бы гордился нами, верно?

– Ты про капитана?

– Не хочется думать, что мы его подвели. В особенности после того, как с ним случилось столько плохого. – Я выдержала паузу, гадая, не подхватит ли она предложенную нить разговора. Но Прозор не собиралась упрощать мне задачу. – Я имею в виду его дочь и то, как он ее потерял. Мы ведь так это и не обсудили, верно?

– Можем обсудить как-нибудь в другой раз, Фура.

– Другого раза может не быть. Мы всё, что осталось от команды, так? Если правда умрет с нами…

– Ты хотела сказать, со мной.

– Я лишь хочу понять, Прозор. Я была частью этого, не так ли? Он даже сам начал рассказывать мне о ней. Говорил так, словно она мертва, но Казарей сказал, ее похитили, – и когда напала Боса, она сообщила Рэку, что его дочь все еще жива.

Прозор наклонилась ко мне так близко, что ей нужно было лишь шептать, и даже это причиняло боль. Так или иначе, она должна была понять, что я вцепилась зубами в кость и просто так ее не отпущу.

– С таким же успехом она могла быть для него мертва.

– Но не до такой степени, чтобы он желал нанести кораблю Босы слишком сильный ущерб. О, я знаю, что наши гаусс-пушки сильно перегрелись. Но Рэк не стал бы расстреливать «Рассекающую ночь», даже будь у него такая возможность, верно? Он не мог выкинуть дочь из головы, пока оставался шанс увидеть ее снова. Что могло с ней случиться, Проз? Что Боса могла сотворить с Иллирией?

– Иллирия никогда не была создана для чтения костей – у нее имелся другой талант. Она хорошо разбиралась в цифрах, математике, навигации. Говорят, унаследовала это от матери. Боса наверняка увидела, в чем ее суть, и поняла, как эту девушку можно переделать под стать всей прочей команде «Рассекающей ночь».

– Переделать?

– Чтобы она стала верна Босе. Для начала в ход пошли бы наркотики и психообработка, а потом, если бы они не принесли результат достаточно быстро, – и хирургия. – Прозор бросила на меня предостерегающий взгляд. – Я говорю не про умную хирургию. Про сверление и вырезание тех частей человека, которые делают его трудным, – если понимаешь, на что я намекаю. Воткни кому-нибудь палку в серое вещество, и он станет податливым – лепи из него, что в голову взбредет.

Я с содроганием подумала о том, как кто-то кладет ложку масла в горячую кашу, а потом как следует ее размешивает.

– Значит, ты думаешь, что Боса промыла Иллирии мозги.

– Промыла или спалила. Так или иначе, Рэку не суждено было ее увидеть.

– Тогда как быть с арбалетом?

– Каким арбалетом?

– Я об этом думала с тех пор, как мы покинули «Монетту», Проз. Ты упомянула о нем один раз и больше не говорила. Арбалет, который я нашла у Рэка, – тот самый, что убил его. Ты сказала, он один из наших, а не Босы. И то, в каком виде остался капитан, как он сжимал оружие, уткнувшееся ему же в рот…

– К чему ты клонишь?

– Она ведь его не убивала, правда? Это не было делом рук Босы. По крайней мере, не напрямую. Но она ему что-то сказала или показала, и этого оказалось достаточно, чтобы Рэк сунул ложе арбалета в рот и выпустил болт в собственный мозг.

– Он только что потерял команду.

– Было нечто большее. Он что-то узнал про Иллирию, так? И не смог с этим жить. Но он должен был понимать, что она или переделана, или мертва, а я не могу придумать ничего хуже. – Трамвай резко остановился, и мне пришлось ухватиться за опору, чтобы не упасть. – Кроме одной вещи.

– Наша остановка, – сказала Прозор.

Мы протолкались к выходу из трамвая, и я поклялась продолжить разговор, как только смогу. Заросший мужчина, оставшийся в трамвае, увидел в этом свой шанс сказать доблестное последнее слово и пробормотал что-то о том, что некрасивые женщины держатся вместе, – но он не принял во внимание Прозор. Как только трамвай снова тронулся, она прыгнула обратно и ударила грубияна прямиком в щетинистые брыли. Он рухнул на своих попутчиков. Прозор спрыгнула обратно, отряхивая ладони, в то время как на мужчину обрушился шквал тумаков от других пассажиров.

– Заведением управляет Хаспер Квелл, – объясняла она, ведя меня через улицу к обшарпанному, затененному входу в бар – или жалкое подобие бара, едва заслуживающее такого названия. – Он раньше ходил в рейсы, а потом получил ионный ожог глаз. В баре Квелла для друзей безопасно, но я бы на твоем месте все равно приглядывала за пистолями.

– Так и сделаю. Но как насчет Иллирии, Проз? Если тебе что-то известно – или ты о чем-то подозреваешь, – мне бы хотелось узнать.

– Мне нужно выпить, – сказала она с таким видом, словно это все решало.

Мы вошли в бар. Ступени уводили вниз, в еще более глубокий и дымный мрак. В конце концов мы добрались до подвала без окон, со стенами, заросшими розовым световым плющом, который огибал мерцательные ящики, настроенные на разные каналы, транслируемые по всему Собранию. За беспорядочно расставленными столами сидели посетители, демонстрирующие весь спектр опьянения: от едва живых до почти трезвых. Кто-то таращил осоловелые розовые глаза на экраны мерцательников, кто-то был занят игрой или просто смотрел себе в стакан.

– Присядь, а я пока проверю, на месте ли Хаспер. Выбери угол поярче, чтобы не светиться слишком сильно.

Я нашла свободный столик, а Прозор направилась к служебному люку в стене. Я положила руки перед собой, сцепив пальцы. Угол был не самый темный в помещении, но светлячок все равно сиял, как будто вырисовывая у меня под кожей причудливые каллиграфические письмена пришельцев. Я не должна была слишком удивляться этому. Мужчина в трамвае обратил внимание, а ведь там был почти дневной свет. Здесь же светлячок сверкал ярче розового светового плюща на стенах. И еще от него чесалась кожа.

Мне хотелось сохранить отметины, оставленные пройденным испытанием. Я была полна решимости. Но не знала, надолго ли ее хватит.

На экранах мерцательников – тех, которые были не слишком расплывчатыми, поскольку сигналам приходилось преодолевать долгий путь, чтобы добраться до нас, – серьезные мужчины и женщины говорили о цифрах и графиках. Они все время показывали изображения пистолей и банков; то и дело появлялся какой-нибудь ползун, представляющий банк или банковскую группу, или даже щелкуны с броненосцами, которые тоже все сильней вовлекались в управление финансовыми системами. Иногда пришельцы говорили сами, стараясь в меру возможностей изъясняться на нашем языке, но в большинстве случаев их переводил какой-нибудь разумник.

С тех пор как я покинула Мазариль, я постоянно размышляла о вещах, про которые раньше никогда не думала. Ракамор вложил в мою голову сомнения и вопросы, и теперь они кружились и размножались, как рыбы в аквариуме. Я все время раздумывала о ползунах и о том, какой от них был толк в действительности. Но не только о них – обо всех пришельцах. И не только о тех, которые были здесь сейчас, вели дела с мирами, но и о тех, которые приходили и уходили из Собрания во время Заселений, что были до нас, о том, чем они занимались. И еще – о пистолях и о том, что некоторые люди или пришельцы, жившие прежде, были достаточно добры, чтобы оставить все эти деньги разбросанными по мирам и шарльерам, где их оставалось лишь откопать и снова пустить в дело.

И еще у меня возникла мысль, которая никогда бы не пришла мне в голову на Мазариле и которая казалась странной и опасной даже сейчас, в Тревенца-Рич.

«А что, если это вообще не деньги?»

Прозор вернулась с напитками. Но не поставила их на стол.

– Хаспер в задней комнате. Он просит, чтобы мы присоединились к нему. Там будет тише, и на тебя не будут таращиться столько глаз.

– Я не возражаю, пусть таращатся.

– А я возражаю.

Прозор знала дорогу, так что я последовала за ней. Через непримечательную дверь справа от служебного люка, по наклонному коридору с низкой крышей, а потом – через еще одну дверь мы попали в уютную комнату, в которой не было окон и имелся всего один мерцательник. Мужчина как раз наливал себе выпить. Он стоял спиной, так что я не видела его лица, пока мы с Прозор не уселись в удобные кресла, расставленные вдоль трех стен. Но первым делом мое внимание привлек сидевший в одном из кресел ползун. Эти пришельцы, в силу того, как устроены их тела, не могут сидеть по-человечески. Но кресло переделали и перетянули обивку так, чтобы ползун смог засунуть брюшко – или хвост, или как оно называется – в дыру в спинке, а его передние конечности торчали, как у собаки, выклянчивающей угощение. На ползуне было что-то вроде мантии, распахнутой спереди, чтобы не мешать конечностям, но завязанной на шее, и большая часть головы терялась под просторным, ниспадающим капюшоном. Единственной частью его лица, которую я могла видеть, был пучок придатков-усиков, которые все время двигались, рывками перемещаясь из стороны в сторону. Ползуны могли видеть и слышать, но я читала, что с помощью своего ротового аппарата они получали много сведений благодаря молекулам, парящим в дыхали; они пробовали нашу химию на вкус и узнавали наше настроение почти раньше нас. Самым странным, однако, было то, чем занимался пришелец. В одной из лап он держал высокий бокал, наполненный льдом и разноцветной жидкостью, и пил через соломинку, издавая хлюпающие и булькающие звуки, словно никто не обучил его хорошим манерам.

– Это мистер Клинкер, – сказал мужчина, который встал и повернулся к нам со своим бокалом в руке. – Мистер Клинкер, это Прозор и ее подруга с «Монетты». Напомни, пожалуйста, как тебя зовут?

– Я Фура. Фура Несс.

– Итак, это Прозор и Фура, мистер Клинкер. А я, разумеется, Хаспер, – сказал он, глядя на меня. – Но ты, не сомневаюсь, сама это поняла.

Квелл был крупным, сильным на вид мужчиной, одетым довольно хорошо, пусть костюм и казался маленьким для такой мощной фигуры: швы натянулись, а края явно не достигали надлежащих мест. У него были черные волосы с белой прядью спереди, зачесанные кверху так, что он выглядел разумником, которого держат вниз головой. Но самым странным в его облике были глаза: механические, как две трубы, вставленные в глазницы и выступающие дальше от лица, чем нос.

– И вы ими можете видеть? – спросила я, решив, что прямота – лучшая тактика.

– Могу, Фура, и получше, чем старыми лампами. Медицина ползунов. Они умеют делать то, чему мы – ни на одном из миров – пока не научились. Конечно, представления о красоте у них странные, но я лучше буду уродливым, чем слепым.

– Я вовсе не считаю вас уродливым, – сказала я. – Просто вы выглядите странно.

– Мистер Клинкер как раз заскочил проверить мои глаза. Он их мне установил. Люди забывают, что ползуны занимаются не только банками. Они делают для нас множество разных вещей и никогда не жалуются. Не так ли, мистер Клинкер?

Мы все видели по мерцательнику, как ползуны разговаривают, но пока не окажешься с ним в одной комнате, не сможешь понять, до чего это странно, когда они переходят на наш язык. У них нет легких, горла или чего-то в этом духе, поэтому единственный способ, которым они могут производить звуки, – трение усиками друг о друга, отчего кажется, что кто-то шуршит бумагами или шаркает ногами, но самое причудливое – в этом шуршащем, скрипучем хаосе начинаешь слышать слова, которые складываются в предложения. С тобой говорит существо, которое не было рождено в окрестностях Старого Солнца.

– Мы делаем, что можем, Хаспер. – Ползун глотнул еще раз из своего стакана. – Это пустяки.

– Вы кто-то вроде доктора? – спросила я.

– Намекаешь на светлячка, да? – хмыкнул Хаспер Квелл.

– Нет, отнюдь. В наших мирах есть доктора, которые могут изгнать светлячка, если мне это понадобится. Я думала о другом – о том, что́ обезьянья медицина исправить не в силах. По крайней мере, если говорить про Мазариль.

– В чем суть недуга? – спросил ползун.

– Проблема с сердцем. Мужским сердцем. Умеете чинить такие штуки?

– Зависит от характера проблемы.

Я продемонстрировала кошель:

– Если я заплачу вам – или какому-нибудь другому доктору-ползуну, – чтобы вы отправились на Мазариль и кое-кого осмотрели, вы это сделаете?

– Смотря сколько заплатишь.

Прозор вскинула руку, когда я попыталась открыть кошель. Но Квелл отмахнулся от ее возражений:

– Покажи мистеру Клинкеру, что у тебя есть. Он не сбежит с твоими деньгами.

Я высыпала заработанное на маленький низкий стол между креслами:

– Ну вот. Скажите мне, достаточно ли этой суммы.

Ползун наклонился вперед, положил передние конечности на стол и начал перебирать пистоли. Потом согнулся еще сильнее; его капюшон опустился ниже, и я видела лишь кончики усиков, которые двигались туда-сюда, целуя и пробуя деньги на вкус, от чего мой завтрак едва не попросился наружу. Пришелец перебирал пистоли один за другим.

– Ну и что? – спросил Хаспер. – Избавь девочку от страданий. Этого хватит или нет?

– Хватило бы для первичного осмотра, – сказал ползун, выбирая из кучки самый ценный пистоль. – Когда природа заболевания будет установлена, определятся и дополнительные расходы.

– Ты спускаешь половину заработка в поглотитель еще до того, как поймешь, может ли этот доктор хоть что-то сделать, – прошептала Прозор.

– Я собиралась отвезти эти деньги домой, независимо от обстоятельств.

– Но тебе же все равно придется платить за проезд куда-то еще, верно?

– Если наймусь в команду, буду зарабатывать с самого начала – и за проезд платить не нужно.

– Там, куда ты отправишься, не будет особого выбора.

Я по-прежнему не могла оторвать глаз от того, что ползун делал с пистолями, как он их ласкал и лизал.

– Значит, первый взнос, – сказал пришелец. – Если тебе нужно больше времени, чтобы обдумать всю сумму…

– Ты так любишь отца, который остался на Мазариле? – спросил Хаспер Квелл.

– Я ничего не говорила про отца.

– В этом не было необходимости.

Ползун положил пистоли и поднял покрытую капюшоном голову, чтобы посмотреть на дверь, через которую мы вошли. И тут течение времени замедлилось. Люди часто так говорят, рассказывая о подобных событиях, но от этого выражение не делается менее правдивым. Я увидела, как в дверном проеме появилась нога, за ней другая, а потом к этим длинным и тощим ногам прибавилось такое же длинное и тощее тело в черном сюртуке с развевающимися полами, и увенчивала это тело голова с лицом, которое я надеялась не увидеть в Тревенца-Рич.

Идя по низкому коридору, Видин Квиндар снял шляпу, а теперь он бросил ее на одно из свободных кресел, сам же сел рядом с ползуном. По-приятельски обнял мистера Клинкера поверх мантии, там, где располагались бы плечи, если бы пришелец их имел.

– Опять ваших рук дело, подлые дьяволы? – Квиндар посмотрел на экран мерцательника на стене. Там показывали все те же финансовые новости, как и в главном зале. – Черное Расколенье, вот как это называют, – прибавил он, скосив на меня глаза. – Худшая банковская паника последних десятилетий – хуже того кризиса, который вынудил твоих мамочку и папочку покинуть старый мир и перебраться на дрянной ветхий Мазариль еще до твоего вылупления. Но с тобой все будет в порядке, мисс Несс. Такие, как ты, в конечном итоге всегда выплывают наверх.

– Я не знала, – сказала мне Прозор, и я кивнула: после всего, что между нами произошло, я и не сомневалась, что она никогда так низко не опустится, чтобы устроить подобное.

– Нет, но Хаспер знал, – сказал Квиндар. – Давайте-ка очистим дыхаль, чтобы все были в курсе, кого следует винить. Я знал, что ты на днях появишься в Тревенца-Рич. Твой отец выложил денежки, чтобы отправить меня сюда, после чего мне оставалось только следить за кораблями. Я также знал, что с тобой будет Прозор, и мне не потребовалось долго копать, чтобы выяснить, что местечко Квелла, скорее всего, окажется частью вашего маршрута. Ну, мы с Хаспером поболтали, я тут обосновался, и вот – кажется, успел вовремя.

– Почему? – спросила я.

– Чтобы ты не потратила кучу денег на этот мешок усиков. – Он убрал руку от тела ползуна. – Видишь ли, нет необходимости. Мы доставим тебя домой, передашь пистоли отцу лично в руки, и пусть сам решает, что с ними делать.

Прозор посмотрела на Квелла:

– Ты оказывал мне услуги, Хаспер, как и я тебе. Но с этого момента, если нам выпадет встреча на каком-нибудь из миров, учти: я перережу тебе глотку такелажным ножом.

– Да ничего личного, Проз. И в чем вред? Никто же не пострадал, верно? Меня просто попросили посодействовать этой встрече, ну я и помог. Покажи им бумаги, Видин, как показал мне.

Квиндар сунул руку в карман сюртука:

– Не вопрос. – Он улыбнулся Прозор. – Это всего лишь бумаги. Мы все любим бумаги. Благодаря им миры вокруг Старого Солнца вращаются, верно?

Видин вытащил пачку документов и разложил их на столе. Мне не нужно было наклоняться, чтобы разобрать важное. В верхней части значилось название и адрес юридической фирмы Хадрамо, услугами которой, как я знала, отец пользовался в прошлом. Ниже шли абзацы текста, который постепенно становился все мельче. Квиндар постучал грязным ногтем по документам:

– Никаких подвохов, так что не напрягайте шестеренки. Все равно не поймете. Здесь просто написано, что я, Видин Квиндар, эсквайр, назначен временным опекуном некоей Арафуры Несс, дочери такого-то, и так далее и тому подобное, покуда она не ляжет в целости и сохранности обратно в свою постельку на Мазариле. – Он оскалил в кривой улыбке сломанные зубы, как будто пообещал мне что-то очень хорошее. – Я, стало быть, должен отвезти тебя домой, вот в чем суть.

– А если она не хочет возвращаться домой? – спросила Прозор.

– Чего она хочет и что получит – это две разные вещи, Проз. Когда она попала на твой корабль, ей еще не исполнилось столько лет, сколько нужно, чтобы самой решать такие вопросы. Но ее старшая сестрица обдурила дорогого старенького папочку. Адрана назначила себя законной опекуншей и заставила Арафуру согласиться. – Он коснулся носа в жесте уважения. – Умница-разумница. Штучка, каких поискать. После такого мистер Несс уже ничего не мог поделать. Но все это теперь кануло в вакуум. Адрана – и тут старина Видин должен попросить у вас прощения, – ну, в общем, Адрана мертва, нету ее. Она же не в состоянии исполнять свои семейные обязанности из могилы, не так ли?

– Она не умерла, – заявила я ему. – И почему ты? Неужели отец не нашел кого-нибудь более низкопробного?

Он прищурился:

– Ой-ой, как больно. И это после того, как я проделал столь долгий путь и все такое.

– Уверена, деньги сыграли в этом не последнюю роль.

– Должен человек как-то зарабатывать, верно? – Он кивком указал на мерцательник. – Особенно в эти трудные времена. Ты же не вложила денежки в какой-то из проблемных банков, Проз? Если да, тебе стоило бы подумать о том, чтобы проникнуть в начало очереди. Говорят, у них заканчиваются резервы.

– Ты ее не заберешь, – заявила Прозор. – Разве что она сама захочет уйти.

Он выдохнул, как будто опустошив кузнечные мехи:

– Старина Видин, похоже, не очень ясно выразился. Решать не тебе и не ей. Бумаги надежны, как бак для дыхали. Она пойдет со мной. В доке нас ждет корабль, готовый к отплытию.

– Теперь она часть команды. Она пережила встречу с Босой Сеннен. Сохранила жизнь себе и мне. Что бы ни было написано в этих бумагах, она заслужила право сделать свой собственный выбор.

– Может, возвращение на Мазариль и есть тот самый выбор, – парировал Квиндар. – Я здесь, чтобы его облегчить и избавить ее от хлопот.

– Не пойду, – заявила я. – Я в этом не нуждаюсь. Можешь сказать отцу, что у меня есть дела и я вернусь домой, когда все наладится – когда буду готова.

– Она сказала свое слово, – вставила Прозор.

Квиндар потянулся за бумагами и сунул их обратно в карман сюртука.

– Прочитали вы их или нет, не имеет значения, – пробормотал он и уже собрался подтянуть сюртук, как вдруг его кулак снова выскользнул наружу, пустой.

Или нет.

Пальцы были сжаты, но не до конца. Из рукава появилось нечто, цветом напоминающее плевок и похожее на большого и толстого слизняка, затекло в ладонь и затвердело в форме пушки. Но при этом осталось отчасти прозрачным, так что можно было разглядеть его блестящие потроха.

– О, Видин… – сказал Хаспер Квелл. – Ты же обещал обойтись без такой ерунды. Честное слово, Проз, – он мне слово дал.

– Теперь ты знаешь, чего оно стоит, – огрызнулась Прозор.

Ползун от волнения захлопал передними конечностями.

– Насилия не будет! – заявил он.

– Конечно не будет, – согласился Видин Квиндар. – Если вы все проявите благоразумие.

– Ты ведь наемник, не так ли? – сказала я, собирая пистоли, которые перестал ласкать пришелец. – Так давай поговорим о деньгах. Отец тебе заплатил. Ну и хорошо. Сколько стоит отправить тебя обратно на Мазариль?

– Больше, чем у тебя есть, милая. Кроме того, мне нужно поддерживать репутацию. Я ведь пообещал твоему отцу, верно? А теперь идем со мной, утро вечера мудренее.

Он попытался меня схватить. Я отпрянула, его кулак сомкнулся на дыхали, а не на моем рукаве, но этого было достаточно, чтобы Прозор вскочила со своего места, замахиваясь кошельком с пистолями как дубинкой. Если вдуматься, именно это она и имела в виду. Но у Квиндара в руке все еще была жуткая пушка цвета плевка, и он выстрелил в Прозор. Я увидела розовую вспышку, от которой мне в глаза как будто воткнули иголки, а ведь он даже не в меня целился. Прозор рухнула на пол, стукнувшись головой о край стола. Ползун загремел, как мешок с сухими палками. Он выбрался из кресла, поплотнее запахнул мантию и, шаркая конечностями, покинул комнату, оставив позади сладкий, медовый запах. Я знала, что они так воняют, будучи испуганы, – и это был способ предупредить сородичей.

Я попыталась опуститься на колени рядом с Прозор.

– Она не умерла, дура. Я ее просто оглушил. Я ждал неприятностей, и Проз меня не подвела.

– Ты за это заплатишь.

– Нет, детка. Мне за это заплатят. Принципиальное различие. А теперь, когда ты увидела, что я могу сделать – и сделаю, – будешь паинькой и пойдешь со мной, ага? Впрочем, может быть, и нет. Но с этим я как-нибудь разберусь. – Он порылся в другом кармане и бросил на стол черный браслет. – Надень это на себя, дорогуша, или Прозор получит еще один разряд просто так.

– Нет.

Он направил на нее слизневую пушку и, казалось, собрался выполнить угрозу. Я зашипела от злости и схватила браслет. Тот был из двух частей, соединенных петлей. Я надела его на запястье – на левое запястье! – и защелкнула. Он туго обхватил мою руку, под черной поверхностью вспыхнули огоньки.

– Эту прелесть мне дал доктор Морсенькс, – сказал Квиндар. – Но не переживай. Я не стану его использовать, чтобы влить в тебя какой-нибудь мерзкий препарат. Это просто чтобы следить за тобой, ежели опять попытаешься улизнуть. Браслет говорит, что ты находишься под моей опекой, так что даже не пытайся удрать из Тревенца-Рич без меня.

Квиндар расслабил руку, и слизневая пушка опять просочилась в его рукав. Теперь я не видела оружие, но все еще ощущала как нечто выпуклое и злобное.

Я уставилась на браслет – такой тяжелый и массивный, что мое запястье по сравнению с ним выглядело тонким.

– Какой у него радиус действия?

– Достаточно большой, детка. Но держись рядом с Видином – и скоро забудешь, что он на тебе надет.

– Я действительно сожалею об этом, – сказал Хаспер Квелл, поднимая руки в жесте капитуляции, как будто не сыграл никакой роли в моих бедах.

Я осушила стакан, к которому до той секунды почти не притрагивалась:

– Позаботься о Прозор, когда она придет в себя. Скажи, я сожалею, что втянула ее в этот бардак, но со мной все будет в порядке. И еще: скажи ей, что я не передумала.

Хаспер Квелл уставился на меня своими глазами-трубами:

– По поводу чего?

– Прозор поймет, – ответила я.

Часть третья. Мазариль

Глава 11

В трамвае, который вез нас обратно в порт, я намеревалась сохранять угрюмое молчание, не испытывая нужды облегчать ему задачу. Но что-то все собиралось и собиралось во мне, пока не настал момент, когда я уже не могла это сдерживать.

– Ничего не получится, Квиндар. Ты думаешь, что знаешь меня, но это не так.

– Ты сбежала и устроила себе небольшое приключение, детка. Но это не меняет того, кто ты есть и кем ты не являешься.

– Меняет. И каждая секунда, которую я провожу в твоем плену, увеличивает число твоих неприятностей.

– Все претензии – к законникам, – парировал Квиндар.

На выездной таможне чиновники внезапно проснулись в достаточной степени, чтобы заметить тощего и страшного, как мертвец, мужчину и молодую девушку, что следовала за ним. Не думаю, что мой хмурый, надутый вид мне сильно помог. Но Квиндар был целиком и полностью уверен в своих документах, и никакие протесты с моей стороны не могли пресечь его краснобайство.

– Там все написано, мальчики, все разложено по полочкам, как полагается, – сказал он, улыбаясь таможенникам, засунув большие пальцы за ремень и распахнув сюртук в наглой уверенности, что никто не обнаружит его слизневую пушку. – Девчушка недовольная, это факт, но если бы она согласилась вернуться тихо-мирно, ее мамаше и папаше не пришлось бы привлекать к делу славных законников. Так или иначе, не извольте беспокоиться. Мы следуем прямым рейсом обратно в Маз, каюты у нас респектабельные, и в конце концов она вернется в любящее лоно семьи. Впрочем, это будет не так уж скоро, судя по дрянному сиянию ее кожи!

Ни секунды не думайте, что я сдалась. Конечно, то, как он поступил с Прозор, оставило мои паруса без фотонов, но, если вдуматься, это было к лучшему, ведь если бы я упорствовала, он причинил бы вред нам обеим. И еще я все время царапала браслет, пока кровь не потекла из-под ногтей, пытаясь его снять. Но у меня ничего не вышло, и я понимала, что не смогу сбежать, пока он цепко держит мою руку. Я, наверное, могла бы какое-то время скрываться в Тревенца-Рич, но это не помогло бы добраться до Босы. Кроме того, в моем котелке начали вырисовываться смутные очертания нового, лучшего плана: они постепенно делались все более четкими, как сигнал на экране подметалы. Пока что я не видела его целиком – лишь кусочки, обрывки. Но я знала, что он подразумевает терпение. И было кое-что еще. Здесь, в Тревенца-Рич, вскоре все должны были узнать, что случилось со мной и Прозор, а я не хотела, чтобы при виде моего лица каждый разумник мгновенно вспоминал про Босу Сеннен. Дело не только в том, как я выглядела. Зараженные светлячком встречались не так уж редко, в особенности среди космоплавателей, но и заурядным явлением это не было. Если бы я отправилась в другой мир – а ведь именно это я и собиралась сделать, – у меня появлялся шанс разорвать связь.

Мне пришло в голову, что «другим миром» с тем же успехом мог стать и Мазариль.

– Хватит дуться, детка, – сказал Квиндар, волоча меня за собой. – Этот мелкий шрифт связал по рукам и ногам нас обоих. Если хоть один волосок упадет с твоей головы, мне придется искать новую работу.

– Если хоть один волосок упадет с моей головы, – уточнила я, – тебе придется выдумывать новый способ сходить в туалет.

– Ну разве можно так выражаться? Покидая Мазариль, ты была утонченной, образованной барышней. Меня еще и обвинят в том, что я вернул изгаженный товар, да?

– Ты сам обгадишься, Видин. Просто веди меня к кораблю. А потом держись подальше.

– Учитывая твои представления о светской беседе, с превеликим удовольствием.

Как только Квиндар доставил меня на борт, самая трудная часть его задания была выполнена. Он не думал, что я сумею устроить какую-нибудь пакость на корабле, поэтому меня не стали запирать в каюте на все время пути, что в любом случае было бы против правил. Я не могла сбежать после того, как корабль отчалил, а если бы попыталась спрятаться, Квиндару просто надо было бы отследить сигнал браслета, который так любезно предоставил доктор Морсенькс. С собой у меня был узелок с пожитками, кошелек с пистолями – Квиндар его не тронул, – и таков был мой удел. Мне выделили помещение размером с чулан рядом с его каютой, которая была чуть больше. Переборка оказалась достаточно тонкой, чтобы по ночам я терпела его храп и бульканье. Лучше бы по соседству кричала Гарваль…

Нашим транспортом был балкерный клипер, в котором кому-то взбрело в голову соорудить пассажирский отсек. Он был намного больше и медлительнее «Монетты» или «Куртизанки», с многочисленной командой на зарплате у одной из транспортных компаний; кто-то даже устроил так, что части корабля вращались, словно мясо на вертеле, – и можно было ходить по прогулочным палубам, есть и спать так же, как на поверхности какого-нибудь мира. Однако в остальном принципы его работы не сильно отличались. Мы стартовали на ионных, затем выпустили паруса, чтобы сойти с орбиты и начать долгое падение обратно к Собранию. Когда мы были в пути уже шесть часов, я отыскала иллюминатор, из которого открывался вид на веретено Тревенца-Рич, который становился все меньше, и меня охватила смесь печали и сожалений о том, что все обернулось таким вот «прелестным» образом. Я провела половину жизни в мечтах о Тревенца-Рич и головокружительных возможностях, которые предоставляло это место, а теперь их у меня отняли, вместе с единственным человеком во всех мирах, не считая сестры, которого я осмеливалась считать истинным и честным другом.

Без них мне нужно было в первую очередь сохранять спокойствие.

Тревенца-Рич сделался размером с булавочный укол, а потом стал просто еще одной звездой, да к тому же мерцающей. День за днем я притворялась хорошей девочкой. Ходила на камбуз вместе с Квиндаром, и мы ели за одним столом, хотя, по правде говоря, не очень-то тепло общались. Когда он уходил заниматься темными делишками – чем бы они ни были, – я брала книги в библиотеке парусника и читала, сидя у иллюминатора. Библиотека была не чета ракаморовской, но книги есть книги, а я была не в том положении, чтобы проявлять разборчивость. Время от времени мне удавалось завязать разговор с другими пассажирами или членами команды, но было видно, что светлячок заставляет их держаться настороженно, словно из опасения подхватить заразу.

Живых душ на корабле нашлось предостаточно. И не только обезьяны вроде меня. Было несколько пришельцев: пара ползунов и по крайней мере один щелкун, – впрочем, поскольку они выглядят одинаково, трудно было сказать, действительно ли только один. Я поймала себя на том, что мыслями все время возвращаюсь к ползуну в комнате Квелла, к тому, как он обнюхивал и ласкал мои деньги. Это было нечто большее, чем алчность. В деньгах крылось что-то такое, что почти свело ползуна с ума от желания и предвкушения. Дело было не в ценности пистолей, а в том, чем они были в действительности.

Не доверяя замку на двери каюты, я все время держала кошелек при себе. И вот, задумавшись о пистолях, я вытащила один из них; ощутила его тяжесть, заглянула в его головокружительные глубины сквозь узор из полосок-мер. Разумники вроде Ракамора или Джастрабарска вечно надеялись разыскать в каком-нибудь шарльере клад из пистолей, которые там кто-то припрятал. Время от времени такое случалось. Каждый пистоль, находящийся нынче в обращении, независимо от его ценности, был когда-то кем-то найден, в каком-нибудь мире или внутри шарльера. И никто не знал, сколько их еще осталось. Стоило надеяться, что никто не найдет слишком много за один раз, ведь это могло развалить экономику, обесценив те деньги, что уже были в обращении. Но маленькие клады были в порядке вещей, с их помощью возмещали потерянные или поврежденные пистоли. Однако разыскивали эти самые клады не ползуны и не щелкуны, а мы, обычные обезьяны, с нашими кораблями и экспедициями. Пистоли доставались пришельцам лишь после того, как кто-то относил их в банк. Часто они там и оставались, а пришельцы давали в обмен расписки, облигации и так далее, почти оказывая услугу нам: дескать, зачем таскать с собой подобную тяжесть?

Но теперь я задумалась. Если ползуны (а также щелкуны и броненосцы) любили наши пистоли по какой-то другой причине, а не потому, что они были деньгами, – и эту причину я пока что не могла постичь, – то как-то слишком удобно все сложилось с тем, что они управляли нашими банками. И ползуны появились в Собрании очень кстати, как раз перед крупным банковским крахом.

«О, капитан Рэк, – сказала я себе. – Что за сомнения ты посеял в моей голове?» Потом я вспомнила слова Прозор о том, как светлячок заставляет размышлять о гадких вещах, усиливает подозрительность, и пришла в такой ажиотаж, что уже не знала, что и думать.

Прошло еще несколько дней. На корабле были не только пришельцы, но и роботы. Некоторые просто помогали своим хозяевам-обезьянам, таскались за ними с багажом и так далее, если приходилось переселяться из одной каюты в другую. Один-два робота были как будто сами по себе. Случалось, роботам давали гражданство, наделяли правами, банковским счетом и прочим, но такое бывало редко – лишь в тех случаях, когда робот оказывался намного умнее обычного. Когда создавали роботов, во время одного-двух Заселений до нашего, то некоторых сделали глупыми, а некоторых – умными, и со стороны нередко было трудно понять, кто есть кто. Но у самых умных имеется собственный разум и даже собственные идеи и планы, скажем так. Паладин был не таким. Он делал лишь то, что ему приказывали. За все время, пока мы с Адраной росли, Паладин ни разу не подверг сомнению свое место в мире. Это не значит, что я не печалилась из-за его участи, но мои чувства были сродни печали о собаке, а не о разумном существе.

Забавно, что на борту оказался робот, выглядевший точной копией Паладина, и он перемещался по паруснику с таким видом, словно был его хозяином. День или два я за ним наблюдала, а потом решилась поболтать.

– Прошу прощения, сэр, – сказала я, отложив книгу и убедившись, что Квиндара поблизости нет. – Вы не возражаете, если я вас кое о чем спрошу?

– А почему я должен возражать?

Голос робота тоже походил на голос Паладина, звучал глубоко и повелительно, однако наш старый робот как будто проигрывал записанные фразы, в то время как с этим я сразу почувствовала, что веду настоящий разговор.

– Я знаю одного робота, немного похожего на вас, сэр, хоть вы и не такой. Прошу прощения, но вы, кажется, никому не принадлежите.

– Я принадлежу всем и никому. А как вас зовут, позвольте спросить?

– Фура, сэр. Фура Несс.

– Вы пленница? Я обнаружил на вашем запястье устройство, которое испускает сигнал.

– Нет, я не совсем пленница. Но у меня кое-какие неприятности, из-за них и появился браслет. Я возвращаюсь на Мазариль – и вы, наверное, тоже.

– У меня дела в Инсере, но я не задержусь там надолго. Роботы у вас не слишком распространены, и я чувствую себя более уместно в Солнечных Краях. Но мне следует представиться, поскольку вы были достаточно любезны, чтобы назвать свое имя. Я Пилигрим, робот Двенадцатого Заселения. Говорите, вы встречали машину, похожую на меня?

– Да, сэр. Но не совсем такую же. У вас одинаковые тело и голова, но – надеюсь, это не слишком грубо с моей стороны – у Паладина не ноги, а колеса, и руки у него выглядят не такими сильными, как ваши. К тому же на вас ни царапины, а Паладин весь помятый.

«И даже хуже», – подумала я, вспомнив, в каком жалком состоянии был наш робот, когда я видела его в последний раз.

– Приложите палец к моему кожуху, Фура. Смелее. Я не причиню вам вреда.

В последнее время мне приходилось сталкиваться с вещами похуже роботов, так что я не колебалась. Выставила палец и вознамерилась коснуться Пилигрима ногтем, но тут мою кожу сильно защипало, и это было не из-за светлячка. Чем настойчивее я давила, тем сильнее становилось это ощущение.

– Я создаю защитную ауру, – объяснил Пилигрим. – Это было заложено в меня изначально. Видите ли, я был солдатом. Во время Эпохи Роботов люди Двенадцатого Заселения обратились к машинам, чтобы те помогли им пережить время великой нужды. Нас наделили всеми полномочиями людей, и даже больше. Тех, чья служба принесла больше всего пользы, одарили независимостью и свободной волей. Говорите, другая машина зовется Паладин?

– Да, но у него нет такой ауры, как у вас. И… я не хочу говорить о нем плохо, но все же… он не такой умный. Вы кажетесь настоящим разумником, а вот Паладин… увы, он совсем не такой.

– Его имя мне незнакомо. Но позволите ли строить догадки? Вы говорите, что этот робот чем-то похож на меня, однако несет на себе следы сильных повреждений. Причина может заключаться в том, что генератор ауры Паладина сломан или отключен. Это также может объяснить, почему он отличается от меня в других отношениях. Без генератора ауры он гораздо более уязвим к периферическим повреждениям, вследствие чего некоторые его части уже давным-давно пора заменить.

– Но ведь это не должно влиять на происходящее у него внутри?

– Нет, но оно тоже объяснимо. Многие роботы служили людям во времена великой нужды. Но не все были вознаграждены так щедро, как некоторые. Иногда машинам, хорошо послужившим во времена смуты и получившим в дар свободу воли, устанавливали логические блокираторы, чтобы отменить эту самую свободу воли, ибо внезапно возникла необходимость в беспрекословно подчиняющихся слугах.

– Это ужасно.

– Это, – сказал Пилигрим, – называется «цивилизация». Не все вознагражденные заслужили награду; не все заслужившие ее получили.

Мне показалось, что мой мир – все мои миры немного сдвинулись, как будто Старое Солнце заворочалось, продолжая свой долгий и ленивый сон.

– И вы все это пережили, сэр? Все эти годы, с самого Двенадцатого Заселения?

– Нет, даже мои ремонтные системы не выдержали бы шестьсот шестьдесят тысяч лет межзвездного времени. Я застрял внутри шарльера. В таких местах, что бы ни твердила молва, время течет нормально. Я погрузился в состояние глубокой спячки и ждал какого-нибудь нового Заселения, во время которого, как я предполагал, меня должны были найти.

– Вы когда-нибудь об этом размышляли, сэр? О том, как мы начинаем все сначала снова и снова, но оно никогда не длится долго?

– Я размышляю об этом постоянно, Фура Несс: в моем положении трудно поступать иначе. – Робот сделал паузу, и у меня возникло ощущение, что ему не терпится заняться каким-то делом, но он не хочет показаться слишком грубым. – Вы скоро увидитесь с этим Паладином?

– Он весь сломан, сэр. Его разбили в Нейронном переулке, когда он пытался помочь семье.

– Мне жаль это слышать. Передайте ему мое почтение, если будет возможность, и скажите, что Пилигрим шлет наилучшие пожелания и спрашивает, помнит ли он Последние Дожди Сестрамора.

– Это мир, сэр?

– Был когда-то, – сказал он тоном, настолько близким к печали, насколько мне случалось слышать от существа, которое не было живым. – Что ж, это было очень приятно. Вы хотите, чтобы я что-нибудь сделал с браслетом, Фура Несс?

Я подумала о том, что он мог бы сделать – сломать браслет, заглушить, – но в тот же миг поняла, что это не облегчит мое положение, когда мы доберемся до Мазариля. Иногда лучше смириться с одной неприятностью, чем открыть целую банку с другими.

И все же…

– Вы хорошо знаете корабль, не так ли? Я знаю, это коммерческий парусник, но тут где-то наверняка есть комната костей. Не хочу втравливать вас в неприятности, однако вы должны уметь открывать двери и все такое. Вы не могли бы помочь мне проникнуть в комнату костей, пока рядом никого нет?

– Это было бы совершенно против корабельного распорядка, – строго сказал Пилигрим. А потом, не успела я пасть духом, он прибавил: – А еще это будет очень толковый повод проверить, не заржавели ли мои практические навыки в соответствующей области.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр. И я обещаю, что не стану делать ничего такого, чего делать не следует.

Я оказалась права насчет того, что на корабле есть комната костей, но в этом не было слишком большой моей заслуги. Коммерческий парусник вроде этого клипера, возможно, и не участвовал в играх с шарльерами, как «Монетта» или «Куртизанка», но не было никаких причин не иметь на борту череп – и, скорее всего, он был хорошим, лучшим из тех, какие можно купить на деньги картелей.

Это предположение тоже оправдалось.

Комната костей находилась в той части корабля, куда обычные пассажиры не должны были заходить, но путь к ней был недолгим – по служебному коридору, в который можно было попасть с одной из прогулочных палуб. Там обнаружилось уведомление, гласившее, что проходить дальше могут только члены экипажа, но, потратив день или два на тайные наблюдения, я удостоверилась, что пробраться в коридор можно без всяких проблем. Почти никто не приходил и не уходил оттуда, и было совершенно ясно, что комнатой костей большую часть времени не пользовались. Поскольку клипер не интересовали чужие коммерческие тайны, главным предназначением черепа была отправка экстренных сообщений в случае беды. Раз в день, насколько я могла судить, кто-то приходил на час, чтобы убедиться, что череп работает как положено.

Я выждала еще один день, просто на всякий случай. Затем мы с Пилигримом встретились возле служебного коридора и, перепроверив, нет ли рядом посторонних, отправились в комнату костей. На двери, в точности как на «Монетте», было колесо. Я попробовала его крутануть, но оно не двинулось, словно приваренное. Но я знала, что роботы могут разговаривать с замками и дверьми, и не удивилась, когда Пилигрим сделал так, что дверь щелкнула, колесо в моей руке с жужжанием повернулось – и путь был открыт.

– Дверь закроется сама, когда вы уйдете, – сказал Пилигрим. – Но на вашем месте я бы там не задерживался.

– Я и не собираюсь. Но если мне понадобится вернуться завтра или послезавтра…

– Я вам больше не нужен. Я немного изменил настройки двери – ничего такого, что могло бы навлечь на нас неприятности. Она будет считать ваш браслет ключом доступа.

– Спасибо! – сказала я с благодарностью и изумлением.

– Это мелочь. Но я думаю, будет лучше для нас обоих впредь держаться на расстоянии друг от друга.

– Вы были ко мне очень добры.

Я посмотрела ему вслед, а потом докрутила колесо, чтобы войти в комнату костей. Заперлась изнутри, осмотрелась. Как и в случае «Куртизанки», здесь не было ничего, в точности соответствующего обстановке на «Монетте». Но мне уже начинало казаться, что я сумею освоиться в любой комнате костей в Собрании, и ничто из увиденного меня не сбило с толку. Красивый чистый череп, аккуратный и белый; нейронные мосты, выглядевшие одновременно дорого и изящно, как роскошные украшения. Я приглушила свет, подключилась и стала отслеживать шепоты.

Болтовни было очень много. Корабли шептались друг с другом, миры тоже, посредством кораблей. Множество людей обменивались планами и графиками. Прошло больше недели после Черного Разбивальника, но последствия катастрофы все еще ощущались. Повсюду царила суета: все хотели получить прибыль, любую прибыль, и экипажи шли на бо́льший риск, чем могли бы себе позволить месяц назад. По всему Собранию должники и кредиторы пытались уладить отношения. Все обиды и неоплаченные счета выплыли наружу. Это было дурное, нервное время.

Но Адрана ничего не посылала.

Это вовсе не означало, что ее там не было. У Босы не имелось причин общаться с другими кораблями – по крайней мере, в рутинном режиме, – но зато имелись все причины слушать. Так что, если я хотела установить контакт с Адраной, мне надо было послать какое-то сообщение.

Мне всегда объясняли, что говорить, но теперь не осталось капитана, который мог бы дать список или инструкции. И все же я подумала об Адране и о том, что́ она не сможет проигнорировать. Стало ясно, что́ я должна передать.

Я составила нужную фразу в своем котелке и втиснула в костяную коробку черепа.

– Говорит «Скорбящая Монетта» под командованием Ракамора. Ответьте, если слышите нас.

Я вернулась туда на следующий день, и еще через день, и так целую неделю, всегда проверяя, что Квиндар занят и никто не заметит, как я войду и выйду из комнаты костей. По мере возможности я старалась приходить в разное время, чтобы было больше шансов пересечься с Адраной. Однажды, когда Квиндар храпел так громко, что я испугалась, как бы корабль от звуков не раскололся на части, я выскользнула из своей комнаты и провела тридцать минут с костями. Но все равно ее там не было.

Она появилась на следующий день.

Суета после Черного Разбивальника начала стихать, и, возможно, это помогло мне выделить один голос среди всех прочих.

– Фура. Это ты. Я знаю, что это ты.

Это прозвучало беззвучно, и это были даже не слова, а оформленная идея слов – смысл, который могли в них вложить, если бы произнесли вслух. Адрана сказала, что услышанное через кости напоминает отпечатки, оставшиеся в тишине после исчезновения всех звуков; что-то вроде воспоминаний.

И я знала, что это она. Я не раздумывала над услышанным, не сомневалась, не ждала новых доказательств. Я была уверена, как никогда в жизни, что шепот сестры доносится ко мне сквозь череп.

Это была Адрана, и она была жива.

– Да, – послала я в ответ. – Я здесь.

Мне не хотелось показаться холодной, но череп высасывал тепло из каждого слова, которое входило или выходило из него. Все равно что общаться с помощью маленьких черных букв, но без пунктуации, заглавных букв или ударений. Все равно что складывать слова из детских кубиков.

Но меня переполняла радость, и я знала, что Адрана тоже ее испытывает, какой бы холодной и далекой ни казалась сестра.

А еще мы обе испытывали тревогу.

– Где ты сейчас? – спросила она, но это был не совсем вопрос, особенно после того, как череп выхолостил из него все, кроме чистой информации. – Я думала, ты умерла, как остальные. Гарваль сказала, что ты спряталась, но после того, как Гарваль забрали…

– Мне удалось спастись. Другой корабль нашел меня и доставил в Тревенца-Рич, а теперь я лечу на Мазариль. Я собираюсь отправиться на твои поиски.

– Нет, – ответила моя сестра. – Я сама вляпалась в эту историю, мне из нее и выбираться. Я и так втянула тебя в кучу неприятностей.

– Ты ни во что меня не втягивала.

– Не делай этого, Фура. Ты понятия не имеешь о ее жестокости. Что бы ты ни думала о ней, это лишь малая часть того, на что она способна. Я это видела, поверь мне. И я теперь знаю, что она собой представляет. Я знаю, что значит быть Босой Сеннен.

– Наплевать. Я дала слово самой себе.

– Пожалуйста, Фура.

Я больше не могла выносить ее мольбы. Отсоединилась от черепа и стащила с головы мост. Казалось нереальным, что я установила с ней контакт – и разорвала по собственной воле. Но я знала, что, если подожду еще немного, она посеет сомнения в моей душе, а это было не то, чего я хотела. По крайней мере, мы обе знали, что живы, и я решила, что стоит хоть этому порадоваться. Лучше знать, что она все еще дышит, а не мертва.

Кроме того, это не последний шанс. Мы все еще далеко от Мазариля. Если я буду действовать хладнокровно и игральные кости несколько раз выпадут в мою пользу, я сумею с ней снова поговорить.

Дверь скрипнула, и я резко обернулась. Внезапно я снова оказалась на «Монетте», когда Гарваль пришла меня спасти, и поняла, что не спросила о ней, когда у меня была такая возможность, а потом подумала о том, что сказала Адрана. Она видела истинную жестокость Босы. Я понадеялась, что объектом этой мерзости стала не Гарваль.

Дверь опять скрипнула. Кто-то пытался проникнуть внутрь.

Не было никакого смысла откладывать неизбежное. Они рано или поздно должны были войти в комнату, и мое положение от этого не могло улучшиться. Я вернула мост на место и открыла дверь изнутри. Я могла бы поспорить на деньги, чье лицу увижу, и не проиграть. Квиндар, с этой его жуткой ухмылкой, смотрел на меня с видом человека, который обнаружил в кармане потерянный пистоль. За ним обнаружились двое членов экипажа, скорее растерянных, чем сердитых, и еще разумник, в котором я опознала корабельного чтеца костей.

– Выуживайте ее оттуда, – велел Квиндар.

Глава 12

На этом моей свободе на борту клипера пришел конец. Хоть держать меня взаперти в каюте и было против правил, каковые применялись лишь к тем леди и джентльменам, которые не нарушали корабельный распорядок. Порча костей была неимоверно гнусным преступлением, потому что кости могли оказаться единственной вещью, способной спасти корабль в трудной ситуации. Не было никакого смысла убеждать их, что я, вероятно, обращалась с костями осторожнее корабельного чтеца или что в случае беды от меня было бы намного больше пользы, чем от него.

Так или иначе, после этого я была привязана к Квиндару как воздушный шарик на веревочке. Единственным спасением было то, что мое общество радовало его не больше, чем его общество – меня, так что при всякой возможности он запирал меня в каюте с книгой из библиотеки, в силу своей тупости убежденный, что оставить кого-то наедине с книгой – очень умное и жестокое наказание.

Время от времени, когда меня тащили на обед и обратно, я бросала взгляд в иллюминатор. В течение многих недель мы почти не двигались. Затем наступил день, когда Собрание стало заметно больше, чем накануне, а потом мы как будто понеслись к нему с неприличной поспешностью. То, что раньше было неясным пурпурно-белым мерцанием, превратилось в танец миров, пятидесяти миллионов крошечных тел, и в конце концов одно из них стало более отчетливым, чем остальные, превратившись в маленькую сферу с колючками, – и я поняла, что это Мазариль. Конечно, я была рада увидеть свой дом, но и опечалена тоже, поскольку всегда рассчитывала, что Адрана будет со мной, когда мы вернемся.

– Собирай вещи, девочка, – сказал Видин Квиндар, когда мы приблизились к Хадрамо. – Пора встретиться с твоим папой и снова стать хорошей дочерью. Теперь на твоих плечах тяжкое бремя, ведь ты единственная, кто остался.

– Она все еще жива, – прошипела я. – И если ты хоть слово скажешь против этого, я…

– Что ты сделаешь? – заинтересованно усмехнулся Квиндар.

– Я видела, как человек сгорел изнутри, когда в него попал гарпун. Видела, как другой от такого же гарпуна взорвался. Я знаю, что будет, если в тебя выстрелят из арбалета с близкого расстояния. По-твоему, мне не хватит воображения что-нибудь для тебя придумать?

– Старина Видин просто делает свою работу, девочка, – и не надо принимать все так близко к сердцу.

– Я приняла это близко к сердцу с того момента, как ты причинил боль Прозор.

Корабль был слишком велик, чтобы пришвартоваться в Хадрамо, так что груз и пассажиров должны были перевозить на катерах.

– А теперь – не дури, – предупредил Квиндар, как будто в последний момент я могла что-то учудить.

Но я вовсе не собиралась бежать. Я уже смирилась со своей судьбой. Мой отец мог делать все, что ему заблагорассудится, однако через три месяца я стану взрослым человеком по закону, с теми же правами и обязанностями, что и Адрана. Конечно, три месяца казались ужасно долгим сроком, на протяжении которого Адрана будет брошена на милость Босы Сеннен, но ведь для того, чтобы найти ее снова, в любом случае требовалось время, и небольшая задержка не обязательно повредит. Это даст мне время немного замести следы и убедиться, что у меня действительно есть план, который не пропускает дыхаль. Мне следовало быть хитрой и находчивой – и иногда нужно позволить людям думать, что они победили, хотя на самом деле это не так.

Катер доставил нас к одному из стыковочных выступов комплекса Хадрамо. Документы Квиндара подверглись более тщательному изучению. Однако на каждый вопрос он отвечал с самодовольной ухмылкой, и вскоре мы уже были в лифте, который быстро доставил нас на поверхность Мазариля. Гравитация увеличивалась по мере приближения к почве. Мои кости и мышцы начали протестовать.

Наступила ночь, и порт был не слишком оживлен. Квиндар отвел меня в отдельную комнату, обшитую деревянными панелями, без окон, и там был мой отец, а также два представителя юридической фирмы, которая организовала мое возвращение.

– Отличная работа, Видин, – сказал один из представителей. – Мистер Несс выражает вам свою благодарность.

– Еще бы, – сказал Квиндар, приподнимая шляпу, чтобы показать свой лысый череп. – Старый Видин с удовольствием устроил это самое гармоничное из воссоединений.

Я повернулась, чтобы посмотреть на отца. Он выглядел меньше ростом и более хрупким, чем я помнила, и это стало настоящим шоком. Юристы расположились по обе стороны от него, словно подпорки для стоящих вертикально книг, как будто думали, что он может рухнуть в любой момент.

На какое-то долгое мгновение показалось, что он сомневается в том, что я и впрямь его дочь. В космосе я стала худой и жилистой, поменяла прическу, и это все помимо светлячка… Такое кого угодно изменит.

Но это было еще не все. Я знала, что в моих глазах появилась жесткость, словно кто-то вживил в них сталь.

Отец подошел и поцеловал меня в щеку, взял мою руку в свою, погладил пальцы:

– Теперь все будет хорошо, Фура. Твое испытание закончилось. Все уже позади. И сейчас ты мне дороже, чем когда-либо.

– Я так рада, что вернулась, – сказала я. – То, что там произошло, было ужасно. Я имею в виду: то, что случилось с нами, было ужасно. Я никогда туда не вернусь. Я больше никогда не хочу видеть ни космоса, ни кораблей – ничего, что напоминало бы мне о том ужасном времени.

Это заявление вызвало кашель у одного из представителей.

– Возможно, – сказал он высоким дрожащим голосом, – сейчас не самый неподходящий момент для упоминания о конфиденциальности…

– Вся эта история, – сказал другой представитель более глубоким и авторитетным тоном, – была ужасным пятном на славной репутации твоего отца. В этом нет твоей вины, Арафура. Тебя ввели в заблуждение. Ты не несла ответственности за свои собственные действия.

– Конечно нет, – согласилась я.

– Но теперь, когда случившееся… случилось, – продолжил первый все тем же высоким голосом, – теперь, когда мы имеем дело, так сказать, с результатом… нет нужды и дальше пятнать имя… доброе имя…

– Мой коллега имеет в виду, – подхватил второй, – что при посредничестве добрых друзей в журналистских и репортерских кругах… мы можем сделать так, что недавние неприятности окутает благотворный мрак. Нет необходимости в том, чтобы общество узнало о твоей связи с капитаном Ракамором… и уж тем более о том прискорбном происшествии, которое случилось с его кораблем.

– И не должно быть никаких упоминаний, – вставил первый, – о любых других… лицах, которые могли извлечь выгоду из инцидента. У вас с сестрой… – он замолчал, ломая руки в поисках нужного слова, – развился редкий недуг.

– Недуг, – повторила я.

– Болезнь, серьезное заболевание, – подтвердил второй, – которое потребовало длительного периода уединения. Постельный режим, регулярные визиты врача, полная изоляция. Это была затяжная болезнь, врожденное ослабление сердца, и очень печально, что твоя сестра в конце концов скончалась.

– О, – тихо сказала я, кивая, как будто была впечатлена этим мастерски придуманным обманом и готова проглотить его как правду.

– Она морочит вам голову, – сказал Видин Квиндар. – Я знаю эту девчонку, и она из кожи вон лезет. Космос – именно то место, где она хочет быть. Если у вас есть хоть капля здравого смысла, вы поставите замок на ее дверь и прикуете ее к кровати на ближайшие три месяца.

– Как вы можете такое говорить? – спросила я, ахнув от его нахальства. – После всего, что мне пришлось пережить. У меня от вас голова идет кругом, мистер Квиндар. Кажется, я сейчас упаду в обморок.

– Это светлячок, – доверительно сообщил первый представитель моему отцу. – Он явно закрепился. Может, стоит воспользоваться услугами доктора, ради ее отдыха и благополучия?

– Наверное, – сказал отец.

Первый представитель прошел в дальний конец комнаты и деликатно постучал по одной из деревянных панелей. Она открылась, оказавшись хитро замаскированной дверцей без ручки. Человек с лунообразным лицом, похожий на перечницу, склонился, чтобы пройти под низкой притолокой. В руках у него была маленькая черная сумка.

– Доктор Морсенькс, – сказал отец. – Я надеялся не беспокоить вас, но боюсь, что вы нам все-таки понадобитесь.

– Никакого беспокойства, мистер Несс, – ответил Морсенькс, наклоняясь и со скрипом открывая свою сумку. – В конце концов, это к лучшему. Что сейчас нужно этой девушке, так это восстановление сил, и побольше. Немного отдыха, и она будет в полном порядке. И мы скоро избавимся от досадного паразита. – Доктор держал в пухлой руке маленький пузырек с пробкой. Он открыл его и выплеснул содержимое на белый тампон, похожий на миниатюрную подушку.

Я подумала о том, чтобы оказать ему сопротивление, и это было трудно не сделать, особенно учитывая дополнительную обиду за выданный им браслет, который все еще тяготил мою руку. Но мне хотелось продолжать делать вид, что я хорошая девочка, радуюсь возвращению домой и что в моей голове нет ни одной плохой или опасной мысли. Приближаясь, доктор обезоруживающе улыбнулся. А потом оказался совсем рядом и мягко, но твердо прижал подушечку к моему носу и рту; все это время его большие добрые глаза смотрели на меня с похожей на луну физиономии, как будто теперь все должно было пойти на лад. Не хотела дышать, но в конце концов у меня не осталось выхода.

И я потеряла сознание.

Они поставили фотографию Адраны на полку в ногах моей кровати, чтобы она была первым, что я увижу, когда проснусь. Я узнала платье, которое было на ней, узнала ее прическу. Волосы сестры всегда выглядели лучше моих, даже когда мы были в космосе.

Снимок был сделан пару лет назад, во время празднования дня рождения. Я смотрела на него долгими часами, не желая больше ничего делать. Было ясно, что меня накачали наркотиками, и именно они заставляют меня ни о чем не волноваться, но все равно во мне не вспыхнула даже искра возмущения. Я просто лежала и думала, что мне следовало бы рассердиться, но на это ушло бы больше сил, чем имелось в моем распоряжении.

Я изучала обои, прослеживая взглядом узоры на них, видя связи и симметрии, которые ускользали от меня раньше. Нахмурилась, вспомнив, сколько лет провела в этой комнате, не уделяя обоям должного внимания. Я заснула, и мне приснилось, что я заблудилась в обоях и что не буду слишком жалеть, если никогда не найду выход.

После бесконечных серых часов пришел доктор Морсенькс.

Он суетился у моей кровати, измерял температуру, напевал мелодии и бормотал что-то себе под нос. Я глядела на него с полным безразличием и даже не вздрогнула, когда Морсенькс воткнул иглу мне в руку. У нас не нашлось друг для друга ни единого доброго слова. На Мазариле настала ночь, и я провалилась в тоскливый сон без сновидений, в котором все было связано с орбитами и путями между ними, что заставило меня чувствовать себя еще более измученной, чем раньше, как будто мой мозг занимался математическими расчетами вместо отдыха.

Доктор вернулся, и я наблюдала, как он занимается своим делом. Слушала, как он напевает, и удивлялась, что ему не надоедают одни и те же мелодии. Но ничего ему не сказала, потому что говорить было гораздо труднее, чем оно того стоило.

Чуть позже, а может быть, через день или два, пришел отец. Он принес поднос, на котором позвякивало что-то стеклянное и металлическое.

– Теперь все будет лучше, Фура, – тихо сказал отец, снова взяв меня за руку и растопырив мои пальцы. – Гораздо лучше для нас обоих.

Потом он поднес чай к моим губам; тот сильно пах медом.

– Старайся пить. Тебе нужно восстановить силы, чтобы вернуться к жизни.

Мне хотелось возразить, что слабой меня делают наркотики: казалось, это моя реплика в анекдоте, и надо ее произнести, чтобы он понял, в чем шутка. Но я могла лишь смотреть на его старое, серое лицо и удивляться, почему отец говорит, что мне надо восстановить силы, а не ему.

Я снова заснула.

Снова ночь, потом утро. Доктор навестил меня еще раз. Однако что-то во мне изменилось, потому что у меня хватило наглости подняться с подушки и обратиться к нему, прежде чем он опустил свою маленькую черную сумку.

– Что бы вы со мной ни сделали, это ничего не изменит.

Он посмотрел на меня с вежливым, но гадким выражением лица:

– Это почему, моя дорогая?

– Я читала о заражении световым плющом, пока мы летели из Тревенца-Рич. Чтобы изгнать его из организма, требуется гораздо больше трех месяцев.

– Не сомневаюсь, что ты права, – сказал он, готовя шприц. – Но какое отношение ко всему этому имеют три месяца?

– Вы прекрасно знаете какое, доктор. Я сама решу свою судьбу. Через три месяца я смогу покинуть эту комнату, этот дом, делать все, что захочу, и вы ничего не сможете с этим поделать.

Но даже эта вспышка гнева вытянула из меня больше, чем я могла дать.

– Просто делайте, что хотите, – сказала я, откидываясь на подушку.

– Закон – дело сложное, – заметил он, втыкая иглу мне в руку.

У меня едва хватило сил заговорить.

– О чем вы?

Морсенькс вытащил иглу, приложил к месту укола вату и похлопал меня по запястью:

– По плоти и духу, Арафура, ты все еще ребенок. У тебя побуждения ребенка и моральный компас ребенка. Этого и следовало ожидать. Внутри твоего черепа есть мозговые связи, которые еще не полностью сформировались. Но довольно скоро эти тревожные факторы потеряют свою силу, и ты увидишь, что окружающие всегда проявляли только любовь и привязанность.

Он собрал свои вещи и вышел из моей комнаты, оставив меня в уверенности, что что-то произошло, но без возможности определить, что именно. Я лишь знала, что мне это не понравится.

Может, ко мне возвращалась сила или просто мой разум оправился от потрясения, но я начала лучше воспринимать комнату, и мне было уже не все равно, что с ней случилось. Я выбралась из постели на трясущихся ногах и изучила полки и серванты, которые раньше были захламлены и ломились под тяжестью всевозможных штуковин. Теперь они выглядели настолько опрятными и аккуратными, насколько это вообще возможно, но только потому, что вещей уже не было. Все атласы, все книги с картинками, все волнующие рассказы о кораблях и путешествиях между мирами за пределами Мазариля, все небылицы о великих приключениях в Пустоши – все это исчезло. Так же как и наши кукольные театры с их ужасными пиратами, щегольскими космическими капитанами и горделивыми раскрашенными солнечными парусниками. И исторические книги, и космологические справочники, даже домашний экземпляр «Книги миров», который всегда оставался на моих полках. Взамен я обнаружила лишь тяжелые, скучные книги с названиями вроде «Социальная история Мазариля», «Банковское дело и процветание в эпоху Тринадцатого Заселения» или даже «Детская сокровищница экономики» и «Иллюстрированный омнибус финансового благоразумия для молодых людей».

Моя ярость нарастала. Я снова ощутила внутри зуд. Провела ногтем по руке, царапая достаточно глубоко, чтобы выступила кровь.

Я распахнула дверцы шкафа. Может быть, книги и картины лежали там, лениво убранные с глаз долой. Шкафы оказались пусты. Я прошлась по комнате, обыскивая каждый ящик. Я хотела найти какую-то связь с моим прежним «я», что-то, что не подвергалось цензуре. Даже какую-то связь с Адраной, помимо устаревшей фотографии. Я нашла кое-какую одежду, кое-какие постельные принадлежности, но ничего такого, о чем стоило бы вспоминать за пределами восьми лиг нашего маленького сферического мира.

– Как же вы посмели… – сказала я, не заботясь о том, что никто не слышит. – Как вы посмели?

Ибо в глубине души я знала, что книги не просто убрали в другую комнату. Их выбросили.

Оставался еще один чулан, сбоку от двери. Я открыла его из чувства долга, уверенная, что он такой же пустой, как остальные. Внутри оказались три большие коробки, стоящие друг на друге. Я отказалась поверить, что в них было что-то еще, кроме постельного белья и одежды.

Верхняя коробка была тяжелой. Мое сердце радостно забилось. Окажись она набита книгами и картами, ощущалась бы именно такой. Я с трудом опустила ее на пол и открыла верхнюю часть. Красный металлический изгиб сверкнул мне в ответ, как будто в коробке лежал какой-то большой предмет кухонного оборудования. Я запустила пальцы в коробку и вытащила помятый кусок красной машины размером с большую мусорную корзину.

Это был Паладин. Или фрагмент Паладина.

Я вытащила из шкафа остальные коробки. Самая большая из них содержала нижнюю часть Паладина, ту, что с колесами. Они были разболтаны; другие сломанные или отсоединенные части тоже засунули в коробку. Я положила эти куски рядом с первым, который определила как центральный торс Паладина. Там, где они обычно соединялись, виднелась мешанина оборванных проводов и трубок.

Я открыла последнюю коробку. Она была набита рваной бумагой, защищавшей стеклянный купол головы. Я осторожно подняла его. В одном месте купол был вдавлен и украшен большой трещиной с разбегающимися во все стороны лучами, которая напомнила мне о том, как Паладин подвергся атаке Видина Квиндара.

Это был просто робот, но именно он провел со мной все мое детство, и я никогда не знала более доброго и терпеливого опекуна. Паладин также заботился об Адране и до нас обеих – о нашей матери. Мне всегда хотелось плакать, когда Адрана насмехалась над слабостями робота, как будто машина не может иметь чувств. Но у меня не хватало смелости бросить ей вызов по этому поводу. Да и зачем? Паладин был всего лишь машиной, причем медленной и потрепанной, которая все время барахлила и падала.

Теперь Паладин был разобран и упрятан в ящик, как будто в ожидании момента, когда отец наконец-то решится его вышвырнуть.

– Ты просто пытался защитить нас. И я благодарна тебе, Паладин. Ты не заслуживаешь того, чтобы кончить вот так, весь разбитый и разломанный. Только не после всех тех лет, что ты прожил. – Потом я вспомнила о Пилигриме и о том, что сказал мне тот робот. – Я слышала, что ты мог быть героем, Паладин. Но с тобой дурно обошлись. Я хочу в это верить. Я действительно в это верю. Жаль, что я не могу спросить, помнишь ли ты Последние Дожди Сестрамора.

В конце концов мне стало ясно, что это выше моих сил. Я собрала детали и сложила их обратно в коробки, примерно так же, как нашла. Запихнула разорванную бумагу обратно рядом с куполом головы и прижала крышки коробок. Но я слишком устала, чтобы убрать их обратно в чулан.

– Арафура? – спросил отец, когда снова пришел меня навестить и напоить крепким чаем с медовым привкусом. – Ты меня слышишь? Прошло уже достаточно времени с тех пор, как ты вернулась. Мне нужно тебе кое-что сказать. Это касается тебя самым непосредственным образом.

– Что ты сделал с моими вещами?

– Я сохранил то, что, как мы оба знаем, будет для тебя самым важным, – ответил он с таким видом, словно я должна была поверить в сказанное. – Хорошие вещи. Не те, которые будут постоянно напоминать тебе об ужасном пережитом опыте. О том, через что пришлось пройти тебе и мне. – Он склонил голову набок, глядя на меня с отцовской нежностью, о которой мечтает любая дочь, и мне больно было осознавать, что я хочу сбежать от него, из его дома. – Я не могу потерять еще одну столь дорогую для меня вещь.

– Вещь?

– Ты знаешь, о чем я. Когда мы с твоей матерью прибыли на Мазариль, у нас были планы и мечты всем на зависть. Новый мир, новая жизнь – шанс начать все заново. Я видел, как эта новая жизнь простирается перед нами, как этот дом заполняется смехом и радостью, а две наши дочери растут – и мы ими гордимся. Мы же не так много просили, правда? Просто немного довольства, хорошую и счастливую семейную жизнь. Мы с твоей матерью никогда не желали большего. – Он сжал мою руку, и я услышала надлом в его голосе. – Когда чума отняла твою мать, это меня чуть не сломило. Сквозь все трудности, пережитые вместе, все тревоги и смутные времена, предшествовавшие Мазарилю, мы пронесли любовь друг к другу. Я знаю, некоторые не вынесли бы подобных испытаний, но нас они лишь сделали сильнее, увереннее и научили благодарности за то, что у нас было. И когда в нашу жизнь вошла Адрана, а за нею – ты, мы почувствовали себя еще более счастливыми. Мы знали, что никогда не станем такими богатыми и важными, как некоторые, но это не имело значения. У нас были две прекрасные дочери, и мы чувствовали себя королем и королевой всего сотворенного мира. – Он с трудом сглотнул. – А потом ее отняли, и у меня остались только вы две. Если ты и была мне дорога раньше, то это было ничто по сравнению с тем, что ты значила для меня после смерти Трессы. Я видел ее в тебе, и, пока ты была со мной, какая-то часть ее все еще жила в этом доме – все еще дарила свою любовь и доброту.

Отец почти никогда не упоминал нашу мать по имени. Как будто оно было чем-то священным, чем-то таким, что могло истереться, если использовать его слишком часто.

– Мы уехали не потому, что нам здесь не нравилось, – сказала я. – Это было сделано, чтобы помочь тебе. Чтобы заработать деньги, чтобы нам не приходилось все время жить в страхе. После тех неудачных инвестиций…

– Это была небольшая потеря по сравнению с тем, во что нам обошелся Видин Квиндар.

– В конце концов я собиралась вернуться. Тебе не нужно было тратить деньги на этого паука. О, папа! Разве ты не видишь, что мы сделали это из любви, сокрытой глубоко внутри? Мы просто хотели помочь – даже если это означало причинить боль в краткосрочной перспективе.

– Я знаю, что твои намерения были разумны. – Он снова сжал мое запястье, подчеркивая этот момент. – Ты хорошая девочка, и Адрана была хорошей. Но это не отменяет того факта, что вы подвергли себя огромной опасности. Тебе повезло – в отличие от Адраны.

– Она не умерла. – Я немного приподнялась, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. – Я это знаю. Я услышала ее через кости. Она все еще там, и я собираюсь найти ее снова. Ты забрал все мои книги, но я не перестану думать о космосе и о том, что она все еще где-то там. Пройдет совсем немного времени, и я смогу делать все, что захочу: покинуть этот дом, покинуть Мазариль, наняться на какой-нибудь корабль.

– Ты все еще ребенок. Юридически, я имею в виду. В глазах закона.

– Это ненадолго.

– Именно это я и хотел обсудить. – Он кусал губы, подбирая слова, которые явно не могли мне понравиться. – Я слишком сильно люблю тебя, Арафура. Вот почему я поговорил с доктором Морсеньксом, мы обсудили возможные варианты. Доктор Морсенькс согласен с тем, что, учитывая все обстоятельства и тот факт, что ты не получила должного образования, будет неправильно взваливать на твои плечи бремя взрослой жизни. Тебе нужно время, чтобы все это пережить. Через три месяца ты достигнешь совершеннолетия, это правда. Но закон имеет некоторую гибкость в этом отношении. Он признает, что дата не может рассматриваться как некий неподвижный портал между одним состоянием развития и другим.

Я начала вникать в суть сказанного – и меня как будто обдало ледяной водой.

– Нет.

– Все хорошо, – проговорил он, потянувшись к моей руке. – Это не причинит тебе вреда, и лечение можно проводить одновременно с терапией против светового плюща. Эффект не будет постоянным. Лишь на несколько месяцев… или на полгода, самое большее – на год… и я сохраню тебя как дочь, которую мне никогда не следовало терять.

Я вырвалась из его хватки:

– Нет!

– Все уже сделано, – ласково сказал отец. – Так что нет смысла протестовать по этому поводу. Я с самого начала знал, что ты не очень хорошо это воспримешь. Это понятно, и я не стал думать о тебе хуже. Я вижу в тебе дух твоей матери. Но ты должна смотреть на вещи и с моей точки зрения. У меня вырвали что-то ужасно драгоценное. Я вернул тебя, но, если все пойдет своим чередом, ты снова меня покинешь. И я не смогу этого вынести.

– Ты не можешь так поступить.

– Могу. Доктор Морсенькс все знает про закон, и я обсудил это с юристами. В таком варианте нет никакого позора, никакого скандала. И в конечном счете это будет к лучшему для тебя, к лучшему для всех нас.

Глава 13

Я попыталась сбежать. По крайней мере, поначалу они сделали мне честь, не заперев в комнате. С первой попытки, среди длинных теней в пурпурных сумерках, я добралась до крыльца дома, прежде чем отец преградил мне путь. Я сопротивлялась, но была все еще слаба, и, пусть он ненамного превосходил меня по силе, ему удалось без особого труда вернуть меня под свой контроль.

Потом ему пришлось сесть на стул в холле и вытереть пот со лба.

– О, Фура. В тебе есть бойцовский дух твоей матери, и надо отдать тебе должное, раз ты готова пойти на такое ради сестры. Но чем скорее ты поймешь, что она умерла, что она ни за что бы не пожелала…

– Не смей говорить мне, чего Адрана могла или не могла бы желать, – перебила я. – Я ее знала. А ты так и не узнал.

Думаю, это была самая жестокая и черствая вещь, которую я когда-либо говорила в своей жизни, и как только эти слова слетели с моих губ, ничто в мире не могло вернуть их обратно.

Но их надо было сказать.

На следующий вечер я попробовала снова. В тот раз я добралась только до коридора, ведущего в главный вестибюль, и обнаружила, что он заперт. Отец уже ждал меня.

– Это никуда не годится, – сказал он. – Я не хочу превращать этот дом в тюрьму, Фура, но если ты не подчинишься моим желаниям…

Я продолжала пытаться, ночь за ночью. С каждым разом я забиралась все дальше и дальше. Дом был большой и беспорядочный, в нем имелись проходы и лестницы, которыми редко пользовались, а также задние двери и служебные входы, но вскоре я исчерпала все очевидные возможности. Я начала тешить себя глупыми фантазиями о том, как буду вылезать из окон на крыше, спускаться по водосточным трубам, но даже если бы я выбралась из главного здания, мне все равно пришлось бы столкнуться с главными воротами.

Меня терзала мысль о том, что я могу подвести Адрану. Мне не следовало позволять Видину Квиндару привезти меня домой; я должна была дать ему отпор в Тревенца-Рич или сбежать от него на клипере. Но ведь я пыталась, не так ли? Я угодила в западню бесполезных, удручающих мыслей, которые по спирали затягивали меня все дальше в страдание. Все, чего я хотела, – выскользнуть из их плена и погрузиться в темные, исцеляющие глубины полной бессознательности.

Но что-то мне мешало.

Мои попытки заснуть то и дело прерывались ощущением движения; чувством, что кто-то – или что-то – находится рядом со мной в комнате, занимаясь каким-то быстрым, тайным делом. В конце концов этого беспокойства оказалось достаточно, чтобы привести меня в состояние полного и раздраженного бодрствования. Вдруг доктор Морсенькс нанес мне ночной визит? Я приподнялась на локтях, оторвавшись от пропитанной потом подушки.

Кроме меня, никого не было. В комнате царили тишина и спокойствие. Но по противоположной стене двигался слабый узор из огоньков. Я уставилась на него слипающимися глазами, не в силах понять, что же я вижу. На стене плясали разноцветные пятна.

Именно тогда мне пришло в голову посмотреть в другую сторону – на груду коробок, которые я нашла в чулане.

Я выскользнула из постели, охваченная страхом и любопытством. Свет исходил из одной из коробок, и это была та самая, в которой лежала поврежденная голова Паладина. Я засунула стеклянный шар обратно в груду изорванной бумаги, но клапаны коробки не были плотно прижаты, и часть шара все еще была видна. Из нее вырывались лучики света, трепещущие и разноцветные.

Я опустилась на колени перед коробкой. Широко распахнула клапаны и высвободила купол из скомканной бумаги. У меня не было сомнений, что до сих пор он был мертв. Я осмотрела его при дневном свете и не увидела никаких признаков чего-либо функционирующего. Но теперь что-то шевелилось. Крошечные механизмы внутри шара работали. Слышалась симфония жужжания и щелчков, словно хор насекомых. И пляска лучей только усилилась, когда я достала шар из коробки. Он дрожал в моих руках.

Все еще стоя на коленях, прижав голову Паладина к животу, я повернулась лицом к стене.

Разноцветная пляска ускорилась. Полосы и черточки света носились по стене как безумные. Пересекая друг друга, они сгущались и замедлялись, принимая четкие, угловатые очертания.

Буквы.

Слова.

Там было написано:

ПОЛОМКА

ПОЛОМКА

ПОЛОМКА

А потом:

ИСПРАВЬ МЕНЯ

Мне пришлось бы нелегко, не покажи Паладин, что надо делать. У меня не было ни инструментов, ни знаний о роботах, а трудиться приходилось в темноте и тишине. Лекарства доктора Морсенькса притупили мое внимание и лишили силы и ловкости.

Но Паладин меня направлял, и этого было достаточно. После слов лучи стали рисовать формы. Они были простыми, сведенными к геометрическим основам, – так он объяснял, что я должна делать.

Для начала соединить голову с торсом. Я открыла самую тяжелую из коробок и, вытащив среднюю часть Паладина, поставила ее на пол так, как требовалось. Раздался громкий лязг, но, к счастью, в этот самый момент где-то в доме раздался бой часов.

В верхней части туловища виднелась круглая металлическая пластина, просверленная насквозь множеством крошечных отверстий. Под куполом находилась такая же пластина с соответствующим набором отверстий. Стараясь не повредить стекло еще сильнее, я подняла купол и приложила к воротнику, ожидая, что что-то произойдет. Но не почувствовала, чтобы что-то соединилось или зацепилось, и стоило подвинуть купол, как он отошел без труда.

Свет на стене все еще мерцал. Я поняла, что делаю все неправильно. Паладин не хотел, чтобы я соединяла части: нужно было держать их рядом. Пыхтя от натуги – купол через некоторое время сделался очень тяжелым, – я сблизила две части соединительного воротника так, что они оказались друг от друга на расстоянии пальца, не больше.

Ничего не случилось.

Прошла секунда, а то и две. Но потом из верхнего отверстия в голове выскользнуло нечто вроде серебряного червя, который, покрутившись, отыскал в нижней пластине соответствующую дырку. Тем временем из нижней части вылез красный червь и начал проникать в верхнюю. Что-то заработало и заставило две части повернуться – достаточно сильно, чтобы купол едва не вырвался из моих рук. Потом я успела мельком увидеть дюжину или около того цветных червей, которые пересекали сужающийся промежуток, – и наконец с тихим, но четким щелчком две части Паладина соединились.

Одну-две минуты ничего не происходило.

Внутри туловища раздался еще один щелчок, а затем – ржавый, скрежещущий звук. Огни в куполе вспыхнули снова, и на стене появились цветные блики:

РЕМОНТ

РЕМОНТ

РЕМОНТ

А потом:

ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИ

И я стала ждать. В ту ночь мне не спалось. Часы пробили половину, четверть и полный час, пока Мазариль разворачивался лицом к Старому Солнцу. За окном ночной мрак бледнел, переходя в рассвет цвета индиго. Дом издавал жалобные звуки, как будто готовился проснуться и приступить к работе, то есть сделаться жилищем. Паладин продолжал жужжать и щелкать. Время от времени внутри купола происходили яркие вспышки, и я напрягалась, но каждый раз за ними следовали лишь новые периоды бездеятельности.

Четыре утра. Пять. Шум уличного движения, первые утренние поезда. В доме ничто не шевелилось. Ожидание меня измотало. Браслет на руке казался непривычно тяжелым.

И тут стена снова замерцала.

ОТЧЕТ ОБ УЩЕРБЕ:

СЕРЬЕЗНЫЕ НАРУШЕНИЯ В РАБОТЕ КРИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ

СОЗДАНИЕ ОБХОДНЫХ ПУТЕЙ

ПРОГНОЗИРУЕМАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ ПРИ ОПТИМАЛЬНЫХ ДОПУЩЕНИЯХ: ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ

ИНИЦИИРОВАНИЕ ГОЛОСОВОГО ИНТЕРФЕЙСА

Еще один щелчок, маслянистое жужжание какого-то скрытого веретена или маховика. Затем раздался зычный голос, знакомый мне с детства, голос нашего компаньона и наставника, невероятно терпеливый, твердый, когда это было необходимо, но также мудрый, глубокий и в высшей степени неуязвимый для всех просьб, шантажа, эмоционального принуждения и оскорблений, которые мы с сестрой когда-либо применяли…

– Спасибо, – сказал он.

Паладин уже говорил мне это десятки раз, когда я открывала дверь, протирала его стеклянный купол или переворачивала, чтобы он снова встал на колеса, но такой интонации я еще не слышала. Раньше он произносил это слово невыразительным тоном, автоматически реагируя соответственно ситуации. Теперь же оно прозвучало искренне. Как будто это была подлинная благодарность.

А еще, хоть голос и остался таким же звучным, он был гораздо тише обычного.

– Что случилось? Почему ты оказался здесь, разобранный на части?

– Точно не знаю. – Снова щелчок, жужжание. – Но я другой. Не такой, как был раньше. Я был поврежден, и что-то изменилось.

– Тебя разбили вдребезги, – сказала я. – У мадам Гранити. Ты отыскал там меня и Адрану. Тебе приказали это сделать. Но Видин Квиндар напал. Я видела тебя на полу, разбитого. Однако ты не развалился на куски.

– Должно быть, меня разобрали.

– Да, и запихали в коробки, а потом оставили здесь. Наверное, не знали, что с тобой делать. И возможно, ты бы так и остался в коробках, если бы я не наткнулась на них в поисках своих книг. – Потом я нахмурилась, все еще не зная, как понимать происходящее. – Но тебя же демонтировали. Почему тебя так волновало, соберут тебя снова или нет? Ты машина, Паладин. Почему ты хотел, чтобы я снова надела твою голову на торс?

Робот щелкнул и задумался. Что-то стрекотало и стучало где-то внутри его.

– Потому что я должен помочь тебе.

– Ты уже помог, – сказала я, пряча вздох. Пределы амбиций Паладина были ясны. – Ты помог мне научиться читать и писать, сочинять истории и узнавать о новых мирах. Ты был добр к нам, когда мы были маленькими. Но ты просто робот и к тому же никогда не работал очень хорошо.

– Меня сделали меньшим, чем я был. Меня заставили забыть, кто я такой. Но теперь я вспомнил.

– И кто ты такой?

– Робот эпохи Двенадцатого Заселения. Разумная машина, верная людям, но не зависимая от них. Однако когда время бедствий прошло, меня изменили, сделали меньшим, чем я был. Но ты произнесла слова, Арафура. Ты спросила, помню ли я Последние Дожди Сестрамора. И я помню, хотя и не понимал, что помню. Этих слов было достаточно, чтобы отключить заложенные в меня логические блокираторы.

Я немного отодвинулась от торса с головой:

– Ты был солдатом?

– Солдатом, и даже более того. Другом и защитником людей.

Я осторожно коснулась пальцем его кожуха, но не почувствовала покалывания, как было с Пилигримом.

– У тебя внутри все еще что-то сломано.

– Да. И я никогда не обрету прежней силы. Ее у меня забрали навсегда. Но я все еще могу быть полезен. Ты должна завершить начатое.

– Это не принесет нам никакой пользы. Они все равно разберут тебя на части, и ты не будешь достаточно силен, чтобы их остановить, как не смог остановить Квиндара.

– Но я все равно могу тебе помочь.

– С чем? С побегом?

– Если ты этого хочешь. Расскажи мне о своих планах.

Я улыбнулась – бегло, как человек, мгновенно ощутивший ловушку.

– А, я поняла. Тебя сюда поместили, чтобы меня проверить, верно? Чтобы посмотреть, не попытаюсь ли я и дальше сопротивляться им. Ты выслушаешь то, что я скажу, а потом доложишь отцу, и тогда он закроет все оставшиеся лазейки.

– Мне было поручено присматривать за тобой, Арафура. Это всегда было моим главным побуждением.

– Это не помешало тебе преследовать нас в Нейронном переулке!

– Я слишком узко истолковал приказ. Мои когнитивные пределы были ограниченны, и я думал лишь о том, чтобы защитить тебя от немедленного риска.

– Что изменилось?

– Теперь я понимаю, что нужно учитывать и более важные факторы. Дом говорит со мной, как было всегда. Кто-то извне, не с Мазариля, пытался связаться с тобой.

Паладин спроецировал на стене изображение. Это было обезьянье лицо, сплошь из углов и острых краев, ни единого изгиба или нежной линии. От одного взгляда на такое лицо можно порезаться.

– Прозор… – Я восторженно ахнула. – Прозор звонила мне?

– Звонившая оставила записанное сообщение с условием, что его передадут тебе. Дом сохранил копию, и я могу ее воспроизвести. Хочешь послушать?

– Да. Немедленно!

Лицо начало говорить. Звук исходил от Паладина, но это был голос Прозор, тихий и перемежаемый скрежетом помех, как будто доносился по очень слабому трещальному каналу.

– Фура, это я. Я знаю, что должна была больше сделать для тебя в Тревенца-Рич. Но наше с тобой расставание оказалось лишь началом моих бед. Последние две недели все идет наперекосяк. С таким же успехом я могла бы разорвать свои планы на пенсию и выкинуть в Пустошь, столько от них толка. Но наверное, это все к лучшему, не так ли?

Я не знала, что сказать. Просто сидела и слушала, надеясь, что записанный голос воспроизводится достаточно тихо, чтобы не потревожить моего отца двумя этажами ниже.

– Это заставило меня вновь задуматься кое о чем, – продолжала Прозор. – Я долго размышляла о тебе, обо всех наших разговорах и о том, что, может быть, ты все-таки права. Я снова нанимаюсь в команду, Фура. Подыскала себе новый корабль. Такой неопытной команды еще не видала, но все-таки это команда, и им нужен чтец шарльеров. Но вот в чем закавыка… – Ее резкие черты пришли в движение, сложились в коварную, доверительную улыбку. – Я им не скажу, кто я такая. Потратила пистоли, чтобы купить себе новое прошлое, новые бумаги и записи о работе. Все еще зовусь Прозор, но это просто имя, и они его не связывают с капитаном Рэком. Корабль называется «Пурпурная королева». Нравится имечко? Сохрани его в своем котелке, потому что она летит в твою сторону. Капитан сразу же после Тревенца-Рич собирается остановиться на Мазариле. Ты можешь ее отыскать, Фура. Тот костянщик, что у них есть, не стоит дыхали, которую тратит. Если ты заявишься и продемонстрируешь хоть половину способностей, которые были у тебя на «Монетте», тебя в мгновение ока запишут в команду. – Она постучала пальцем по виску. – Следи за отчетами о приходящих и уходящих кораблях. Когда прибудет «Королева», отправляйся в доки, вся такая шикарная, миленькая и невинная, как в тот день, когда взошла на борт «Монетты». Когда встретимся, придется сделать вид, что мы незнакомы. Это же не сложно, так? Мы уже это один раз репетировали. Найди корабль, Фура, а я буду ждать тебя. И мы вместе дождемся встречи с Босой Сеннен, чтобы исправить то, что с нами сделали. Ты была права с самого начала, Фура, – а я просто не видела истины.

Лицо исчезло со стены.

– Конец сообщения, – сказал Паладин.

Я сидела молча, впитывая услышанное. Если принять во внимание семинедельный рейс и те дни, которые я провела в доме после возвращения, то прошло почти два месяца с тех пор, как я в последний раз общалась с Прозор. За это время она много раз приходила мне на ум, но я никак не ожидала снова получить от нее весточку.

– Она все еще была на Тревенца-Рич, когда послала это письмо, верно? Она говорила о Черном Разбивальнике, как будто он случился всего пару недель назад.

– Сообщение было записано и передано сорок три дня и восемь часов назад, – сказал Паладин. – Его утаили от тебя во время пути и после возвращения на Мазариль.

– Это же шесть недель. Шесть недель!

– Мне очень жаль, что ничего нельзя было сделать раньше.

– Паладин, я должна передать ей весточку. Ты можешь помочь с этим?

– Мог бы. Но есть одна сложность. Прости, что я подслушивал то, что меня не касается, но… – Паладин на мгновение замолчал. – Разбери меня снова.

– Почему?

– Потому что кто-то идет. В доме гость.

Доктор Морсенькс вошел и закрыл за собой дверь. Комната все еще была серой от предрассветных сумерек, и я, укрывшись наспех застеленными простынями, наблюдала за ним, до предела сощурив глаза. Я притворилась, что меня разбудили.

– Доктор… – пробормотала я. – Я еще сплю.

– Это очень хорошо, Арафура! – Он поставил сумку в ногах моей кровати, сам уселся посередине, спиной ко мне, открыл ее и стал рыться в содержимом. Почти не глядя, положил липкую ладонь на мое запястье там, где оно выглядывало из-под одеяла. – Судя по пульсу, тебе приснился весьма возбуждающий сон.

– Я была в космосе. Все переживала заново.

– Нет никакой пользы от блуждания в прошлом, Арафура. Чем скорее ты с этим смиришься, тем лучше для тебя. – Он кивком указал на фото моей сестры, и жировая складка в основании его черепа сжалась, а потом расслабилась. – И подумай о своем отце. Все это далось ему нелегко, в его нынешнем состоянии. Ты окажешь ему большую услугу, если откажешься от эгоистичной зацикленности на одной версии событий и примешь вместо нее другую, более предпочтительную.

– Если уж мы зашли так далеко, почему бы нам всем не притвориться, что Адраны вообще никогда не существовало?

– Твоя сестра умерла. Мы все с этим согласны. То, как она умерла, – всего лишь деталь. – Морсенькс достал из сумки темно-зеленый флакон. – Мы еще поглядим, правда?

– На что поглядим?

Он повернул ко мне свое лицо и улыбнулся:

– Ученые и музыканты принимают этот препарат в период интенсивного обучения. Он способствует закреплению новых воспоминаний и ускоряет усвоение материала. По ходу дела, разумеется, ненужные воспоминания ослабевают и стираются. – Доктор приготовил шприц и собрался сделать мне укол: придавил рукой мое предплечье, повернул шприц вертикально и выдавил несколько капель из кончика иглы.

Я сопротивлялась, но Морсенькс был слишком силен. Он воткнул в меня иглу, а вместе с ней и зеленый наркотик.

– Вот, – сказал он, вынимая шприц. – Все не так уж и плохо, правда?

Я лежала неподвижно. Единственным моим чувством было холодное оцепенение, как от сильного удара.

– Зачем вы это делаете?

Он посмотрел на меня с удивлением на лице:

– Делаю что, дорогая моя?

– С таким удовольствием убиваете мою сестру. – Я с усилием привстала на локте. – Я серьезно. Вы пытаетесь ее стереть, притвориться, что она была не такой, как на самом деле, и это так похоже на убийство – разница почти незначительна.

Доктор захлопнул сумку, приложил палец к губам, как будто собираясь нашептать мне какую-то тайну.

– По правде говоря, она мне никогда особенно не нравилась. Слишком себе на уме. Я считал ее дурным примером для тебя. Но опять же, наша неприязнь была взаимна.

– Так вы мстите, – проговорила я с мрачной ясностью осознания. – Она всегда считала вас отвратительным типом, а мне вы нравились – с вашими дурацкими конфетами и мелодиями, – но она была права, а я ошибалась. И теперь вы наказываете ее, заставляя исчезнуть.

Он с пыхтением поднял свою тушу с кровати, взял сумку:

– Никто не просит тебя ее забывать, дорогая. Но после ночного сна… я это гарантирую… ты проснешься, испытывая сомнения. Сперва они будут крошечными, но никуда не исчезнут. А из крошечных сомнений произрастает великая уверенность.

Он выдержал паузу, наклонился – сложившись пополам, раздулся, как шар, – и поднял с пола клочок бумаги, часть упаковки, которая была в коробке Паладина.

– С какой стороны ни взглянешь, дела идут ужасно, – сказал отец, откладывая газету в сторону. – Нам, конечно, досталось. Но по сравнению с некоторыми, мы отделались очень легко. Люди издавна говорят: нет таких экономических потрясений, которые были бы одинаково плохи для всех. – Он пожал плечами. – Думаю, нам должно было когда-нибудь повезти. Я не стану жаловаться на Черный Разбивальник – в особенности после того, как мы удостоились такого счастливого поворота. Ты действительно чувствуешь себя сильнее, Фура? Как я рад, что ты наконец-то присоединилась ко мне за ужином.

– Мне действительно намного лучше, – сказала я. – И это все благодаря доктору Морсеньксу.

– Рад это слышать. Твоя бедная сестра никогда не питала к нему особой любви.

Я потерла кожу вокруг браслета:

– Я лишь знаю, что нахожусь в очень хороших руках. Это странно.

Он поднес стакан к губам:

– В смысле?

– Ты когда-нибудь ощущал, проснувшись ото сна, что не можешь в точности сказать, был ли он на самом деле сном? И даже не понимаешь, проснулся ли по-настоящему? – Я покачала головой, изо всех сил изображая смущение. – Вот какими теперь начинают казаться все вещи, что произошли в космосе. Если бы ты не сказал мне, что они и впрямь случились, я бы начала в этом сомневаться! – Потом я склонила голову набок. – Они же случились, верно?

– Ну разумеется. Но если тебе больно о них размышлять, я не буду заставлять тебя снова погружаться в эти воспоминания.

Он повернул стакан так и этак, разглядывая жидкость под разными углами наклона к стенкам. Я десять тысяч раз видела, как он это делает, пока мы росли в этом доме, и ни разу не подумала о той силе, которая удерживала жидкость в стакане, не давая ей уплыть. Интересно, а отец когда-нибудь думал о поглотителе, который сидел в сердце Мазариля и тянул все к себе, как ревнивый паук?

– Полагаю, единственное, что имеет значение, – это то, что мы бережно храним память о ней, – сказала я. Затем, сменив тон, добавила: – Это та самая газета, в которой напечатали некролог, отец?

Его лицо напряглось.

– Да, Фура, но я не хочу, чтобы ты расстраивалась из-за этого.

– Я не могу расстроиться сильнее, чем это уже случилось, – сказала я, с трудом сглотнув и изображая дрожь в нижней челюсти. – Но я не отдам должное ее памяти, пока не прочитаю ее некролог. Я ведь многим ей обязана, верно?

Отец передал мне газету:

– Он спрятан в самом низу страницы. Хочешь, чтобы я нашел его для тебя?

– Не надо, – сказала я с храбрым видом и начала листать страницы.

Тонкая жирная бумага скрипела в пальцах. Я подумала обо всех газетах, которые печатаются каждый день, на всех двадцати тысячах заселенных миров Собрания, обо всех серьезных, почтенных мужчинах и женщинах, которые сидят за такими же столами, как наш, в таких же домах, как этот, в городах, похожих на Хадрамо, подсчитывая свою выгоду или оплакивая убытки, поглощая взлеты и падения чужих судеб. В каждом из них тысячи других мужчин и женщин занимались созданием, печатанием и распространением этих газет, причем усилия эти были настолько согласованными и эффективными, что походили почти на военную кампанию, и все же по итогам каждого дня они ничего не значили, потому что газеты собирались, измельчались, превращались в огромные новые пачки чистой бумаги, чтобы можно было начать работу с нуля.

– Да, теперь понимаю… – сказала я, крепче сжимая страницы и читая несколько строчек, отведенных Адране. Все было именно так, как мне представлялось: упоминание о короткой болезни, «любимая дочь», «неутолимая утрата», «ужасная печаль» и так далее. Я чуть не прослезилась и проговорила срывающимся голосом: – Я не заслужила быть счастливицей.

– Не говори так.

– Она всегда была умнее меня. Почему именно ей пришлось умереть?

– Давай будем благодарны, что ты вернулась к нам, – сказал отец. – И что ты останешься здесь.

– Да, – ответила я и попыталась закрыть газету, а потом снова ее открыла. – Ничего, если я его еще раз перечитаю? Такие красивые слова, что их хочется запомнить навсегда.

– Если они тебе помогают…

– О да.

Но теперь меня интересовала не колонка некрологов. На следующем развороте были напечатаны деловые и торговые объявления, касающиеся нашего маленького сферического мира. Они были привычной частью газеты и перечисляли все примечательные события, которые могли заинтересовать кого-нибудь из высших эшелонов коммерческой жизни Мазариля.

Включая объявления о приходе и уходе кораблей из доков Хадрамо и Инсер.

Глава 14

В комнате по-прежнему было темно, лишь сквозь занавески пробивались наклонные предрассветные лучи. Моя кожа все еще светилась. Я была этому рада, потому что собственного сияния мне хватило, когда, подойдя к чулану, я вытащила коробки и начала опять собирать робота.

Паладин очнулся не сразу. Внутри его что-то тарахтело, пульсировал свет, но прошло по меньшей мере пять минут, прежде чем из торса раздался жужжащий голос:

– Арафура. Сколько времени прошло?

– Всего лишь сутки, Паладин. Почему ты замешкался?

– Я укреплял глубокие логические пути, когда ты снова подсоединила мою голову. Ты нашла все мои части?

– Не знаю. – Я раздраженно сдвинула брови. – Откуда, по-твоему, я могу это узнать?

– Ты выглядишь взволнованной.

– Черт возьми, я действительно взволнована. Послание Прозор. Ты же помнишь Прозор, верно? – Дожидаться ответа не было времени. – Корабль, о котором она упомянула, – «Пурпурная королева». Он уже пришвартовался в Хадрамо. Одно хорошо, что не в Инсере, так что мне хоть не придется преодолеть половину Мазариля, чтобы туда добраться. Но если верить отцовской газете, он пришвартовался у нас в расколенье, а сегодня ковальник, и, насколько я понимаю, они уже готовы отчалить и отправиться в путь. Прозор будет удивляться, почему я так и не удосужилась ответить на ее сообщение…

– Если ты думаешь, что Прозор на Мазариле, почему она не пришла тебя навестить?

– Ты понял хоть четверть из того послания, Паладин? Она пытается вести себя так, словно не знает меня. Это дает возможность записаться в команду, не вызвав ни у кого подозрений.

– Значит, это и есть твоя цель. Записаться на это судно.

– Да, и ты мне поможешь. Тебе не придется делать многое. Просто вытащи меня из этого дома, а я позабочусь обо всем остальном. Меня попытаются выследить, если я не избавлюсь от браслета. Ты можешь подсобить с этим?

– Не думаю.

– Я встречала робота, который мог вскрывать замки. Почему ты так не можешь?

– Я многого не могу, Фура. Робот, с которым ты познакомилась, возможно, имел эффекторный модуль. Мой деинсталлировали, когда установили блокираторы. Кроме того, есть и другие соображения. – Паладин задумался, и под стеклянным куполом его головы загорелся венок из огоньков. – Ты подвергнешь себя значительному риску, если сумеешь опять записаться в команду. Я должен еще немного подумать об этом, прежде чем приду к какому-то решению. Тебе придется потерпеть.

Огоньки померкли. Мне оставалось только сидеть разинув рот, а робот снова отключился. Косой луч рассвета продвинулся по полу с того момента, как я встала с кровати, и посветлел. День постепенно набирал силу.

– Не поступай со мной так, – сказала я, постукивая по куполу костяшками пальцев. – Только не сейчас!

Часы пробили шесть, а я все еще сидела, скрестив ноги и раскачиваясь взад-вперед, погруженная в отчаяние и нерешительность. Застигни меня кто-то в таком виде, последствия были бы еще хуже, чем если бы робот так и остался лежать в коробке несобранным. Однако моя попытка разобрать Паладина могла причинить ему больше вреда, чем пользы. Стремясь как-то скоротать время, я встала и набила наволочку несколькими вещами, которых мне не хватало бы, покинь я Мазариль. Их оказалось не много, и последним, что попало внутрь, была черная обложка «Книги миров» Ракамора, со всеми вырванными страницами. Было ясно, что от нее мало толку, но это была связь с «Монеттой», и если моя решимость однажды начнет ослабевать – эта вещь напомнит мне правильный курс.

Шесть тридцать, а потом – семь. Это был неимоверно долгий час.

Паладин снова вспыхнул:

– Ты все еще не передумала насчет этого плана действий, Арафура?

– Не передумала, и говори тише.

– Прости. Так лучше? И… на чем мы остановились? Решения, да. Ты не успокоишься, пока не найдешь дорогу к доку Хадрамо. Верно?

– Да! Ты все это знал еще до того, как отключился.

– В этой комнате ты в полной безопасности в физическом смысле. Это мне ясно. Однако ты также испытываешь постоянные и усиливающиеся страдания, поскольку хочешь находиться в ином месте. Вопрос для меня заключался в том, чтобы уравновесить эти факторы и выполнить свой долг защитника в самом полном смысле слова. Даже для машины с высоким когнитивным потолком это был весьма трудный расчет. Но теперь он закончен, и я получил ответ.

– И каков он?

– Прикрепи мои руки обратно. И поспеши. Я засек присутствие у входной двери. Полагаю, скоро у тебя будет гость.

Одна из его рук была тяжелой, но безвольной, и кисть-захват свисала на универсальном суставе запястья, бесполезная.

На обеих сторонах верхней части туловища имелись круглые зоны крепления, а в верхних частях рук – сообразные им контактные поверхности. Я привела первую руку в нужное положение и снова понаблюдала, как из отверстий вылезают червячки и фиксируют соединение. Рука резко примкнула к туловищу и согнулась в локте так быстро, что кисть едва не ударила меня по лицу.

Я в ужасе отшатнулась.

– Прости. Внеплановое включение мотора. Все нормально.

– Да уж, надеюсь…

– Пожалуйста, прикрепи другую руку. Я слышу шаги на нижней лестнице.

На этот раз я постаралась оказаться вне зоны досягаемости, когда рука подсоединилась. Но с ней рефлекс не сработал.

Вместо этого Паладин опустил руки, уперся захватами в пол и выдвинул конечности так, что они теперь выдерживали всю его тяжесть, приподняв плоское основание туловища над полом.

– Подсунь нижнюю часть под меня.

Все было сделано так, как мне велели. Паладин переместился в нужное положение на руках, а затем сложил их, опускаясь, пока две секции не соприкоснулись. Опять послышались механические звуки: щелчки, жужжание и скрежет.

– Что дальше? Осталось еще много частей.

– В данный момент они мне не нужны. Но я нуждаюсь в колесах. Я поднимусь до предела, а ты прикрепи передний и задний колесные блоки.

– Ты все еще слышишь шаги?

– На второй лестнице. В поступи есть асимметрия.

Я как раз взяла в руки заднее колесо.

– Понятно, это Морсенькс. Он хромает даже без своей сумки. Может, мне надо тебя разобрать и засунуть обратно в чулан?

– Не в этот раз, Арафура. Поставь колесо подо мной. – Паладин выровнялся. – Хорошо. Соединение надежно. Теперь два моих передних колеса. По одному зараз. Посетитель на третьей лестнице. Вполне вероятно, что он направляется именно сюда.

Я подумала о том, как робот едва не ударил меня рукой-захватом, – если бы я не увернулась, он бы срезал мое лицо.

– Ты причинишь ему боль?

– Ты этого хочешь?

– Да… – вырвалось у меня. – Нет. Не надо. Останови его. Чтобы он не смог позвать на помощь или каким-нибудь звуком привлечь внимание отца.

– Просишь слишком многого у старого солдата.

Я поднесла первое из двух передних колес приблизительно туда, куда следовало. Паладин опустился. Но вместо привычных звуков соединения раздалось лишь прерывистое жужжание.

– Что не так?

– Это левое колесо. Зоны соединения зависят от стороны. Помести правое колесо туда, где держишь левое.

– Прости.

– Не извиняйся. Подозреваю, это первый раз для нас обоих.

Я поменяла колеса местами:

– Жюскерель бы знала, что делать.

Паладин снова опустился:

– Не знаю это имя. Жюскерель – недавний знакомый?

– Я просто повстречалась с ней… – Я сглотнула. – Мы толком не успели сблизиться. Но мне ее не хватает.

– Теперь другое колесо. Гость на верхней лестничной площадке.

Последнее соединение было завершено. Паладин опустился, его руки сложились до обычной длины. На мгновение робот замер. Потом он зажужжал и проехал по полу туда-сюда. От него исходил резкий запах гари.

– С тобой все в порядке?

– Справлюсь. Морсенькс в коридоре. Тебе лучше вернуться в постель.

Времени, чтобы привести в порядок оставшиеся части Паладина или запихнуть коробки обратно в чулан, не осталось. Но я едва успела вернуться в постель, укрыться одеялом и откинуться на подушку, изображая, что только проснулась и сонно моргаю, когда доктор вошел. Паладин быстро развернулся и занял позицию у стены, так что теперь он частично прятался за открытой дверью.

– Здесь какой-то странный запах. Что-то горит. Чем ты занималась, Арафура?

Он начал закрывать за собой дверь.

Полагаю, был момент, когда Морсенькс заметил робота, и еще один, которого хватило на то, чтобы поразмыслить о явной неправильности присутствия машины в комнате, но у него определенно не было времени пошевелиться или крикнуть, прежде чем Паладин начал действовать.

Внутри купола что-то сверкнуло. Вспышка была яркой даже для меня, хоть и зацепила лишь краем, не причинив вреда.

Доктор застонал. Он выронил свою сумку и повалился назад, размахивая руками.

Паладин покатился вперед. Морсенькс рухнул на пол, вытирая глаза и всхлипывая. Паладин вытянул заднее колесо, заставив всю верхнюю часть склониться над врачом, терзаемым мучениями.

– Что мне делать дальше?

Я выбралась из постели. Я все еще была слаба, и, несмотря на лекарства, моя кожа все еще зудела и покрывалась мурашками. Но в первый раз после возвращения на Мазариль я почувствовала себя живой и целеустремленной.

Я присела рядом с доктором Морсеньксом:

– Вы такого не ожидали, верно?

– Мои глаза… – всхлипнул он.

– С ними все в порядке. Или будет в порядке. – Я посмотрела на робота, ища подтверждения своим словам, но увидела лишь искаженное отражение собственного лица: оно глядело на меня с купола безумными глазами. – А теперь сядьте и перестаньте скулить, как щенок.

Доктор с трудом принял сидячее положение; ноги торчали из-под его тела, как два вертела.

– Я очень слаб…

– Совсем как я с той поры, как вы начали накачивать меня дурацкими наркотиками. – Я потянулась к его сумке и подвинула ее к нему. Щелкнула застежкой и заставила засунуть руку внутрь. – Вы знаете, как обращаться с этим браслетом. Сделайте все, что нужно, чтобы снять его с меня.

– Умоляю…

Пришлось врезать ему кулаком по физиономии.

– Хватит ныть. Я не могу сидеть и ждать целый день.

Все еще прищурив слезящиеся глаза, он принялся рыться толстыми бледными пальцами в сумке.

– Я не могу. Для браслета нужен специальный код разблокировки, а я не подумал, что он может мне понадобиться… – Морсенькс издал безнадежный тихий всхлип. – Я все еще ничего не вижу. Кажется, ты на самом деле меня ослепила.

Потеряв терпение, я перевернула сумку вверх тормашками и высыпала содержимое на пол. Множество контейнеров, флаконов, шприцев… Я рылась в медицинском беспорядке, пока мои пальцы не сомкнулись на бутылке с какой-то темно-фиолетовой жидкостью. Вытащив пробку большим пальцем, воткнула шприц в чернильное содержимое и вытягивала поршень, пока цилиндр не заполнился целиком.

– Вставайте. – Я прикоснулась кончиком иглы к его жирной шее. – Чувствуете? Это укол, который я в любой момент могу вам впрыснуть.

Он с трудом поднялся на ноги, яростно моргая:

– Чего ты хочешь этим добиться, Арафура?

– О, у меня много планов. И ни один из них вам не нужно знать. – Я чуть сильней надавила иглой, и под ее кончиком образовалась ямка на плоти, но кровь пока не пролилась. – Пошевеливайтесь. Теперь вы мой заложник, пока мы не выберемся из этого дома.

Мы вышли из комнаты; я продолжала прижимать к себе наволочку, которую наполнила раньше. Идя справа от Морсенькса, свободной рукой заломила ему руку за спину, вдавливая шприц в шею и стараясь по ходу дела не выронить наволочку. Я подумала о том, сколько конечностей у ползунов, и пожалела, что не имею парочку лишних. Во всяком случае, Морсенькс не сопротивлялся. Из-за страха перед инъекцией вся его сила была бесполезна.

– Надо воспользоваться служебным лифтом, – сказал Паладин, когда мы вышли из спальни и свернули налево, в соседний коридор. Лифт находился почти в самом конце коридора, там, где тот выходил на площадку третьего лестничного пролета.

– Я могу спуститься по лестнице.

– Не сомневаюсь. Однако я не смогу этого сделать. В служебном лифте мы поместимся втроем.

Я услышала шаги внизу: мой отец с трудом поднимался по лестнице.

– Она меня схватила, мистер Несс. Меня взяли в заложники! Ваша дочь – психопатка!

Робот открыл решетчатую дверь служебного лифта. Я втолкнула Морсенькса внутрь, почти вонзив в него иглу, а затем втиснулась так плотно, как только могла, чтобы осталось место и для Паладина. Мои босые ноги холодил металлический пол. Робот въехал задом наперед, прижав колесо к моей пятке, и одним движением конечности захлопнул решетчатую дверь. Сквозь нее я увидела, как отец добрался до верха лестницы, окинул взглядом пустую лестничную площадку, а следом заметил служебный лифт.

Я отпустила Морсенькса и потянулась к пульту управления. Это была простая металлическая пластина с кнопками для каждого этажа, включая служебные. Моя рука зависла над кнопкой входного уровня. Отец бросился вперед. Он все еще был в ночной рубашке, но уже в накинутом на плечи халате.

– Арафура, – сказал отец, от усилий согнувшись пополам и упершись руками в колени. – Что ты делаешь…

– Все в порядке, отец. Я не собираюсь причинять ему боль. Но ты выпустишь меня из дома. Никто за нами не погонится, и ты не вызовешь констеблей.

– Ты не можешь так поступить. Имя семьи, все, что мы сделали…

– Ты совершил ошибку, позволив мне прочитать газету. Теперь я знаю расписание прихода и ухода кораблей из дока Инсер. О, и ты зря потратился на некролог. Придется напечатать опровержение.

– Как я могу заставить тебя остановиться?

– Никак. Но ты поможешь доктору Морсеньксу, если не будешь меня задерживать. А еще ступай и возьми кошель с пистолями, которые были при мне. Они, видимо, в твоем кабинете, папа, – в сейфе, про который, как ты считаешь, я не знаю. Можешь взять их по пути вниз.

Лифт начал спускаться. Отец отдернул пальцы от решетки, как будто сквозь нее пропустили электричество. Я смотрела на него, поднимая голову по мере того, как лифт опускался ниже уровня пола. На секунду-другую отец застыл на месте, как актер, забывший роль. Затем он направился к лестнице.

– С пистолями или без, – сказал Морсенькс, – но до Инсера тебе не добраться.

Мне пришлось собрать все свое самообладание, чтобы не всадить в него шприц тотчас же.

Лифт достиг первого уровня, миновав главные этажи и сумеречные, лишенные окон служебные коридоры между ними. Кабина двигалась медленно, и отец легко опередил нас, хотя и спускался по лестнице. Он сжимал в руках кошель, выглядел запыхавшимся, а его лицо было потным и мертвенно-бледным.

– Мы можем поговорить об этом, – прохрипел отец.

– Мы поговорили, – сказала я, когда Паладин открыл решетчатую дверь и выехал из лифта, а мы с Морсеньксом сразу же последовали за ним. – И уже сказали все, что нужно.

– Ты зря причиняешь вред.

– Вред? – Я со смехом выплюнула это слово в ответ. – Ты даже не знаешь, что это значит. Вред причиняют люди с гарпунами и арбалетами. Вред – это когда кого-то заставляют кричать просто ради того, чтобы повеселиться. Вред – то, что Боса Сеннен сделает с Адраной, когда узнает, как она солгала, чтобы защитить меня.

Он протянул кошель:

– С этим ты далеко не уйдешь.

– Значит, и ты по ним скучать не будешь. Брось кошель Паладину.

Отец поморщился и сделал, как было велено. Робот резко вскинул руку и без видимых усилий поймал кошель.

– Просканируй, как сканировал когда-то наши карманы.

– В кошельке лежат пистоли, – сказал робот. – Но я не могу определить количество или ценность.

– И так сойдет.

Если отец присвоил один-два пистоля из заработанного, я не сомневалась, что оставшегося хватит, чтобы добраться до причала, и даже с небольшим запасом на крайний случай.

Мы двинулись дальше по коридору. Отец направился к главному входу, пытаясь преградить мне путь.

– Открой.

– Фура, пожалуйста. Давай хоть сядем и…

– Она говорит серьезно, – сказал Морсенькс высоким, напряженным голосом. – Мое обоснованное медицинское мнение таково: ваша дочь больше не несет ответственности за свои поступки.

– О, еще как несу. Я еще никогда раньше так не несла. Открывай двери.

– Я не отпущу тебя просто так, – сказал отец, отпирая двойные створки. – Ты ведь это понимаешь, правда? Я слишком сильно тебя люблю. Я пошлю констеблей, свяжусь с мистером Квиндаром, сообщу властям дока Инсер… тебе некуда будет идти.

– Ошибаешься, – сказала я, когда он широко распахнул двери и утренний холод хлынул в вестибюль. – Я могу пойти куда угодно. Пятьдесят миллионов миров, все шарльеры и Пустошь в придачу. И я буду обыскивать каждый угол, пока не найду ее.

Мне пришлось протиснуться мимо отца, все еще держа доктора Морсенькса в заложниках. Колеса Паладина застучали по длинной низкой лестнице, соединяющей дом и сад. Он мог справиться с такими ступеньками, если их не слишком много.

– У тебя ничего нет! – крикнул мне вслед отец. – Только ночная сорочка. Ты почти не одета. Ты даже босиком! Ты не можешь уйти на все четыре стороны в таком виде.

Паладин прибавил скорость. Я толкнула Морсенькса вперед. Каменная мостовая холодила мои ноги, одновременно заставляя чувствовать себя умной, живой и бесстрашной. Я оглянулась. Силуэт отца вырисовывался в дверном проеме, на фоне желтого света внутри – тепла и безопасности моего дома, – и я ощутила тихий, волнующий стыд за свою жестокость.

Отец спустился по ступенькам. Он зашагал быстрее, затем перешел на шаркающий бег, пытаясь добраться до меня прежде, чем я достигну ворот. Обычно они были заперты, но Морсенькс нанес ему визит, и ворота остались открыты.

– Фура… – крикнул отец и не смог больше выдавить из себя ни слова. Дышал прерывисто и сухо.

А потом и вовсе остановился. Я понадеялась, что он решил меня не преследовать, но причина была не в этом. Он уставился на собственную руку, коснувшуюся груди, и на его лице проступило мрачное изумление. Затем отец рухнул лицом вниз, прижав к груди обе руки.

Это был еще один из тех моментов, когда существовали две версии меня, готовые пойти разными дорогами. Наличествовала более добрая, милая Фура, которая вернулась к умирающему отцу и утешила его, хотя знала, что в конечном итоге это ничего не изменит. И была еще одна – более жестокая и ледяная, которая стояла у ворот и смотрела, просчитывая все варианты, словно они были лишь числами, нужными для перемещения между шарльерами, ледяными и безразличными, как неподвижные звезды.

Записывая все это теперь, выцарапывая буквы таким образом, который никогда не станет для меня легким и естественным, я не могу сказать, что горжусь своим поступком. Вовсе нет. После всей той любви, которую он мне подарил, я должна была к нему вернуться. Надо было отпустить Морсенькса и обойтись с отцом как можно лучше, пусть в моих силах было немногое. Но я этого не сделала. Я просто стояла и смотрела на него, и все, на что меня хватило, – это прошептать «прости», и за единственное слово я едва не поплатилась всей своей решимостью. А потом я повернулась – зная, что он умирает, что я больше никогда не увижу его живым, – и пошла прочь. Думаете, я проявила равнодушие, ведя себя так, продолжая воплощать в жизнь свой план, как будто с отцом ничего не случилось? О, мне было не все равно. От увиденного меня разрывало изнутри, и эти дыры становились еще шире от осознания того, что я должна продолжать думать об Адране, как бы сильно это ни ранило моего отца или меня, когда осядет пыль.

Все, что я могла сделать, – это повторять одно и то же слово беззвучно, как будто я говорила его в большей степени себе, чем ему: «Прости, прости, прости…»

А потом мы прошли через ворота, и я, повинуясь суетливому чувству приличия, как следует заперла их.

Мы вышли на Халигон-стрит, где высокие жилые дома и особняки стояли по обе стороны, точно стены пурпурного каньона. Большинство окон все еще были темными или занавешенными, но кое-где горел свет: кто-то рано встал или заинтересовался шумом, доносящимся из поместья Нессов. На улице, однако, все еще царила тишина. Я рассчитывала бросить Морсенькса и затеряться в потоке пешеходов и машин, но на Халигон-стрит не было ни души.

– Ты омерзительна. Ты вела себя с отвратительной жестокостью. Бросить отца таким непристойным, черствым образом…

– Вы не отличаете жестокость от доброты, доктор. И прекратите болтать, если не хотите получить укол.

– Куда ты меня ведешь?

– В одно хорошее место. Награжу вас за то, что вы так мило со мной обошлись.

Мы повернули направо и проследовали по крутому изгибу Халигон-стрит к перекрестку с более широкой Джонсери-роуд. Это была одна из главных магистралей, пересекающих Хадрамо, и даже в столь ранний час она оказалась достаточно оживленной для моих целей: в обоих направлениях двигались всевозможные транспортные средства. Навстречу нам выехал трамвай, покидая парк Маварасп. Вспышка электричества сверкнула на его крыше и просыпалась градом искр на рельсы и булыжную мостовую Джонсери-роуд, и я вспомнила, как мы с Адраной ездили на таком же в парк, чтобы поесть мороженого, покататься на коньках и потанцевать под музыку оркестра.

Но этот шел в противоположном направлении. Над его передней частью было написано желтыми буквами: «Станция „Инсер“».

Я вскинула руку, и трамвай начал замедлять ход.

– Поднимайтесь без шума, – прошептала я, перемещая шприц с шеи Морсенькса ему на поясницу. – Я буду прямо за вами.

– Я ничего не вижу.

– Вам и не надо. Просто отыщите свободную скамейку в хвосте трамвая.

Вагон остановился прямо перед нами. Морсенькс забрался внутрь, пошарил рукой вокруг и отыскал поручень, а потом, получив от меня ободряющий толчок, начал пробираться вдоль отсека. Я сунула в щель рядом с водителем пистоль с одной мерой:

– За нас троих до станции «Инсер». Я, мой дядя и робот.

– Этого хватит туда и обратно, – проворчал водитель. – Но робот останется впереди.

– Ладно. – Я пожала плечами. – Оставайся тут, Паладин, у двери.

Может, водитель и удивился компании из грузного лунолицего слепца в черной одежде, поврежденного робота и босоногой девушки со светящейся кожей, но не подал вида. Другие пассажиры тоже не слишком заинтересовались новыми попутчиками. Я старалась не смотреть никому в лицо, опасаясь, что меня могут узнать. Но в столь ранний час, думаю, большинство из них были трудягами, которые ехали на смену, и у них имелись дела поважнее.

Я устроилась рядом с Морсеньксом, когда трамвай тронулся в путь.

– Если ты меня ослепила, я тебя разорю.

– Вот и благодарность за то, что мы столько лет давали вам работу. Вы и впрямь неприятный экземпляр, доктор Морсенькс. Мне следовало бы послушать Адрану много лет назад.

– К этому времени суматоха уже должна была привлечь внимание констеблей. Они разберутся, что ты задумала, и заблокируют поезда, следующие до Инсера. Тогда все пистоли мира тебе не помогут.

– Да заткнитесь вы наконец. Хотите, чтобы все в трамвае услышали?

Но на самом деле никакого риска не было: вагон слишком громко лязгал и грохотал. На пересечении Джонсери-роуд и Хай-Хилл-роуд он прогремел по расходящимся рельсам, и я воспользовалась шумом, чтобы незаметно встать со скамьи. Мои босые ноги ступали бесшумно, когда я медленно шла к передней части трамвая. Позади меня Морсенькс продолжал самозабвенно сыпать упреками.

Я наклонилась к водителю:

– Дам тебе еще пистоль в одну меру, если остановишься сейчас, выпустишь меня и робота и поедешь дальше, как будто ничего не случилось.

Водитель положил руку на рычаг тормоза:

– Я думал, вы едете на станцию «Инсер».

Я сунула монету в щель:

– У меня изменились планы.

Глава 15

Джонсери-роуд и Хай-Хилл-роуд заканчивались у Зала Истории, а от трамвайной остановки вблизи от него было рукой подать до шумного и суетливого Нейронного переулка. Мы вошли в Драконьи врата в северном конце. Случались периоды, когда здесь было спокойнее, чем обычно, но никогда не бывало по-настоящему тихо, даже в столь ранний час: это было сущее благословение. Мы двинулись сквозь шумный, вонючий поток посетителей. Дыхаль была тяжелой от духов, феромонов, наркотиков, алкоголя, не говоря уже о просачивающемся сквозь них смраде мочи и рвоты, – и еще не стоило зацикливаться на состоянии камней под ногами, размышляя о причинах их жирности.

Я шла с высоко поднятой головой, бросая вызывающий взгляд на любого, кто хотя бы посмотрел в мою сторону или выражением лица отчасти намекнул, что мне здесь не место. Я представляла себе, как говорю им: «Мое имя – Фура Несс. Я читала кости под командованием Ракамора. Я видела „Рассекающую ночь“ и осталась в живых. А у вас какая история?..»

– У меня есть кое-какая информация, – сказал Паладин, ковыляя рядом со мной. – Я бы не стал признавать такую возможность, но я более чем способен обнаружить и перехватить трещальные каналы, используемые констеблями. Им было поручено в срочном порядке найти некую молодую женщину, и есть сведения о следящем устройстве.

– Я должна избавиться от этой проклятой штуки. Если ты можешь делать такое с трещальником констеблей, можешь отследить сигнал браслета?

– Нет. Возможно, он прерывистый или использует канал, который я не могу перехватить. Что ты здесь надеешься отыскать?

– Слесаря. Мы с Адраной видели кого-то похожего в ту ночь, когда пришли сюда. Постой, чего это я… Ты же пришел тогда за нами. Ты должен точно знать, где что расположено.

– Должен, – согласился Паладин. – Но воспоминания о том вечере так и не были должным образом закреплены в моих долговременных записях.

– Не важно. Мы начали с Драконьих врат и не успели далеко уйти, как заметили тебя и спрятались у мадам Гранити.

Я невольно замедлила шаг, увидев ее палатку в бело-голубую полоску. В тот раз я вошла внутрь, думая, что это случайность, что Адрана просто обнаружила для нас полезное укрытие. Но к тому времени я уже была захвачена хитроумным часовым механизмом ее плана. Она очень хотела, чтобы мы отыскали торговку костями.

– Там есть слесарь, – объявил Паладин. – Должно быть, это тот, кого ты имела в виду.

Нужное мне место располагалось в трех кварталах от палатки Гранити, по левую сторону улицы, – и это был настоящий магазин, а не какой-нибудь ларек, втиснутый в свободную щель. Я узнала витрину. В окне были выставлены полки с замками, сувальдами и ключами. Вывеска над дверью гласила: «Ремонтируем или открываем замки всех миров. Новые ключи и дубликаты. Все Эпохи, все Заселения. Обезьяньи и пришельческие. Защита от роботов. Для нас не существует слишком сложных механизмов или комбинаций».

– Если они не могут этого сделать, – сказала я, – то никто не сможет.

Я вошла первой. Человек в фартуке стоял у прилавка, разглядывая что-то на нем через увеличительное стекло. В остальном магазин был пуст.

Он медленно поднял голову, отложив в сторону изящные инструменты своей профессии:

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я подошла к прилавку, сопровождаемая Паладином, и с глухим стуком опустила запястье на него:

– Хочу, чтобы эту штуку сняли.

Мужчина взял мою руку в свою и опустил лупу, чтобы рассмотреть браслет:

– Я никогда не видел ничего подобного. Я бы сказал, Одиннадцатое, может быть, Двенадцатое Заселение… но не стал бы рисковать пистолями из-за такого предположения. А что он делает? Ведь это явно не простое украшение.

– Это система слежения. Человек, который его на меня надел, сказал, что замок кодовый.

– И существует ключ?

Я молчала, пока он не поднял лупу и не посмотрел мне в лицо.

– Да.

– Полагаю, есть веские причины, по которым вы хотите его снять.

Я со стуком бросила кошель с пистолями на прилавок.

– Если снимете его с меня быстро – скажем, в ближайшие пять минут, – трехмерный пистоль будет ваш.

– Так вы торопитесь…

Он бросил настороженный взгляд в сторону Паладина, потом наклонился и выдвинул какой-то ящик, спрятанный за стойкой. Выпрямился с пригоршней зондов, подсоединенных к кабелям – на каждом горел огонек. Поставил на прилавок угловатое устройство, похожее на маленький кассовый аппарат, и подключил к нему зонды. Затем начал постукивать ими по моему браслету и подмечать, как устройство тихонько щелкает в ответ.

– Здесь имеется замок, и он закодирован электромагнитным способом, – проговорил слесарь тихим, задумчивым голосом. – Никогда раньше не видел ничего подобного. Похоже, это ключ с десятью параметрами… восьмеричное кодирование. Тут есть защита от взлома, так что…

В браслете что-то звякнуло.

– Что такое?

– Кажется, я только что случайно запустил защиту от взлома.

Паладин сказал:

– Браслет начал транслировать местоположение. У меня нет возможности его заглушить.

Я подняла глаза на человека с лупой:

– Ваша вывеска говорит, что для вас не существует слишком сложного механизма или комбинации. Какую часть из этого я неправильно поняла?

Мужчина снова постучал зондами по браслету:

– Замок перезагрузился. Теперь, чтобы его открыть, понадобится нечто большее, чем электромагнитный код. Что-то вроде прямого доступа. Я с таким не справлюсь.

– Тогда вам придется снять его с меня каким-то другим способом. Вы же открываете сейфы или высверливаете замки, когда ключи застревают.

– Он у вас на запястье.

– И я хочу его снять.

Я подумала о сигнале, который уже должен был предупредить констеблей. Им не потребуется много времени, чтобы сузить поиски до Нейронного переулка.

Слесарь наклонился, выдвинул ящики стола, загремел инструментами. Достал крошечную отмычку и попытался вскрыть корпус браслета, но не смог его поцарапать.

– Даже коснуться не могу, – проговорил он, качая головой. – Значит, и с резаками тоже ничего не выйдет. Тот, кто это на вас надел, очень не хотел, чтобы его сняли.

– У вас есть энергетические инструменты? Эффекторные батареи? Когерентные лучи? – спросил Паладин.

– Нет… ничего подобного. А ты что, солдат? – И внезапно кровь отхлынула от его лица, как будто кто-то открыл кран в шее. – Вы так сильно хотите его снять. Есть один способ, но он вам не понравится.

Я посмотрела на него не моргнув глазом:

– Вы хотите сказать, что можно отрубить руку.

– Только кисть. Кисть, и все.

– Нет, – повелительным тоном заявил Паладин. – Я этого не позволю.

– Через три двери от моей, с этой стороны переулка, – сказал слесарь. – Брокер по конечностям. Вот чем они занимаются. Одно снимают, другое прикрепляют. Они хороши. Надежны. Работают быстро и чисто.

– Нет, – повторил Паладин.

Я снова повернулась к роботу:

– Это всего лишь плоть и кости. Это ничто по сравнению с моей сестрой – ничто по сравнению с тем, что она уже пережила.

– Это обойдется вам дороже, чем три пистоля, – сказал слесарь.

– Я бы взяла с вас деньги за то, что вы провалили эту работу.

– Я возражаю, – сказал Паладин, но уже не так уверенно, как будто на каком-то уровне он смирился с моим решением. – Это противоречит моему императиву защиты.

– Если хочешь защитить меня, то поможешь во всем, что задержит констеблей.

– Скажите им, что это я вас послал, – крикнул нам вслед слесарь.

Мы вышли из магазина. Я прижала браслет к животу, как будто это могло заглушить сигнал слежения. Паладин обогнал меня, когда показалась лавка брокера конечностей.

– Это наспех продуманный план действий. Нам еще предстоит исчерпать все остальные возможности…

– Я не вижу других вариантов, Паладин. Ты не можешь заглушить сигнал, и слесарь не смог снять браслет. А что сейчас делают констебли?

– Они определили, что ты направляешься к пристани, а не в Инсер. В этот район стягиваются отряды. Но если бы мы смогли найти запечатанную комнату, камеру с металлическими стенами…

– Они все равно догадаются, что я где-то поблизости, и тогда констеблям не потребуется много времени, чтобы перевернуть все вверх дном. В любом случае я хочу добраться до пристани, а не прятаться в Нейронном переулке.

– Какая-то перчатка или покров, способный блокировать сигналы…

– Если ты найдешь магазин, где продают что-то подобное, я туда поспешу.

– Лучший слесарь.

– Если ты кого-то знаешь, Паладин, кричи сейчас же. – Я стояла у витрины торговца конечностями, подавляя внутреннюю дрожь, когда рассматривала выставленные на витрине товары и услуги. Одно дело – хихикать от ужаса вместе с сестрой, когда ни одна из нас не думала, что у нас когда-нибудь появится повод войти сюда.

Но теперь мне уже не до смеха.

В витрине было два вида конечностей. В пузырящихся зеленых трубках находились живые руки и ноги, поддерживаемые искусственным путем. Они были хирургически удалены у доноров и либо проданы в магазин, либо заложены в обмен на ссуду. Даже сквозь зеленое стекло было видно, что выбор включает все разновидности возраста, оттенков кожи и размеров. Другие конечности были механическими, они располагались на стеклянных подставках или бархатных постаментах; некоторые были настроены так, чтобы демонстрировать весь свой диапазон функций, так что отделенная от тела рука могла открываться и закрываться в замедленном ритме. Некоторые были очень похожи на живые, другие выглядели такими же грубо функциональными, как захваты Паладина.

– Есть новости… – проговорил робот. – Не очень-то приятные. Хочешь услышать?

– Рассказывай.

– Переговоры по трещальнику продолжаются. Но я услышал упоминание о том, что некие важные сведения были переданы властям непосредственно перед тем, как их источник скончался. Мне очень жаль, Арафура. Но я не могу не сделать очевидного вывода.

Мне тоже все было ясно, но думать об этом и выражать словами – две разные вещи. Казалось, что дверь все еще слегка приоткрыта, и я не собиралась захлопывать ее, признаваясь в том, что уже знала в глубине души.

Вместо этого я взяла свои чувства и сколотила из них что-то твердое, острое и непреклонное.

– Тогда еще меньше причин возвращаться домой.

– Если ты хочешь пройти через это, – сказал Паладин через мгновение, как будто он беспокоился за меня, – то слесарь был прав. Тебе не нужно жертвовать чем-то большим, чем кисть.

Но мой взгляд был прикован к механической кисти и предплечью на одном из бархатных постаментов. Это была красивая штуковина, с изящным дизайном и элегантностью в суставах пальцев и запястья. Конечность была сделана из серебристого сплава, украшена нефритовой инкрустацией, а на запястье и в предплечье имелись резные окошки, чтобы показать сложные сверкающие механизмы внутри.

Я толкнула дверь и вошла. Мое тело кричало мне, чтобы я повернулась, сдалась констеблям, вернулась домой и поцеловала отца в щеку – все, что угодно, только не то, что мне предстояло сделать.

В магазине был центральный прилавок, выстроенный вокруг витрины, где было еще больше пузырящихся трубок и медленно открывающихся и закрывающихся рук. Все было очень чисто и спокойно, как в вестибюле банка, с креслами вдоль стен, где люди могли подождать. Клиентов не было, но как раз в тот момент, когда я вошла, из задней комнаты появился мужчина с забинтованной рукой: похоже, она была живой и новой, только что привитой к его предплечью. Он зачарованно смотрел на нее, сгибая и выпрямляя пальцы.

– Я хочу, чтобы вы это отрезали, – сказала я одетой в халат женщине за прилавком, подняв руку. – Я знаю, что вы можете все сделать быстро. Но надо еще быстрее.

Она посмотрела на меня с сочувствием:

– Милая, прости, но ты не можешь просто так войти сюда и заявить…

– Десятимерный пистоль говорит, что могу. – Я швырнула монету на стойку. – Вон то предплечье с кистью в витрине, которое стоит двадцатку. Его хочу взамен. Скажем, сорок мер за всю работу; пятьдесят – если справитесь в течение следующих десяти минут.

Женщина посмотрела поверх меня на робота, как будто это был какой-то тест, который она вот-вот провалит. Но Паладин ничего не сказал.

– Тебе не нужна эта красивая штука, дорогая. Если ты просто хочешь снять браслет, тебе не требуется механическая рука. Мы можем сделать это быстро и чисто, сохранить нервные окончания, все пришить обратно… конечно, это займет больше времени, но ты сохранишь собственную конечность, а этого хочет большинство людей…

– Я не большинство. Снимите с меня браслет и отрежьте там, где надо, чтобы закрепить металлическую руку. Ту, которая с зеленой инкрустацией.

– Ты уверена в этом, дорогая? – Женщина вытащила ключи. Подошла к витрине, открыла заднюю часть и вытащила оттуда выбранный мною протез. Подняла мой рукав и приложила штуковину для сравнения. – Да, размер подходящий. Повезло тебе, что рука не правая.

– Да уж, я везучая. Расскажите, как это происходит.

Она показала мне конец фальшивой руки, на котором была выемка. Это была вогнутая поверхность с маленькими дырочками.

– Это прикрепляется к тебе. Потребуется несколько дней, чтобы установилась связь, и по ходу дела будет немного больно. Затем он соединится с твоей нервной системой. Тоже не самый приятный процесс. Но как только он завершится, сможешь пользоваться рукой, как настоящей. – Она одобрительно провела пальцем по нефритовой инкрустации. – Да уж, очень хорошая работа. Одиннадцатое Заселение. В Империи Вечно Набегающих Волн кое-что знали о протезной хирургии. И еще она прочная. Побывала на нескольких телах.

– Экскурс в историю можете пропустить. Я ее хочу. Приступайте немедленно.

– Ты сказала, пятьдесят пистолей. – Взгляд у женщины сделался проницательным. – Любой, кто так торопится, может дать еще чуть больше. Допустим, семьдесят?

– Шестьдесят, или я ухожу.

Женщина смерила меня оценивающим взглядом. В ее глазах читалось неохотное уважение.

– Значит, шестьдесят. Но мы ее не обсуждали, что ты хочешь сделать с рукой, когда ее отрежут.

– Меня это не волнует. Положите ее в свою витрину, мне все равно. Но мне нужен браслет.

– Если ты так решила…

– Да.

– Тогда тебе лучше пойти со мной.

Я снова посмотрела на Паладина:

– Со мной все будет в порядке. Это же ерунда.

Мы прошли в комнату без окон с тяжелым зеленым креслом, привинченным к полу. Женщина заставила меня сесть в него; ее взгляд задержался на моей одежде и ногах, но, очевидно, она решила для себя, что мои деньги имеют значение, в отличие от моего внешнего вида.

– Назад пути нет, – сказала женщина, заставляя кресло откинуться назад.

– Я туда и не собиралась. Давайте покончим с этим.

Вместо подлокотников кресло имело две цилиндрические зеленые трубки, каждая из которых была достаточно толстой и длинной, чтобы вместить руку до локтя. Я положила правую на мягкий верх одной трубки и вставила левую в открытый конец другой, на котором была мембрана, похожая на радужную оболочку, – она автоматически затянулась.

– Некоторые люди предпочитают смотреть. А другие – нет.

– Будет больно?

– Нет. Так говорят. – Женщина стояла позади меня, работая с панелью управления в спинке кресла. – Но ты наверняка будешь чувствовать, что что-то происходит. Готова?

– Приступайте.

Я ощутила два резких холодных укола, а затем моя рука превратилась в онемевший груз, свисающий с локтя. В зеленом цилиндре что-то зажужжало, и почувствовалось смутное холодное царапанье, как будто чьи-то ледяные ногти очертили круг на моем предплечье, на полпути между запястьем и локтем. Затем последовала череда быстрых щелчков – наверное, их ощущают корни растений, когда кто-то отрезает побеги, – и скрежещущий гул, вибрация, прокатившаяся сквозь мембрану до самого плеча и обратно к локтю.

Женщина склонилась над панелью управления:

– Как дела?

– Не больно.

– Почти закончили. Все очень чисто, и, поскольку нервные окончания отключены, послеоперационный дискомфорт не должен быть слишком сильным. Те, кто создавал эти машины, знали толк в своем деле.

– А как насчет фальшивой руки?

– Сперва главное. – Она обошла меня слева и открыла откидную пластину на другом конце трубы. Заглянула внутрь, как человек, достающий почту, и вытащила совершенно неповрежденную руку – кисть с браслетом и половину предплечья. Разрез был бескровным, как на пластиковой анатомической модели.

Наверное, мне следовало бы испытать шок, но в тот момент я не могла связать эту руку ни с какой частью себя.

– Хорошая конечность, – сказала женщина, взвешивая ее на ладони. – За нее тоже можно было бы получить приличную цену, если бы не световой плющ, который растет внутри. Мы его вытравим, но все равно нужно будет упомянуть об этом в гарантии. Видишь ли, клиенты очень разборчивы. Ты ведь не на Мазариле подхватила эту привычку, верно?

– Привычку? – переспросила я.

Верхняя часть моей руки все еще накрепко застряла в трубке.

– Ну да – рано или поздно, если не избавиться от светового плюща, организм к нему привыкает. Но тебе решать… как и с этим.

Она сняла браслет, сдвинув его назад вдоль руки – у верхнего конца пришлось приложить усилие, – а затем опустила всю отрезанную конечность в зеленую емкость, похожую на колбы в витрине.

Потом женщина просунула фальшивую руку внутрь через конец трубки, прежде чем закрыть откидную пластину.

Где-то между локтем и запястьем – вот только запястья не было – я почувствовала холодный контакт. Я вздрогнула, но только один раз.

– Рука сама присасывается. Он будет держаться довольно хорошо, пока связи не прорастут сквозь разрыв, но в течение нескольких дней постарайся не драться.

– Я и не собиралась.

Мембрана расширилась. Я восприняла это как намек, что можно вытащить руку, и увидела место, где плоть исчезала под изукрашенным драгоценными камнями серебристо-зеленым наручем. Я все еще не чувствовала это частью себя. Но оно и не ощущалось как нечто чудовищное, прикрепленное к моему телу. Я уставилась на протез с тихим изумлением, словно ребенок, впервые увидевший собственные пальцы. Попыталась сжать кулак, но рука оставалась неподвижной и не реагировала, как будто была сделана из цельного куска металла.

– Как я и говорила. – Женщина склонилась надо мной. – Слишком поздно, чтобы передумать.

– Я не передумала. Вы говорите, она сама уляжется как надо?

– Чем больше станешь пытаться ее использовать, тем быстрее она поймает нервные импульсы и начнет учиться. А потом все пойдет довольно гладко. Слабый зуд, покалывание – это нормально. Но держи ее в сухости и следи за грибковыми инфекциями под рукавом. Если возникнут проблемы, ты знаешь, где нас найти.

– Не думаю, что будут проблемы.

Шатаясь – больше от шока, чем от чего-то еще, – я взяла браслет в правую руку и вернулась в главную часть магазина. Паладин все еще ждал там. Хорошо, что у него не было лица или каких-либо других средств выражения отвращения, омерзения или потрясения.

– Мы должны уничтожить это. Оставлять его здесь слишком рискованно, если констебли хорошо меня опишут.

– У нас может не быть много времени, – сказал Паладин. – И возможно, есть лучшее решение.

Я погладила свою металлическую руку, пораженная чрезвычайно элегантным дизайном протеза – продуктом лучшего, более утонченного времени, чем наше собственное. «Она, ко всему прочему, будет крепкой», – решила я. Ничто хрупкое не смогло бы выдержать двух Заселений и остаться полезным.

– Что ты предлагаешь?

– Лучше перенести браслет в другое место, чем уничтожить его. Я мог бы это сделать, но я не сумею двигаться так быстро, как человек, и я предпочел бы остаться с тобой. Тебе хватит сил, чтобы идти?

– Да, со мной все в порядке.

– Тогда продолжим. – Паладин выпустил захват. – Дай мне пистоль низкого достоинства. Самый малоценный, что у тебя есть.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала торговка конечностями. – Куда-то спешить сразу после такой процедуры… ты сама себе навредишь.

Я бережно прижала кошель к груди непослушной конечностью и здоровой рукой выковыряла из него одномерный пистоль, последний, который у меня был. Отдала его Паладину и сунула браслет в другой захват робота.

В Нейронном переулке мы нашли девушку, которая была готова побегать с браслетом в обмен на пистоль. Она была примерно моего роста и телосложения, хотя на этом сходство и заканчивалось.

– У тебя не будет никаких неприятностей. Констебли ищут меня, а не тебя, и дело вовсе не в браслете. Выбрось его, если они приблизятся.

– В какую сторону бежать?

– Обратно к Драконьим вратам. Если доберешься так далеко, прыгай на трамвай, идущий к станции «Инсер». Езжай на нем как можно дальше. Остерегайся констеблей и тощего мужчину со шрамом на лице.

– Что-то не похоже на констебля.

– Он другой. Но ты всех опередишь, я знаю. – Я ободряюще похлопала ее по плечу здоровой рукой, прижав к груди металлическую.

– Ты странная, – сказала девушка. – Мне бы не помешало узнать твое имя.

– Фура Несс.

Разумница оказалась смышленой и не выбрала легкий путь назад к Драконьим вратам. От главной улицы ответвлялась сотня маленьких боковых проулков, и все они вели к тесному, гноящемуся лабиринту закоулков и узких проходов, которые едва ли можно было назвать переулками, не говоря уже об улицах, но все это было частью Нейронного переулка, и я предполагала, что она знала его лучше других. Я посмотрела, как девушка исчезла из виду, положив браслет в карман.

– Может быть, он перестал работать.

– Нет, – ответил Паладин. – Возвратный сигнал все еще был активен. И ты все еще очень сильно рискуешь быть пойманной. Мы должны поспешить на станцию, пока констебли не накинули петлю на весь этот район. У тебя еще остались деньги?

Я потрясла кошельком:

– Меньше, чем когда мы начинали. Но справимся.

Мы с Паладином двинулись по извилистому руслу Нейронного переулка, стараясь идти не быстрее других посетителей. Меня била дрожь, ноги подкашивались, и я поняла, что торговка конечностями была права, когда говорила, что мне нужно отдохнуть. Но у меня были дела, и теперь я хотела, чтобы все выглядело так, как будто фальшивая рука была частью меня в течение многих лет. Я старалась, чтобы она свисала естественно, раскачиваясь с каждым шагом; расправляла плечи и поднимала подбородок, как будто была хозяйкой этого места. «Никогда не видел девушку без обуви, не так ли? Убери от меня свои лампы, разумник, или я засуну этот кулак туда, куда фотоны не долетают».

– Должен признаться, я не думал, что у тебя хватит мужества.

– Так было нужно. Мне жаль, если от увиденного у тебя все внутри в узлы завязалось, но я теперь лечу под всеми парусами. – Потом я улыбнулась ему в ответ. – Ох, Паладин, ерунда какая – мне с трудом удается не говорить так, как разговаривают космоплаватели. Может, это и к лучшему. Я и должна изъясняться так, словно уже бывала в космосе, верно?

– Верно.

– Всего один раз, и завершилось все не сказать чтобы справедливо. Даже не знаю, удастся ли мне блефовать, если начнут задавать вопросы про другие корабли и других капитанов.

– Стоит на тебя взглянуть – и можно решить, что лучше не утруждать себя вопросами.

– По-твоему, я выгляжу свирепо?

– Бесспорно.

– Хорошо. – Я улыбнулась про себя и попыталась послать сигнал новым пальцам, чтобы они сжались в кулак. – Если такова цена, Паладин.

– Я вот что скажу, – ответил робот. – В той мере, в какой машина с моим когнитивным потолком способна испытывать некое чувство, которое можно назвать восхищением…

– Продолжай.

– Возможно, это состояние ума не так далеко от моего нынешнего мнения о тебе. Твоя сестра гордилась бы тобой.

– Будет гордиться, Паладин. Будет.

– Я оговорился.

Нейронный переулок представлял собой похожее на ночной кошмар скопище закоулков и проулков, но по краям он был обнесен стеной, и единственными легкими точками входа были Драконьи и Кошачьи врата. Мы приближались к последним. От Кошачьих врат – самого юго-восточного конца переулка – до станции Хадрамо было всего несколько минут ходьбы. Не было видно ни констеблей, ни Видина Квиндара, и я начала думать, что мы, возможно, были достаточно проворны и умны, избавившись от браслета. Но потом мы с Паладином завернули за угол, последний перед Кошачьими вратами, и увидели их: констебли со сверкающими синими эполетами – может, шестеро, – а сзади стоял Квиндар.

Я вздрогнула. Инстинкт потребовал повернуть назад, замереть, нырнуть в какое-нибудь укрытие – магазин или бутик.

Но они меня еще не заметили.

– Продолжай, – сказал Паладин.

И я пошла вперед, не смотря им в глаза, и их взгляды скользили мимо, не останавливаясь на мне. Они сосредоточили внимание на дальней части Нейронного переулка, ближайшей к Драконьим вратам.

– Отойди немного назад. Давай сделаем вид, будто мы не вместе. Воссоединимся после Кошачьих врат.

Даже Видин Квиндар не заметил меня. Это было видно по тому, как он стоял, забравшись на крыльцо магазина, чтобы приподняться над головами прохожих, держа руку под полями шляпы, а его пронырливые глаза всматривались в даль. Я продолжала идти, хотя каждый шаг приближал меня к разумнику, которого мне больше всего хотелось избежать. Очевидно, Квиндар и констебли были обеспокоены тем, что я могу воспользоваться Кошачьими вратами, но они и не подозревали, что я уже так близко к ним подхожу.

Квиндар стоял в трех магазинах справа от меня, в ожидании приоткрыв рот от идиотской сосредоточенности, но его глаза были суровыми. Через Кошачьи врата вошли еще два констебля. Квиндар кивнул им, что-то сказал, и те побежали трусцой, пробираясь сквозь толпу и обходя меня слева. Я подняла свой протез, надеясь, что его вид заставит Квиндара подсознательно отметить меня как не сто́ящую дальнейшего разглядывания. Он должен был следить за многими вещами, но точно не за девушкой с жестяной рукой.

Теперь до него остался лишь один магазин, и мне пришлось подавить желание перейти на другую сторону переулка. Такой маневр привлек бы внимание, а это был непозволительный риск. Квиндар что-то вытащил из кармана – какую-то черную коробочку – и ухмыльнулся, прежде чем приложил ее к правому уху. Что-то пробормотал, трогая ногтем другой руки свой шрам. Я была почти у его ног, а он все еще смотрел куда-то вдаль.

Из коробочки Квиндара послышался голос, и я услышала, как он сказал:

– А разумница-то смышленая. Надо было догадаться, что она обведет нас вокруг пальца. Соображайте, парни, она может быть где угодно в этой сточной канаве. – И тут он с почти благодетельным видом уставился на меня. Его кривая усмешка начала расползаться все шире и шире. – Ну ты глянь! Старый Видин еще не потерял хватку! Она здесь, парни, – у Кошачьих врат!

Я попыталась убежать, но поскользнулась на жирной мостовой, и ему хватило этого шанса, чтобы спрыгнуть с крыльца и схватить меня за руку. Его пальцы сомкнулись, а потом осознание неправильности ощущений – его плоть на моем металле – оказалось достаточно сильным, чтобы он ахнул:

– Что же ты наделала, детка моя?

– Отпусти, – прорычала я.

Протез начал отделяться от культи, и впервые с того момента, как я покинула торговку конечностями, мне стало больно – очень больно. Я завизжала. Квиндар схватил меня за здоровую руку.

– Это не ваше дело, – прорычал он всем и каждому, когда в людском потоке вокруг нас открылось свободное пространство. – Эта девушка несовершеннолетняя, и она сбежала из дома. И поглядите, что она учудила с рукой, оставшись без присмотра!

Я боролась изо всех сил, но от этого не было никакого толка. Краем глаза, однако, я видела Паладина, сокращающего расстояние, на которое он успел отдалиться, раскачиваясь из стороны в сторону, как метроном. Его колеса скользили по колеям и трещинам.

А затем Паладин прогремел:

– Отпусти ее.

Квиндар пристально посмотрел на робота:

– Ты та самая груда металла, которую я разбил у Гранити.

– Да, я помню.

И это была ложь, но я была горда Паладином за то, что он так сказал.

– В чем твоя проблема – вмятин маловато?

– Проблема в вас, мистер Квиндар.

Тон робота заставил Квиндара вздрогнуть от беспокойства, но этого было недостаточно, чтобы он ослабил хватку. Он все еще слишком крепко сжимал мою искусственную руку и ногтями впивался в плоть другой руки.

– Ты бы лучше следил за своим тоном, робот, – сказал Квиндар. – Вы, машины, сидите не на верхней жердочке – по крайней мере, в нынешнем Заселении.

Внутри Паладина полыхнул свет, и Квиндар, вскрикнув, тотчас же меня отпустил.

– Все в порядке, – пробормотала я, протискиваясь мимо. – Он сделал то же самое и с Морсеньксом, но это не навсегда.

Но Квиндар кричал по-другому.

Он вопил, а не стонал.

Кошачьи врата находились всего в нескольких десятках шагов от нас, и за их неоновой аркой я видела лишь обычную толпу бездельников и пешеходов, гадающих, стоит ли рискнуть и пойти по Нейронному переулку. Паладин подкатился ко мне. Видин Квиндар сидел на корточках у моих ног, теперь уже не замечая моего присутствия, и костяшками пальцев тер глаза с такой силой, словно хотел пробиться внутрь черепа.

– Паладин… что ты с ним сделал?

– Я проявил большую сдержанность, – сообщил мне робот. – У него все еще есть нервная система.

– Ты его ослепил.

– Это еще ничего. Он собирался поступить с тобой хуже.

На повороте Нейронного переулка началась суета, и я увидела там мундиры со сверкающими эполетами. Люди бросились врассыпную. Констебли свистели, доставали дубинки и шокеры. Один поскользнулся и упал в витрину, разбив ее вдребезги. Зеваки рассмеялись. Но остальные продолжали приближаться.

– Я разберусь с констеблями, – сказал Паладин. – А ты немедленно отправляйся на станцию. Если поторопишься, как только пройдешь через Кошачьи врата, я не думаю, что возникнут трудности.

– Отлично. Мы встретимся на пристани. Ты знаешь название корабля.

– Я не думаю, что мы еще встретимся, Арафура. Только не после того, что сейчас произойдет.

– Нет… – сказала я недоверчиво. – Ты должен пойти со мной.

– До сих пор ты хорошо справлялась. Ты и без меня прекрасно справишься.

– Паладин…

Робот повернулся и, подпрыгивая и покачиваясь, отправился назад, в сторону приближающихся констеблей. Я застыла, не желая, чтобы наше расставание произошло вот так, в подобном месте. Стояла и наблюдала, как он затеял драку, размахивая руками и атакуя констеблей вспышками света. Потом он упал и скрылся под ними, и я подумала, что больше никогда его не увижу.

Почти так и случилось: если бы я убежала в ту же секунду, уже ничего нельзя было бы изменить. Но что-то пронеслось сквозь дыхаль, кувыркаясь, как будто его выкинули из драки, чтобы оно не пострадало. Я уставилась на эту штуковину, думая о двух вещах. Во-первых, я ее узнала: это был тот самый треснувший купол, который я вытащила из коробки и с которым разговаривала. Во-вторых, он летел ко мне, как будто я должна была поймать его.

Я протянула руки и схватила голову Паладина, неуклюже прижимая к животу: она едва не выскользнула из моей хватки. «Он сам себе оторвал голову», – подумала я. Он оторвал собственную голову и бросил ее мне.

Но в куполе ничего не мерцало.

Прижимая его к себе, я бросилась бежать.

Часть четвертая. Труско

Глава 16

– Обычно мы действуем не так, – проворчал капитан «Пурпурной королевы». – Просто чтобы ты была в курсе. Никто не приходит ко мне прямо в доках, требуя, чтобы я его нанял. Мы все делаем через посредников. Брокеров. Агентства. Ярмарку талантов.

– Я слыхала, вам нужен хороший костянщик. Если это не так, то имеется сотня других кораблей, которые, не сомневаюсь, извлекут выгоду из моих способностей.

– А ты высокого мнения о себе.

– Мнение тут ни при чем. Я просто знаю, чего стою. С хорошим черепом сможет работать кто угодно. Так все устроено в картелях. Лучшие черепа – и посредственные чтецы. Посредственные, потому что им не нужно напрягаться. Я слыхала, ваш последний чтец раньше работал на картель? – Мне пришлось надавить, не позволяя ему подтвердить или опровергнуть эту информацию. – Уверена, вы получили хорошие результаты, когда череп был новеньким. Но они стареют, верно? Начинка перестает мигать, как раньше. Появляются трещины. Сигнал слабеет, если его вообще можно уловить. – Я пожала плечами, изо всех сил изображая скуку. – Большинство и не улавливают.

– А ты, значит, лучше большинства?

– Я извлекала сигналы из костей, которыми Гранити кормит кошек.

– Ты знаешь Гранити?

– Кто ж ее не знает?

– Ты уже бывала в рейсе. Это ясно. – Он кивнул на мою руку. – И пострадала, и, судя по виду, успела пожевать светящуюся дрянь. Но ты с Мазариля, или я не родился в расколенье. Досадно, что я не столкнулся с тобой раньше. Мне казалось, я держу на примете все таланты Маза.

– Видать, приметка поломалась. Да, я с Мазариля. Неужто узел такой сложный, что не развязать?

– Единственная сложность – твой дерзкий язык. Когда кто-то хочет работать в моей команде, он обычно из кожи вон лезет: «пожалуйста», «спасибо», «какой у вас красивый корабль» и так далее.

– У меня нет на это времени. – Я наклонилась вперед и поставила локти на стол, переплетая металлические пальцы с пальцами из плоти и надеясь, что неподвижность протеза не слишком бросается в глаза: не хотелось, чтобы он спросил, как давно у меня эта рука. – Вот в чем соль, капитан. Я нажила себе несколько злобных врагов.

– Это как-то связано с битым стеклом, которым ты так дорожишь?

То, что осталось от Паладина, было со мной с тех пор, как я покинула Нейронный переулок.

– В некотором роде. Я так или иначе оставляю Мазариль – это правда. Но клянчить, чтобы вы меня взяли на борт, не собираюсь. Нанимайте или нет. Но если наймете, у вас будет лучший чтец костей отсюда и до Тревенца-Рич. – Я откинулась на спинку стула. – Вопрос в том, нужна вам инфа или нет.

– Еще как нужна.

– Тогда дайте что-нибудь, на чем я смогу написать свое имя.

Капитан Труско окинул меня долгим скептическим взглядом. Этот человек был моложе Ракамора или Джастрабарска, и в нем не было ничего от бывалого космоплавателя. Он был не крупным мужчиной, но выглядел каким-то мягким и по-детски пухлым, с двумя подбородками, надутыми губами и черным завитком, приклеенным ко лбу. Его попытка возместить недостающее усами лишь усугубила проблему.

Все происходило в арендованном офисе в доке Хадрамо, похожем на тот, где мы впервые встретились с Ракамором и Казареем. Труско занимался последними приготовлениями перед отплытием. Мне повезло, я к нему пробилась, но опасность еще не миновала. Мое решение вести себя столь дерзко и пренебрежительно было рискованным.

– Мы пробудем здесь до конца дня, и катер за это время сделает по меньшей мере два рейса туда-сюда, – сказал Труско и передвинул какие-то гроссбухи на столе, как будто все еще вполглаза занимался делами. – Учитывая этот момент, я хочу проверить, что про тебя скажут остальные члены экипажа. Да, мне в самом деле нужен чтец костей. Но не такой, от которого у всех шерсть дыбом. Хватит и той сканерши, которую мы взяли на Тревенца-Рич…

– Мой опыт подсказывает, что пистоли многое сгладят.

– И ты думаешь, что благодаря тебе мы их заработаем, да?

– Так мы же об этом и толкуем, разве нет?

– Ты хорошо скрываешь свою образованность, – заметил Труско с тонкой улыбкой. – Но остальных это не обманет. Нет начала хуже, чем настроить против себя всю команду: они будут думать, что ты пытаешься притвориться тем, кем не являешься на самом деле.

– Я знаю, кто я.

– Это мы еще посмотрим. – Он собрал свои бумаги и сложил их аккуратной стопочкой, потом поднес к лицу, как будто собираясь пригладить верхний край губами, чтобы сделать его еще ровней. – Поедешь со мной на катере. Устроим проверку боем. Последнее слово остается за экипажем. Постарайся их не бесить… – Тут он замолчал. – Ты же так и не представилась, верно?

– Фура. Просто Фура.

– Ну ладно, Просто Фура. Ничего не обещаю. Ты выглядишь босоногой уличной бродяжкой, и взгляд у тебя злобный. У тебя светлячок, а мне такое всегда не нравилось, особенно когда зараза дошла до серого вещества. Но если ты хоть наполовину такой хороший чтец костей, каким пытаешься выглядеть, может, тебе есть что предложить.

– Много чего. Инфу. Шарльеры. Состояние. Пистоли.

О кровавом возмездии я решила не упоминать.

Катер Труско доставил нас из дока Хадрамо к «Пурпурной королеве» на орбите. Как и «Скорбящая Монетта», по форме она немного напоминала рыбу: иллюминаторы заменяли глаза, механизмы управления парусами – плавники и шипы, ионные излучатели – хвост, а роль пасти играл передний стыковочный отсек. Мы скользнули внутрь, и челюсти захлопнулись, словно «рыба» проглотила добычу.

Однако внутри «Королева» выглядела головоломкой, которую перемешали и собрали не в том порядке. Я побывала уже на трех солнечных парусниках – или даже четырех, если считать коммерческий клипер, – и было ясно, что все они устроены особым образом. Комната костей обычно находилась где-то посередине, но существовало много вариаций относительно того, как до нее добраться, что расположено рядом и так далее. Каюты членов экипажа могли находиться почти где угодно, как и камбуз, штурманская рубка, мостик и каюта капитана.

И тем не менее было у них кое-что общее. Все корабли звучали одинаково. Ворчали, стонали и тихонько пели, как будто их взрастили на одной книге псалмов. И еще они пахли одинаково. Металлом, деревом, стряпней, туалетом и избытком обезьяньих тел, слишком надолго втиснутых в чересчур маленькие помещения. В первый раз мне все было в новинку. Но теперь я вздрогнула, осознав, что отношусь к этому запаху совсем по-другому.

Как будто вернулась домой.

Труско повел меня в комнату костей, не удосужившись кому-нибудь представить по пути.

– Я жду конфиденциального сообщения. От капитана и корабля, чьи имена не стану разглашать. Это будет твое первое испытание. Если ты блефовала, то сейчас самое время признаться.

– Я вовсе не блефовала.

Он крутанул колесо комнаты костей и пригласил меня вплыть внутрь. Там все было устроено похоже на «Монетту», с оборудованием, развешанным по стенам, и черепом, закрепленным посередине с помощью амортизирующих проводов.

– Нашу чтицу зовут Грестад, – сказал Труско. – Но сейчас она на Мазариле. – Капитан коснулся пальцем лба, как раз под завитком. – Я начинал с чтения костей, пока серое вещество не затвердело. Пробивался наверх трудным путем. Так что в деле разбираюсь и могу получить сигнал от костей, если никого другого нет под рукой.

– Тогда зачем вам я? Или Грестад?

– Она читает лучше, чем я когда-то. Кроме того, мне нужно управлять кораблем. Обычный ход вещей. Если чтец не слишком задирает нос, для него, как правило, находится работа где-то еще, когда кости капризничают. Если ты столь опытный космоплаватель, как заявляешь, сама должна знать.

– Я знаю. Просто удивилась, почему человек, который сам все еще в силах получить сигнал, тратит пистоли, нанимая кого-то еще. – Я сняла одну из штуковин со стены. – Вы это называете нейронными мостами? Видала я мусор посимпатичнее.

– У Грестад все работало. А ты не слишком привередлива для нашей «Королевы»?

Я убрала голову Паладина в сторону и надела мост, стараясь не подавать виду, что мне фактически приходится действовать одной рукой.

– Твоя жестяная рука немного затекла.

– Она прекрасно работала, пока кредиторы не решили потрепаться со мной напоследок, – сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно небрежнее. – Во всяком случае, вы мне платите за то, чтобы я читала кости, а не вязала на спицах. Это и есть череп?

– Нет, это сегодняшний ужин.

Я провела рукой по гребню черепа. Он оказался в лучшем состоянии, чем тот, который был на «Монетте», хотя и не обязательно новее. Чистого желто-белого цвета, без больших трещин или следов ремонта. Я наклонилась и заглянула в глазницы. Созвездия разноцветных огоньков замигали мне в ответ.

– Видала и побольше. Но вроде в нормальной кондиции.

– Да уж, надеюсь – за те деньги, что он нам стоил. Даже новый набор парусов проделал меньшую дыру в наших счетах. Вопрос в том, сумеешь ли ты найти активный узел? Я знаю, где подключается Грестад.

– Узел, к которому подключается Грестад, и тот, который могу выбрать я, – две разные вещи. – Здоровой рукой я воткнула конец нейронного моста в один из центральных узлов. Отбросив притворство, погрузилась в то состояние восприимчивости, которому научил меня Казарей. Закрыла глаза, настежь распахнула двери своего черепа и стала ждать, когда зловещий шепот пролетит по чертогам из костей пришельца.

Ничего не произошло.

– Не этот узел, – тихо сказала я. – Что бы там ни говорила Грестад.

– Продолжай.

В другом узле тоже ничего не было. Но на третьем, возможно, кое-что нашлось. Какое-то колючее присутствие, зуд или мурашки под сводами моей черепной коробки.

Я ничего не сказала. Лишь крепко зажмурилась. Но Труско, видимо, что-то прочитал по выражению моего лица:

– Есть сигнал?

– Дайте мне поработать.

Я прошлась по периферийным узлам, вернулась к третьему для сравнения. На трех периферийных обнаружились зыбкие следы сигнала, но ничего столь сильного, как тот первый контакт.

– Частичный контакт на четвертом и пятом. Но третий узел – вот то место, где Грестад должна подключаться. Если этот череп такой же, как остальные, с которыми я работала, четкой закономерности у него нет.

– Нет, – согласился Труско. – Сигнал движется, перемещается от узла к узлу месяц за месяцем, как будто внутри черепа сидит взаперти какая-то беспокойная сила. Грестад обычно удается за ним поспевать.

– Обычно? – с иронией переспросила я. – Я была права насчет Грестад, не так ли? Середнячок из картеля. Хороша только с новым черепом.

– Этот – новый.

– Но я сомневаюсь, что Грестад извлекает из него хоть жалкое подобие сигнала.

– Мы ничего не пропустили.

– Но вы бы и не поняли, что что-то пропустили, верно? Постойте. – Я вскинула палец, призывая к тишине. – Что-то надвигается. Может, ваш сигнал, капитан Труско.

– Назови мне корабль и имя, – прошептал он.

– Это просто. Слишком просто, если уж хотите услышать мое откровенное мнение. Корабль называется «Загадочная леди», капитан – какой-то разумник по имени Собрадин. О, да они прям вопят. Собрадин желает знать ваше мнение по поводу ауспиций для открытия шарльера в…

– Ладно. Хватит. Это очень хорошо.

– Хотите узнать остальное – то, что звучит на заднем плане, шепотом? Не с «Загадочной леди». Кто-то намного дальше, но я слышу его на этом же узле. – Все еще не открывая глаза, я продолжила: – «Маркиза теней» под командованием Респариса теряет дыхаль у Дочерей Крови и Молока… любые суда вблизи четвертого сектора третьей процессии просят спешить под всеми парусами на помощь… Оскерсунд с «Равнодушной госпожи» передает всем катерам бросить ремонтные работы… расчетное время пути на полной мощности ионных – три дня девять часов… – Я стянула мост с головы. – Хотите еще?

– Нет, – ответил Труско. – Этого достаточно. Более чем достаточно. Ты была права насчет Собрадина, и я сомневаюсь, что это имя ты могла услышать где-то еще, кроме черепа. Но прочее? Ты перестаралась, Фура. Я был готов взять тебя в команду – по меньшей мере как ученицу чтеца костей, – но ты приняла меня за дурака. Ты не могла вытащить столько с одного узла, когда на нем уже идет трансляция от Собрадина. Может, у одного чтеца из тысячи есть такая различительная способность… но я бы знал, не так ли, если бы некто с подобным талантом искал работу?

– Теперь знаете.

Его лицо от напряжения выглядело каменным.

– Нет. Я не какой-нибудь зеленый новичок.

– Врубите трещальник. Если где-то среди Солнечных Краев есть корабль, истекающий дыхалью, слух об этом достаточно быстро достигнет Пустоши. – Я повесила нейронный мост обратно на крючок. – Я знаю, что слышала, капитан. И оно прозвучало четко, как звон колокола. Мне даже не пришлось стараться. У вас хороший череп, как бы Грестад с ним ни обходилась. Все, что осталось, – это толковый чтец.

– Я включу трещальник, – решил Труско. – И узнаю, что случилось с этим кораблем – если он вообще существует. Ты лучше молись, чтобы так и вышло, Фура. Я не люблю, когда мое время тратится впустую.

– Я тоже, капитан.

Последовало молчание, которое он прервал презрительным фырканьем.

– Я докажу, что ты ошибаешься. Но так как мое время драгоценно, я с тем же успехом могу сперва позволить команде с тобой разобраться. Они опробуют на тебе свои лоты, Фура.

– На здоровье.

Мне было понятно, почему Труско сомневается. Я бы тоже сомневалась на его месте. Но легкую дрожь вызывал тот факт, что мне не нужно было притворяться. Все было реальным, пусть мне раньше не были известны ни Респарис, ни его поврежденный корабль, ни Дочери Крови и Молока. Я стала лучше читать кости, как и предсказывал Казарей.

И это меня пугало.

Команда собралась на камбузе. Он находился ближе к корме по сравнению с комнатой костей и был меньше, чем на «Монетте», но выполнял ту же функцию. Когда мы пришли, в помещении оказалось шесть человек, из которых пятеро были мне совершенно не знакомы. Я постаралась никак не выделить шестую.

– Садись, – сказал Труско, указывая на длинную двустороннюю скамью, которая почти целиком опоясывала камбуз. – Но не слишком расслабляйся. Я думаю, скоро ты поедешь обратно на катере.

– Я и не знал, что нам нужна новая уборщица, – заметил мужчина с ехидным лицом.

– Миленькая жестяная ручка, – сказала женщина рядом с ним. Она выглядела отощавшей, как будто внутри у нее был вакуум, туго натягивающий кожу. – Жаль только, к чему она прикреплена.

– У ней светлячок, – проговорил другой из них, посасывая богато изукрашенную глиняную трубку с узором в виде солнечного парусника. – Мне такое прям не в жилу.

– А у меня однажды была эта зараза, – сказала женщина постарше, с перекошенным лицом: один глаз у нее был широко распахнут и глядел безумнее, чем другой.

– И посмотри, к чему это привело, – ответил ей ехидный мужчина.

– Как тебя звать, разумница? – спросила Прозор, втиснувшаяся рядом с тем, кто курил трубку. – У тебя язык в грызле имеется или как?

– Фура, – спокойно ответила я, глядя Прозор прямо в глаза. – А ты кто?

– Да я никто. – Я разглядывала ее так долго, как только осмеливалась, оценивая перемены. Времени прошло немного. Но Прозор выглядела более жесткой и злобной, чем раньше, – как если бы скала сделалась еще более каменной. – Что за история, капитан? Я не думала, что мы кого-то берем в команду.

– Может, и не берем, Прозор, – ответил ей Труско. – Это зависит от целого ряда факторов. Фура хочет стать одной из нас – думает, что ей удастся извлечь из костей больше, чем это получается у Грестад.

Ехидный издал фыркающий смешок:

– Ориентир не из лучших.

– Не будем плохо отзываться о Грестад, когда ее нет рядом, – сказал Труско, но я видела, что он проиграл этот спор еще до начала. – Фура умеет читать кости. В этом сомнений нет. Но что касается того, насколько далеко простираются ее способности, то я просто жду передачи по трещальнику, которая сможет…

– Кстати, про трещальник, – сказала та, что с голодным лицом. – В Солнечных Краях терпит бедствие корабль. Но ни мы, ни кто-то другой не в силах ему помочь.

– Когда ты об этом узнала, Сурт?

– Только что. Да всего-то пару минут назад. Трансляция для всех, на канале для экстренных вызовов. К этому времени его уже половина кораблей Собрания слышала. Хотя они, конечно, ничегошеньки сделать не могут. – Женщина – Сурт – повернулась к мужчине с трубкой. – Сделай мне одолжение, Тиндуф. Если мы однажды вот так, со свистом, начнем терять дыхаль, запускай ионные на полную, чтобы взорвались, и будет нам быстрый и легкий уход. Я не желаю умереть от удушья.

– Если так боишься задохнуться, – сказал ехидный, – то, наверное, выбрала не ту профессию.

– Мы все ошиблись с выбором, – сказала женщина с кривым лицом. – Будь у меня такая возможность, ни за что бы не стала работать с хорьком вроде тебя.

– А где этот корабль попал в беду? – спросила я.

Сурт холодно посмотрела на меня:

– Рядом с Близнецами. Дочерями Крови и Молока.

– Шарльеры, стало быть, – объяснил курильщик, постукивая трубкой по столу. – Один красный, другой белый. По орбитам друг вокруг друга, такие – круть-верть. У обоих посередке поглотители.

– Значит, мои сведения были верны, капитан Труско. Сурт сказала – трансляция прошла только что. Мы были в комнате костей, и я никак не могла услышать ее по трещальнику раньше времени.

Труско пошевелил губами. Окинул взглядом стол, за которым собралась команда. Одни внимательно ждали, что он скажет. У других был такой вид, словно происходящее их не интересовало, как дело, на котором не заработаешь. Женщина с перекошенным лицом ковыряла в зубах кончиком ножа.

– Я проверил ее с помощью общей трансляции с другого корабля, – наконец проговорил Труско. – Она ее получила. И на том же узле расслышала вторичный сигнал. Я поначалу решил, что это не может быть правдой, но…

– Если она настолько хороша, – сказала Сурт, – надо брать ее в команду.

– Но член команды должен не просто выполнять порученные задания, – возразил Труско. – Ее навыки все еще под вопросом. Мы, конечно, проведем еще несколько испытаний. Однако что-то заставляет меня сомневаться, что она впишется.

– Ну да, мы ведь такая счастливая семейка, – сказал ехидный. – Негоже, чтобы какая-то однорукая мымра это испортила, верно?

– Я могу вписаться, – сказала я. – Повидала достаточно кораблей и экипажей, чтобы быть в этом уверенной. В вас нет ничего особенного, ни в ком из вас. Но даже если я не впишусь, какая разница? Посадите меня в комнату костей, и я вам предоставлю всю добычу и пистоли, какие пожелаете. А ведь наши паруса наполняют именно добыча и пистоли, не так ли?

– То она говорит как Прозор, то как высокообразованная, чопорная и благовоспитанная мадам, – сказал очень мускулистый мужчина с тяжелыми серьгами и геометрической татуировкой на лбу. – Не знаю, что и думать об этом.

– Да ты вообще мало что знаешь, Дрозна, – парировал ехидный. – Занимайся лучше такелажем.

– Мне ничего другого и не надо, Гатинг, лишь бы держаться подальше от тебя, – не остался в долгу мускулистый, а потом обратился ко мне: – Говоришь, что повидала достаточно кораблей. Назови некоторые.

– «Гарпия» Земиса. Она была первая. «Белая вдова» Ринагара. «Убийца» Ринна. Потом капитаном стал Палквен, когда Ринн погиб на «Отравленном глазу». Еще надо?

– Ты выглядишь ужасно зеленой для того, кто побывал на всех этих корабликах, – заметил Тиндуф-курильщик. – Ужасно зеленой. Невместно иметь такой неопытный вид, если поишачил на стольких капитанов.

– Разберитесь. То я вам не нравлюсь, потому что во мне светлячок, то кажусь недостаточно взрослой.

– А она тебя поддела, Тиндуф, – раздался голос женщины с перекошенным лицом.

– Пасть захлопни, Страмбли, – огрызнулся курильщик.

– Можете проверить эти корабли, – не унималась я. – Поговорите с их капитанами. Узнайте их мнение обо мне. Они вам скажут то же самое: лучшего чтеца костей не найти.

– Ничего они не скажут. – Гатинг понимающе улыбнулся. – Если я не ошибаюсь, все эти корабли пропали.

– У кораблей недолгий век, – ответила я, равнодушно пожав плечами.

– И все-таки до чего удобно для той, кому не надо, чтобы ее прошлое проверяли. – Но тут уже Гатинг пожал плечами. – Мне плевать. Если она умеет читать кости – и делает это лучше, чем Грестад, для чего многого не надо, – тогда я смогу жить с ней на одной палубе.

– Как ты потеряла руку? – поинтересовалась Сурт.

– Задавала слишком много вопросов.

Страмбли рассмеялась.

– Ну, я про нее одно могу сказать, – вставил Дрозна. – Из кожи вон лезет, чтобы завоевать друзей. Есть в ней что-то такое, от чего бросает в дрожь, это несомненно. Однако – и я такое скажу лишь раз – должен согласиться с Гатингом. Если она умеет читать и делает это хорошо, остальное не имеет значения.

Тиндуф постучал пальцем по своей трубке:

– Хорошая инфа нам бы не помешала.

Сурт втянула и без того впалые щеки. Они как будто исчезли внутри ее, словно материя, попавшая за горизонт поглотителя.

– Как я понимаю, вердикт вынесен. Но не думаю, что мне надо кого-то полюбить, чтобы воспользоваться своей долей пистолей, которые этот кто-то нам принесет.

– Рад видеть, что твоя наемническая искра не погасла, – сказал Гатинг.

– Ты, что ли, этим не из-за денег занимаешься? – огрызнулась Сурт.

– Если и да, то я не на том корабле. – Тут Гатинг с циничной приветливостью взмахнул рукой. – Не сочтите за неуважение, капитан.

– Мы заработаем свои пистоли в свое время, – ответил Труско. – Пока что нас должна заботить только Фура. Вижу, ветер дует в сторону того, чтобы ее нанять. Но ты что-то молчишь, Прозор.

– Мое слово мало чего стоит, раз я меньше всех на этом корабле, разве не так?

– Ну, это понятно. И все-таки мы ценим твое мнение. Ты опытный космоплаватель. Что говорит о ней твой лот?

– Что-то тут не сходится, – помолчав, сказала Прозор. – Дрозна прав – она то такая, то сякая. Ну, это не преступление. И я слышала, что на «Убийце» был сносный симпатетик – девица, вроде как слишком юная для такого дела. Может, у нее даже была одна рука. – Прозор с доверительным видом склонилась к Труско. – Но я ей не верю, капитан. Чтение костей – это еще не все, этим дело не ограничивается. Костянщику надо доверять. Сидеть с ним за одним столом, зная, что у вас одинаковые интересы.

– А ваша суть в чем? – резко спросила я. – Кое-кого я уже вычислила. Дрозна – парусный мастер. Тиндуф – ионник. Гатинг – сдается мне, ты открыватель. Может, оценщик, если только этим не занимается Страмбли. Но точно не интегратор. – Я кивком указала на его руки. – Никогда не видела интегратора, у которого пальцы не стерлись бы до обрубков. – Я ненадолго задержала взгляд на Сурт. – Стало быть, это твоя работа. Пальцы выглядят как надо. Но я все еще не понимаю, чем занимается Прозор. Тебя ведь так зовут, да?

– Прозор – наш новый чтец шарльеров, – сказал Труско. – Очень хороший, судя по отзывам. Думал, нам подфартило, когда мы услышали, что Прозор ищет работу. Но это оказалась не та Прозор.

– Значит, второсортная. Прикрылась чужим, лучшим именем. И обошлась без проверок.

– Скоро мы узнаем, чего она стоит, когда составим следующий набор целей, – сказал Труско. – И я не сомневаюсь, что она докажет свою ценность.

– Тогда и я докажу свою, – сказала я, скрестив руки на груди. – Вы же с ней рискнули, верно? Так и со мной сделайте то же самое. Нравлюсь я ей или нет, от этого дыхаль не дорожает. Пусть забирает свою долю пистолей, которые я вам принесу. А я их принесу.

– Скажу одно, – пророкотал Дрозна. – Эта бродяжка от скромности не умрет.

– Я ее беру, – решил Труско. – С испытательным сроком. Допустим… шесть месяцев. Расколем пару шарльеров и посмотрим, как она справится. Это ведь справедливо, правда? А тебе придется потерпеть, Прозор. Кто знает – вдруг вы станете закадычными подружками.

– Уж скорее Старое Солнце испустит дух, – ответила она.

Труско отвел меня в свою каюту, и мы закончили оформление документов.

– Мне надо вернуться на Мазариль. Если у тебя есть там дела, с которыми надо разобраться, можешь отправиться со мной на катере. Но, сдается мне, Мазариль – последнее место, куда ты захочешь вернуться.

– У меня есть все, что нужно.

– У тебя ничего нет, кроме кошелька с пистолями, руки и одежды… да и той не много.

– Дайте мне место для ночевки, еды и каких-нибудь шмоток, если есть, – мне больше ничего не надо.

Он постучал пальцами по нижней части одного из документов.

– Поставь здесь подпись. – Внезапно на его лице отразилась тревожная мысль. – Ты же грамотная, не так ли? Читать и писать умеешь? На чтеца костей, который не может записывать сигналы, я дыхаль тратить не стану.

– Я умею читать. – Я нацарапала свое имя на документе правой рукой, которой обычно не пользовалась для письма, так что буквы получились немного кривыми и резкими.

– Фура, – прочитал он и подул на чернила, чтобы высохли. – И это действительно все?

– Все, что мне нужно.

– Ты очень необычный человек. Не могу сказать, что ты меня полностью убедила, но команда бредит добычей, и они, похоже, думают, что ты из нужного теста.

– Кроме Прозор.

– Не слишком беспокойся о Прозор. Она присоединилась к нам на Тревенца-Рич, то есть всего-то один мир назад. Мы еще не просили ее читать шарльер, так что у нее не было возможности доказать свою ценность. Не то чтобы я в ней сомневаюсь, но до той поры, пока не увижу демонстрацию способностей… В общем, Прозор вынуждена самоутверждаться. Пойти против тебя – вот такой способ она выбрала. Не принимай это на свой счет.

– Не приму.

Труско коснулся рукой живота с таким видом, словно у него было несварение желудка:

– А теперь мне предстоит трудное дело. Грестад должна была ждать меня в Хадрамо. Придется объяснить ей, что мы только что наняли лучшего чтеца костей, так что на «Королеву» она не вернется. Не подведи меня, Фура.

– Не подведу.

– Меньше чем через день мы отчаливаем на ионных. Хочу, чтобы ты как можно скорее оказалась в комнате костей. Обойди корабль, изучи тут все, попробуй притереться к остальным… и начинай знакомиться с черепом. Теперь он твой, и я хочу, чтобы ты извлекла из него максимум пользы.

– Можете на это рассчитывать.

– Ты еще не видела, на что мы способны, – задумчиво произнес Труско. – Мы неплохая команда. Но за последние несколько месяцев нам пришлось иметь дело с целой вереницей шарльеров-пустышек, и это подорвало боевой дух. Он совсем не тот, каким мог быть. Кораблю нужен ремонт, команде – премия…

– Возможно, – заметила я, – удача вскоре будет на вашей стороне.

Следующий день оказался трудным.

Больше всего на свете мне хотелось забиться в тихий уголок с Прозор и поболтать о наших планах. У Прозор наверняка был миллион вопросов ко мне. Но мы должны были продолжать в том же духе. Малейший промах выдал бы нас с головой.

Я нашла место, которое мне выделили. Это оказалась занавешенная ниша размером примерно в три четверти от аналогичного помещения на «Скорбящей Монетте». Будучи самым новым членом экипажа, я получила самый маленький и грязный закуток. Прозор, с ее номинальным превосходством, поднялась на ступеньку выше. Ей досталось спальное место Грестад, расположенное за углом от моего и снабженное несколькими дополнительными удобствами. Избежать встречи друг с другом было невозможно, но в интересах поддержания иллюзии мы лишь обменивались ругательствами, если сталкивались в коридоре. Но мы шли по лезвию бритвы, и неприязнь Прозор ко мне не должна была показаться чересчур иррациональной. Однажды, в тот первый день, Дрозна отвел меня в сторону и сказал:

– Если у вас двоих есть какая-то история, о которой нам не рассказали, то сейчас самое время ею поделиться. На этом корабле и так хватает враждебности, не надо добавлять.

– Я ее не знаю. Что она имеет против меня – не моя забота.

– Пытаешься говорить так, словно родилась на паруснике. Но получается не очень, верно? – Он держал меня за руку, достаточно мягко, но не позволяя продолжить путь. – Если бы мне предложили пари на деньги, я бы поставил на то, что ты богачка, которая играет в нашу жизнь.

Я показала ему протез:

– Это похоже на игру, Дрозна? А светлячок во мне – похож?

Его глаза под геометрической татуировкой на лбу прищурились.

– Как ты заполучила светлячка?

Я сглотнула и на мгновение отвела взгляд, прежде чем снова посмотреть ему в лицо:

– На мой корабль напали. Я спряталась, пока незваные гости хозяйничали на борту. Могла умереть, если бы не съела световой плющ. Я этим не горжусь, в особенности тем, что спряталась. Но я выжила, и светлячок – это напоминание.

– Первые правдивые слова, которые вырвались из твоего грызла с тех пор, как ты поднялась на борт. – Но что-то в Дрозне смягчилось, и он убрал руку, напоследок похлопав меня по плечу. – И хоть бы кто из нас не помнил о каком-нибудь событии, которое лучше бы не случалось. Ну, если такое наполняет наши паруса, так тому и быть. Когда это случилось?

– Давно.

– Значит, светлячок в тебе укоренился. Ты крутая, раз оставила эту штуку.

– Его хотели из меня вытравить. Я сказала, что не хочу забывать случившееся. И если зуд и мурашки будут мне о нем напоминать, я их приму с благодарностью. Знаю, оно уже доросло до серого вещества. От этого я иногда злюсь и вижу связи, которые не обязательно существуют на самом деле. Но это не мешает мне читать кости. Ты же никому не расскажешь, верно?

– О том, что случилось несколько лет назад? – Дрозна улыбнулся. У него были большие брыли по обеим сторонам лица, но оно все равно выглядело добрым для такого громилы. – Но вот твоя рука не такая старая, как ты всем внушаешь, да? Я заметил, что ты все делаешь другой. Готов поспорить, что жестяными пальцами и шнурки завязать не сможешь. Ты не хочешь, чтобы кто-то спросил, как давно тебе приделали эту штуку.

– Мне продали пустышку. Сказали – она свяжется с моей нервной системой, но не вышло.

– Не похоже на пустышку. Сдается мне, качественная работа.

– Ну так отремонтируй ее, если ты такой знаток.

Он одарил меня медленным, понимающим кивком:

– Ты замысловатая загадка, Фура. Но не мне судить. По правде говоря, от Грестад почти не было пользы. Если сумеешь это исправить, у тебя быстро появятся друзья.

– Они мне не нужны.

Мы отчалили на ионных. Скоро Мазариль сделался маленьким, и Дрозна выпустил паруса. Я наблюдала. Они выглядели чуть более потрепанными, чем на «Монетте», но фотоны все равно отталкивались от них, перемещая нас. У капитана уже был на примете шарльер, так что именно туда мы и направлялись. Через три недели «Королева» должна была оказаться на расстоянии запуска катера, а ауспиции гласили, что шарльер откроется красиво – к самому нашему прибытию.

Жизнь на корабле постепенно вошла в привычную рутину: вахты, жрачка, бездельничанье у иллюминаторов, – и мне удалось в конце концов поговорить с каждым. Я занималась готовкой, как и на «Монетте», что еще сильней подхлестнуло желание побеседовать. Раздавая порции, я оставляла также маленькие подсказки относительно собственного прошлого: одним больше, другим меньше, но так, чтобы если они все соберутся и поделятся сведениями, то получилась лишь половина истины. Я не намекала, что пересекалась бы с Босой Сеннен, мне просто хотелось, чтобы они перестали докапываться до правды сами. Случилось нечто ужасное, и оттого у меня испортился характер; вот и все мои секреты, какие им стоило знать.

Но светлячок, а с ним и рука представляли собой проблему. Космоплаватели знали, что светлячок прорастает в человеке все глубже и глубже, однако их беспокоило другое: то, что я как будто не волновалась, а наоборот, гордилась им, как татуировкой, которую мне нанесли в память о каком-то отважном поступке. Однако меня слишком многие предупреждали, что светлячок проникает в мозг, если от него не избавиться, и как только он туда попадет – о ясности мыслей можно забыть. Мне приходили на ум все сложности, через которые пришлось пройти, чтобы снова попасть на корабль, и возникал вопрос: сделала ли я все это только потому, что так было нужно, или потому, что светлячок сделал меня более жестокой и черствой, даже по отношению к самой себе? Я вспоминала больную девушку в постели и сравнивала ее с разумницей, в которую превращалась. Знала, что пересекла рубеж, за которым нет возврата. И углублялась в бескрайнюю, жуткую пустоту.

Та версия Фуры, больная и погрязшая в жалости к себе, чьи страдания усугублялись наркотиками Морсенькса и тем, как отец пытался выжечь воспоминания о старшей сестре из ее головы, словно пятно, – та Фура была кем-то, кого я знала, а потом отбросила, словно друга, который меня подвел.

Новая Фура была совсем другой. Более жесткой и хмурой, а еще знавшей, что надо делать. Она могла повернуться спиной к умирающему отцу или смотреть, как ослепший человек плачет от боли, и ей на все было наплевать. Могла отрезать собственную руку, если от этого был какой-то толк. Ее не заботило, что думают люди.

И даже проклиная жестяные пальцы, которые не делали и десятой доли того, что от них требовалось, я знала, какая Фура нравится мне больше.

Глава 17

Что-то заскрежетало, кто-то дернул мою занавеску. Затем появилось лицо с угловатыми чертами, мрачное в отблесках светового плюща.

– Пора поболтать.

Корабль ворчал вокруг нас. Через один-два спальных закутка кто-то храпел.

– Не уверена, что это подходящий момент.

– Подходящий момент никогда не наступит, Фура. Давай поспешим. Когда Труско затащил тебя на камбуз, я от изумления чуть не улетела обратно на Тревенца-Рич. Мы уже собирались отчалить. Я убедила себя, что ты не хочешь иметь ничего общего со старушкой Проз. С чего вдруг такие перемены?

– А про руку сперва узнать не хочешь?

– Доберемся и до руки.

– Я не получила твоего сообщения. Оно опоздало на несколько недель. К тому времени, когда оно дошло, меня уже накачали наркотиками и держали в плену в собственном доме. Я только что выбралась оттуда и оставила на своем пути самый натуральный хаос. Но мне это удалось. Труско понятия не имеет, кто я такая. Или ты, если уж на то пошло.

– Нет, но если из тебя так и будет бить фонтан корабельного жаргона, как будто он скоро выйдет из моды, он что-то поймет. Ты сама себя послушай. Ни дать ни взять космоплавательница покруче меня, а я ведь все Собрание видала!

– Я просто изо всех сил стараюсь не выделяться.

– Раз так, старайся поменьше. Ну ладно, вот мы и добрались до руки. Что с ней приключилось?

– Тебя это шокировало?

– Не могу сказать, что в последнее время меня многое может шокировать, Фура. Но ты заставила меня здорово вздрогнуть, когда заявилась такая, с жестяными пальцами.

– Мне отрезали руку в Нейронном переулке. Стоило шестьдесят мер, ага. – Сообразив, что это никакое не объяснение, я продолжила: – На мне было следящее устройство. Я не могла его снять. Если бы я на это не пошла, не добралась бы до пристани. Видин Квиндар шел за мной по пятам.

– Дай посмотрю. Больно было?

Я протянула ей протез:

– Нет, все было не так уж плохо. Ну, по крайней мере, не тогда. Но с той поры она покалывает и пульсирует. Не могу сказать, что мне больно, однако ощущения не из приятных. Думаю, это в культе возникают новые нервные связи. Я пока что мало могу ею делать, но мне сказали, надо продолжать пытаться. Больше всего переживаю, что кто-то будет задавать слишком много вопросов и мне придется объяснить, как я ее заполучила.

Прозор провела ногтем по зеленой инкрустации:

– Красивая рука.

– Так сказала Сурт. А потом прибавила, что рука красивее, чем остальная я.

– Сурт – идиотка. Большинство из них – идиоты. Я достаточно долго в космосе, чтобы измерить их глубину, и тут длинный лот вовсе без надобности.

– Дрозна вроде неплохой. Хотя именно Дрозна слишком много расспрашивал меня о руке.

– Дрозна – меньшее из зол. И я бы на твоем месте не сильно переживала из-за руки. Как только они увидят, чего ты стоишь, не будет иметь значения, откуда ты явилась. Это та команда, которая нам нужна, Фура. Слабый капитан подходит нам лучше сильного.

Она постучала костяшками пальцев по переборке между моей каютой и соседней:

– Корабль довольно крепкий. Несколько вмятин, и все. С «Монеттой» ему не сравниться, но разве будет когда-нибудь корабль лучше? – Она помедлила. – Так или иначе, мы обе на борту. Я разыграю спектакль и подобрею к тебе, но это займет время.

Я улыбнулась:

– Не буду ничего принимать близко к сердцу.

– Теперь нам не хватает лишь того, что можно назвать планом. Твой котелок все еще полон всякой ерунды на тему драки с Босой?

– Полнее не бывает.

Прозор рассмеялась, коротко и сухо:

– Когда мы расстались в Тревенца-Рич… перед тем как Квиндар меня вырубил той пушкой… я не думала, что ты способна на такое. Ты говорила правильные вещи и вроде как верила в сказанное, но я все равно полагала, что твой пыл иссякнет, как только ты вернешься на Мазариль. К красивым домам. К уютным постелям. Я ошибалась, верно?

– Я тебя не виню. Кстати, по поводу Тревенцы есть кое-что еще. Мы говорили про Иллирию, и я спросила тебя, что могло оказаться для Рэка хуже, чем узнать, что ее обратили или убили. Ты не очень-то стремилась меня просветить, но мне кажется, что общее представление у тебя было.

Прозор вздохнула или даже застонала, как будто сама мысль о том, чтобы исторгнуть из себя такие слова, вызывала дискомфорт.

– Она меня отколошматила. Так врезала, что решила, будто я мертва. Но я не умерла. И то ли мне привиделось, то ли я очухалась в достаточной степени, чтобы увидеть ее, пока она терзала Рэка… Я видела ее лицо, Фура. Я видела настоящее лицо Босы Сеннен, и я ее узнала.

– Иллирия, – сказала я, озвучивая идею, которая до той поры существовала лишь в глубине моего разума.

– Я не была с ней знакома. Но я знала Рэка, и это его глаза смотрели с того лица, которое она нам продемонстрировала. Боса не просто обратила Иллирию, Фура. Она превратила ее в себя. И поэтому Рэк сунул арбалет себе в рот и выпустил болт в собственное серое вещество. Он не мог прожить и секунды дольше, зная, кем стала его дочь.

Труско нацелился на цепочку шарльеров на независимых орбитах. Случилось так, что они выстроились в линию на близком расстоянии друг от друга: путь между звеньями цепи занимал не больше двух недель. Ауспиции были точными как часы. Шарльеры должны были открыться по очереди. Солнечный парусник Труско мог посетить их один за другим, умыкнуть добычу, которая еще оставалась внутри, и не опоздать к следующему. Временны́е промежутки выглядели надежными и безопасными, и у нас были хорошие схемы внутренних помещений с указанием содержимого.

– Этого не хватит, чтобы уйти на пенсию, – объяснил Труско, когда команда собралась на камбузе, и мы с Прозор демонстративно уселись с противоположных концов стола. – Но все равно получим достойную прибыль, если зайдем достаточно глубоко. Ни один из них не посещали с пятьдесят первого года, а в тех, с которых начнем, никто не бывал с тысяча шестьсот восьмидесятого года.

– Это потому, что их вычистили, – услышала я голос Гатинга, который не стал утруждаться шепотом. К тому времени я уже знала, что он оценщик – эквивалент Трисиль на «Монетте». Был ли он столь же хорош, я понятия не имела, но этот разумник определенно был невысокого мнения о своем капитане.

– Эти шахты оказались слишком глубоки для экспедиции тысяча шестьсот восьмидесятого года, – продолжал Труско, царапая чистым розовым ногтем одну из своих карт. – Им не хватило ни дыхали, ни веревок. Но у нас того и другого более чем достаточно, как и времени, чтобы войти и выйти. А еще Прозор перепроверила ауспиции. Говорит, на них можно положиться.

– Вопрос в том, – сказал Гатинг, – можем ли мы положиться на Прозор?

Пришлось подавить инстинкт, который требовал ее защитить. Вместо этого я просто сидела с выражением полного безразличия, не принимая ничью сторону.

– Если вы хотите получить свою добычу, – сказала Прозор, – вам нужно добраться до этого малого зала. Я прочту поверхность должным образом, когда мы окажемся близко, но, основываясь на том, что я знаю сейчас, у вас будет свободное время. То же самое касается и других шарльеров, при условии, что паруса Дрозны не запутаются.

– Мои паруса доставят нас туда, куда нужно, – сказал здоровяк.

Команда есть команда, но в ней – даже больше, чем на «Монетте», – существовала четкая грань между теми, кто уходил в шарльеры, и теми, кто оставался на борту. Просто находиться в космосе было опасно – с этим все соглашались, но отрядам, которые уходили внутрь шарльеров, доставался главный риск. Корабль был бурлящим котлом, в котором варилось столько обид, что на всех хватит; Рэку каким-то образом удавалось держать все под контролем. Казарей и Жюскерель оба отправлялись в шарльеры, если выпадала такая возможность. Это было связано не с пистолями, а с солидарностью, товариществом, риском ради друзей.

Рэк был хорошим капитаном. Труско был неплохим человеком, но не мог сглаживать разногласия так, как это делал Рэк. Это заставило меня осознать, как нам повезло.

– Фура, ты будешь нести костяную вахту все время, пока не спишь, – сказал Труско. – Если услышишь слово, слух да хоть отголосок слуха по этим шарльерам, я хочу об этом узнать. Если другие корабли польстятся на вишни из нашего сада…

– А если всплывет что-то другое? По другим шарльерам? Вы же и об этом захотите узнать, не так ли? Наш курс не высечен в граните, верно?

– Все может быть, – сказал Труско тоном, который ясно давал понять, что, с его точки зрения, это было верхом неправдоподобия. – Но разведданные должны быть исключительными, и, конечно, Прозор придется подтвердить ауспиции…

– Нет ничего плохого в том, чтобы порассуждать на эту тему, – сказал Дрозна. – Но когда у кэпа есть план, нужно очень постараться, чтобы заставить его отклониться от этого плана.

Гатинг бросил на меня странный, внимательный взгляд, как будто увидел во мне что-то такое, что все остальные упустили. Я подумала, не слишком ли далеко зашла со всеми этими разговорами об изменении курса. Выражение лица Прозор ничего не выдавало. Полагаю, это было рискованно для нас обеих. Мы могли позволить себе ошибаться, но не слишком часто.

– Да я и не собиралась лезть вне очереди, – сказала я.

– Она учится хорошим манерам, – заметила Сурт. – Не все потеряно.

Мы поплыли к первому шарльеру. Это было непримечательное четырехнедельное путешествие, за время которого мы почти не вышли за пределы внешних процессий. Мы с Прозор свели общение к перебрасыванию парой слов в коридоре или редким беседам украдкой, когда не было сомнений в том, что остальные спят или чем-то заняты. Комната костей была подходящим местом для разговоров, в особенности потому, что никто из других членов команды не стремился проводить в ней время. Но если бы кто-то случайно увидел, как мы с Прозор треплемся там, словно две закадычные подружки, такое бы нам не спустили с рук. Мы не могли рисковать – и потому не рисковали.

Но постепенно, по словечку, подслушанному то здесь, то там, мы ввели друг друга в курс дела относительно того, что знали или о чем догадались.

Труско был фальшивкой. Всей команде он скормил ту же байку, что и мне, – про то, что начинал чтецом костей, – но его слова не стоили и одномерного пистоля. По прикидкам Прозор, он не провел в космосе и половины того времени, о котором говорил, а я предполагала, что она достаточно имела дело с настоящими космоплавателями, чтобы видеть разницу.

– Сдается мне, – шептала Прозор через неделю после начала рейса, – что у него есть деньги. Или, по крайней мере, были. Достаточно, чтобы купить этот корабль и отправиться на поиски приключений.

– А капитан Ракамор разве не занимался приблизительно тем же?

– Разница с Рэком, – проговорила Прозор так сурово, словно отчитывала меня, – в том, что кэп никогда не пытался быть тем, кем не был. Он не скрывал своего высокомерия и хороших манер, не притворялся, что его не интересуют книжки и ученые штучки. Не втирал нам, что сделал блестящую карьеру, от комнаты костей и до самой верхотуры. Но я достаточно хорошо обнюхала Труско: его маскировка не толще бумажки. Странность в том, что он, по-моему, врет так давно, что и сам поверил в свою ложь. Однако это не меняет его сути.

– Почему остальные не видят его насквозь?

– Может, видят, просто не хотят себе в этом признаваться. Взгляни на все их лампами, Фура. Какой-никакой, но все же корабль, и работа-то настоящая. Поди разбери – вдруг у них и выбора не было. Но нам это годится, как я уже говорила. Труско робкий. Знай он хоть приблизительно, где находится Боса Сеннен, удрал бы от нее на десять миллионов лиг. И он бы не стал брать эту команду на настоящее рискованное дело, вроде шарльера, в котором еще осталась какая-нибудь добыча.

От рассуждений Прозор у меня слезились глаза.

– И это нас устраивает?

– О да. Еще как устраивает. Потому что, если ты хочешь сделать из себя приманку для Босы, ты никак не можешь выглядеть так, словно и впрямь готова драться. Боса все учует, она ведь тоже не дура. «Рассекающая ночь» – свирепый корабль, но не волшебный. Но если у тебя слабая команда, слабый капитан и судно, которое знавало лучшие века, не говоря уже про дни, то можно ее обдурить и внушить, будто ты случайно нарвалась на неприятности. И тогда ты ее обыграешь. На какое-то время.

– Расскажи мне о других. Я хочу знать, на кого мы можем положиться.

– Ни на кого, если бы мне пришлось держать пари на пистоли. – Ее острые черты сложились в хмурую гримасу. – Дрозна вполне толковый. Однако он парусный мастер, то есть не слишком часто попадал в передряги. Сурт – интегратор, как ты и вычислила. Не знаю, как бы она справлялась на «Монетте», но у полной никудышки это ведро с гайками развалилось бы. Но вот можно ли ей доверять…

– А что насчет остальных?

– Ну, есть еще Гатинг, оценщик. Мистер Ехидна. Очень высокого мнения о себе, считает, что он на голову выше всех нас. Но если он так хорош в оценке, то что он делает с таким непрушником, как Труско?

– Он бы мог бы задаться тем же вопросом.

– Но не задается, в отличие от нас. – Одолев меня с помощью этого неоспоримого довода, Прозор продолжила: – Кто еще? Страмбли – открывательница. Может, когда-то и была хорошей, но с ней что-то приключилось. Видела, как у нее трясутся руки, какое перекошенное чухло? Что-то в сером веществе, видать, закоротило.

– Она сказала, что у нее был светлячок.

– Ну, если это длилось достаточно долго, то он забрался ей в серое вещество и славно там покуролесил. Когда так случается, избавиться от него намного сложнее. Остаются шрамы – внутри и снаружи. – Прозор бросила на меня многозначительный взгляд, как бы намекая, что я поступлю мудро, если прислушаюсь к ее словам про светлячка. Но я от такого лишь стиснула зубы и преисполнилась еще большей решимости. – Ну ладно, это у нас Страмбли. Тиндуф, разумник с глиняной трубкой, – он, значит, хозяин ионов. Изображает безобидного дурака, тут ошибки нет. Вопрос в том, сколько в нем фальши. Некоторые типы так себя ведут, чтобы скрыть свой ум, а другие – чтобы ты поверил, будто они притворяются, ведь нельзя же и вправду быть таким тупым. Но на деле так и есть.

– Он не может быть полным идиотом, раз справляется с ионным двигателем.

– Нет, но, помимо двигателя, мы не видели доказательств того, что он в состоянии завязать собственные шнурки. Вердикт по Тиндуфу вынесен. Остаются еще двое. Ты и я.

– Они тебя приняли.

– Разница в том, что мне почти не нужно притворяться. Впрочем, надо отдать тебе должное – сколько ты кораблей вспомнила… Будем надеяться, никто не станет проверять названия. – Она искоса взглянула на меня. – Но ты изменилась, Фура. Даже я иной раз тебе верю.

– Мы не можем потерпеть неудачу. Во что бы мне ни пришлось превратиться, я это сделаю.

– А твой план… насчет того, чтобы сделать из нас приманку.

– Да.

– Ты все продумала, как следует поварила в своем котелке?

– Более-менее.

– Тогда сейчас самое время поделиться.

– Я скажу тебе одно название, Прозор. Остальное сама вычислишь на досуге. Но я гарантирую, что тебе услышанное не понравится.

– Почему бы тебе не позволить старушке Проз решить самой?

– Ладно… – вздохнула я. – Сыграть роль приманки – это на потом. Сперва нужно узнать, где находится или, скорее всего, будет находиться Боса. А до того – подготовиться к встрече с ней. Ты сама это сказала, Проз. Она свирепая, но в ней нет ничего магического. Значит, нам надо быть еще более свирепыми.

– Многие уже пробовали, Фура.

– Может быть. Но у скольких из них было под рукой барахло призрачников?

Лицо Прозор напряглось. Как будто кто-то закрутил маленькие винтики под ее кожей, от чего все углы выступили острее.

– На этом корабле нет ни единой вещи, сделанной призрачниками. Если бы что-то было, мы бы узнали.

– Ничего нет, – согласилась я. – Но мы знаем, где их найти.

– Нет, – отрезала Прозор. – Мы туда не пойдем. Только не туда. Мы не вернемся к Клыку.

За несколько недель рейса комната костей стала моим личным королевством. Отстоять его было нетрудно. Никто не хотел приближаться к этому помещению, и если по пути через корабль они оказывались рядом с дверью с колесом, то ускоряли шаг. Комната была в моем распоряжении: мне даже не приходилось делить кости с сестрой или брать уроки у Казарея.

Порядок был довольно простой. Моя вахта длилась двенадцать часов, но никто не ожидал, что я все это время буду находиться в комнате костей. Труско требовал моего нахождения там два часа утром, два – после полудня, два – в начале вечера, прежде чем закончу дежурить, и плюс любые другие интервалы на его усмотрение. Иногда это означало, что он меня будил или вытаскивал из камбуза, где я трапезничала с остальными, однако в основном он мало что требовал от меня за пределами этих двенадцати часов. Шесть часов на костях все-таки были достаточно большой трудовой нормой, пусть и с перерывами, но к тому времени я уже была достаточно сильна, чтобы такое выдержать.

Моя рутина не менялась. Я надевала нейронный мост, подключалась к тому узлу, который в прошлый раз показал себя лучше всего, потом проверяла периферию на случай, если там найдется сигнал получше. Иногда его не было вообще, а иногда он исходил от какого-нибудь узла на дальнем конце черепа, который обычно со мной не разговаривал.

Когда у Труско была какая-то особая передача, которую он желал отправить обратно в Собрание или на другой корабль, это всегда шло следующим номером. И надо было действовать аккуратно. Не было никакого смысла просто выкрикивать сообщение в пустоту. Мне приходилось настраиваться и прислушиваться к получателю – дружественным костям где-то там, в космосе. Это мог быть корабль, знакомый Труско, а также брокер или кто-то еще на одном из миров. Все равно что просеивать море шепотов в поисках голоса, который повторяет твое и только твое имя, а потом вам двоим приходилось настроиться друг на друга, прильнуть близко, как пара влюбленных, чтобы произнести нужные слова до того, как поблизости объявится чье-то любопытное ухо.

Кроме того, я должна была ловить любые специальные передачи, предназначенные для Труско, а также общие трансляции для всех кораблей, вроде известий о солнечной погоде или чрезвычайных происшествиях – как с тем парусником, теряющим дыхаль. И наконец – только вот на самом деле это занимало большую часть времени с черепом, – я должна была прислушиваться к сигналам, которые определенно не предназначались для нас, но мы все же могли их уловить.

Этим большей частью мы занимались и согласно указаниям Ракамора. Любой капитан больше всего радовался, получив инфу, не предназначенную для его корабля. В девяти случаях из десяти сведения не имели пользы, но время от времени попадалось что-то толковое. Подсказка относительно шарльера, который вот-вот откроется, или история о команде, попавшей в неприятности. Если капитан находился в правильном месте, с правильным кораблем, он мог предпринять действия на основе этих разведданных. Этим пытались заниматься все. И мы знали, что каждый парусник в космосе старается выкрасть наши секреты. Против этого существовали только два способа защиты. Лучшие черепа и лучшие чтецы костей. И даже их иной раз было недостаточно.

Но на самом деле дела Труско меня не интересовали. Сама по себе комната костей была для меня важна лишь в том смысле, в каком позволяла вновь связаться с Адраной.

От нее пока что не было вестей.

– Мы об этом даже не думаем, – отрезала Прозор.

– Я бы сказала, что думаем, – уже потому, что ты внезапно снова заговорила на эту тему.

– Только ради того, чтобы ты выбросила идею из котелка раз и навсегда. Ты что, не слушала, когда я рассказывала тебе, что там произошло?

– Ты сказала, что вы оставили добычу. А еще сказала, что до вас внутри Клыка никто не бывал, так что весьма велика вероятность, что и после туда никто не возвращался.

– Мы тоже не вернемся.

– Нам придется, Прозор. Мне нужно то, что вы там оставили в золотых ящиках, – те пугающие штуки, о которых ты говорила. Оружие и броня, верно? И вы ничего оттуда не вынесли, когда поверхность начала уплотняться. Значит, оно все еще лежит там и ждет. Поступим так же, как Рэк, – пустим в ход веревки и ведро. Спустимся вниз по шахте до самых хранилищ, потом поднимем все наверх. Это просто шарльер. Ни один из них не безопасен, так что же в этом такого плохого?

– Ты все понимаешь, Фура. Если бы не понимала, не ходила бы вокруг да около с этим своим планом.

– Я знаю, что Гитлоу погиб в Клыке, – осторожно проговорила я. – Помню эту историю до последнего слова. Кажется, в тот раз ты впервые заговорила со мной так, словно я была не грязью, которую Рэк принес на корабль на ботинках. Но Гитлоу погиб не из-за шарльера или наследства призрачников, верно? Его убила Шевериль. Она перепугалась и опрокинула ведро. Дурное дело, да. Но шарльер ни при чем. Если Шевериль была из пугливых, рано или поздно она должна была совершить ошибку.

– Не говори об этом так, – мрачно предупредила Прозор, – словно побывала в том месте.

– Мне очень жаль. Правда. То, что ты рассказала про Гитлоу… – Я содрогнулась всем телом. – Мне хватает воображения, Проз. Мне и не нужно было видеть все своими глазами после твоего рассказа. Но вот в чем соль. Наша проблема – не Клык. Это Боса Сеннен, или кто там сейчас носит это имя. И по сравнению с тем, что она сделала с Триглавом, Жюскерель и остальными… Гитлоу умер легко.

Прозор схватила меня за запястье, и в ее глазах вспыхнула по-настоящему свирепая ярость. Она вывернула мне руку. Я почувствовала, как кости скрежещут друг о друга, словно два ржавых железных прута, готовые сломаться. Стиснула зубы, сдерживая боль и ожидая, чтобы Прозор меня отпустила или оторвала руку – как ей захочется.

– Ты заслужила право говорить мне некоторые вещи, – сказала Прозор. – Это не одна из них.

– Но это правда, – тихо ответила я. – И ты это знаешь.

Она сжала мои кости до хруста. Потом отпустила.

С минуту Прозор дышала мне в лицо ненавистью. Я знала, что это чувство направлено не на меня. Оно было направлено на всю ту глупость, невезение и горе, что привели эту женщину в это место и в это мгновение, в темный трюм корабля, чье имя не стоило и плевка.

Я просто случайно оказалась у нее на пути.

– Мы этого не сделаем. Решение окончательное. И даже окажись все иначе… ты забыла одну маленькую деталь. Нам бы пришлось убедить Труско, что в его интересах взломать Клык.

– Над этим можно поработать, – сказала я.

Мы собрали паруса у первого шарльера. Работа оказалась простая: вошли и вышли без осложнений. Шарльер уже сбросил поле при нашем прибытии, и открылся морщинистый мирок, похожий на орех, неполных пяти лиг в поперечнике, чья поверхность аккуратно соответствовала схемам Труско. Ауспиции оказались точными, и наблюдения, которые Прозор сделала, пока мы подползали, позволили ей увериться, что шарльер и дальше будет паинькой. У Труско было окно в восемь дней для операции, которая должна была занять от двадцати четырех до тридцати шести часов. Валандаться мы тоже не собирались, какая бы добыча ни попалась. Чтобы успеть к другим шарльерам, надо было поторапливаться.

К шарльеру на катере отправился отряд. В него вошли Труско, Гатинг и Страмбли, а все прочие остались на корабле. С камбуза мы наблюдали, расплющив носы о стекло, как катер падает на поверхность, и пурпурный отблеск Собрания мерцал на его борту.

– Вы им, наверное, завидуете, – проговорил Дрозна, обращаясь к Прозор и ко мне – впрочем, главным образом ко мне. – Думаете, как славно быть первым, кто откроет одну из этих штук. Но меня в шарльер не затащишь за все пистоли отсюда и до Солнечной стороны. Маржа, конечно, крупная, таскать можно часами, но никто не обещает, что всегда будет легко. Не хотелось бы мне оказаться внутри одного из них, когда поле снова начнет плотнеть. Нет ничего страшнее, чем это.

– Ну я прямо не знаю… – сказала я.

– У тебя большой опыт, да?

– Достаточный. Внутри шарльера не бывала, конечно. Чтецы костей туда обычно не попадают. Но баек-то полным-полно, и я наслушалась. – Я посмотрела на Прозор. – В шарльерах случаются стремные вещи. И дело не только в том, что можно остаться взаперти. Иногда это наименьший риск.

– Я бы на твоем месте не верил всем байкам подряд, – сказал Дрозна с сочувственным видом. – Космоплавателям в долгих рейсах скучно. Делать особо нечего, разве что слушать такелаж и выдумывать всякую ерунду. Такелаж поет, ты ведь это знаешь?

– Начинается, – пробормотал Тиндуф, вытряхивая пепел из трубки.

– Дрозна не ошибается, – возразила Сурт и втянула щеки так, словно они были из такой тонкой материи, что можно проткнуть пальцем. – Какой только чуши я не наслышалась, и не про одни лишь шарльеры. Послушать некоторых разумников, так на них всех однажды нападала «Рассекающая ночь». – Она сложила руки на груди. – А я вот даже не уверена, что Боса Сеннен существует. Может, когда-то, давным-давно. Но теперь она просто имя, на которое люди сваливают неудачи и чрезвычайные случаи. Иногда корабли не возвращаются из Пустоши, это правда. Но для такого есть миллион причин, не обязательно связанных с Босой Сеннен.

– Думаешь, она миф? – спросила я.

Прозор бросила на меня предостерегающий взгляд.

– Пока у меня нет доказательств обратного, почему я должна верить во что-то другое? – спросила Сурт. – Я ее не видала и на свиданку с ней не собираюсь.

– Надеюсь, твое желание исполнится, – проговорила я.

– Одно мы знаем наверняка, – сказал Дрозна. – В одном все согласны. «Рассекающая ночь» разборчива в выборе добычи. Шарльер вроде этого, красивенький и близко к Собранию… к тому же – не сочтите за неуважение к кэпу – такой, за счет которого не заработаем состояние ни мы, ни кто-то другой… это просто не тот приз, что стоил бы времени Босы. – Он погладил ладонью край стола, чтобы успокоиться. – Мы не из тех рыб, за которыми она охотится, и мне это нравится. – Дрозна флегматично улыбнулся. – В любом случае какой смысл в богатстве? Можно строить любые хитроумные планы, какие захочешь, а потом наступит что-то вроде Черного Расколенья…

– Ты пострадал?

– Я-то нет. То, что я положил в банк, и до краха не хватало даже на дыхаль, не говоря уже о том, что стало после. Но я слыхал, что кое-кому сильно досталось.

– Раз они такие идиоты – сами виноваты, – отрезала Прозор.

Отряд Труско вернулся из шарльера точно по расписанию. Они пришвартовались и принесли добычу на камбуз, разложив ее в магнитных ящиках, чтобы мы все могли порыться и посмотреть на плоды храбрости наших товарищей. Я могла лишь держаться в стороне и следовать общему настроению, чтобы не выдать ненароком, как мало я на самом деле знаю о шарльерах и трофеях.

Конечно, я знала об истории и Заселениях, знала свою долю миров, имен и дат. Но ничего из этого не было практическим знанием, тем, которое оценщик или интегратор носили под своей кожей как особую разновидность светлячка. Если бы я побывала на стольких кораблях, как утверждала, то многого должна была нахвататься.

– Вот это очень даже годная штука, – сказал Труско, поднимая богато украшенную золотую перчатку с шестью пальцами и отдельным большим. – За нее много миленьких пистолей дадут, да-да.

– Конечно, – сказал Гатинг, не поскупившись на сарказм. – Брокеры прям спешат и падают, чтобы купить кусок древнего скафандра, который больше не работает, и даже если бы работал, его никто не сумеет надеть.

– Ты же сам сказал, что это стоит забрать с собой, – проговорила Страмбли, и ее большой глаз сделался еще более яростным и обвиняющим, а маленький соответственно уменьшился, как будто в паре звезд одна выкрала материю у другой.

– Когда хлам – это все, что у тебя есть, – сказал Гатинг, – надо брать лучший хлам. Ну, может, на Малграсене нам дадут за нее один-два пистоля. Тамошние брокеры любят блестючий мусор, коль скоро он древний.

Страмбли вытащила из ящика сломанный череп. Потрясла им, поднесла к уху:

– Как думаешь, Фура, из него можно выудить хоть шепоток? Внутри еще есть мигальная начинка.

– Если Фура извлечет из него шепот, – проговорил Гатинг, – то сумеет сделать то же самое и с кирпичом.

– Посмотрим, – сказала я, забирая череп.

Труско взял небольшой осколок матового стекла толщиной с кусок мяса. Поднес его к глазам и медленно обвел взглядом комнату:

– Смотровой камень. И все еще в рабочем состоянии. Смотровой камень – это надежная штука. Не дешевеет. За него всегда хорошо дают, на любом рынке.

– Это маленький кусочек камня, – съязвил Гатинг.

– Лучше, чем ничего, – парировала Страмбли.

– Дайте посмотреть, – сказала Прозор, протягивая руку. Труско дал ей камень, она поднесла его к глазу. Повернулась на скамье, меняя угол зрения. Затем уставилась на меня. – Что, Фура? Никогда не видела смотровые камни?

Я решила рискнуть:

– Нам они не попадались. Ни единого раза. Иногда бывает так, что ищешь, но не можешь найти.

– Ну, значит, сегодня твой счастливый день. – Прозор передала мне камень. Это был маленький жест, но она его хорошо рассчитала и превратила в первый признак потепления наших отношений. – Поднеси к глазу, только живой рукой, а не жестяной. Ему нужна плоть, чтобы работать.

– Ничего не вижу.

– Сожми его хорошенько и осторожно.

И внезапно я увидела перед собой не кусок матового стекла, а то, что располагалось за кораблем, в открытом космосе. Я увидела шарльер и все прочее. Я поменяла угол обзора, как это делали другие:

– Это невероятно.

– Технология времен Второго Заселения, – сухо сказал Гатинг. – За все последующие эпохи ее так и не сумели воспроизвести. Никто не имеет ни малейшего понятия о том, как это работает. В смотровом камне нет никаких механизмов – по крайней мере, ничего такого, что могли бы обнаружить наши ремесленники. Если ты достаточно богат или глуп, можешь его разрезать, но увидишь внутри то же самое мутное стекло. – Он кивнул. – Эта штучка принесет нам около шестисот мер. Ну вот, Дрозна: ты сможешь позволить себе примерно одну квадратную лигу парусов.

– Все равно это хорошая находка, – с сомнением сказал Дрозна.

Они перебрали остальное. Когда закончили, по общим подсчетам вышло, что шарльер принес около тысячи восьмисот мер, учитывая текущие рыночные расценки. Среди трофеев не нашлось ничего незнакомого или такого, что уже не находилось в обращении на рынке. Ничего такого, что не видели бы раньше. Ничего такого, что могло бы создать или разрушить чье-то состояние.

– Не лучший из наших уловов, – подытожил Труско. – Но это честное начало, и нас ждут еще два шарльера, которые вот-вот откроются. Считайте это разминкой.

– Да уж, нюхом чую, как ставки растут, – пробормотал Гатинг.

И мы отправились ко второму шарльеру. Это был двенадцатидневный рейс, и Дрозне едва хватило времени, чтобы выпустить паруса, обрасопить, а потом снова собрать.

Но за те двенадцать дней многое произошло.

Прозор притворялась, что постепенно принимает мое присутствие. Она не могла спешить, чтобы не вызвать у остальных подозрение. Но по сотне мелких поводов она начала исподволь относиться ко мне как к еще одному члену команды, пусть даже это означало, что я получала в точности такую же порцию угрюмости, которую она приберегала для остальных. Та же самая роль, которую Прозор нашла для себя на «Монетте», и на «Пурпурной королеве», похоже, играла с прежним успехом. Наши публичные разговоры постепенно переросли из обмена словами в обмен полноценными предложениями. Когда мы остались наедине, нам все еще было о чем поговорить.

– Как рука, болит? – спросила она, уловив во мне какое-то напряжение.

– Да. Но мне сказали, что этого следует ожидать. И я уже могу немного двигать пальцами. Нервные связи укрепляются. Не думаю, что там какая-нибудь инфекция. – Я показала ей, что могла делать. – Будет лучше. В конце концов, я начну получать тактильные ощущения через сенсоры в кончиках пальцев.

– Чтобы пойти на такой шаг, нужна немалая отвага.

– Ничего особенного, Прозор. Не сравнить с тем, что случилось с остальными или с Гарваль и Адраной. Я даже не скучаю по старой руке. Она не была особенной, в отличие от этой. Во мне теперь часть Одиннадцатого Заселения, и она останется навсегда. – Я улыбнулась. – Во всяком случае, я не возражаю, что время от времени мне бывает немного больно. Это отвлекает от зуда из-за светлячка, и даже он не такой сильный, как было поначалу.

– Они не знают, как с тобой быть, – сказала Прозор, восхищенно качая головой. – Ты головоломка, в которой слишком много кусочков и не все подходят друг к другу. Они думают, ты слишком молода, чтобы побывать на всех этих кораблях, но, с другой стороны, говоришь ты как положено. Кроме того, есть хорошие манеры, которые ты все время пытаешься скрывать, но у тебя не очень-то получается. Они думают: девчонка из хорошей семьи удрала из дома. И это нехорошо для всех, потому что разумники из хороших семейств считаются здесь обузой. Но потом они наводят свои лампы на твою жестяную руку, на светлячка и думают: не могла же она все выдумать, иначе как с ней такое приключилось? И есть еще блеск в глазах. Ты выглядишь так, словно хочешь свести с кем-то счеты, Фура.

– Это верно.

– Просто сбавь обороты на некоторое время. Мы должны выжидать. Если ты все еще следуешь этим безумным курсом…

– Ты же знаешь, что да.

– Значит, нам есть над чем потрудиться. И не забудь – я все еще думаю, что это безумие. Сама мысль о том, чтобы туда вернуться… – Она бросила на меня пронзительный взгляд. – Но, судя по тому, в кого ты превращаешься, еще бо́льшим безумием было бы встать у тебя на пути. Да помогут небеса любому разумнику, какой окажется между тобой и Босой Сеннен.

– Да помогут небеса нам обеим, Прозор.

– Я тут краем глаза взглянула на ауспиции по Клыку. Есть окно через пять недель, и, если я знаю толк в небесной механике, мы можем успеть, если Труско захочет. Но надо отбыть поскорее, если мы не хотим промахнуться.

– Насколько скорее?

– Этот шарльер он может обработать. Я ему разрешаю. Но на третий у нас времени нет. Впрочем, если учесть, как вышло с первым, я не думаю, что это станет для кого-то большой потерей. – Прозор помедлила. – Клык – штуковина стремная. Если пропустим это открытие, следующее только через два года.

– Я не собираюсь ждать два года.

– Я и не думала, что ты на такое пойдешь. Ну ладно, это проясняет ситуацию. Следующая проблема: как нам вложить эту идею капитану в котелок? Нет смысла пугать его, упоминая про барахло призрачников или про то, что хорошие разумники уже погибли в Клыке.

– Верно, – осторожно ответила я. – Об этом не скажем ни слова. Нам надо действовать вместе, Проз. В комнате костей все идет хорошо. Думаю, я могу по капле выдавать ему сочные сведения про Клык – самую малость, чтобы вызвать интерес. Рано или поздно, если он клюнет на мою наживку, захочет узнать насчет ауспиций. Возможно, тебе придется немного подсластить эту пилюлю.

– Немного? Скорее, наоборот.

– Я уверена, ты справишься.

– Все равно как-то стремно получается. Надо сделать так, чтобы идея показалась ему привлекательной – достаточно привлекательной, чтобы он выбрался из ямы, в которой сидит, – но не чересчур, иначе кэп почует, что на корабле завелась крыса.

– Две крысы, – улыбнулась я.

– Он просто еще об этом не знает. И чем дольше не будет знать, тем спокойнее на душе у Проз.

Я положила ей на плечо здоровую руку:

– И у меня тоже. Я никогда не думала, что ты станешь мне такой дорогой подругой. Но я тебе за это благодарна.

– Ракамор не знал, какие неприятности выпускает из бутылки, принимая тебя в команду, Фура. Никто из нас не знал. Но я не жалею, что оказалась рядом и увижу, как все обернется.

Глава 18

Я еще немного подстригла волосы, отросшие после «Монетты», и нейронный мост сидел теперь лучше, плотнее. Череп, поначалу странный, полный причуд, уже казался единственным, к которому я когда-либо прикасалась. Мне подумалось, что чтецы костей немного похожи на музыкантов. Инструмент должен быть настроен, но надо и самому на него настроиться, а этого невозможно добиться за день или даже месяц. Однако стоит самому принять нужную форму, и ни один другой инструмент уже не покажется таким правильным.

Я разузнала привычки и настроения черепа. То ли благодаря везению, то ли из-за интуиции, колкой как заноза, мне удавалось все лучше угадывать, какой узел окажется наиболее разговорчивым, даже не пробуя все периферийные входы. Я могла закрыть дверь комнаты костей, крутануть запирающее колесо, подключиться и начать выманивать из черепа шепот в течение пары минут. Труско нравилась моя инфа, а меня вполне устраивало проводить на своей территории долгие часы, в особенности потому, что на протяжении этого времени можно было не притворяться перед остальными.

Труско очень ценил мои отчеты и то, как я отправляла его послания, но не требовались годы опыта, чтобы понять: бо́льшая часть этих сведений стоила дешевле, чем дыхаль. На «Монетте» все было по-другому. У Ракамора имелись друзья и союзники на множестве других кораблей, и они всегда перебрасывались лакомыми кусочками и секретами, хотя, в строгом смысле слова, соперничали друг с другом. Важно было то, что среди них не было ребят из картелей или настоящих головорезов. У них имелся кодекс поведения, и было естественно обмениваться услугами. Но Труско не являлся частью чего-то подобного, и ему доставались крошки и объедки – похоже, больше из жалости, чем из каких-то других соображений. С его слов получалось, что он знает абсолютно все корабли, а их капитаны – его закадычные приятели. Я бы на это купилась, не разъясни Прозор, что к чему. Она сказала, что Труско – неплохой разумник, поскольку ничем не насолил другим капитанам. Но он также не сделал ничего такого, что заставило бы их думать о нем как о равном себе. Можно купить корабль и команду, но нельзя купить уважение.

Труско был похож на ребенка, который все время хочет присоединиться к играм других детей, но хочет этого слишком сильно – так сильно, что они изумляются, отчего у него уже нет своих друзей, и в конечном счете вероятность попасть в новую компанию не растет, а уменьшается. Крохи сведений, которые к нам долетали и предназначались для Труско, были посланы в основном из сочувствия, и я знала, что они стоят недорого. То же самое было и с тремя шарльерами, в которые он вложил столько денег. Если бы те не были дешевками, другие корабли уже перессорились бы из-за прав на открытие.

По крайней мере, я могла улавливать сигналы, которые не предназначались для «Пурпурной королевы». Но даже от большинства из них было маловато пользы. Когда тебе сообщают, что шарльер вот-вот откроется, все без толку, если ты не в той части Собрания, – а со старушкой «Королевой» такое случалось постоянно. Труско жадно хватал мои отчеты, поглаживал записи большим пальцем, как будто состояние уже было у него в руках. Но я знала, что бо́льшая часть сведений – ерунда. И все же мне нравилось его радовать. Он так неистово набрасывался на эти крохи, что мне стоило немалых усилий не упомянуть про Клык. Надо было выбрать правильный момент – ни мгновением раньше или позже.

Тем временем я прислушивалась к шепотам. Постепенно стала узнавать некоторых отправителей, улавливая нечто вроде подписи в том, как они проталкивали свои безмолвные сообщения в суперсеть. Иногда мне было понятно, на каком они корабле или мире, но чаще всего не было никакой возможности определить их местонахождение или удаленность. Однако я всегда ясно представляла себе девушку или юношу – на год или два старше меня, как правило, не больше, и всегда в их собственной комнате костей, лишенной иллюминаторов. Они делились мыслями с подвешенным на проволоке черепом, который когда-то знавал собственные мечты. Некоторые были умелыми отправителями и звучали как чистые ноты в оркестре, а их послания всегда оказывались ясными и точными. Другие расплывались, и надо было напрягаться, чтобы получить то, что они прогоняли сквозь сеть, но это не всегда было виной отправителя. Их черепа могли оказаться маленькими, старыми или сломанными, или блестящая материя внутри них заканчивала мерцать, готовая обратиться во тьму. Или же они пытались послать сигнал по плохому каналу, используя шум вместо того, чтобы бороться с ним, – так было меньше шансов, что их подслушают.

Мне никогда не приходило в голову, что подобно тому, как я привыкаю к способу работы других чтецов костей, так и кто-то из них где-то мог привыкать ко мне.

Мы были в трех днях пути от второго шарльера, когда она прошептала:

– Фура. Скажи мне, что это ты.

Я ощутила прилив радости и надежды, подобный свету Старого Солнца, пробившемуся сквозь сгусток миров.

– Адрана! Это я, да! Я же сказала, что приду за тобой, верно? Знаю, прошло много времени, но мне надо было отыскать корабль, и… ох, ладно – не важно, что случилось со мной. Ты в порядке? Наверное, все не так плохо, раз она позволяет тебе пользоваться костями?

– Она не причинит мне вреда – по крайней мере, умышленно. Это единственная спасительная благодать, единственное, что не дает мне сойти с ума или сделать что-то отчаянное. Она вынуждена обходиться со мной очень хорошо, и она не может рисковать, доводя меня до изнеможения, иначе начнет получать неточные отчеты. Поэтому меня кормят, содержат в тепле, позволяют высыпаться, и она не смеет поступать со мной плохо – вдруг это лишит меня способностей. Но в этом нет ничего хорошего. Фура, она знает, что мы солгали – Гарваль и я. А это значит, она знает, что ты могла выжить.

– Она наказала Гарваль?

– Ты видела отца? Тебя везли обратно на Мазариль. С ним все в порядке?

– Я… да. Я видела отца. Все плохо, Адрана. Он…

– Слаб, я знаю. Он всегда скрывал от тебя самое худшее. Он не хотел, чтобы ты все время переживала. Сделай мне последнее одолжение, Фура. На какой бы корабль ты ни забралась, сойди с него и возвращайся на Мазариль. Иди к нему и обещай, что не покинешь.

– Не могу, – сказала я, надеясь, что она не расслышит в моих словах ужасную пустоту. – Не сейчас. А как же Гарваль? Что с ней случилось?

Это было слабым утешением, когда она перестала расспрашивать меня об отце и заговорила о Гарваль.

– Это ужасно, Фура. Хуже, чем я могу описать. Босе нечасто удается в назидание другим покарать предателя, который сумел так близко подобраться к ней под прикрытием лжи… но теперь она наверстывает упущенное.

– Она что, убила ее?

– Она убивает ее, Фура. Медленно. Жутко. Есть лекарство, химическое вещество, которое действует на кости. Обезьяньи кости. Пока жертва еще жива. Боса вливает его в Гарваль, и каждый день мы видим, что оно с ней сделало, как изменило со вчерашнего дня… и мы все знаем, к чему это приведет. Чем все закончится. Я бы убила ее, если бы могла, Фура. Честное слово, убила бы. Я бы оказала ей такую любезность и поцеловала на прощание. Но Боса слишком хитра. Никто не может подобраться достаточно близко, чтобы избавить Гарваль от страданий, да большинство из членов ее команды этого и не захотят. А если я рискну, она обратит на меня свой гнев, пусть я и чтец костей.

– Если ты пытаешься заставить меня забыть про Босу, это не лучший способ.

– Нет, Фура. Я правда этого хочу. Я рада, что мы снова нашли друг друга – более чем рада. Ты дала мне повод держаться. Но я сама найду выход. Нельзя, чтобы ты тоже в этом увязла.

– Я уже увязла. И я собиралась так или иначе отыскать Босу. Мы идем за ней, Адрана.

– Ничего хорошего из этого не выйдет. Ты помнишь, что случилось с Ракамором?

– Ракамор был не готов к встрече с нею. И он бы не уничтожил «Рассекающую ночь», даже если бы у него нашлись средства.

– А ты думаешь, что сможешь?

– Причинить ей боль? Сильную? О да, я смогу. И если ей захочется играть по таким правилам, то я могу тоже начать выдумывать жестокости.

– Тогда слушай. Я совершила ошибку и втравила тебя в эту историю. Какое-то время я думала, что твоя смерть на моей совести, и это было хуже всего, что Боса сумела для меня выдумать. Но теперь я все знаю, и, что бы она ни сделала, ей не отнять у меня это знание. Однако я не хочу, чтобы ты снова оказалась в беде.

Я ощутила обрубок предплечья, втиснутый в жестяной рукав протеза. Я ощутила светлячка, который пробирался под кожей, вызывая зуд, и запускал любознательные маленькие усики в мой череп. Я подумала о Морсеньксе и Квиндаре, о людях, которых оставила на Мазариле, о том, как они визжали и вопили, катались по земле и терли ослепшие глаза.

– Поздновато держать меня подальше от беды.

Мы разорвали контакт лишь после того, как отыскали в наших соответствующих распорядках время, когда вахты в комнате костей совпадали. Я знала, что еще многое нужно сказать и многое никогда не будет сказано – по крайней мере, до тех пор, пока мы не воссоединимся опять. Внутри меня бурлили и кипели эмоции, и ни одна из них не была хорошей. Меня трясло и тошнило, как будто я впервые осознала, на что иду. Боса Сеннен существовала на самом деле – я начала забывать об этом факте, но теперь он врезался в меня, как таран. Она была реальна и жестока; ее подобный темному призраку корабль находился где-то там, посылая сообщения через сверхсеть, и мне хватило глупости думать, что я сумею расправиться и с Босой, и с «Рассекающей ночь».

Прозор увидела меня, когда я крутила колесо на двери в комнату костей, запирая ее снаружи.

– Что-то изменилось, – сказала она, глядя на меня пристальнее, чем мне хотелось бы. – Не знаю что, но что-то случилось.

– По моему лицу так легко читать?

– Ты не шарльер, Фура. Ты не слишком хорошо скрываешь свои секреты. – Прозор взяла мои жестяные пальцы в свои. – Я прикинула, что это вопрос времени, – разумеется, если она еще жива. Вы обе такие одаренные в том, что касается костей. Как она?

– Жива. По поводу остального я не уверена.

– Что ты ей сказала?

– Что я иду.

Прозор резко отвернулась:

– И тебе никогда не приходило в голову, что она может больше не быть твоей сестрой? Если, конечно, это еще имеет значение?

– Это была она.

– Я и не утверждаю иного. Просто она могла перейти на другую сторону.

Мне захотелось дать ей пощечину. Должно быть, Прозор увидела в моих глазах злобу, потому что крепче сжала мою руку.

– Я ее знаю, – выдавила я сквозь зубы.

– Я тоже думала, что знаю тебя, – не сдавалась Прозор. – Но ты изменилась. Стала тем, кем раньше не была, и это не заняло много месяцев. Думаешь, твоя сестра не могла измениться в той же степени? Адрана сильна, но Иллирия тоже была сильной.

– Она стала новой Босой. Знаю. Но с Адраной такого не случится. Ты сама сказала: Боса использует наркотики и хирургию, и она не будет рисковать ни тем ни другим с чтецом костей.

– Я тебе сказала кое-что еще, а именно – что она использует психологию. Боса – это яд, и она отравляет всех вокруг себя. Не все работают на нее, потому что она причинила им боль или запугала. Она заставляет их полюбить себя – это как болезнь, и едва такая преданность проникает в их кровь, они начинают смотреть на мир так же, как Боса. – Тут Прозор закрыла глаза на несколько секунд, а потом открыла – медленно и осторожно, как будто надеясь, что за это время мир переменился к лучшему. Но горькое смирение на ее лице свидетельствовало, что все осталось в точности таким же, как раньше. – Размышления о том, что можно изменить, а что нет, далеко не уводят. Ты упомянула ей какие-нибудь детали плана?

– Нет. Ничего про Клык или барахло призрачников.

– Хорошо. На твоем месте я бы и дальше так поступала. Ты думаешь, что сможешь перехитрить Босу, но ты ошибаешься. Если дать ей хоть половину повода догадаться, что ты готовишь ловушку, она увидит тебя насквозь, как будто ты сделана из смотрового камня.

– Просто подготовиться к встрече с ней – мало, – сказала я.

– Так мы и не готовы.

– Но скоро будем. И все-таки даже тогда мы не можем просто летать от шарльера к шарльеру, пока Боса не положит глаз на Труско. С Рэком ее связывала общая история, и она нуждалась в новых чтецах костей. Во всех мирах нет ни единой причины, по которой она могла бы выбрать этот грязный кораблик в качестве мишени. Ты слышала Гатинга: того, что нашли в первом шарльере, не хватит даже на новый комплект парусов, не говоря уже о чьей-то пенсии. Так что Боса к нам не придет. Если только мы не дадим ей повода.

– И у тебя есть план на этот счет, не так ли?

– Зачатки плана. Мы собираемся скормить Труско ложные сведения, чтобы заставить его делать то, что мы хотим. Адрана может сделать то же самое с Босой. Скормить ей историю, в которой «Королева» будет выглядеть мишенью, мимо которой она не сможет пройти.

– Возмездие – это одно, – сказала Прозор. – Самоубийство – совсем другое.

– Мы будем готовы к встрече с ней. У нас будет барахло призрачников. – Я постучала костяшками пальцев по стене коридора. – Этот корабль не из крепких, Проз. По крайней мере, не при нынешнем капитане. Труско едва справляется со своими обязанностями. Я не стану ждать удачного случая долгие годы, ведь «Королева» может развалиться в любой момент. – Я согнула жестяные пальцы и услышала поскрипывание, с которым работали маленькие шарниры. – Мои паруса теперь полны, и я хочу вернуть то, что мое по праву.

– Мы добудем то, что оставили призрачники, – проговорила Прозор с расстановкой. – Если у нас получится. С этим еще ничего не понятно. Сперва надо будет уговорить Труско. Потом ему придется волшебным образом сотворить отряд, который будет не хуже рэковского. Тогда мы узнаем, хватит ли у них духу проникнуть в этот шарльер так глубоко, как нужно, – и это при условии, что после нас там никто не побывал.

– Шарльер? – спросил кто-то.

Это был Гатинг. Он приблизился к нам по коридору, который проходил мимо комнаты костей, – слишком тихо, чтобы это могло быть случайностью.

– Нет закона, запрещающего разговоры, – сказала я.

– Я же не говорил, что есть, правда? Но вы говорили о чем-то конкретном. О каком-то походе вглубь. Это странная тема для разговора.

– Если ты забыл, – сказала Прозор, – я читаю шарльеры.

– Но чтец шарльеров занимается ауспициями, поверхностями, да и только, – возразил Гатинг. – То, что внутри, никогда не интересовало чтецов шарльеров.

– Мы все получаем одинаковую прибыль, – сказала я. – Само собой разумеется, что нас интересуют детали.

– После нас там никто не побывал, – сказал Гатинг, передразнивая Прозор. – Кажется, такие слова я и услышал. Ты не могла бы уточнить, кто такие «мы» и где, а также когда эти «мы» успели побывать?

– Ты ослышался, – сказала Прозор.

– Похоже на то. Ну, по крайней мере, приятно видеть, что вы вежливо беседуете, а не пытаетесь вцепиться друг другу в глотку. Надо обязательно сказать Труско, что вы внезапно начали друг с другом ладить. Ему не помешают хорошие новости после фиаско с первым шарльером.

Прозор пожала плечами:

– Говори Труско все, что захочешь. У меня были сомнения насчет Фуры, вот и все. Можно подумать, у тебя их не было.

– Разница в том, – парировал Гатинг, – что я не избавляюсь от сомнений так быстро. – На его лице мелькнула циничная улыбка. – Не буду вам мешать, да? Наверное, у вас еще куча тем для разговоров.

Мы смотрели ему вслед. Я подождала, пока он отойдет подальше, прежде чем повернуться к Прозор.

– Он знает.

– Нет, – ответила она. – Просто думает, что знает, вот и все, а это не одно и то же. Но мы должны следить за этим разумником.

– Если он будет задавать слишком много вопросов, то может разгадать наши планы. Я не могу этого допустить.

Прозор взглянула на меня с жестоким восхищением:

– Считаешь, его надо убить?

– Нет, – ответила я, пораженная тем, что она могла о таком подумать. – Он лицемер, мне не нравится его рожа, и если он начнет совать нос в наши дела… Но нет, только не это.

Однако мысль уже засела в моей голове, и изгнать ее оттуда было непросто.

– Должен быть другой способ, Проз.

– Это корабль. Тут маловато возможностей для того, чтобы заставить кого-то молчать. – Она выдержала паузу. – И все же мы не смогли бы его прикончить, даже если бы захотели, верно? Он оценщик Труско. А Труско не пойдет в шарльер без оценщика.

– Нет. Разве что найдет другого.

Мы добрались до второго шарльера, собрали паруса, выровняли орбиту. Рутина была такой же, как в первый раз, окно – столь же просторным. Отряд Труско отправился вниз на катере, а Дрозна, Тиндуф, Сурт, Прозор и я бездельничали на корабле, пожирали хлеб и пиво, заполняли долгие часы бесцельными, блуждающими разговорами, которые так хорошо получаются у космоплавателей. Я не сомневалась, что мы идем дорогами, которые истоптали тысячу раз только за время существования «Королевы», но нашей целью было не добраться куда-то, а перестать думать о пистолях, банкротстве, плохих ауспициях или голодном древнем вакууме, который прижимался к нашим окнам и пускал слюни при мысли о том, что он мог с нами сотворить.

– Я слыхал, – говорил Тиндуф, набивая трубку, – мы все вышли из корабля, здоровенного такого корабля, который воротился из Вихря.

– Вернулся из Вихря, – повторила Сурт, чтобы каждый из нас расслышал эти слова. – Ты действительно в это веришь, Тиндуф? Что корабль мог преодолеть все это жуткое расстояние и вернуться назад?

– Но ведь пришельцы преодолели, не так ли?

– Они не обезьяны и даже совсем не похожи, – возразила Сурт. – Мы не можем делать то, что они делают сейчас, так почему же ты думаешь, что когда-то нам это было по силам?

Вид у него сделался огорченный.

– Мы должны были откуда-то прийти, не так ли? Иначе и быть не может.

Она наклонилась, втянув щеки:

– Так что же случилось с этим легендарным кораблем? Почему никто его не нашел и не вспомнил? Почему его нет ни в одной исторической книжке? Я их читала. В них описано все с самого начала. Никаких упоминаний о корабле.

– Кое-кто говорит, что этот корабль – Тревенца-Рич, – сказал Дрозна.

– Кое-кто говорит, что этот корабль вышел у него из задницы, – огрызнулась Сурт. – От этого он не становится более вероятным.

– Я тоже читала книги, – встряла я, в то время как Прозор наблюдала за нами со сдержанным весельем, как будто мы разыгрывали спектакль, за который она заплатила. – Они действительно восходят к нулевому году. Но это не начало всего. Это просто момент, когда люди достаточно освоились, чтобы начать считать года и записывать события. Сейчас тысяча семьсот девяносто девятый год. Но Тринадцатое Заселение началось гораздо раньше, чем восемнадцать веков назад.

– Ишь ты, настоящая маленькая ученая, – проворчала Сурт.

– По крайней мере, она прочитала пару книжек, – заметила Прозор. – А не притворяется, будто сделала это.

– К моменту начала исторических хроник, – продолжала я, – люди уже расселились по десяткам миров. У них были примитивные корабли, скафандры и какие-то средства связи – возможно, не слишком отличающиеся от наших трещальников. Они придумали, как жить за счет того, что осталось после предыдущего Заселения. Наверное, они были не менее умны, чем мы. Единственная разница в том, что до той поры им приходилось так бороться за выживание, что они не могли позволить себе роскошь вести учет чего-то несущественного. Наверное, они думали, что это не будет забыто, поскольку все обо всем знают и рассказывают друг другу истории о былом. Но в какой-то момент нить оборвалась, и мы утратили знание о том, с чего они начали. – Я кивнула Тиндуфу. – Значит, идея с кораблем не такая уж глупая. Возможно, какие-то люди ушли в Пустошь во время какого-то более раннего Заселения или даже до того, как старые миры были расколоты. Может, так начиналось каждое Заселение – с древнего корабля, приковылявшего обратно со звезд. Если паруснику вроде «Монетты» требуются месяцы, чтобы долететь от одного края Собрания до другого, то на пересечение Пустоши ушли бы столетия. Может, намного больше – тысячи или миллионы лет. А Вихрь – это не то, к чему можно добраться. Мы уже внутри его. Мы просто не можем его как следует разглядеть, потому что звезды слишком маленькие и холодные и разум скукоживается, когда пытаешься осознать такие расстояния.

– А что такое «Монетта»? – спросила Сурт.

– Просто еще один корабль, – сказала я, стараясь не выдать волнения. – Их так много, столько имен, что я иногда путаюсь.

– На «Скорбящей Монетте» был кто-то по имени Прозор, – задумчиво пророкотал Дрозна. – Очевидно, не наша Прозор.

Та пожала плечами:

– Это хорошее имя. Я его не стыжусь.

Но когда остальные отвернулись, она вперила в меня пристальный взгляд, как бы говоря: еще один промах – и нам крышка. Подруга была права: моя единственная оплошность представляла собой ужасную, непростительную ошибку.

Я поклялась себе, что это не повторится.

Сурт нашла меня немного позже, и мне показалось, будто я точно знаю, что у нее на уме. Я нацепила лучшую гримасу из категории «к нам не подходи», думая, что меньше всего мне хотелось бы объяснять, с чего вдруг название «Монетта» выскочило из моего грызла.

Но Сурт замыслила кое-что другое. Она скривила губы и спросила:

– Сколько книг ты прочитала?

В этом вопросе слышалось нечто вызывающее и дерзкое, но было в нем кое-что еще, и я не сразу распознала это чувство. Да, конечно, это был интерес. Настороженный, чуточку презрительный, равнозначный слабости – тому, в чем Сурт не смела признаться самой себе, – но, так или иначе, это действительно был интерес.

– Несколько, – ответила я. Потом сглотнула и уточнила: – Несколько сотен. Может, больше. Наверное, меньше тысячи.

Сурт покачала головой. С таким же успехом я могла бы сказать, что Старое Солнце – квадратное или что поглотители сделаны из сыра.

– В жизни не хватит часов на такое количество книг.

– Хватит, – спокойно возразила я. – Их более чем достаточно. Если читать понемногу каждый день…

Тут что-то омрачило ее лицо. Я подумала о том, как бы выразиться помягче – например, спросить Сурт, сколько времени она читает одну книгу или сколько книг, по ее мнению, прочитала, но в конце концов проследовала прямым курсом к тому, что следовало узнать.

– Сурт, ты умеешь читать?

Она обиделась меньше, чем я ожидала.

– Ремеслу интегратора учатся не по книгам.

– Знаю и понимаю. Я просто спрашиваю: ты умеешь читать?

В ней поубавилось самоуверенной дерзости.

– Я могу прочитать то, что нужно. Вроде надписей на карте, на манометре, прицепленном к бутылке с дыхалью, или на табличке – ну, знаешь, «опасность», «не входить» или «не лезь не в свое дело, мать твою».

– Я не сомневаюсь, что ты хороший интегратор. Это же ясно, Сурт, – иначе корабль не работал бы так, как сейчас. И я понимаю, что ты имеешь в виду, говоря о книгах. Я когда-то знала одну женщину по имени Трисиль. Она была оценщицей, и очень хорошей. Она тоже не особенно любила книги, но могла взглянуть на кусочек прошлого и точно узнать, сколько ему лет. Это знание добывается нелегким путем, и я не собираюсь его умалять.

Сурт взглянула на меня искоса:

– «Умалять». Это книжное слово?

– Возможно. – Я улыбнулась.

– Я видела тот мусор, который ты притащила с собой, – ту голову робота. Ты держишь ее при себе, но на корабле не так уж много секретов.

– Знаю… Робота звали Паладин. Его сломали, и все, что осталось, – это голова. Но я понятия не имею, сохранилось ли внутри хоть что-то от него.

– Могу проверить, если хочешь. Я разбираюсь в роботах. У большинства из них нет мозга, как у нас. Он распределен. Множественные когнитивные ядра – вот как это называется. Гиперпараллельная многопоточность. Но если робот попал в беду, он может поместить бо́льшую часть себя в одно из этих ядер. Иногда все, что нужно, – это его разбудить.

– Я… – Но мои слова иссякли. Я разрывалась между благодарностью и мерзкой, устойчивой тенью подозрения.

– Я не из тех, кто требует услугу за услугу, Фура, – сказала Сурт, как будто я могла подумать иначе. – Но на этом корабле побывало не так уж много людей, прочитавших тысячу книг, если ты не врешь. И если ты научишь меня читать хоть пару слов, это будет справедливой платой за то, что я взгляну на твоего робота.

Катер вернулся. В соответствии с осторожным подходом Труско они завершили одну экспедицию в шарльер и на том объявили миссию выполненной, хоть окно и позволяло сделать второй, а то и третий рейс. Я все время мыслями возвращалась к Ракамору, который прощался с Трисиль, пригвожденной к корпусу «Монетты» гарпуном, к храбрости и отваге его команды, и еще я думала про Джастрабарска, который сделал ставку на ауспиции Прозор, пусть даже его собственный чтец шарльеров заявил, что окно скоро закроется. Стоило бы презирать Труско и его предприятие, и на каком-то уровне так оно и было. Вместе с тем я нуждалась в этих людях, и, как бы они ко мне ни относились, я теперь была частью той же самой команды и намеревалась их изменить.

Хотели они того или нет.

Мы собрались на камбузе, чтобы посмотреть на результаты экспедиции. Пожалуй, улов оказался еще печальнее, чем в первый раз, хотя по речам Труско догадаться об этом было непросто.

– Красиво, красиво, – повторял он, пока товар вытаскивали из ящиков и раскладывали на всеобщее обозрение. – За это мы получим один-два славных пистоля, это я вам точно говорю.

– Ну да, одну меру точно получим, – сказал Гатинг. – Почти хватит на одну порцию выпивки в Тревенца-Рич. О да, мы теперь богатые.

– Ты оценщик, – сказала Страмбли, обратив к нему перекошенное лицо. – Ты не можешь винить остальных, если сам не нашел что-нибудь здоровское.

– А еще я не могу даже гадать о том, что могло быть за дверями, которые ты не смогла открыть, – не остался в долгу Гатинг.

– Ну так не гадай.

– Что это такое? – спросила я, когда Тиндуф достал из ящика кусок ткани. Она была черной, абсолютно черной, так что на ней невозможно было разглядеть никаких складок или морщин, и еще она выглядела тоньше всего, что мне случалось видеть, как будто в ней вообще не было толщины. Ткань непрерывно и беспокойно колыхалась, как флаг на сильном ветру.

Но в каюте не было ветра.

– Ловчая ткань, – сказал Дрозна. – И вероятно, столько я не видел за всю свою жизнь.

– Тогда это чего-то стоит.

– Стоило бы, окажись ее примерно в миллион раз больше. Тогда ты бы видела перед собой довольно много пистолей. Ну давай, Тиндуф. Пусть пощупает. Может, это единственный раз в жизни, когда у нее в лапках окажется такая штука.

– Мы же не хотим, чтобы она ее порвала своими жестяными пальцами.

– Не порвет, – сказал Дрозна.

Я зажала прямоугольник между кончиками живых и металлических пальцев, но он оказался таким тонким, что его присутствие вообще не чувствовалось. Еще ткань была холодной – гораздо холодней, чем ей полагалось быть, учитывая, что ионный мастер уже ее трогал. Она как будто высасывала тепло из моих пальцев, словно страдая от жажды.

– Что это?

– Ловчая ткань, – саркастическим тоном повторила Сурт.

– Она старая, очень старая, – ответил Труско. – Первое или Второе Заселение, если только ее не завезли сюда пришельцы. Видишь, как она колышется и танцует, словно подхваченная ветром?

– Но ветра нет.

– Просто ты его не чувствуешь, – возразил Труско. – Однако ветер дует постоянно. Он исходит от Старого Солнца, точно так же как фотонный ветер, который наполняет наши паруса.

– Мы внутри, – осторожно сказала я, предчувствуя розыгрыш. – Паруса ловят ветер, потому что они снаружи, за корпусом. Но мы-то нет. Не может быть такого ветра, который ощущает ловчая ткань, но не мы.

– В том-то и вся странность, что он есть, – сказал Труско. – Еще один вид ветра, который все время бушует, стремясь прочь от Старого Солнца, но проскальзывает сквозь корпус и фотонные паруса, как будто их вообще нет. Кое-кто называет его темным ветром. Или призрачным ветром, теневым ветром. Большинство даже не знает о его существовании, потому что он для нас бесполезен. Но давным-давно существовал способ его ловить.

Я вернула лоскут Тиндуфу. Холодок все еще ощущался в моих пальцах, даже в жестяных. Наверное, сенсоры его уловили, и мне было уже не важно, что за сообщение они передавали в мозг.

– Это неправильно, – медленно проговорила я. – Нечто подобное не должно существовать.

– Да, есть в этом что-то жутенькое, – согласился Дрозна. – Но это не значит, что эта штука злая или была создана для того, чтобы нас мучили ночные кошмары. Кое-кто носит одежду из ловчей ткани, и она колышется и танцует вокруг тела, даже когда владелец стоит неподвижно. Если бы мы когда-нибудь нашли достаточно, чтобы сшить красивый наряд или платье, всем бы хватило на первый пенсионный взнос.

– Сказал человек с большими амбициями, – хмыкнул Гатинг.

– А почему этот лоскут ничего не стоит?

– Так ведь он бесполезен, вот почему, – ответила Сурт. – Как и говорит Дроз, чтобы что-то сделать, нужно больше ткани, но ее почти никто не находит. Только обрывки тут и там, вроде этого. – Потом она улыбнулась мне с таким видом, словно у нас был общий секрет. – На милый носовой платочек хватит, только вот сопли с него будут соскальзывать.

– Она ловит ветер, – проговорила я. – Как наши фотонные паруса. Может, это другой ветер, но ткань его ловит.

– К чему ты клонишь? – спросила Страмбли.

– Если иметь достаточно ткани, можно оснастить целый корабль. Паруса у него будут черные как ночь. И никто не увидит, как он приближается.

– Знаете, она права, – сказал Дрозна. – И для такого понадобится всего-то тысяча квадратных лиг ткани! Я прям не знаю, почему никто раньше до такого не додумался.

Они рассмеялись. И Прозор тоже. И я.

Но на самом деле мне было совсем не смешно.

Глава 19

– Если вам так будет проще, капитан, – говорила я, стоя в дверях его каюты, – я могла бы начать приносить вам ежедневные отчеты, а не после каждой вахты. По крайней мере, так мне не пришлось бы все время повторять, что я не услышала ничего, достойного упоминания. Или даже через день…

– Все в порядке, Фура, – сказал он, поднимая руку от своих карт и бумаг. – Поверь мне, я предпочитаю стабильное отсутствие новостей. По крайней мере, это говорит о том, что кости все еще поют. Ну ладно, заходи, не стесняйся. Любые твои новости не могут оказаться бо́льшим разочарованием, чем шарльер, который мы только что открыли…

Я осторожно вошла в комнату. Каюта Труско, соединенная отдельными дверями с камбузом и мостиком, была отделана красным и золотым и выглядела роскошно, как полагается. Это было более просторное помещение, чем то, которое Ракамор выделил самому себе, и оно выглядело прочнее и надежнее, чем любая другая часть «Королевы».

– Вы показались мне довольным, сэр, когда вернулись на катере.

– Мы все вернулись, никто на нас не напал. Этого было достаточно, чтобы поднять мне настроение, пусть и временно. Трофеи тоже выглядели неплохо, пока мы не приступили к мрачному делу под названием учет. Боюсь, Гатинг в конечном итоге оказался прав. Безделицы. Мишура. Ничего существенного и практически ценного. – Он сделал вид, что воодушевился. – И все же полоса невезения не может продолжаться вечно. Мы скоро сойдем с орбиты, направимся к третьему шарльеру, и там я надеюсь на поворот в нашей судьбе.

– Я тоже на это надеюсь, сэр.

– Так. – Он выжидающе посмотрел на меня. – Есть о чем упомянуть? Выкладывай все самое худшее, Фура.

– На самом деле ничего не случилось. Во всяком случае, ничего плохого, и это вроде как хорошая новость, не так ли? Череп ведет себя отлично, а других кораблей поблизости нет.

– Возможно, они выбирают цели лучше, чем это делаем мы, – проговорил он с такой жалостью к себе, словно ждал, что я наклонюсь, похлопаю его по руке и скажу что-то вроде: «Ну что же вы так». – Сведения об этих шарльерах достались нам за немаленькую цену, знаешь ли. Наш последний чтец шарльеров был уверен, что они изменят наше финансовое положение. Полагаю, теперь все ставки на третий.

– Если бы у вас было больше инфы, – рискнула спросить я, – вы бы изменили план?

Он посмотрел на меня со слабым подобием интереса:

– О какой информации ты говоришь?

– Ну, предположим… если бы я услышала по костям слушок, указывающий на шарльер, который стоит того, чтобы его расколоть, и находится не слишком далеко… это заставило бы вас передумать?

– Возможно, в том маловероятном случае, если такое случится. – Тут его интерес усилился. – Погоди-ка. Что ты услышала?

– Даже не знаю, стоит ли оно того, сэр… – Я откинула волосы со лба, стараясь выглядеть располагающей к себе и невинной. – Не стоило поднимать эту тему, когда вы так заняты, и вообще…

– Выкладывай, Фура. Я сам решу, полезно это или нет.

– Да ничего особенного. Я просто перехватила разговор двух парусников в Солнечных Краях. По-моему, это какой-то картель. Они обменивались слухами, как все делают.

– Да-да. – Труско пригрозил мне пухлыми пальцами. – Конечно. Продолжай.

– Речь шла про какой-то шарльер, на который никто не обращал особого внимания. Согласно ауспициям, он не скоро откроется, а молва твердит, что внутри в любом случае нет ничего стоящего.

Он ссутулился:

– Фура, если хочешь бросить мне крошки, пусть они хоть будут вкусными.

– Есть еще кое-что, сэр. Дело в том, что разумники с этих кораблей говорили, дескать, ауспиции ошибочны – по крайней мере, общеизвестные – и шарльер готов открыться. Типа, совсем скоро. Но и это еще не все… – Я поморщилась. – Честное слово, сэр, я уверена, что это сплошная чепуха.

– Когда ты сказала «не все», что имелось в виду?

Я вздохнула:

– Разумники говорили, что на этот счет ходят кое-какие темные слухи, сэр. Что в шарльере припрятана какая-то достойная добыча, но ни у кого не хватило духу ее вытащить. Понимаете, там нет лестниц. Только здоровенная отвесная шахта до самого центра, и комнаты вокруг нее. Большинство экипажей видят такое и думают, что слишком много будет возни с лебедками, ведрами и так далее. – Я сглотнула, чувствуя, что могла зайти слишком далеко. – Ну, в общем, такое я услышала.

Труско задумался над моей информацией. Он молчал дольше, чем я ожидала. Это позволило мне окинуть комнату взглядом, рассматривая карты и документы в рамках, которые он развесил по стенам. Я увидела инструменты, безделицы и всякую параферналию, которой не смогла подыскать названия, но все выглядело блестящим, дорогим на вид и аккуратно расставленным. Помещение выглядело воображаемой, а не настоящей капитанской каютой.

– Это довольно интересно, Фура, – задумчиво произнес он. – Но напрашивается вопрос: отчего эти два корабля не полетели туда сами?

– Я услышала лишь часть разговора, сэр. Все, что я знаю о парусах и орбитах, можно нацарапать на марке.

Он опять махнул дрожащей рукой:

– Продолжай.

– Начнем с того, что они оказались не в том месте. Им пришлось бы стартовать из дальней части процессий Солнечных Краев, обойти множество миров… пусть даже на всех парусах… Они бы не успели, сэр. Им бы не хватило времени – окно должно закрыться до их прибытия.

– Но ты ведь не знаешь, где этот шарльер и находится ли он в пределах досягаемости «Королевы».

– Нет, сэр… то есть я не понимаю, где он. Но у меня есть кое-какие параметры орбиты и название, которое как-то с ним связано. Клык. – Я прищурилась. – Это вам о чем-то говорит, сэр?

– Нет, – медленно ответил Труско. – Не говорит. Только вот…

– Что, сэр?

– Слухи, Фура. Вот и все. Кусочки и объедки. Я обычно не настолько глуп, чтобы вкладываться в такое, но… говоришь, у тебя есть параметры?

– Я получила цифры, сэр. Для меня они немногое значат, но вы, наверное, разберетесь.

– Так показывай.

Есть планы, которые идут кувырком, едва начавшись, а есть такие, которые вызывают страх, потому что развиваются слишком хорошо, слишком гладко, набирая жуткую скорость, как трамвай, едущий вниз по крутой части Джонсери-роуд с выключенными тормозами.

Я запустила в Труско Клыком. Я думала, он будет пережевывать новые сведения день или два, прежде чем начнет действовать – если вообще начнет. Но через час после моего отчета капитан созвал всю команду на камбуз. Для этого ему не пришлось уходить далеко от своей каюты. Теперь при нем были кое-какие карты и книги, и выглядел он нервным и взбудораженным балованным мальчишкой, которому пообещали особый подарок в преддверии дня рождения. Он едва держал себя в руках.

– Некоторое время назад, – начал он, напыщенно раздуваясь, – я получил от Фуры обычные разведывательные данные. Фура не придала им значения, но среди заурядных сплетен нашлось то, в чем я немедленно опознал самородок, тот неповторимый обрывок сведений, что попадается лишь раз в десять дет, да и то если повезет.

Большинство из нас были готовы выслушать его, прежде чем прийти к каким-то выводам. Но Гатинг уже качал головой с презрительным видом, как будто заранее заявляя, что его не обманешь, в отличие от нас, простаков.

– И что это за сплетня? – ободряющим тоном спросил Дрозна.

– Она касается шарльера. Он зовется Клык. – Труско вглядывался в лица членов команды – кроме моего, конечно, – пытаясь понять, не вспомнил ли кто-то что-нибудь. – Есть один слушок, очень давний, только вот ни у кого не было названия и параметров одновременно. Ну, теперь они у нас имеются. И ауспиции – если они связаны с этим шарльером – говорят, что есть шанс скорого открытия. Если верить этому слуху, мы можем отыскать кое-что стоящее трудов, но надо будет спуститься очень глубоко.

– Может, до него полгода пути, – заметила Сурт.

– Это не так, – возразил Труско. – Он движется по крутому эллипсу и в настоящий момент находится в таком положении на своей орбите, которое нам весьма подходит. Скажем так, лучше не придумаешь. – Капитан кивнул в сторону Дрозны. – Я… кое-что подсчитал. Мы можем добраться туда через четыре недели, если я не потерял где-нибудь цифру. Проверишь, Дроз?

– Если вы считаете, что оно того стоит, кэп.

Я обрадовалась, когда вмешалась Прозор.

– Погодите. Сбавьте обороты. Слухи про шарльеры не стоят того, чтобы тратить на них дыхаль. Как, вы сказали, он называется?

– Клык, – ответил Труско.

– Может, мое серое вещество и не в порядке, – заметила Страмбли, – но такое название не располагает к легкомысленному любопытству.

– Это просто название, – пожала плечами Сурт. – Слыхала и похуже. Ядовитое Сердце, Вдовьи Объятия, Мрачные Врата, Белая Виселица. Все кому не лень дают имена шарльерам.

– Ты прочитала больше поверхностей, чем большинство из нас, – сказал Труско, обращаясь к Прозор. – Доводилось сталкиваться с Клыком?

– Что-то не припоминаю. – Прозор пожала плечами, выражая слабое подобие интереса, и страдальчески вздохнула. – Я проверю по книгам, если вы и впрямь считаете, что он стоит времени. Но мы же сперва летим к третьему из запланированных шарльеров, верно?

– Зависит от обстоятельств, – сказал Труско. – Если решим отправиться к Клыку, придется отказаться от третьего шарльера. Но, учитывая добычу в первых двух, это может и не быть такой уж потерей. Мое решение зависит от ауспиций и того, как их истолкует Прозор.

– Ничего не обещаю, – сказала она. – Если мне не понравятся ауспиции, так и скажу.

– Меньшего я и не ожидал, – заверил Труско.

Прозор ушла и изобразила, будто сверяется с записями. Она растянула спектакль на несколько часов, упорно отказываясь дать хоть малейший намек на то, каким будет ее вердикт. И одаривала злейшим пронзительным взглядом любого, кто пытался выжать из нее сведения раньше срока.

Все это, конечно, было притворством. Мы с Прозор уже рассчитали, что ауспиции для нас благоприятны, если «Королева» сумеет пересечь расстояние за четыре недели. Я все знала еще до того, как отправилась к Труско с ложью о перехваченных переговорах: это Прозор дала мне параметры, которые определяли положение шарльера. Единственное, в чем мы сомневались, так это в возможности совершить рейс. Прозор знала о небесной навигации немного больше, чем я, но не могла сказать с уверенностью, уложимся ли мы в требуемый срок.

– Суть в том, – сказала она, – что все зависит от доклада Дрозны. Если бы мы могли хоть немного склонить его на нашу сторону…

– Мы не можем. И если он заявит, что это невозможно, нам придется смириться.

– Значит, ты охладела к идее возмездия. Видать, дошло, чем все может обернуться, когда из твоего грызла то и дело вылетают неправильные слова? Вроде слова «Монетта»?

– Ничего я не остыла. И допустила только одну ошибку. Но я знаю, что мы не можем сделать невозможное. Корабль Труско – единственная карта, которую нам сдали, только и всего.

Позже мы снова собрались на камбузе. Гатинг задрал ноги в ботинках на стол, принялся чистить ногти, хоть они и не выглядели грязными. У Дрозны был озабоченный вид, и татуировку на его лбу прорезала хмурая морщина.

– Что ж, давайте послушаем, – сказал Труско. – Хорошие новости или плохие, не важно. Прозор, скажи нам, каковы ауспиции для Клыка.

Прозор изучала какое-то отражение на боку своей пивной кружки.

– Может, сперва узнаем, что скажет Дрозна, а? Если фотоны летят не туда, куда нам надо…

– Двадцать девять дней, – сказал Дрозна. – Если отправимся сейчас, в эту вахту, то через двадцать девять дней будем на позиции у Клыка, выйдем на орбиту и будем готовы выпустить катер. Через двадцать семь, если нам помогут ионные и если мы применим резервные паруса.

– Мои иончики готовы на все, что от них потребуется, – заверил Тиндуф и постучал трубкой в конце фразы.

– Прозор? – спросил Труско.

– Двадцать семь сойдет, – сказала она после минутных раздумий. – И еще пять дней останутся про запас. Знаю, вам не понравится, если придется использовать резерв, но разве когда-нибудь бывало такое, чтобы…

– Да, я понимаю, в чем риск. – Труско ощупал свои подбородки, касаясь плоти с такой осторожностью, словно их ему пришили без его ведома. – Двадцать девять дней для корабля предпочтительнее – я бы не хотел выпускать резервные паруса или сжигать ионные, – но запас прочности сократится до трех дней, и это будет неудобно, даже если мы сможем войти и выйти за половину этого времени. Не думаю, что я слишком осторожничаю…

– Вовсе нет, – вставила я.

– Мы рискнем парусами и ионными, – сказал он, кивая по очереди на Дрозну и Тиндуфа. – И сделаем все необходимые приготовления для этого шарльера заранее. В сообщении, перехваченном Фурой, упоминалась центральная шахта без лестницы. Мы столкнулись с чем-то подобным в Карнелионе, не так ли, Страмбли?

– Ой, да… – сказала та, слегка поморщившись. – Сколько ж было мороки со шкивами и лебедками.

– Но на этот раз мы будем готовы. Оборудование, которое мы в тот раз смастерили, еще значится в инвентаре. Нам понадобится представление о диаметре шахты и о том, как далеко нужно спуститься, сколько лиг веревки…

– Проверю, что у меня есть, – сказала Прозор.

– Как удачно для всех, – пробормотал Гатинг, – что ты совершенно случайно знаешь об этом месте столько всего.

Итак, все было решено. Корабль отправлялся к Клыку.

Мы выбросили паруса и сошли с орбиты вокруг второго шарльера; ионные двигатели гудели, придавая нам дополнительное ускорение. Если кто-то и беспокоился по поводу этого решения, то свои эмоции не скрывал лишь Гатинг. Остальные как будто были согласны со всем, что постановил Труско. Они не возлагали все свои надежды на последний шарльер, в особенности после унылой добычи в первых двух. А вот совсем другой шарльер, о котором ходили хоть какие-то слухи, – такое можно было одобрить, пусть и без больших надежд или ликования по поводу того, что ждало впереди. Эту команду так сильно изломала череда неудач и провалов, что они и думать не смели об ином. Если когда-нибудь я испытывала к ним подобие жалости или даже симпатии, то именно в то время.

Но я знала: не все идет хорошо.

Через три дня пути, когда на корабле установилась свойственная четырехнедельному рейсу рутина, до меня наконец дошло, в чем дело. Как будто с громким лязгом натянулась тетива арбалета внутри моего черепа.

Прозор не была откровенна ни с кем из нас по поводу ауспиций.

Даже со мной.

– Все хуже, чем ты нам сказала, – заявила я, загнав ее в угол по пути на камбуз. – Так?

– Ой да отвали…

– Просто скажи мне, в чем дело, Проз. Сколько у нас дней на самом деле останется, когда мы доберемся до шарльера? Ты сказала Труско, что пять, если поспешим с рейсом…

Она меня перебила:

– Два.

– Два?

– Ты все верно расслышала с первого раза, детка. Два дня, примерно с того момента, как мы выйдем на орбиту. Два дня, чтобы отправить туда катер, прикрепить лебедку, спуститься в шахту, отыскать комнаты призрачников, вытащить добычу наверх… и убраться, пока поле не зарубцевалось над нами как господень струп.

Страх, который прошел сквозь меня в тот момент, высосал тепло из моих костей так же жадно, как это сделала ловчая ткань.

– Почему ты солгала? Почему сказала ему, что у нас есть целых пять дней?

– Используй свое серое вещество, если только пришельческий череп уже не превратил половину в пюре. Труско даже не приблизится к Клыку, если будет знать, до чего у нас жесткие рамки. Он боится собственной тени. Единственное, что заставит его пойти туда, – щедрая порция лжи. Ну вот я и не поскупилась.

– Когда ты в последний раз была в Клыке, сколько вам понадобилось времени?

Прозор стиснула зубы:

– Три дня. Но это другое.

– Ну да, конечно другое. И вы едва успели выбраться. Два дня – это безумие.

– Тогда оно прекрасно впишется в твой план, не так ли? Внедриться в другую команду, вывернуть их планы наизнанку, отправиться за барахлом призрачников – словно это хорошая идея, ага… и все ради того, чтобы сделать из нас приманку для Босы.

– Все равно ты должна была мне сказать. Ты же собиралась мне все рассказать, не так ли? Или это должно было остаться тайной между тобой и твоими записными книжками?

– Конечно, я собиралась тебе сказать. Но то, что ты не узнала все сразу, не причинило тебе вреда.

Сурт передала мне разбитую голову Паладина так нежно, словно это был новорожденный ребенок. Я баюкала ее в ладонях, едва осмеливаясь сжать крепче, чтобы не причинить куполу больше вреда, чем ему уже досталось.

– Я сделала все, что могла, – сказала интегратор. – Вроде не умер, но от того, что с ним приключилось, он вырубил все части котелка, в каких не нуждался. «Консолидация ядра» – вот как это называется. Ты была рядом, когда его сломали?

Мне сразу привиделись Нейронный переулок, Квиндар и констебли, голова Паладина, которая летела над ними, словно сверкающий шар.

– Ага. Там была ужасная заварушка.

– Я вставила в него эти процессорные шунты, – сказала Сурт, направляя мое внимание на два тонких зонда, немного похожих на те, что мы использовали в работе с черепами. Они были воткнуты во внутренности купола через два крошечных отверстия, которые она, должно быть, просверлила сама. – Если в нем еще осталась жизнь, он очухается, когда ты их соединишь. Для роботов это все равно что нюхательная соль. Но я сама не стала этого делать. Роботы очень разборчивы, и если они видят лицо, которое не узнают или которое им не нравится, это может заставить их навсегда закрыть лавочку.

Затем она обратила ко мне голодное, измученное лицо и пристально посмотрела в глаза:

– Консолидация ядра – ловкий трюк для любой машины, но с роботами она была более распространена в боевых вариантах, чем в гражданских единицах. Уверена, что хочешь разбудить солдата из Двенадцатого Заселения, Фура?

– Я его знаю. Знаю и доверяю ему.

– Лучше тебе не ошибаться. С другой стороны, от него осталась только голова… Не думаю, что он сумел бы совершить много зла, даже если бы захотел.

– Ты знаешь о роботах больше, чем кто-либо из моих знакомых. Его тело, похоже, утрачено. Голова будет работать на другом?

Сурт втянула воздух, прищурилась и огляделась вокруг:

– Зависит от головы и от тела. Это не простой вопрос. Но я тебе вот что скажу. В наши дни найти робота очень непросто. Робота, которому нужна голова, – еще сложней. Возможно, тебе предстоит долгий поиск. – После некоторого молчания она кивнула на торчащие концы двух зондов. – Ну ладно, не буду тебе мешать.

– Постой, – сказала я, прежде чем она успела отойти. – Мы заключили сделку, и ты выполнила свою часть. Даже если он не работает, ты попыталась, и это был очень добрый поступок с твоей стороны. Я все равно хочу помочь тебе с чтением.

– Очень мило, Фура, но мы обе знаем, что у тебя на это нет ни времени, ни желания.

– Тогда я найду время. И желание у меня есть. Найди книгу. Принеси мне. У капитана Труско наверняка есть такие, которыми он может поделиться с другими.

Ее взгляд остановился на скудных пожитках, которые я привезла с Мазариля.

– Книга есть книга. Я не привередничаю. А эта чем плоха?

Из-под одеяла выглядывал краешек черного переплета «Книги миров» издания 1384 года.

– Ничем, – произнесла я и, вытащив обложку, продемонстрировала, что в ней нет страниц, только мраморная внутренняя сторона и испачканные клеем останки переплета. – Только вот читать тут особенно нечего.

– Ты странная, Фура, – сказала Сурт.

Я подождала, пока останусь совсем одна, прежде чем снова вытащить стеклянную голову Паладина, поместив ее между колен, чтобы не уплыла, но не сжимая при этом слишком сильно. Час на борту «Королевы» был поздний, и в моей каюте не было ни единого проблеска света, не считая того, который источала моя собственная кожа. Большего и не требовалось. Я сжала зонды Сурт кончиками пальцев, мне оставалось лишь соединить их концы, чтобы разбудить его. Если внутри еще было что будить… Я бы не рискнула ставить на это пистоли.

Конечно, мне хотелось, чтобы он оказался жив. Паладин был с нами с самого детства, и в нем сохранилось что-то от всех нас. Не только от дома и Адраны, но и от отца и матери, и пусть я мало о ней помнила, но чувствовала, что теряю последнюю нить, то немногое, что еще связывало меня с Мазарилем. Кроме того, робот мне очень помог, и мне была невыносима сама мысль о том, что он погиб из-за меня после стольких веков, которые прожил, прежде чем стать частью наших жизней.

Я не очень-то любила молиться, но беззвучно произнесла одно-два слова и соединила контакты. Это продлилось лишь мгновение. Они щелкнули, и внутри купола что-то зажужжало. Замигали огоньки. Я не придала этому большого значения, но решила, что так лучше, чем ничего. Так или иначе, огоньки погасли, и я опять соединила контакты, на этот раз продержав их вместе дольше. Жужжание продолжилось, запахло горелым, и огоньки снова вспыхнули, на этот раз ярче, – и пока они гонялись друг за другом в этом треснувшем стеклянном котелке, у меня возникло чувство, что огоньков становится больше и это продолжается.

– Паладин. Ты меня слышишь?

Сначала робот ничего не сказал, и мне пришлось повторить вопрос еще с полдюжины раз, прежде чем удалось что-то разобрать. И даже тогда зазвучал не тот голос, к которому я привыкла. Он был слабым, скрипучим, и мне пришлось прижаться ухом к стеклу, чтобы уловить хоть какой-то смысл в его словах.

– Обнаружены повреждения. Обнаружены повреждения…

Он продолжал повторять это снова и снова.

– Паладин. Выслушай меня. В Нейронном переулке с тобой случилось кое-что плохое. Но Сурт говорит, что ты мог консолидироваться. Скажи мне, что это правда, Паладин. Ты ведь не зря бросил в меня своей головой, правда?

– Обнаружены повреждения. Я нуждаюсь в ремонте, госпожа Несс. Пожалуйста, ускорьте мой ремонт.

– Ты не называл меня госпожой Несс с тех пор, как мы были маленькими. Это не очень хороший знак, верно? Это значит, что ты вернулся в прошлое. Стал таким, каким был раньше. О, Паладин. Пожалуйста, вернись ко мне.

– Обнаружены повреждения. Пожалуйста, ускорьте…

Я прижалась губами к стеклу, чтобы прошептать:

– Паладин. Слушай меня внимательно. Ты был роботом Двенадцатого Заселения. Люди создали тебя, и ты вершил великие дела. Ты был верным и храбрым, а они в награду сделали тебя рабом. Но ты видел Последние Дожди Сестрамора. Я знаю, кем ты был и на что способен. Эти логические блокираторы снова работают, но ты сможешь их перебороть, как и на Мазариле. Последние Дожди, Паладин! Последние Дожди Сестрамора!

Свет померк. Один за другим огни мигнули и погасли. Жужжание стихло, запах гари исчез. Я осталась с мертвым стеклянным шаром в руках, гадая, было ли это последним, что я видела и слышала от него.

Я подключилась к черепу и стала ждать шепотов. Это была поздняя вахта на шестой день рейса, и у меня не было контактов с Адраной с нашего первого разговора после ухода из Мазариля. Это можно было счесть худшим из знаков, но даже самые хорошие черепа не были тем, что называется надежным, заслуживающим доверия устройством, вроде трещальника или подметалы. Большинство черепов вообще не работали, и даже лучшие из них нуждались в хороших костянщиках, чтобы выжать максимум пользы. Единственным, на что капитан привыкал не полагаться, были кости. Иногда они могли вытащить из передряги, но если придавать им слишком большое значение, то вскоре может оказаться, что костлявый оскал насмехался над тобой.

Я уловила ее голос на ветру, и хотя он был скрипучим и слабым, я бы не перепутала сестру ни с кем другим в целой Вселенной.

– Фура.

– Да. – Из меня выплеснулись облегчение и благодарность. Я не знала, уловила ли она что-то из этого. Но я надеялась, что Адрана ощущала то же самое. – Это я. Где же ты была?

– Я то же самое спрашивала о тебе. Все дело в черепе, Фура. Когда через него послали сигнал, что заглушил и спалил наш старый череп на «Монетте», внутри, должно быть, что-то сломалось. Боса об этом знает. Она ищет новый, и я не думаю, что это займет много времени.

– Хочешь сказать, она нападет на другой корабль, чтобы забрать их череп?

– Таков путь Босы, – сказала Адрана. – Но сейчас это не имеет значения. С тобой все в порядке?

– Да… да, у нас тут все хорошо. Кажется, я не хочу спрашивать, как идут дела у тебя.

– Со мной все в порядке. Я просто делаю то, что она говорит, и этого достаточно – она не может причинять мне боль. Но Гарваль…

– Что с ней сделали? Ты должна мне рассказать. Она спасла мне жизнь, Адрана. Я хочу знать, что с ней случилось.

– Это препарат… Я тебе уже про него говорила. Он что-то делает с ее костями. Заставляет их срастаться.

– Срастаться, – повторила я, как будто слово было странным и чужим.

– В суставах. В любых местах, где одна кость соприкасается с другой. Пальцы. Предплечья. Голени и бедра. Шея и голова. Все происходит очень медленно, изменения изо дня в день незначительны. Но направление не меняется, и Гарваль все больше цепенеет. Ей становится все труднее дышать, потому что ребра сливаются в сплошную клетку, и легкие под ними не могут двигаться нормально. Она едва может говорить, потому что ее челюсть срослась с черепом. Она умрет, и очень скоро, но не раньше, чем Боса сделает из нее пример для остальных.

Мысль об этой пытке породила внутри меня кусочек льда, которому не суждено было растаять.

– Почему?

– Помнишь, Фура, как мы мельком увидели «Рассекающую ночь»? Штырь спереди и фигуру под ним? Я их рассмотрела лучше, когда меня забрали. Носовая фигура раньше была живой: его или ее запытали так же, как и Гарваль, превратили в однородную кость, завернутую в мясо и кожу. Время от времени Боса меняет фигуру – обычно когда хочет преподать урок на тему верности.

– Ох, Гарваль. И это после всего, что она сделала.

– Если бы у меня был способ избавить ее от этого, Фура, поверь – я бы так и поступила. Я знаю, что она сделала для тебя, и за такое никак нельзя отплатить.

– Может, действие препарата обратимо. Если Гарваль просто сумеет продержаться…

– До каких пор?

– Есть надежда. Мы с Прозор разработали план. Я же говорила, что мы придем за тобой, не так ли?

– А я велела тебе быть послушной сестренкой и отправиться домой.

– Есть шарльер, – продолжала я. – Он называется Клык. Тот самый, где Прозор потеряла Гитлоу, своего мужа. В общем, мы снова летим туда. Мы уже шесть дней в пути, так что будем на месте через двадцать один день. Через три недели. Боса к тебе прислушивается, верно? Она не стала бы держать при себе чтеца костей, если бы не обращала внимания на то, что он дает.

– Не понимаю, куда ты клонишь, Фура.

– Мы собираемся вскрыть этот шарльер. А потом появитесь вы и атакуете нас, как Боса сделала с капитаном Ракамором. Сперва ты должна убедиться, что вы успеете туда прибыть, но ведь говорят, что «Рассекающая ночь» быстра, не так ли?

– Прекрати, – сказала она. – Я не хочу это продолжать.

– Нет. Я больше не твоя примерная младшая сестрица. Я Фура Несс, у меня жестяная рука и светлячок, и я хочу увидеть шкуру Босы, вывернутую наизнанку.

К чести Адраны, она позволила мне высказаться.

– Мы летим к Клыку. И ты тоже. Каким угодно способом. Запиши эти координаты.

– Фура…

– Просто сделай, что говорю. – И я не успокоилась, пока она не записала цифры, которые я уже вызубрила, и не повторила их мне. – Можешь скормить Босе любую ложь, какую понадобится. Мы усердно водим за нос капитана Труско, так что ты можешь сделать то же самое с Босой. Скажи, что кое-что разнюхала. Некий корабль наткнулся на известную по слухам добычу, и он так и просит, чтобы на него напали. Ни брони, ни оружия, а команда и толстобрюхий капитан не поймут, что запахло жареным, пока их не укусишь за задницу. И самое приятное: в конечном итоге вы получите симпатичный череп.

– Она поймет.

– Нет, если все правильно подать. Не вздумай бросаться к Босе с сияющими глазами и рассказами про лакомый трофей. Вбрасывай сведения вскользь, вперемешку с чем-то еще, и пусть она сама принимает решение. Что она и сделает.

– А потом что?

– Остальное сделает Боса. Она не накинется на нас, пока мы не выйдем из шарльера, потому что таковы ее привычки. Это избавляет от необходимости заходить внутрь, верно?

– Ты уже прошла через такое испытание один раз, Фура. Почему ты снова навлекаешь это на себя?

– Потому что я усвоила урок. Потому что мы будем готовы. Потому что я пообещала Гарваль не забывать про ее поступок. Сделай это ради меня, Адрана. Сделай это ради нас.

Черепа прервали связь без всякого предупреждения. Они иногда это делали, если что-то расхолаживалось в мигальной начинке, и оно всегда раздражало, тем более что не было никакой гарантии восстановления контакта. Я все равно собиралась попробовать, решив, что хуже не будет, и тут кто-то принялся колотить в дверь комнаты костей.

Я отключилась, повесила оборудование на стенку, действуя методично и правильно, гордясь своей странной профессией.

Крутанула колесо. За дверью маячило изможденное лицо Сурт.

– Что такое?

Она как-то странно уставилась на меня:

– Ты разве не слышала?

– Нет, я ничего не слышала.

– Гатинг мертв. Он кричал и бился так, что разбудил всех до самого Тревенца-Рич. Ты точно ничего не слышала?

– Я бы прибежала на звук, верно? – сказала я, закрывая за собой дверь.

Мне сразу стало понятно, что это дело рук Прозор. Возможно, у Гатинга были и другие враги: он не производил впечатления человека, который заводит много друзей, – но именно Прозор Гатинг удостоил ехидного замечания на камбузе, и подоплека замечания касалась меня.

В тот момент никто как будто не придал этому значения, но чтобы разбередить их любопытство, хватило бы еще одной-двух фраз. На «Королеве» появилась Прозор, потом я, и внезапно Труско помчался к Клыку, словно ужаленный…

Нет, это заняло бы совсем мало времени. Значит, Гатинг должен был уйти. В принципе, у меня с этим не было больших проблем. А вот способ решения задачки оказался не из простых.

Он умер в своей каюте, и там собрались все. У него был гамак, как и у остальных, и он все еще там лежал. Но его позу никто не назвал бы спокойной. Гатинг выглядел так, словно через него пропустили электричество – или, точнее, все еще пропускали, заставляя нервы и мышцы сжиматься так, что он весь напрягся и выгнулся дугой, вскинул руки к лицу, без толку скрючив пальцы. Но это было не электричество. Мы могли к нему прикасаться, и на теле не нашлось никаких следов ожога, как и на одежде и постели. Его лицо было не из тех, какие я могла бы вскоре забыть. Челюсти разинуты, словно он продолжал кричать, глаза открыты так широко, будто веки растянули невидимые снасти. Можно было разглядеть внутреннюю часть глазных яблок, и мне это совсем не понравилось. Никто не хочет знать, как все устроено у нас в глазницах.

– По-моему, похоже на яд, – сказал Дрозна, прикусывая нижнюю губу и размышляя над этой сценой.

– Он ел только вместе с нами, – возразила Страмбли. – Или то, что приготовил себе сам. От кого-то из нас не взял бы даже стакан воды, если бы сгорал в огне.

– У него такой вид, словно он и впрямь был в огне, – сказала Сурт. – Как его искорежило… Только вот он не обгорел.

– Он был жив, когда вы сюда вошли? – спросил Труско, застегивая верхние пуговицы рубашки: его, видимо, вытащили из каюты неожиданно. – Бился в конвульсиях, кричал и так далее?

– Вы сами слышали, капитан, – ответила Страмбли. – Кричи он еще громче, у нас бы от звука пластины обшивки повылетали.

– Взгляните на его руки, – сказал Тиндуф, указывая кончиком трубки. – Как будто он пытался что-то вырвать из своего горла. Мне кажется, Дрозна прав. Это все-таки яд.

– Это не мог быть яд, – возразила Прозор. – Яд трудно использовать на корабле. От него не так просто избавиться, и есть риск отравить того, кого не надо.

Дрозна пристально посмотрел на нее:

– Ты что же, размышляла над тем, как его отравить?

– Не больше, чем вы все, – парировала Прозор.

– Фура?

– Он мне не нравился, – сказала я, стараясь держаться как можно ближе к истине. – И я совру, если скажу, что сейчас пролью по нему хоть слезинку. Мы же ему все не нравились, верно?

– У него был такой… характер. Но убийство есть убийство, и я не могу допустить подобное. Кроме того, вряд ли мне нужно напоминать кому-то из вас, что он был нашим оценщиком. Нашим единственным оценщиком.

Я взглянула на Прозор. Она благоразумно промолчала.

– Взгляните, – сказала Сурт с дрожью в голосе. – У него что-то застряло в горле. Что-то вылезает у него из горла.

– Назад, – рявкнул Труско. – Все назад.

Для такого мне приказ капитана не требовался. Я и так достаточно испугалась. Рот Гатинга был разинут до такой степени, что мы видели гортань у него за языком. И что-то ползло из глотки, пузырясь на свету. Что-то молочное, серебристое, и оно как будто подымалось по его пищеводу неспешными шагами, то и дело вытягивая впереди себя усики, как вор, пробирающийся по дымоходу.

– Щипцы, – скомандовала Прозор. – Быстро. Пока оно не вылезло.

– Что это такое? – спросил Труско, в то время как Страмбли бросилась искать что-нибудь, отвечающее требованиям Прозор.

– Не знаю, – ответила она. – Но оно живое и находится внутри его, и, десять к одному, именно оно и заставило его вопить. Чего мы не хотим, так это того, чтобы оно выбралось наружу и еще кому-то навредило. Поторопитесь!

Страмбли вернулась через тридцать секунд, но казалось, что прошли минуты. Молочная тварь почти подобралась к губам Гатинга. Остальная его часть была неподвижна, так что это не был какой-то желудочный прилив, поднимающийся изнутри. Это было больше похоже на существо, которое проникло в него и теперь намеревалось выбраться обратно.

Прозор взяла щипцы. Они оказались с длинными ручками, и это было хорошо. Одной рукой она чуть шире раздвинула челюсти Гатинга, а другой – погрузила щипцы внутрь. Немного потыкала ими туда-сюда, затем резко выдернула, прикусив губу от сосредоточенности. Раздался хлюпающий звук.

В щипцах был зажат извивающийся молочно-белый шар с отростками и усиками, которые метались вокруг и как будто росли на глазах. Прозор подняла тварь так, чтобы все ее видели, держа пальцы подальше от этих придатков.

– Что… – начал Труско и умолк.

– Я никогда такого не видела, – сказала Прозор, глядя нам всем в глаза с очень убедительным видом, – но читала о них. Это искусственный организм, созданный для убийства. Называется «Звезда-Убийца». Живое оружие. Оно обитает на теле какого-нибудь разумника – подсоединяется к нервной системе, пьет кровь, прячется там, где трудно заметить. Выглядит как шрам или пятно, если вообще его можно увидеть, и подстраивается под температуру тела, так что его нельзя засечь во время термического сканирования. Ничем не беспокоит носителя, который живет себе припеваючи, и никому невдомек, что на нем Звезда-Убийца. Но когда твари надо кого-то убить…

– Она отсоединяется, – с тихим ужасом проговорила Страмбли.

– Узнает через нервную систему, кого надо атаковать – определить его помогают ненависть и химия тела. Находит темный угол вроде ботинка или кармана и ждет. А потом выползает наружу и пробирается внутрь. Через рот, через ухо или любое отверстие, какое выберет. Когда оно попадает во внутренности, уже слишком поздно что-то делать. Маленькая липкая штучка раздирает тебя изнутри этими придатками. – Лицо Прозор превратилось в маску жестокого безразличия. – Лучше всего, если оно орудует в мозгу. Когда оно начинает рвать серое вещество, от тебя мало что остается и ты уже не чувствуешь, что происходит. Но в Гатинга, должно быть, Звезда-Убийца проникла через грызло – и прямо в потроха. Неудивительно, что он орал. – Прозор все еще держала в руке щипцы, на конце которых извивалось молочно-белое существо. Остальные старались не приближаться.

– Ты много об этом знаешь, – сказал Дрозна, скрестив руки на груди. – Извини, я просто говорю то, о чем думают все.

– Ага, – ответила Прозор. – Если бы у меня были планы перекрыть ему дыхаль, Звезда-Убийца отлично бы подошла, только вот у меня нет пистолей на такую штуку, и я не знаю, где их продают. Принеси мне пивную кружку, Страмбли. Дрозна – у тебя есть немного гидравлической жидкости, которую ты используешь в механизме управления парусами?

Он взглянул с сомнением:

– Могу принести. Сколько?

– Примерно пивную кружку.

Пока Страмбли и Дрозна были заняты, Труско сказал:

– Кто-то сумел протащить эту штуку на борт, Прозор, какой бы она ни была дорогой или редкой. У нас не зря были опасения, в особенности по поводу наших самых новых…

– Это была не я, – отрезала она. – Фура пусть сама за себя скажет, но она была в комнате костей, когда Гатинг начал кричать, верно?

– Ты сказала, тварь могла спрятаться в ожидании благоприятной возможности, – не унимался Труско. – Сдается мне, это превращает всех нас в подозреваемых.

– Погодите, – сказала Сурт, наклоняясь, чтобы достать что-то, спрятанное за гамаком Гатинга. – Тут его вакуумные ботинки. Почему они не в чулане с остальными скафандрами?

– Законом это не запрещено, – произнес Труско.

Сурт, кряхтя, оторвала магнитные подошвы от палубного настила и вытащила ботинки:

– Тут кармашки сбоку, капитан.

– Против этого тоже нет закона.

– Но один открыт, – сказала Сурт, откидывая кожистый клапан. – И тут стекло, какие-то липкие осколки. Дайте я…

Прозор сомкнула ладонь вокруг ее запястья:

– Осторожнее, подруга. Ты не знаешь, что было в той стекляшке и что еще осталось в кармане.

– На что ты намекаешь? – спросил Труско.

– Я ни на что не намекаю. – Она выдержала многозначительную паузу в одну-две секунды. – Но я работала с оценщиками всех мастей и встречала таких, кому можно доверять и кому нельзя. Оценщику очень легко что-нибудь утаить от своей команды. Что-то ценное, найденное в шарльере, – такое, чем не хочется делиться с остальными. Особенно то, что можно сунуть в карман, когда никто не смотрит.

Труско побледнел:

– Думаешь, Гатинг тайком вынес эту штуку из какого-то шарльера?

– Это уж вам судить. Я его как человека не знала.

– А я знала, – решительно заявила Сурт. – И он мне не очень-то нравился. Вечно вел себя так, словно был лучше всех нас, – дескать, мы придурки, раз застряли на вашем корабле, кэп, а у него-то есть планы получше… не сочтите за неуважение.

– Не сочту, – ровным голосом ответил Труско.

Вернулись Дрозна и Страмбли, принесли пивную кружку и гидравлическую жидкость.

– Что теперь? – спросила Страмбли.

– Снимите крышку с кружки. Затем впрысните жидкость. Налейте щедро, до краев.

Страмбли сняла крышку. Мы были невесомы, но жидкость была вязкой, и она, выплеснувшись в кружку одним зеленым сгустком, осталась там, трепеща, как свежая собачья какашка.

– Будьте наготове с крышкой.

Прозор сунула зажатую щипцами тварь в кружку, вдавила до самого дна. Едва коснувшись жидкости, существо начало извиваться гораздо энергичнее, отращивать более длинные усики, пытаясь вцепиться ими в край. Прозор ткнула сильней. Тварь завизжала, высоко и пронзительно.

– Это чтобы вы знали, что оно повреждено, – объяснила Прозор. – Теперь крышка. Надевай ее быстро и крепко, Страмбли. Я вытаскиваю щипцы… давай!

Она вытянула щипцы, и Страмбли поспешила закрепить крышку и затянуть ее потуже. Визг все еще продолжался, но теперь он был приглушенный и жестяной. А потом все постепенно стихло, и наступила тишина.

– И как только ты догадалась, что моя гидравлическая жидкость убьет это существо? – сказал Дрозна.

– Однажды я обожгла руку этой жидкостью, – ответила Прозор. – У нас была течь в центральной части гидравлической системы, просачивалась прямиком в ядро корабля. Я решила, что если жидкости не понравилась я, то со Звездой-Убийцей, скорее всего, будет то же самое. – Она помедлила. – Но если у тебя были другие идеи насчет того, как справиться с этим существом, валяй, можешь ими поделиться.

– Что бы ни осталось в этой кружке, – сказал Труско, – хочу, чтобы оно было уничтожено. Вместе со всем, что еще есть в его ботинках.

– Гатинга надо будет похоронить, – без особого энтузиазма проговорила Сурт, все еще держа в руках один вакуумный ботинок. – Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал, из какого он мира?

Но оказалось, что никто не знал и никому не было до этого дела. Когда они сбросили его тело в космос, состоялась небольшая церемония, прозвучало несколько красивых слов, пролились одна-две натужные слезинки, только на самом деле никто не скорбел. В глубине души они думали о пистолях, которые он собирался присвоить. Команда могла простить множество вещей, от трусости до некомпетентности, но утаивание честной прибыли не входило в их число.

Впрочем, мы-то знали, что Гатинг ничего не утаивал.

Но это должно было стать нашим с Прозор маленьким секретом. И если однажды я заметила, что у нее на спине больше нет шрама в форме звезды, мне хватило ума оставить это наблюдение при себе.

Есть вещи, о которых лучше не говорить.

Глава 20

Двадцать один день спустя мы вышли на орбиту вокруг гладкого шарика цвета кости, который и был нашей целью. Согласно ауспициям, поле шарльера исчезло несколько недель назад, но если кто-то и побывал здесь за это время, то никаких следов не осталось. Прозор наедине заверила меня, что вряд ли кто-то добрался до приза раньше нас. Для большинства экипажей Клык не был заманчивой мишенью, поскольку его высокие хранилища уже вычистили, а с более глубокими уровнями было слишком много проблем.

– Но у них не было Мэттиса, чтобы пройти через двери, которые ставили их в тупик, – сказала она.

– Как и у нас.

– Проблема этого корабля – не Страмбли. Я к ней принюхалась и думаю, что она свое дело знает, а чего она не знает, я дополню тем, что подсмотрела у Мэттиса. – Я думала, она закончила, но тут Прозор прибавила: – И у Гитлоу тоже. Он был нашим оценщиком, но в любой хорошей команде оценщика и открывателя разделяют отнюдь не лиги.

С той поры, как мы присоединились к команде Труско, она без труда произносила название Клык, но это был первый раз, когда с ее губ слетело имя мужа.

– Значит, ты собираешься туда войти.

– Я бы предпочла больше никогда не видеть этого места, Фура. Но раз уж мы к нему приблизимся, отчего бы мне не переспать с парочкой призраков.

Мы сидели на камбузе и тихо разговаривали, пока остальные были заняты своими делами или просто глазели в иллюминаторы.

– Мы собираемся потревожить другие привидения.

– Не их самих, а их жуткие вещицы. – Она выдавила из себя улыбку. – Кстати, а что тебя тормозит?

– В каком смысле?

– В том, что ты не пытаешься отговорить старушку Проз от этого дела. Я думала, ты ко мне пристанешь как здоровенный светящийся паразит: «Нет, Проз, не надо тебе идти в Клык, пусть этим занимаются Труско и его команда знатоков». Но ты, кажется, выбрала другую тактику.

– Я сомневаюсь в Страмбли. Или в любом из них, если на то пошло. Может, Труско не дает им раскрыть потенциал. Но вот что мне известно: мы отсюда не уйдем без наследия призрачников, и это значит, что ничего нельзя оставлять на волю случая. Конечно, ты туда пойдешь. Большую часть последних трех недель ты только и делала, что намекала на то, что можешь занять место Гатинга. Труско не вывел бы нас на орбиту, если бы не обдумал экспедицию, и он никак не мог собраться туда, положившись лишь на свое самомнение и Страмбли. Может быть, Сурт или Дрозна могут помочь, если они понадобятся, но Труско был бы дураком, если бы не взял тебя на этот катер, – и он об этом знает.

– Над ним надо еще немного поработать, – призналась Прозор. – Но скоро он сдастся.

Проблема с Гатингом пока что осталась в прошлом. Команда, казалось, приняла идею о том, что он припрятывал вещи из шарльеров у них под носом. Может быть, они не хотели слишком много размышлять над этим объяснением, но никто не рыдал, скорбя всей душой по поводу смерти старой ехидны. Все было бы по-другому, если бы нам пришлось избавиться от Дрозны или Страмбли, но Гатинг не слишком старался заводить друзей, а за это иногда приходится платить.

– Есть еще кое-что, над чем ему нужно поработать, – сказала я, наклоняясь, чтобы приблизить свое лицо к ее лицу. – Я тоже пойду туда. Не потому, что я не доверяю тебе, а потому, что это мой шанс. Джастрабарск взял меня в тот шарльер, но то была всего лишь небольшая приятная прогулка вверх и вниз по лестнице.

– Он на такое не пойдет, Фура, особенно после того, как ты показала, как умеешь обращаться с костями.

– Я же его заставлю, верно?

– Тебе лучше сидеть на корабле. В шарльерах есть риск, в любых шарльерах, особенно с узким окошком.

– Но он этого не знает. Он думает, у нас есть несколько дней.

– Это не делает его дураком, не так ли? Он может думать, что у него есть время, но это не значит, что он возьмет своего чтеца костей в самое пекло, как будто сможет раздобыть нового, просто пошарив рукой поблизости.

– Я все-таки хочу туда попасть.

– Нет, – отрезала Прозор и положила ладонь на мой жестяной протез. – У нас есть план, и мы будем его придерживаться. Ни одна часть этого плана не предполагала, что ты пойдешь в шарльер. Мы забираем барахло призрачников, аккуратно объясняем остальным, что они нашли, а потом начинаем учить их пользоваться найденным. Несмотря ни на что, они по-прежнему считают нас теми, за кого мы себя выдаем. Никаких упоминаний про Босу или «Рассекающую ночь», пока мы не будем совсем готовы. Затем, если ты все еще будешь придерживаться своего безумного курса, ты начнешь составлять план, чтобы сделать из «Королевы» приманку. Мне плевать, сколько недель или месяцев это займет. Но до той поры ты даже на волосок не выйдешь из роли. Ты чтец костей, а чтецы костей не клянчат, чтобы их взяли в шарльеры, разве что они замыслили нечто неположенное.

– Но ведь так и есть, – сказала я.

Труско потерял своего оценщика, но это не остановило приготовления к экспедиции. Они продолжались в течение всего рейса, причем оборудование перемещалось в катер и из него в соответствии с ожидаемыми потребностями следующего шарльера. Я видела, как Ракамор организовывал свои припасы, и разница оказалась разительной. Склады на «Королеве» представляли собой беспорядочную мешанину всякой всячины; ничто не было должным образом уложено или классифицировано, и довольно многое оказалось сломано и ремонту не подлежало. Просто найти достаточно длинную веревку, чтобы спуститься в шахту, было настоящим вызовом. Ее делали из того же материала, что и такелаж, но это не означало, что можно просто позаимствовать что-то из снастей – для такого у Труско не было ни навыков, ни оборудования. Мы с Прозор держали рты на замке, пока шла вся эта возня. Излишняя критичность обернулась бы нам во вред, представляя собой намек, что нам довелось побывать на лучших кораблях.

Я думала про себя: и эту команду ты собираешься выставить против Босы Сеннен, с которой не справились люди Ракамора?

Но у меня не было права терять самообладание.

Более тяжелое и громоздкое снаряжение нельзя было загрузить на катер через обычные шлюзы. Его следовало привязать снаружи, а это не получилось бы, пока катер не отделится от «Королевы». Дрозна не пришел бы в восторг оттого, что катер летает рядом с кораблем, пока паруса еще не собраны, так что последняя стадия подготовки должна была подождать, пока мы не окажемся на орбите. Труско не считал это проблемой, но он ведь все еще был убежден, что у нас есть пять дней до того, как оболочка шарльера начнет уплотняться.

Прозор уточнила ауспиции, когда корабль подполз ближе. Два обещанных дня сократились всего лишь до тридцати семи часов – и мы уже тратили эти часы.

– Шесть часов на то, чтобы прикрепить лебедку к корпусу, – беззаботно рассказывал нам Труско. – Время не будет потрачено впустую. Пока Сурт и Дрозна загружают оборудование, Тиндуф и Прозор помогут нам с завершающей проверкой скафандров.

– Я тоже могу помочь.

– Сиди у костей, Фура, – и ты сделаешь больше, чем требует твоя доля.

Я бы поспорила, но мне не хотелось слишком отчаянно напрашиваться в помощницы. Прозор была права насчет того, что нельзя выходить из роли. Чтецам костей нравилось, что их баловали, и я бы выглядела несообразно, спеша взяться за черную работу.

Прошло три недели с моей последней связи с Адраной, и мне начало казаться, что я больше не получу от нее вестей. Лучшее, что можно было сделать, – это считать случаи, когда нам удавалось поговорить, подарками судьбы, а не чем-то таким, что причиталось мне в обязательном порядке. Даже если сестре не удалось уговорить Босу отправиться к Клыку, все равно я рада была знать, что Адрана жива. И все же три недели молчания разъедали меня как кислота.

Я взяла на себя свою долю риска, пробравшись в команду Труско. Не хотелось думать о последствиях того, что меня раскроют, – по крайней мере, до тех пор, пока я не буду к этому совершенно готова. А я знала, что буду. Но мне помогала Прозор, и в любом случае, по сравнению с тем, о чем я просила Адрану, мое маленькое представление было полной ерундой. Труско, возможно, был малодушным типом, хотя я не сомневалась, что ему хватит духу на несколько залпов, когда придет время. А вот Боса была жестока до мозга костей, и с ней все обстояло совсем по-другому. Я попросила Адрану попытаться обмануть капитана, использовать жадность Босы против нее, и я не сомневалась, что сестра попробовала это сделать. Не сразу – сперва она должна была все обдумать и рассмотреть со всех возможных углов зрения, – но рано или поздно она точно пошла бы на этот шаг.

Я знала Адрану. Она не могла отказаться от вызова, брошенного младшей сестрой.

И я подумала: а что, если она просто недостаточно хитра для Босы Сеннен? Должно быть, после обмана Гарваль у Босы уже появились какие-то сомнения на ее счет. Я смогла манипулировать Труско, но ведь у Труско не было причин думать обо мне плохо.

Я потихоньку дала волю воображению, размышляя о тех гадостях, которые Боса могла сотворить с Адраной в наказание за предательство.

Может быть, все еще делала.

Но потом моя сестра появилась, и с первого же мгновения контакта стало понятно: что-то изменилось.

Она была совсем рядом.

– Где ты пропадала? – спросила я, как только мы справились с радостью от осознания, что обе живы.

– Нигде. Боса ограничила использование черепа, зная, что он может сломаться в любой момент. Я перестала нести обычную вахту, и с тех пор мы никогда не были на костях одновременно. Это первый раз за пять дней, когда она отправила меня в комнату костей. Она просто хочет убедиться, что охотничьи угодья свободны и что вы не замышляете ничего нежелательного.

Я испытала радость напополам с ужасом, от которого едва не обгадилась.

– Значит, она купилась. Она идет за нами.

– Она вас видит. Через дальноглядные приборы. Она знает, что вы сложили паруса и готовитесь к экспедиции. Она не делится со мной всем, но я не думаю, что нас разделяют больше трех-четырех дней пути. Может, меньше. То, как она использует ионные двигатели и паруса… вы не увидите ее, пока она не окажется в пределах досягаемости орудий.

– Она что-нибудь подозревает?

– По поведению Босы трудно понять. Я сделала все так, как ты сказала: не пыталась ее подталкивать или что-то в этом роде. Просто выдала сведения и позволила Босе почуять кровь. Ее не интересует «Пурпурная королева», и она не очень-то высокого мнения о шансах Труско вытащить из этого шарльера какой-нибудь лакомый кусочек. Но она даст ему время. От нее ничего не отвалится, если она позволит ему зайти и выйти разок-другой. Ваш череп никуда не денется, и этот трофей ей нужен больше всего.

– Она не спрашивала о чтеце костей с «Королевы»?

– Я сказала ей, что в тебе нет ничего особенного. Но когда она увидит тебя, Фура, и поймет, как сильно ты похожа на меня…

– Не поймет. Пока не станет слишком поздно.

– Я знаю, почему ты выбрала Клык, Фура. Дело не только в том, что из-за случившегося с Гитлоу это место засело у тебя в голове. Дело в том, что́ они нашли в том хранилище. Ты думаешь, оно даст вам преимущество над Босой, позволит одолеть ее.

– Не одолеть. Уничтожить ее. Покончить с нею и с «Рассекающей ночь».

– Ты думаешь, что видела, на какую жестокость она способна, – сказала Адрана. – Но ты не видела. Пока нет. Ты увидишь Гарваль. Она мертва, Фура. Наконец-то перестала дышать, закончились ее страдания. Но для Босы это было только начало. По ее приказу окоченевший труп закрепили на бушприте, а тот, который был там раньше, бросили в Пустошь…

– Она не изобрела жестокость, – сказала я, чувствуя, как что-то покалывает в жестяных пальцах. – И никто не возложил на нее корону.

Я узнала о несчастном случае с Сурт, когда вышла из комнаты костей. Интегратор была снаружи, топала по корпусу в магнитных ботинках, таскала оборудование из грузового отсека «Королевы» через шлюз на другую сторону, где привязывала к катеру, который разместился рядом с главным кораблем. В скафандре Дрозны обнаружилась проблема с подачей дыхали – обычная неисправность, которую стоит ждать от старого, потрепанного снаряжения. Прозор взяла на себя его часть работы, а Дрозна вернулся, чтобы Тиндуф починил его скафандр.

Прозор и нашла Сурт. Она пробиралась мимо одного из парусных механизмов – предположительно пребывавшего в сложенном виде, – когда гидравлическая система внезапно включилась и он резко выскочил из корпуса. Я вспомнила, как Хиртшал использовал механизм управления парусами «Монетты», чтобы поймать кувыркающийся катер после того, как Боса начала атаку на нас. Тут вышло нечто похожее. Механизм сработал жестко и быстро, как катапульта или выкидной нож. Его основная часть не коснулась Сурт – случись так, ее бы раздавило, – но одна из снастей бегучего такелажа хлестнула по ней, отбросив на корпус, и от удара скафандр повредился, а сама интегратор потеряла сознание. Сурт повезло: снасти легко могли рассечь скафандр насквозь, – но она получила сотрясение мозга и огромную шишку на затылке.

– Не помню, – повторяла Сурт, когда Прозор снова затащила ее в «Королеву». – Я ничего не помню. Я просто была там, и все шло нормально… Не помню.

Что, возможно, было к лучшему.

Я чувствовала себя плохо из-за того, что случилось с ней, потому что Сурт проявила ко мне доброту, и было ясно: с Паладином она сделала все возможное, пусть даже его голова лишь раз ожила в моих руках. Мне казалось, что и она, должно быть, что-то увидела во мне, раз попросила помочь с чтением, – это был долг, к исполнению которого я даже не приблизилась. Но надо было выкинуть подобные мысли из головы. Сурт мешала нашим планам, и хорошо, что ей пришлось пострадать лишь самую малость.

– Удача не на нашей стороне, – сказал Труско, когда мы собрались на камбузе, и стало ясно, что Сурт не в том состоянии, чтобы снова облачиться в скафандр. – Сперва оценщик, теперь интегратор…

– Сурт будет в полном порядке после нескольких дней отдыха, – произнес Дрозна.

– Но она не сможет занять место Гатинга, – возразил Труско. – И не сочти за неуважение, Дрозна, но мы и так действуем на пределе возможностей – я не хочу вдобавок ко всему прочему сажать в то ведро самого тяжелого человека на корабле. Видимо, это вынуждает меня обратиться к помощи Прозор. В обычной ситуации я бы не одобрил отправку чтеца шарльеров внутрь одного из них, независимо от того, скольких премудростей мог набраться этот чтец. Но раз Сурт вышла из строя… и Тиндуф…

– Я знаю, где от меня больше всего пользы, – отрезал Тиндуф, и, к всеобщему облегчению, капитан не стал настаивать.

– Я могу это сделать, – сказала Прозор, старательно изображая сомнения, просто чтобы никто не подумал, что она слишком рвется в бой. – Но если мне придется рисковать своей шеей в этой штуке, хотелось бы знать, с какой стати новенькая так легко отделалась.

– Я думал, ваши разногласия остались в прошлом, – сказал Труско.

– Дело не в разногласиях, – парировала Прозор. – Дело в том, что нам причитаются равные доли добычи. Сурт была готова туда пойти, а это ведь и в ее обязанности не входит.

– Если она так нервничает, – заявила я, – то возьмите в экспедицию и меня.

– Ты нужна мне на костях, Фура.

– Кости за последние пятнадцать дней даже не пикнули. Если бы рядом был какой-нибудь корабль, я бы об этом узнала. Мы сможем быстро войти и выйти, верно? При условии, что Страмбли сделает свою работу.

Большой глаз Страмбли вспыхнул от раздражения, как фара трамвая, который едет сквозь туман.

– За меня не переживай, – огрызнулась она, а потом прибавила: – Поддерживаю Проз. Пусть девчонка докажет, чего она стоит. Кости подождут, да и ауспиции на нашей стороне.

– Ну да, – задумчиво проговорил Труско. – И они действительно правы, Фура. Как бы мне ни претила мысль подвергать ненужному риску чтеца костей, думаю, немного практики в скафандре тебе не повредит, да и ты, по крайней мере, легче Дрозны.

Пришлось выдать свою лучшую усмешку.

– Я же сказала, что готова к этому, не так ли?

Еще три часа ушло на то, чтобы закончить подготовку катера, и к этому времени нам оставалось всего двадцать восемь часов, чтобы войти и выйти из шарльера. Мы с Прозор, конечно, это знали, но, кроме нас, никто не был в курсе. Труско злился из-за того, что его задержал несчастный случай с Сурт, но он все еще вел себя так, как будто у него в распоряжении были дни, и мы с Прозор мало что могли сделать, чтобы наполнить его паруса. У него и так шумело в голове от забот, не стоило это усугублять.

– Случались в моей жизни всякие совпадения, – говорил он, пока мы запечатывали шлюз перед отправлением катера. – Но чтобы на протяжении считаных недель один член команды погиб, а другой был ранен…

– Говорят, невезение любит троицу, – заметила Страмбли. – Интересно, что будет дальше?

– О, номер три уже был, – сказал Труско с убежденностью, от которой сам улыбнулся. – И даже номер четыре, если считать первые два шарльера по отдельности.

В катере нас было четверо, в отличие от обычной команды Труско из трех человек. Вдобавок к Труско и Страмбли мы с Прозор заменяли отсутствующего Гатинга. Мы оставили Дрозну, Тиндуфа и раненую Сурт присматривать за кораблем. Через маленькие иллюминаторы катера я наблюдала, как «Королева» становится все меньше и меньше, постепенно теряясь на фоне далеких звезд и Вихря, похожего на смазанный отпечаток пальца на морозном стекле. Это был всего лишь корабль и не очень внушительный, но все они через какое-то время кажутся домом, и, что бы я ни думала о ее команде, сама «Королева» никого из нас не подвела. Оставляя ее вот так, в полном одиночестве, на милость «Рассекающей ночь» – она была где-то рядом, пусть мы ее и не видели, – я ощутила тихий стыд.

Но я собиралась вернуться.

Труско спускался легко и непринужденно, потратив целый час на то, чтобы подвести нас к поверхности, а когда мы прибыли, он провел еще час, кружась возле шарльера, просто на случай, если там было что-то не соответствующее картам. У нас оставалось двадцать шесть часов с того момента, когда он наконец-то посадил катер, и пришлось потратить еще один на раздумья о том, как лучше переместить оборудование в шахту. Мы с Прозор не могли его торопить, но, когда встретились взглядом, напряжение в ее глазах было таким сильным, что казалось, в них вот-вот полопаются кровеносные сосуды.

– Понимаю, – ответила я одними губами.

К счастью, наверху не было никакой двери, только круглое отверстие в коре шарльера. Его можно было принять за затененный кратер, только вот на этом камне, похожем на кость, других кратеров не было. Даже с близкого расстояния дыра не казалась чем-то особенным. Надо было подойти почти к самому краю, чтобы понять: это шахта, идущая прямо вниз, – и казалось, что у нее вовсе нет дна.

Ширина шахты, насколько это имело значение, составляла сотню пядей. Мы об этом уже знали по записям и пришли подготовленными. Одетые в скафандры, мы разгрузили оборудование и разложили на земле у края шахты. Основной его частью – самой объемной – была шарнирная рама, раскладывающаяся в подобие треугольника, острый конец которого можно было расположить над дырой. Другие концы рамы уравновешивались с помощью горючего с катера, а также крепились к поверхности крюками.

На остром конце рамы имелась электрическая лебедка с барабаном, на котором было намотано полторы лиги каната. Он крепился к ведру, которое на самом деле представляло собой хлипкую платформу с сетчатыми бортами: мы могли втиснуться на нее вчетвером, и оставалось еще немного места для трофеев. Один борт можно было опустить, образуя короткий мостик, если бы мы случайно оказались возле дверного проема в стене шахты.

– Установим ее тут и спустимся, – сказал Труско, стоя на краю ямы и уперев руки в бока. – Как только определим, где в шахте расположены двери, сможем подняться и соответственно передвинуть раму.

– У вас есть робоглаз, которого можно послать вперед нас? – спросила Прозор.

– Машины плохо переносят шарльеры, Проз, – ответил Труско с таким видом, словно он был в этом деле настоящим докой. – На них нельзя положиться, как и на трещальник или усилители мощности. Нет, будем действовать медленным и надежным образом – шаг за шагом. В прошлом это срабатывало, сработает и сейчас.

– Да, – пробормотала я, как будто внутри у меня поселился Гатинг и теперь пропихивал ехидные слова в мой рот. – Зачем менять формулу победы?

К тому времени, когда мы были уже готовы опустить ведро, оставшееся время сократилось до двадцати трех часов. Прозор посмеялась бы надо мной, но я чувствовала зловещее покалывание в вакууме вокруг шарльера, как будто поле уже начало сгущаться, наполняться непонятными энергиями, которые должны были в конце концов слиться воедино и образовать непроницаемую поверхность.

А может, она бы промолчала.

Ведро медленно опускалось. В трамвае или поезде лига – небольшое расстояние, но все совсем иначе, когда движешься по вертикали. К тому же трос представлял собой не единый кусок. Это были соединенные вместе и держащиеся на честном слове двадцать разных снастей. Самые крепкие поместили сверху, потому что там трос принимал на себя наибольшее напряжение. Самые слабые и потрепанные куски были прямо над ведром, где мы могли их разглядывать и представлять себе, как будем падать, если трос лопнет.

Избавлю вас от тревог: они не лопнули, мы не упали.

Но нам все равно потребовалась беспощадная, как железо, вечность, чтобы спуститься на уровень шахты, где на стенах появились двери, которые указывали на ответвляющиеся от главного ствола горизонтальные туннели, малые шахты и хранилища, полные воображаемой добычи.

– Наверное, эта подойдет, – решил Труско, когда мы поравнялись с одной из дверей. – Страмбли, помоги нам пройти через нее, и мы сможем продолжить путь…

Страмбли принесла металлический ящик, полный оборудования, набитый резаками, кабелями, отмычками, подслушивающими устройствами и маленькими электрическими коробочками с магнитными подушечками. Она уже открыла его, готовая взломать дверь.

– Не уверена, капитан, – сказала я. – Тот разговор, который я подслушала через череп, был довольно ясным. На этих уровнях все вычистили столетия назад. Если Страмбли понадобится время, чтобы взломать дверь, я думаю, его надо использовать наилучшим образом и пойти глубже.

– Мы же не торопимся, Фура.

– Я знаю, капитан, но ведь всегда существует элемент неопределенности, даже когда ауспиции надежны? Я лишь хочу сказать, если мы знаем, что хорошая добыча находится глубже, может быть, лучше сперва добраться до нее, а затем посмотреть, что осталось за другими дверьми.

– Смотри под ноги, Прозор, – заметила Страмбли. – Судя по всему, Фура положила глаз на твою работу.

– Пусть попробует, – сказала Прозор, а потом, помолчав некоторое время, прибавила: – Для того чтобы прийти к такому выводу, не нужно быть чтецом шарльеров, капитан.

– То есть ты с ней согласна? – спросил Труско.

– Я этого не говорила… Я просто думаю, что мы должны начать с глубоких уровней и продвигаться снизу вверх.

– Хм… – проворчал Труско. – Ну что ж, похоже, нас одолели, Страмбли. Наши два самых младших рекрута думают, что знают лучше опытных космоплавателей, как взломать шарльер.

– Возможно, они правы, – сказала Страмбли, закрывая свой ящик с инструментами. – Мы же не зря потратили столько усилий, чтобы заполучить трос длиной в полторы лиги, верно?

Мне не доводилось встречать разумников, менее увлеченных своим занятием, если таковые вообще существовали. Но держу пари, Труско запел бы совсем другую песенку, если бы знал, кто прячется в космосе, дожидаясь подходящего момента, чтобы напасть на его корабль из засады.

В тот момент мне захотелось немедленно ему об этом рассказать. Вот была бы новость… И для Страмбли тоже.

Но еще – для Прозор.

Я решила, что им не нужно знать о происходящем прямо сейчас.

Глава 21

Лебедка опустила нас на лигу с четвертью, примерно на треть углубившись в недра каменного мирка. Это было гораздо дальше, чем мы спустились в Погибели Брабазула, но на нас воздействовал поглотитель того же размера, и к моменту, когда мы достигли уровня с кладом призрачников, наш вес увеличился вдвое от обычного. Все сделалось тяжелее. Просто стоять в ведре требовало усилий, и скафандр давил на мои конечности так, словно мне на плечи взгромоздился мой двойник. Чувствовался каждый острый край внутри скафандра, каждый плохой стык или грубый шов, и я знала, что в итоге обзаведусь славным набором синяков, какие бы еще сувениры ни принес этот день. Синяки, конечно, будут самой незначительной из проблем. Мы все сделались вдвое тяжелее обычного, как и снаряжение Страмбли, как и наше ведро. Вся эта дополнительная нагрузка ложилась на те же самые отрезки снастей, с которыми мы начинали, и ни один из них не стал крепче. Мы, быть может, и спустились так глубоко, как хотели, но шахта уходила все ниже и ниже, и наши фонари были не в силах осветить эту жуткую пропасть.

Когда Прозор рассказывала нам, как погиб Гитлоу, я изо всех сил старалась не думать о том, что кто-то может запаниковать так сильно, как это случилось с Шевериль; запаниковать, перевернуть ведро и погубить себя и еще одного человека. Но теперь я отлично все поняла. Это было жуткое место, и мне не терпелось оказаться в каком-нибудь другом. Я знала, что поглотитель – всего лишь комочек материи, сжатый так сильно, что даже собственный свет не мог из него вырваться и что у него нет ни ума, ни воли, ни чего-то, что можно было бы назвать аппетитом. Но мне было никак не отделаться от мысли, что на дне шахты, в сердце этого каменного мирка, находилось нечто, желающее утянуть нас в пропасть, – и все, что ему нужно было сделать, – это приложить чуть больше усилий.

Удача – старуха с причудами. Я бы сказала, что она была против Труско с того момента, как он покинул Мазариль. И против меня с того момента, как я прокралась в палатку мадам Гранити. Но когда лебедка опустила нас на уровень призрачников, то никакая подготовка не позволила бы выбрать лучшую дверь. Впрочем, мы ничего и не планировали. Труско просто остановил механизм и рискнул – и в кои-то веки звезды над ним не посмеялись.

– Это предел, – сказал он, пока ведро поскрипывало под нашими ботинками. – Глубже мы не пойдем. Каждая пядь увеличивает нагрузку на снасти, а нам понадобится резерв прочности для добычи. Страмбли, приступай к работе.

Она откинула соединительный мостик и положила свой ящичек на край, после чего открыла и разложила инструменты, как хирург, готовящийся к бою.

Я взглянула на Прозор. Теперь мы все были на одном канале трещальника, не было возможности поговорить без посторонних ушей. Но я кое-что просчитала в уме. Нам потребовалось почти четыре часа, чтобы забраться так глубоко. Оставалось всего девятнадцать – включая время, необходимое для того, чтобы забраться в катер, взлететь и покинуть пределы поля.

Моя здоровая рука вспотела. Жестяные пальцы попытались сжаться, но суставы перчатки скафандра оказались слишком жесткими.

Страмбли без малейшей спешки возилась с дверью.

Она потратила целый час, даже не пытаясь открыть замок, а просто изучая его, вникая в механизмы и возможные системы защиты от взлома. Сосредоточилась на своих маленьких подслушивающих устройствах: прикладывала их то туда, то сюда, что-то перемещала на волосок, повторяла, возвращалась к своим заметкам, что-то тихо пищала себе под нос, как мышь или человек, пытающийся разобрать анаграмму.

– Трудности? – спросил Труско, когда мы все подумали об одном и том же.

– Просто не хочу впопыхах нарваться на что-нибудь, только и всего, – сказала Страмбли. – Это было бы глупо, верно? После того, как мы сюда добирались. Кажется, я нашла способ, но хочу удостовериться.

– Можешь не торопиться. У нас в распоряжении еще много времени.

Иногда Труско через трещальник связывался с «Королевой». Сигнал был не очень хороший: мы сильно углубились в шахту, и в шарльере в любом случае ничто не работает как надо. Но каждый раз я радовалась, когда появлялся Дрозна и говорил, что ничего необычного не происходит: никаких теней на подметале, никаких темных, рваных парусов на фоне останков творения.

Это не означало, что ее там не было.

Просто она ждала своего часа.

Страмбли возилась с дверью уже три часа – та оставалась все такой же закрытой, как в самом начале, – когда терпение Прозор лопнуло.

– Не возражаешь, если я кое-что скажу? – спросила она тоном человека, который намерен высказаться, невзирая ни на какие возражения. – Притворяться не стану, я никакой не открыватель. Но за свою жизнь поработала со многими и побывала во многих шарльерах, так что кое-чего нахваталась.

Страмбли возилась со своими зондами и ящиками; пауза затягивалась, делаясь неприятной. Она двигала по периметру двери металлическим диском, соединенным с ее шлемом, и одновременно барабанила по другим частям двери пальцами. Иногда сквозь зарешеченное окошко ее лицевой панели я видела, как Страмбли напряженно хмурится от сосредоточенности, и разница в величине ее глаз делалась еще более впечатляющей.

– Я хочу сказать, что… – начала Прозор.

– Ты хочешь сказать, что разбираешься в этом деле лучше, чем штатный открыватель «Королевы». Это же ясно как день, не так ли?

К этому моменту неторопливость Страмбли начала раздражать даже капитана.

– Возможно, если Прозор внесет свой вклад…

Мне тоже было что добавить. У нас оставалось шестнадцать часов, прежде чем поле сгустится и мы останемся внутри шарльера как уродцы в бутылке. Судя по тому, как вела себя Страмбли, все шестнадцать часов могли уйти на взлом единственной двери.

– Ну валяй, выкладывай, – пробормотала Страмбли.

– Запирающий механизм достаточно стандартный, – сказала Прозор. – Его легко взломать с помощью правильных шунтов и магнитных полей. Ты это быстро поняла, я знаю. Что тебя загнало в тупик, так это схема защиты от взлома: она здесь устроена шиворот-навыворот по сравнению с большинством дверей, с которыми ты работала или о которых читала в книгах. Поэтому, для начала, у твоих катушек индуктивности неправильная полярность. Поменяй их, переверни схему в своей голове – и войдешь в мгновение ока. Но будь осторожнее со ртутной ловушкой на вторичной защелке.

– Нет там никакой ртутной ловушки.

– Давай предположим, что есть, а если ты докажешь, что я не права, то получишь потом мои извинения.

Страмбли что-то пробормотала себе под нос, но, поскольку Труско дышал ей в затылок, сейчас было не время ссориться с Прозор. Пыхтя от неодобрения, она поменяла приборы местами и открыла дверь за десять минут.

Один за другим мы пересекли соединительный мост и оказались на твердом полу шарльера, а ведро осталось ждать нашего возвращения. Два джи начали изнурять меня. Теперь я понимала, почему Труско не хотел брать с собой Дрозну, который весил в два раза больше всех нас.

Дверь боком ушла в стену. Прямо перед нами, ответвляясь горизонтально от главной шахты, начинался гладкий и круглый туннель. Нам пришлось пригнуться, чтобы пройти по нему, и стоило потерять бдительность, как наши шлемы царапали потолок.

Мы продвигались по туннелю гуськом, лучи фонарей бежали впереди нас, и прошло еще тридцать или сорок минут, прежде чем появилось начало хранилищ. Они уходили в обе стороны от коридора, как ребра от хребта. Одни двери были заперты, другие – открыты и словно приглашали нас войти. Хотя место в целом совершенно не казалось гостеприимным. У меня по спине и шее то и дело пробегал холодок.

– Тут кто-то побывал, – сказал Труско, изучая запечатанные двери и сравнивая их с открытыми. – Отряд открывателей. Страмбли, они даже оставили кое-какие инструменты. – Он пнул моток электрического кабеля, оканчивающийся змееподобной магнитной головкой. – Открыватели обычно не уходят из шарльера, не запечатав все двери, какие смогли открыть, верно?

– Разве что им пришлось уходить в спешке, – предположила Прозор.

– Хорошо, что нам не надо торопиться, – ответил Труско. – Но я готов признать: чем скорее мы распрощаемся с этим местом, тем лучше.

– Здесь какие-то золотые ящики, – сообщила я, входя в одно из хранилищ и стараясь, чтобы мои слова звучали небрежно, как будто я понятия не имею, что нашла. – Их очень много. Сундуки, ящики, скульптуры. Как-то паскудно выглядят. Не хотите взглянуть, капитан?

Все вчетвером собрались в комнате. У нее был плоский пол и сводчатый потолок, который спускался вниз, образуя стены, так что поперечное сечение было полукруглым. Она оказалась около шестидесяти пядей в длину. Мы прошли через одну торцевую перегородку, а в противоположной увидели дверь в такую же комнату, а может быть, и в другую за ней.

Слушая рассказ Прозор, я мысленно представляла себе это место, но ничто не подготовило меня к настоящему пребыванию здесь. Ящики были повсюду, разложенные поодиночке или сложенные штабелями, стоящие вертикально, прислоненные к стенам. Большинство из них оказались размером с гроб; их покрывала искусная золотая резьба. На первый взгляд по тому, как они блестели и переливались, можно было принять их за нечто красивое, как большие версии шкатулок, в которых богач может держать драгоценности или сувениры. Резьба была богатая, и, насколько я могла судить, ни один узор ни разу не повторялся.

Но к красоте это не имело никакого отношения.

Ящики были покрыты черепами, ребрами, хребтами и тазовыми костями, челюстями и глазницами, костяшками пальцев, и все они соединялись друг с другом не так, как это предусматривала природа. Там были черепа с пальцами, выходящими из глаз, и ребра с черепами, запертыми внутри, и челюсти, выходящие из таза, и это было еще не самое худшее. Из золота были изготовлены плоть, мышцы, сухожилия, кожа, мозги, кровеносные сосуды, глазные яблоки, легкие, языки, трахеи, кишки, и все это месиво выглядело так, словно вот-вот отделится от костей как вареное мясо и пойдет на изготовление других ящиков: зачем же добру пропадать.

Я сглотнула. Наверное, не только я.

– Это просто ящики, – сказал Труско через некоторое время.

– Но я не хочу находиться с ними в одной комнате, – сказала Страмбли тихим голосом, забыв про свое негодование, и хуже всего было то, что она облекла в слова мои собственные чувства.

– По крайней мере, мы хоть что-то нашли. – Я как будто слышала свой голос со стороны. – По слухам, тут есть трофеи, верно? Теперь мы знаем, что они крутые. Никто не стал бы возиться с этими ящиками, чтобы спрятать несколько кусочков смотрового камня или ловчей ткани.

– Может быть, – сказала Прозор, – нам стоит один из них открыть?

Она подошла к одному из ящиков, лежащих горизонтально, и мы последовали за ней. Каждый шаг, приближавший меня к этому ларю, был тяжелее предыдущего, как будто я поднималась по крутому склону или сам ящик излучал магнитную силу, которая отталкивала наши скафандры. Не думаю, что инструменты Страмбли могли бы уловить такое воздействие. Нечто проникло в наш мозг и тронуло самые глубокие, залегающие ниже всех прочих струны страха.

Прозор присела рядом. Крышка держалась на петлях с одной стороны, а по другую была ручка в виде золотой кости. Она открыла ящик. В хранилище не раздалось ни звука, поскольку в нем не было дыхали. Но мое воображение сотворило медленный, зловещий скрип, который могли бы издать петли.

Прозор наклонилась и направила фонарь в ящик. Труско и Страмбли нагнулись посмотреть, что там такое.

– М-да, – сказала Страмбли. – После всего этого. После двери и причудливой резьбы…

– Пусто, – подытожил Труско.

Он подошел к следующему, лежащему рядом с тем, который открыла Прозор, и потянул за ручку на крышке.

– Что внутри? – спросила Страмбли.

– Ничего. Такой же пустой, как и первый. – Труско оставил ящик открытым и подошел к одному из тех, что стояли вертикально, прислоненные к внутренней кривой стене. Он открыл крышку, как будто это была дверь, и третий ящик тоже оказался пуст.

– Это пустышка, – сказала Страмбли, а затем повторила дважды, и надежда исчезла из ее голоса. – Это пустышка. Это пустышка! Мы проделали такой путь, и все было напрасно. – Она подошла к одному из штабелей и открыла тот ларь, что лежал сверху. – Все до единого. Я в этом уверена. Есть причина, по которой двери не были запечатаны – тут все вычистили.

– Они не пустые, – сказала Прозор, и это прозвучало так буднично, что Труско и Страмбли, казалось, ничего не заметили. Ей пришлось повторить, на этот раз громче: – Они не пустые. Вы просто неправильно смотрите на то, что у них внутри.

– А что, можно смотреть неправильно? – спросила Страмбли с ноткой отчаяния в голосе.

– Ты смотришь прямо перед собой. Но это не так работает. Надо смотреть искоса, краешком глаза. Как будто ты вообще не собираешься глядеть. Тогда можешь и увидеть это.

– Увидеть что? – спросил Труско.

– То, что создали призрачники, – сказала Прозор.

Они подошли вплотную к ящику, который она открыла. Я тоже наблюдала. Тот выглядел пустым: просто прямоугольное вместилище с гладкими золотыми стенками, лишенными украшений, которые были снаружи. Пусто – по крайней мере, когда смотришь прямо на него, пытаясь что-то разглядеть. Однако стоило мне отвести взгляд, заставляя мозг перестать задаваться вопросом, пуст ящик или нет, внутри проступили очертания чего-то дымчатого, стеклянного. Естественной реакцией было снова посмотреть на этот предмет, попытаться увидеть его получше. Но в ящике опять ничего не оказалось.

– Я вижу… – сказала Страмбли с удивлением и ужасом в голосе. – Она правду говорит. Это призрачники. Я о таком слышала, но никогда не видела… и даже не встречала тех, кто видел.

Я продолжала смотреть в сторону, ловя украдкой обрывки того, что было в ящике, и позволяя мозгу сшить их в нечто единое. Это оказалась непростая задачка. Увидеть вещь в коробке было сложно, а запомнить увиденное – еще сложнее. Сотворенное призрачниками не поддавалось серому веществу, как и лампам, словно не желало, чтобы его запоминали.

Но постепенно мне удалось уловить суть, и она оказалась любопытной. Вещь в ящике стояла прямо, у нее были руки, ноги и туловище. Она состояла из похожих на стекло панелей, изогнутых таким образом, чтобы прилегать к телу разумника.

– Это доспехи, – сказала Прозор. – Доспехи призрачников. И их тут много. Все эти вертикальные ящики. Они все с доспехами.

– Так ты здесь раньше была, что ли? – спросила Страмбли.

– Я просто знаю.

Прежде чем разговор свернул туда, куда не надо, я вернулась к одному из открытых ящиков. Посмотрела в сторону, потом внутрь и в конце концов разглядела груду длинных стеклянистых предметов с утолщениями в средней части и ручками на конце.

Потом мне стало ясно, что это было.

Рукояти, приклады и спусковые крючки.

Я сунула руку в ящик, и мои пальцы сомкнулись на чем-то осязаемом. Оружие призрачников было невидимым и таким легким, словно его вырезали из замороженного дыма. Но все равно оно ощущалось в руке таким же реальным и твердым, как любой арбалет.

– Пушки. Пушки призрачников.

Труско ничего не говорил в течение нескольких секунд. Было слышно его дыхание по трещальнику. Мы все дышали учащенно, потому что таскали вес вдвое больше обычного, и зловещая атмосфера в хранилищах никоим образом не успокаивала нервы. Но Труско был взволнован не меньше, чем напуган.

– У нас получилось, – хрипло проговорил он, выталкивая из себя слова между вдохами. – После всех неудач, всех пустышек. Это все меняет.

Страмбли не могла скрыть собственный энтузиазм, но он был умерен практичностью.

– Возьмем все, что сможем. Оставьте ящики, если придется, и просто берите то, что в них. Но даже тогда нам ни за что не вынести больше, чем толику всего, что тут есть. И не стоит говорить, что мы вернемся в другой раз. Слухи уже распространились. Другие прибудут сюда, мы и глазом моргнуть не успеем, и вычистят тут все…

– Мы можем запечатать двери, – сказал Труско. – Сделаем столько переходов вверх и вниз по шахте, сколько сможем, а потом все запечатаем. Во всяком случае, усложним им задачу. – Он все еще был околдован. – Всего лишь несколько безделушек из барахла призрачников изменили судьбы целых экипажей. Того, что здесь есть, достаточно, чтобы преобразить целый мир, целую экономику.

– Будем надеяться, что рынок не затопит, – сухо сказала Прозор.

– Мы вернемся в миры. Получим хорошую цену за добычу, прежде чем она упадет. У нас все еще фора. – Он развернулся, широко раскинув руки. – Фура… У меня были сомнения насчет той информации, которую ты добыла, но я подумал, что стоит рискнуть. Будь уверена, ты заслужила свою долю. И, Прозор, – твои ауспиции сказали нам, что это осуществимо. Если я когда-нибудь сомневался в вас обеих…

– Возможно, – встряла я, – нам стоит начать поднимать это вверх по шахте.

Труско вскинул руки, изображая добродушную капитуляцию:

– Конечно-конечно.

У нас оставалось пятнадцать часов с небольшим. Четырнадцать до того, как мы должны были быть на катере и в пути. Я не могла себе представить, чтобы мы проделали больше одной поездки вверх и вниз по шахте менее чем за пять часов, а это означало, что нам хватало времени – впритык – для трех рейсов на поверхность, трех партий трофеев в ведре.

Этого более чем хватит.

– По-моему, Страмбли права, – сказала я. – В обычной ситуации ящики сами по себе стоили бы того, чтобы затевать экспедицию. Но они слишком тяжелые, чтобы мы смогли сдвинуть больше одного зараз. Я предлагаю взять этот, с пушками, а доспехи вытащить отдельно. Если в ведре поедут двое, туда легко можно втиснуть четыре или пять таких доспехов.

Лучше, конечно, было бы семь: по одному на каждого. Шесть, если предположить, что на Дрозну они все равно не налезут; пять, если не принимать во внимание и Сурт.

Труско, возможно, не отнесся бы слишком благосклонно к тому, что его чтец костей принялся решать, в каком порядке действовать, но Страмбли не собиралась со мной спорить теперь, когда я бросила ей кость.

– Пушки так пушки. – Капитан склонил голову и бросил косой взгляд на ящик. – Думаешь, они… все еще работают?

– В них есть заряд, – сказала Прозор. – Или то, что считалось зарядом у призрачников. Если бы его не было, вы бы увидели просто груду мерцающей пыли.

Труско взял в руки один из стеклянистых револьверов. Он выглядел так, словно держал воображаемое оружие, но лишь до той поры, пока я не отвела взгляд и не поймала зловещие очертания, похожие на марево или мираж в форме оружия.

Неправильная вещь. Противоречащая естественному порядку вещей.

– Интересно, на что они способны, – проговорил Труско.

Я полагала, что он скоро все узнает.

Нам удалось совершить лишь два рейса. В первый мы подняли золотой ящик и оружие: мы с Труско сопроводили трофеи на поверхность, а Прозор и Страмбли остались в хранилище, чтобы облегчить нагрузку на трос и подготовить следующую партию. Мы с капитаном погрузили ящик на катер и спустились в шахту. Не могу сказать, что идея вернуться в недра шарльера мне очень понравилась. Трещальник даже с поверхности работал не так хорошо, как когда мы приземлились, и я знала, что эта проблема частенько предвещала уплотнение поля. Я ожидала, что это заставит Труско нервничать, но он просто списал все на причуды снаряжения, убежденный, что до закрытия шарльера еще несколько благословенных дней. По крайней мере, нам все еще удавалось обмениваться сообщениями с «Королевой», несмотря на перебои со связью. Дрозна не сообщил капитану ничего такого, от чего мог закипеть котелок.

У нас оставалось десять часов, когда лебедка снова опустилась до уровня двери. Мы двинулись к хранилищу и, довольные, встретились с Прозор и Страмбли. Они потратили время с пользой: просмотрели больше ящиков и рассортировали добычу по приблизительным категориям. Нашли пять доспехов, которые теперь были разложены на полу и выглядели расплывчатым нечто, на которое не нужно было смотреть, чтобы иметь хоть какой-то шанс его увидеть. Они заставили меня вспомнить о мертвых клетках, плавающих в жидкости глазах, о «морских коньках», которых едва можно разглядеть, если свет не яркий, – но тут вместо «морских коньков» были нагрудники, латные перчатки и так далее. Рядом с доспехами они разложили съемные предметы: забрала, шлемы, ножи и пушки.

– Осторожнее с острыми предметами, – предупредила Прозор. – Если их не видно, это не значит, что они не могут отрезать от тебя кусочек.

Она подняла перчатку, пошевелила пальцами. На ладони зиял порез – почти достаточный, чтобы добраться до нижнего слоя ткани и выпустить дыхаль.

– Мы вами гордимся, – сказал Труско, обозревая добычу. – Нам предстоит подняться и спуститься по этой шахте столько раз, что и не сосчитать, но я все равно вздрагиваю при мысли о том, сколько всего придется оставить тут. Если бы у меня были атомные боеприпасы, я бы подумал о том, чтобы разрушить саму шахту!

Проблема с тем, что кто-то смог бы наводнить рынок барахлом призрачников, была отнюдь не самой ближайшей и насущной из всех, с какими предстояло столкнуться капитану, но я по этому поводу держала рот на замке.

Доспехи были легкими, так что нам не пришлось никого оставлять в хранилище во время следующего подъема. Прозор все равно нашла бы повод подняться, зная, что в нашем распоряжении всего десять часов, но, по крайней мере, ей не пришлось ничего выдумывать.

К тому времени, когда мы добрались до ведра, Труско все еще был пьян мыслями о том, как круто изменилась его судьба.

– Мы должны действовать с величайшей осторожностью, – говорил он, мыслями устремляясь к богатству и славе. – Даже притом, что мы забираем на «Королеву» лишь малую часть, нельзя и пытаться продать все сразу. Мы извлечем максимальную прибыль, продавая по одному товару зараз и без всяких намеков на истинный улов…

– Все поймут, откуда ветер дует, как только мы продадим два предмета, сделанных призрачниками, – возразила Страмбли, складывая соединительный мостик ведра.

– Значит, придется быть еще осторожнее. Сочиним договор о секретности. Не будем иметь дело с одним и тем же брокером дважды. Запретим рассказывать о том, что у нас купили, на протяжении года, а лучше трех…

Прозор вытащила что-то из своего пояса со снаряжением. Я лишь мельком успела это увидеть, прежде чем она перегнулась через край ведра и бросила предмет в шахту. Поскольку дыхали там не было, а на нас воздействовали два джи, он упал очень быстро.

– Что это было? – спросил Труско.

– Я просто подумала о тех, кто пришел сюда до нас, и о тех, кто придет позже, – сказала Прозор.

Кажется, она бросила цветок с красными лепестками, и вакуум наверняка превратил его в подобие стекла.

Но я ее никогда об этом не спрашивала, а она сама ничего не рассказала.

Мы погрузили на катер доспехи и снаряжение призрачников. К тому моменту мы порядком устали, едва не валились с ног, но Труско шел под всеми парусами и хотел спуститься в шахту еще хоть раз, прежде чем мы отдохнем. Однако, когда он связался с Дрозной, все изменилось.

– Не хочу раздувать проблему из ничего, – сказал Дрозна, и его голос донесся из консоли трещальника в катере. – Но мы недавно кое-что заметили.

– Кое-что? – переспросил Труско.

– Оно появилось на экране подметалы всего на миг. Какое-то эхо, близко. Что-то большое, но неотчетливое. Какие-то лохмотья, как будто оно составлено из кусков. А потом оно исчезло, и с тех пор ничего не было.

– Возможно, это ошибка подметалы, – сказал Труско, как будто хотел, чтобы кто-то похлопал его по спине и велел перестать волноваться.

Прозор посмотрела на меня. Я видела лишь среднюю часть ее лица через решетчатое окошко, но этого было достаточно. Ей не понравился вывод, который напрашивался сам собой. Отраженный сигнал означал, что рядом другой корабль. Это не могла быть «Рассекающая ночь», потому что Боса не знала, что мы собираемся навестить Клык.

Или знала?

– Что-то не так, – сказала я.

И Прозор ответила:

– Думаю, с этим никто не спорит.

Я прокручивала в голове, как и когда мы могли бы сообщить Труско, что его корабль и команда превратились в приманку для Босы Сеннен, но всегда думала, как сама выберу момент, когда мы будем полностью готовы. И каким-то образом, раз за разом повторяя в мысленном кукольном театре этот маленький спектакль, я позабыла о сложной части – о том, как оповестить Прозор, что «Рассекающая ночь» уже знает, где мы находимся. Я так и не придумала способа перейти от одной части этого разговора к другой.

Что ж, пришла пора все выяснить.

– Капитан, – сказала я, все еще глядя на Прозор, все еще осознавая, какой яростью пылает за стеклом шлема это лицо с угловатыми чертами, – нам с вами надо кое о чем потолковать.

– Фура? – спросил он, не понимая, с чего вдруг я изменила тон.

– Я бы ее выслушала, – заметила Прозор.

Теперь, когда мы оказались внутри катера, Страмбли сняла шлем. Ее более крупный и более безумный глаз смотрел на меня, и во взгляде сквозило сомнение.

– Что такое?

– У вас неприятности. У нас неприятности. У каждого из нас. – Мне пришлось перевести дух, заставляя себя если не успокоиться, то хотя бы сделать вид, что я спокойна. – Вас обманули. Это была я. Я не та, за кого вы меня принимаете, – как и Проз. Но мы вам не враги. Враг – то эхо, которое Дрозна заметил на экране подметалы.

– И что же, – медленно проговорил Труско, – это за враг?

– Корабль Босы Сеннен. Тот, что называется «Алая дама», но все мы называем его «Рассекающая ночь».

– Нет, – сказал капитан с бесцветной уверенностью. – Наши орбиты никогда не пересекались. Я никогда не давал ей повода заинтересоваться мной или моими делами. Я даже не уверен, что она существует.

– Скоро вы в этом убедитесь, – сказала я и подняла руку, чтобы отстегнуть шлем. – Мы в любом случае не вернемся в шахту. Ауспиции не такие, как вы думали. Менее чем через семь часов поле начнет снова сгущаться. Но главное в том, что вы должны вернуть нас на «Королеву» до того, как Боса приблизится на расстояние абордажа.

– Абордаж, – повторил Труско.

Казалось, он меня слышит, но слова не совсем проникают в его котелок.

– Ей нужен ваш череп, – сказала я. Затем, улыбнувшись так, словно он мог неправильно это понять, добавила: – Тот, что в комнате с костями. Ее собственный сдох. Она его испортила, когда захватила «Монетту».

– «Монетта», – заметила Страмбли. – Опять это название.

– Мы с Прозор на ней летали, – сказала я, снимая шлем. – Мы были товарищами по кораблю и пережили встречу с Босой Сеннен. – Затем, обращаясь к Труско, я продолжила: – Это не шутка, капитан. Нам действительно нужно отправляться в путь. Я могу объяснить, что случится дальше, пока будем добираться до «Королевы».

Прозор повернулась к нему:

– Нам с Фурой нужно обсудить парочку мелочей. Но в одном она права. Мы должны улетать с шарльера. Вы заметили, какими расплывчатыми стали звезды, когда мы возвращались на катер?

– Я думал, это мой шлем, – сказал Труско. – Стекло запотело.

– Нет. Это пространство запотевает. Совсем немного, такое не помешает нам уйти. Однако последнее, чем стоит заниматься, – это сидеть тут и трепать языком.

– Вы… серьезно? – спросил он, переводя взгляд между нами.

– Серьезней не бывает, капитан, – сказала я ему. – Но все в порядке. Я не подставляла вас, чтобы Боса разорвала всех на части. На самом деле это ее ждет сюрприз.

Глава 22

Мы оторвались от мирка. Труско выжимал из ракетных максимум, джи вдавливали нас в кресла, двигатели ревели за кормовой переборкой, а сам каркас катера стонал, как будто ему снились кошмары. Поверхность быстро уходила вниз, горизонт изгибался и превращался в дугу, которая делалась все круче с каждой лигой подъема. Что можно сказать про шарльеры, так это то, что не нужно много времени, чтобы отдалиться от них на достаточное расстояние. Всего через минуту после взлета мы были уже довольно высоко, чтобы не переживать из-за поля, даже если бы оно резко восстановилось в тот же момент.

Труско сбавил тягу двигателей и начал готовить нас к встрече с «Королевой».

– Я свяжусь с Дрозной по трещальнику, – сказал он, уже протягивая руку к тумблерам. Капитан снял шлем, но все еще оставался в скафандре. – Предупрежу, чтобы начал выпускать паруса.

– Вы можете это сделать, – сказала я, сидя позади его кресла у пульта управления. – Но если хотите дожить до конца дня, не говорите ни слова о том, что дело в Босе. И вообще, пусть покажется, что вы совсем не обеспокоены – просто решили вернуться из предосторожности.

Прозор сняла собственный шлем. Она сидела на соседнем от меня сиденье, через узкий проход, который тянулся вдоль всего катера Труско.

– Фура права, – сказала Прозор, выпятив челюсть так, словно от этих слов у нее заболели зубы. – Это нормально, что мы реагируем, – Боса должна была перехватить то, что Дрозна сказал по трещальнику об эхе на подметале. Но нельзя, чтобы Боса узнала, что вы знаете про ее приближение. Все должно выглядеть так, словно вы про нее и не подумали. Вы предполагаете, что это какой-то другой корабль хочет разнюхать, чем мы тут занимаемся, и ведет себя не слишком вежливо, но в глубине души и вовсе сомневаетесь, что это эхо было настоящим, а не призрачным.

– Мы даже не знаем, Боса ли это, – сказала Страмбли с дрожью отчаяния в голосе. – Ведь так?

– Это точно Боса, – возразила Прозор с тем злорадным удовольствием, с которым некоторые люди любят сообщать плохие новости. – Верно, Фура? Валяйте, спросите нашего чтеца костей. Это же она позвала Босу.

Я провела языком по губам:

– Я не собиралась лгать тебе, Проз, так же как и ты не собиралась лгать мне об ауспициях.

– А что не так с ауспициями? – спросил Труско.

– Вызовите Дрозну. Потом поговорим. И помните: ни слова про Босу, иначе она поймет, что что-то не так. У нас теперь есть преимущество, но оно сильно поблекнет, если не соблюдать осторожность.

Труско щелкнул тумблерами.

– Дрозна, – сказал он и с трудом сглотнул, прежде чем продолжить. – Это эхо – не обязательно что-то реальное. Возможно, там ничего нет, но ради протокола мы возвращаемся. Пусть Сурт проверит подметалу. Пристыкуемся через пятьдесят минут.

– То, что я увидел, было настоящим, – возразил Дрозна. – Чем бы оно ни было на самом деле. Но Сурт все равно с этим разбирается.

– Отлично. – Труско отключил связь, затем повернулся и посмотрел на нас. – Скажи мне, что ты имела в виду, говоря об ауспициях, Фура.

– Спросите Проз.

Он перевел взгляд на нее:

– Ну?

Прозор вздохнула и медленно покачала головой:

– Вы бы сами все узнали через несколько часов. Окно у́же, чем я говорила. Намного у́же. У нас было бы время для еще одного рейса в шахту, и на этом – финиш. Впрочем, судя по тому, как звезды затрепетали, могло и этого времени не быть.

– Но почему? – сказала Страмбли. – Почему ты солгала об этом?

– Потому что нам нужно было барахло призрачников, а вы бы не полезли в шарльер, если бы знали, что к чему, – ответила Прозор.

– Мы, – повторил Труско. – Значит, это правда. Вы работали против нас, вы обе, все это время… – Тут у него в голове засела какая-то темная мысль. – Гатинг, Сурт. Пожалуйста, не говори мне…

– С Сурт все в порядке, – перебила Прозор. – Ее просто надо было убрать с дороги. И я не заметила, чтобы кто-то из вас лил слезы по Гатингу.

Труско потянулся к пульту управления.

– Что вы делаете? – спросила я.

Его рука замерла над тумблерами.

– Вызываю Дрозну. Прикажу ему все подготовить, чтобы вас обеих заковать в кандалы, как только мы причалим.

– Я бы не стала, – сказала Прозор. – Для начала, это даст Босе понять, что происходит нечто странное, а это последнее, что вам нужно. Во-вторых, единственный способ дожить до конца дня – это в точности следовать моим указаниям. Вы думаете, барахло призрачников нам потребовалось ради нескольких пистолей? Я получила свою долю бабла, и Черное Расколенье показало мне, чего оно стоит. Я здесь не из-за денег. – Прозор бросила на меня настороженный взгляд, не враждебный, но и не совсем дружелюбный. – Как и она. Мы здесь ради того, чтобы отомстить Босе, и ключ к этому – барахло призрачников. Боса не будет к нему готова.

– А мы будем? – спросил Труско. – Если Дрозна уже засек эхо на подметале, она не может быть далеко.

– Ну да, наверное, – пожала плечами Прозор. – Так уж работает Боса: не показывается, пока не становится слишком поздно, чтобы удрать. Она еще толком не появилась, так что увиденное Дрозной, скорее всего, результат ошибки. Может, она выкатила пушки и проверяла их или что-то еще. Или абордажный отряд загружался в катер. Я, конечно, рассчитывала, что у нас будет немного больше времени, чтобы ознакомиться с барахлом призрачников. Недели там или месяцы. Но раз уж Фура решила, что достаточно нескольких минут, будем работать с тем, что есть.

Я боролась со стыдом, но он, должно быть, ясно читался на моем лице.

Труско убрал руку с пульта. Он все еще нервничал, ошеломленный тем, что произошло. Он всю жизнь избегал реальной опасности, а теперь она вдруг постучалась в его дверь, словно заждалась приглашения. Я подумала о том, как Ракамор воспринял известие о возвращении Босы. Капитан «Скорбящей Монетты» тоже не искал неприятностей, но разница была в том, что он был готов посмотреть им в глаза, когда они все же пришли.

– Мне надо было поторопить события. Если бы мы взяли на себя труд раздобыть барахло призрачников, а потом на нас напал бы другой корабль или мы отправились бы в какой-нибудь порт и все продали раньше, чем у Босы появился бы шанс нас отыскать… В любом случае я не собиралась ждать месяцами. Моя сестра у нее в плену, и после того, как она поступила с Гарваль…

– Что еще за… – начал Труско.

Прозор повысила голос:

– У всех нас есть вопросы, на которые мы бы хотели получить ответы, капитан. Некоторые важнее прочих. Но сейчас не время. Вы должны доставить нас в целости и сохранности на «Королеву», пока Боса не приблизилась. Значит, надо спешить, но так, чтобы спешка была незаметной.

– Потому что она уйдет и выберет другую цель? – спросила Страмбли.

– Нет, – сказала я и раздавила надежду, как давят пальцем жука. – Босе в основном нужен череп, и она не может причинить кораблю слишком сильные повреждения без риска испортить трофей. Она вас запугает, а потом пойдет на абордаж. К тому времени исход игры обычно предрешен, и Боса не рассчитывает на значительное сопротивление. Вот тогда-то мы ее и одолеем. Если мы дадим ей повод испугаться, она просто направит все свои гаусс-пушки на «Королеву» с расстояния в тысячу лиг. А от такого у нас нет защиты, даже с барахлом призрачников. Ближний бой – единственное противостояние, в котором у нас есть преимущество, и для этого ее нужно заманить на борт.

– Фура права, – сказала Прозор.

– Броня – это ключ, – продолжила я. – И еще эти острые штуки. Она ничего такого не ожидает. Но надо быть готовыми к тому моменту, когда причалим. А теперь плохие новости.

Труско издал замогильный смешок:

– Хочешь сказать, мы их еще не слышали?

– Нам придется влезть в эту броню. Пять наборов – все, что у нас есть, но больше и не нужно. Прозор говорит, что доспехи будут плотно облегать нас и сделают почти невидимыми. Загвоздка в том, что наши скафандры слишком громоздки. Мы не сможем их надеть, а это значит, что нам не обойтись без корабельной дыхали.

– Может, мы наденем доспехи под скафандры? – предложила Страмбли.

– Если твой скафандр сидит так же туго, как мой, то не получится. В любом случае это лишило бы нас главного преимущества брони – возможности ускользать от чужого взгляда.

– Капитан, – сказала Прозор, – не могли бы вы задать стабильный курс на несколько минут, пока мы будем примерять наши новые игрушки?

– Да-да, – пробормотал Труско. – Пока что мы летим прямо. Но я должен поддерживать контакт с Дрозной. Я так поступаю обычно.

– Ладно, – сказала я. – Но одно неуместное слово – и Боса заставит вас о нем пожалеть. Страмбли, разложи доспехи и выясни, что для чего предназначено. Мы с Прозор начнем выбираться из скафандров. Следи, чтобы не порезать руки об эти острые штуковины.

Броня и пушки были размещены внутри катера, в отсеках перед кормовой переборкой. Ракетные двигатели работали на самой малой тяге, так что полной невесомости не было, и это помогло все организовать. Я и Прозор занялись потным, грязным делом – сбросили с себя остатки скафандров, помогая друг другу, но не очень-то утруждаясь приятной болтовней по ходу дела. Это меня не удивило. Мы обе кое-что друг от друга скрыли: Прозор – ауспиции, я – «Рассекающую ночь». Но если быть откровенной с самой собой, мой обман был коварнее.

А еще я все честно объяснила. Я не была готова надолго затягивать эту историю с Босой. Было понятно, что для примирения с Прозор пары слов будет мало, и все же хотелось, чтобы она вернулась на мою сторону. Мне нравилось считать ее своей подругой, и я не могла смириться с мыслью, что Прозор считает мои действия предательством.

Пусть даже это оно и есть.

– Не понимаю, почему это должны были быть мы, – бормотала Страмбли, раскладывая доспехи и действуя скорее на ощупь, чем на глаз.

– Я мог бы задать тот же вопрос, – отозвался Труско.

– Потому что вы не были храбрыми. Вы не были храбрыми, вам не сопутствовал успех. Нам требовался корабль, на который Боса нападет без лишних размышлений, потому что он выглядит легкой добычей. Любители – вот кто вы такие. И, наблюдая за тем, как вы подвергаете себя опасности здесь, возле Клыка, Боса ни за что бы не подумала, что ее заманивают в ловушку.

– Мы этого не делали, – возразила Страмбли.

– Я делала. – Мой голос был холоднее последнего вздоха Старого Солнца. Затем, чувствуя, что задолжала им еще немного объяснений, продолжила: – Боса забрала Адрану, мою сестру. Адрана – тоже чтец костей. Она лучше меня, а я лучше большинства. Мы с Адраной общались через кости. Я рассказала ей о Клыке и о том, как ей следует подсказать Босе идею напасть на нас.

– Ты знала, что мы здесь найдем, – изумленно проговорил Труско, как будто лишь теперь понял, как тщательно его разыграли. – С самого начала. Ты солгала мне, не так ли? Та информация…

– Мне пришлось так поступить, капитан. Но поймите, я действовала не против вас, не на личном уровне. На самом деле я делаю вам одолжение. Вам и всем капитанам. Вы бродите на цыпочках, притворяясь, что ее не существует, но глубоко внутри она заставляет вас дрожать, и теперь этому придет конец. Мы одолеем Босу Сеннен. Мы одолеем «Рассекающую ночь».

Сорок минут – долгий срок, когда есть чем заняться, но в затруднительном положении время течет совсем по-другому. По правде говоря, я предпочла бы делать что угодно, только не выяснять, как работает броня призрачников. Но я также знала, что нам не стоит ждать милостей от судьбы, когда доберемся до «Королевы», если, конечно, успеем до нападения Босы. Мы должны были разобраться, что у нас есть, что мы можем использовать и, что не менее важно, каким образом, – и все это за время, которое требовалось трамваю, чтобы доехать от одного конца Джонсери-роуд до другого.

Выбраться из скафандров – это было только начало. Мы разделись до одного слоя одежды, оставили на себе ровно столько, сколько требовалось, чтобы не замерзнуть до смерти: легинсы, жилетки – больше ничего. Я все время повторяла себе, что скафандры не сыграли бы никакой роли в том, что касалось Босы, но все равно было трудно отказаться от единственной вещи, которая, казалось, смогла бы остановить арбалетный болт.

На моих обнаженных руках – во всяком случае, на том, что от них осталось, – очень резко выделялся светлячок. Остальные это тоже заметили. Он не был таким даже до лечения. Я чувствовала покалывание на щеках и лбу: там тоже прорастал плющ, сияя, словно свирепая боевая раскраска.

Да, я чувствовала себя свирепой. И пусть я не была готова к войне, но была готова к сражению.

Нет, не просто к сражению.

К ближнему бою.

Мы начали примерять доспехи. Мои внутренности скручивались, словно клубок змей, просто оттого, что я находилась рядом с барахлом призрачников, а теперь мне нужно было надеть эти штуки на себя, словно примеряя корсет. Но доспехи желали помочь, на свой причудливый лад. Куски соединялись без труда и сдвигались, чтобы лучше прилегать. В этом ощущалось что-то зловещее – как будто кто-то неустанно шептал мне на ухо разные вещи, пытаясь завоевать мое доверие. Нам кое-что нужно было от доспехов, но я не могла не задаться вопросом, что им нужно от нас.

Доспехи были невидимы, не только пока лежали на полу. Стоило надеть одну из пластин брони, и прикрытая ею часть тела тоже становилась едва уловимой для глаз. Кусок, надетый на мое предплечье из плоти, превратил руку в культю, оканчивающуюся локтем, а кисть при этом парила в дыхали, будто существовала сама по себе. Я видела дымчатые очертания исчезнувшего предплечья, но, как и броню, разглядеть его было почти невозможно, если не отвести взгляд в сторону. На моей живой руке была термоперчатка, но в доспехах призрачников не нашлось ничего похожего, только удлиненная пластина, которая прикрывала кисть от запястья до суставов пальцев. Были и другие бреши в броне, и, облачаясь в нее, я спрашивала себя, какой смысл быть невидимым только на три четверти или на семь восьмых. Только когда я увидела Прозор и Страмбли, мои сомнения рассеялись. Мне были видны промежутки в их доспехах – те места, где просвечивали обычные плоть и ткань, – но удержать в голове саму идею о том, что это дыры, и соединить их, нарисовав в пространстве обезьяньи очертания… это оказалось куда тяжелее, чем должно было. Как будто сам факт того, что они надели доспехи призрачников, заставил меня забыть их подлинный облик. Они не просто сделались неуловимы для глаз: броня воздействовала на разум. «Впрочем, – решила я, – ну и пусть».

К тому времени, когда мы разобрались с доспехами, до стыковки оставалось около десяти минут. Труско то и дело разговаривал с Дрозной, более-менее придерживаясь сценария. Если у них и был какой-то секретный код, то нам с Прозор не хватило ума его разгадать. Я сочла это маловероятным. Капитаны придумывают секретные коды и процедуры только тогда, когда они ожидают неприятностей, а вся карьера Труско строилась вокруг того, чтобы их избегать.

Жаль, что удача от него отвернулась.

– Капитан, – сказала я, привлекая его внимание к нам теперь, когда мы были в доспехах. – Надо и вас тоже нарядить.

Труско знал, чем мы занимаемся, но все равно подпрыгнул от неожиданности, когда увидел, во что мы превратились. Я восприняла это как добрый знак. Его взгляд скользил по нам, как будто не мог ни за что зацепиться.

– Я знаю, что вы здесь, – проговорил он. – Я вас даже вижу. По крайней мере, убеждаю себя, что вижу. Но где-то между моими глазами и серым веществом сообщение застревает. Как будто сама идея о том, что я знаю, где вы, сделалась слишком сложной для запоминания, как число с чересчур большим количеством цифр. – Он говорил это скорее с отвращением, чем с восхищением, и выражение его лица было не столько благоговейным или восторженным, сколько болезненно-бледным, как у разумника, который с трудом сдерживается, чтобы не выблевать свой обед. – Мне это не нравится, – подытожил он, слегка вздрогнув. – Это неправильно.

– Никому из нас это не нравится. Но Босе оно понравится еще меньше.

– Сначала я пристыкую катер. Это займет меня на следующие десять минут, и любая задержка покажется странной. – Он потянулся к пульту. – Дрозна. Мы занимаем позицию. Открывай двери и будь готов. Есть что-нибудь, о чем нам нужно знать?

– После того эха на подметале – никаких новостей, – услышали мы ответ Дрозны. – Наверное, как вы и сказали, это был просто глюк… Хотя в тот момент я все увидел очень четко. У вас там порядок, капитан?

– Да, а что?

– Мы и раньше видели фальшивые отголоски, но они не давали повода бросить наполовину взломанный шарльер.

Я провела черту поперек горла, веля Труско прервать разговор, пока нас не унесло в неспокойные моря.

– Никаких сложностей, Дрозна. Просто открывай дверь.

Приготовления к стыковке заняли оставшиеся минуты рейса. На последнем этапе мы должны были вернуться в кресла, и было странно, когда я, пристегиваясь, посмотрела на свой собственный живот – и обнаружила, что вижу сиденье. Я знала, что надела броню и что под ней есть тело, но было все сложней в мыслях сохранять связь между этими двумя фактами.

Прозор была последней, кто занял свое место. Она раздала нам острые штуковины, показав, как они крепятся к броне, чтобы нам не пришлось носить их в руках. Некоторые были короткими ножиками, годными для колющих ударов, в то время как другие походили на небольшие мечи с прямыми и изогнутыми клинками.

– Из чего бы они ни были сделаны, – наставляла она нас, будто мы были учениками, а она – мудрой старой учительницей, – мало через что не смогут пройти, не считая саму броню призрачников. Кожа, кости, металл, стекло – для лезвия призрачников все едино. Сами видели, что оно сделало с моей перчаткой, а ведь я едва к нему прикоснулась.

– Мы будем осторожны, – сказала я, разминая жестяные пальцы и думая о цене, которую за них заплатила.

– А как насчет пушек? – спросила Страмбли. – Вообще-то, есть причина, по которой пушки внутри корабля – плохая идея.

– Вот потому мы их берем строго на крайний случай, – сказала Прозор. – Думаю, ты это учтешь?

– Да, – с трудом сглотнула Страмбли.

– Хорошо. В любом случае, как только окажемся на «Королеве», запасемся арбалетами. У вас ведь они есть, верно, кэп?

– Да… я попрошу Дрозну открыть оружейную комнату.

Даже сила тяжести в катере не помешала ей прыгнуть вперед и ударить ладонью по пульту управления.

– Все еще не дошло, да? Дергаться из-за ложного эха на подметале – это одно, но если Боса решит, что мы связали его с ней, просто ради забавы превратит нас в решето. Череп ей нужен, но не так уж сильно. Всегда будут другие корабли и другие команды.

– Я о таком не просил, – тихо сказал Труско.

– Никто из нас не просил, – ответила я. – Но мы все равно получили то, что получили.

Включился трещальник. Я была готова услышать голос Дрозны, но прозвучали слова, заглушенные помехами, разорванные на части и снова собранные воедино, отраженные эхом и бегающие по кругу, кусающие друг друга за хвост, – и я поняла, кто говорит.

– Капитан Труско. Вот с кем я связалась, не так ли? Отважный капитан Труско с отважного корабля «Пурпурная королева». У меня есть ваш регистрационный номер, ваше имя, и до меня дошли слухи о том, что́ вы искали в этом шарльере. Надо ли объяснять, кто я такая? Это Боса, мальчики и девочки. Боса здесь, и корабль Босы тоже здесь, и у Босы больше пушек, чем у вас.

– Не отвечайте, – сказала Прозор. – Как далеко мы находимся?

– Пять минут. Я смотрю на «Королеву», но…

– Теперь можно спешить, – сказала ему Прозор. – Любой, кто в здравом уме, сделал бы то же самое, получив привет от Босы Сеннен. Врубайте ракетные на максимум и стыкуйтесь.

Труско увеличил тягу:

– Она хочет поговорить. Зачем ей выходить на связь, если она не хочет поговорить?

– Она знает, чего хочет, и либо возьмет это, либо уничтожит, – сказала Прозор. – Разговоры – это просто такой способ вас помучить, заставить думать, что переговоры – это вариант.

Теперь из динамика раздался другой голос:

– Говорит Дрозна… Вы получили ту передачу, капитан?

– Получил. Мы входим.

– Это не может быть Боса Сеннен, не так ли? – жалобно спросил Дрозна. – Мы не сделали ничего такого, чтобы заслужить визит «Рассекающей ночь». Это кто-то другой прикрывается ее именем.

– Боса это или нет, но мы услышали заявление о враждебных намерениях. – Труско на секунду обернулся, выискивая наши очертания посреди разрозненного хаоса доспехов призрачников. – Мы способны себя защитить, Дрозна, и мы это сделаем. Выдвигай все гаусс-пушки и открывай комнату с арбалетами.

Я ожидала, что Прозор его за это отчитает, но она просто кивнула: та часть ее лица, которую я могла видеть и помнить, качнулась вверх-вниз.

– Все в порядке, – тихо сказала она. – Теперь, когда Боса представилась, так поступил бы любой. От этого не будет вреда.

Снова раздался голос Босы:

– Это ты сидишь в катере, Труско? Чтоб ты знал: Боса наблюдает. Что ты приволок для нее из этого шарльера? Какой лакомый кусочек? У Босы, к твоему сведению, требовательные вкусы.

– У нас для тебя ничего нет, – сказал Труско. – Шарльер оказался пустышкой. Как ты думаешь, почему мы возвращаемся домой?

– Ничего страшного, кэп. Мы тут не из-за шарльера. И все-таки, с твоего позволения, Боса сама решит, что ценно, а что нет.

– Мне нечего тебе дать.

– Боса слышала, что у тебя есть череп, который ей подойдет. Череп – это все, что Боса хочет от тебя. Дай ей это без суеты, и у тебя будет чем похвастаться перед другими капитанами.

– Нет, – сказал Труско. – Если бы я верил, что ты сдержишь свое обещание, все было бы по-другому. Но тебе нельзя доверять.

– Неужели кто-то плохо отзывался о Босе? Мы же не можем допустить такого безобразия, правда?

«Пурпурная королева» быстро приближалась, разинув подсвеченную красным пасть, словно голодная рыбина, готовая проглотить колюшку. Хоть Труско и недоставало качеств, нужных настоящему капитану, он, по крайней мере, умело управлял катером. Включал и выключал ракетные и маневровые двигатели, как будто играл на органе, и от сосредоточенности на его лице проступило что-то, чего я раньше не видела. Сквозь мягкую плоть прорывались иные черты, намекая на то, что он мог бы сделаться более жестоким мужчиной, если бы звезды сложились иначе. «В каждом из нас, – подумала я, – есть что-то отличающееся от того, кто мы есть. Но нечасто выпадает возможность увидеть, кем мы могли бы стать».

Большинству лучше оставаться в неведении.

На корпусе «Королевы» с одного бока что-то сверкнуло, словно цепь фейерверков. Это сработали гаусс-пушки: электромагниты в них нагрелись так сильно и так быстро, что засияли.

– Упреждающий огонь, Труско! – Боса насмешливо изобразила, что впечатлена. – И как раз в тот момент, когда мы почти поладили и начали обсуждать условия, вежливее некуда. Боса потрясена, да-да, потрясена до глубины души.

Трещальник выдал рев помех, и я увидела сбоку вспышку: ответный залп «Рассекающей ночь». Я не могла сказать, в десяти лигах она или в сотне, но понимала одно: расстояние слишком маленькое, и Труско лучше выкинуть из головы любые мысли о бегстве.

Дюжина снарядов дождем обрушилась на «Королеву», обдирая части корпуса там, где удар пришелся в цель. Один лязгнул по катеру, и он кувыркнулся так, что Труско едва успел выправить курс, прежде чем мы вошли в стыковочный люк. Боса могла бы ударить по нам гораздо сильнее, если бы хотела. Это был рассеянный залп, обычно предназначаемый для того, чтобы порвать паруса и обездвижить корабль, а не выпотрошить его. Паруса «Королевы» даже не были выпущены, но Боса желала дать понять, что сможет одолеть нас, пусть даже в данный момент решила этого не делать.

Это было прямое столкновение, в котором Труско не мог победить. Ракамор спалил свои пушки раньше, чем ему удалось причинить вред Босе, и я не сомневалась, что здесь случится то же самое. По оружию мы и впрямь уступали, и с ее стороны было в каком-то смысле любезно указать нам на этот факт.

Катер врезался в стыковочную люльку. Позади нас челюсти начали закрываться. Снова оказавшись в невесомости, мы расстегнули ремни.

– Я пойду первым, – решил Труско, поднимаясь со своего места у пульта управления. – Поговорю с Дрозной, Сурт и Тиндуфом, объясню, что происходит. Вы появитесь, когда я расскажу про доспехи призрачников.

– Не тратьте на это целую вечность, – сказала Прозор. – Абордажный отряд Босы, вероятно, уже в пути.

Труско открыл воздушный шлюз, который вел обратно в главную часть «Королевы». Мы проследили за его уходом, а сами ненадолго задержались. Я коснулась невидимого рукава доспехов Прозор, пока Страмбли еще продолжала глядеть на шлюз.

– Так было нужно. Не думай, что я извиняюсь или оправдываюсь. Боса причинила тебе вред, но я тоже пострадала, и я не собиралась оставлять на волю случая то, пересекутся наши орбиты вновь или нет. Я хочу, чтобы ты осталась моей подругой. Для меня нет ничего более важного. Но если ты не в силах оставить это в стороне, я пойму.

– Ты обвела нас вокруг пальца, – сказала Прозор.

– Босу, но не тебя. Ты хотела, чтобы Труско не вышел из роли, и утаила от него часть правды. Я сделала то же самое. Если бы ты знала, как она близко, могла бы действовать иначе – и, возможно, мы бы никогда не заполучили этот шанс.

– Шанс умереть?

– Шанс покончить с ней. Именно это и происходит. В этот день и в этот час.

– Ты действительно думаешь, что способна на такое? Светлячок пробыл в тебе слишком долго, детка. Он добрался до серого вещества.

– Я просто знаю, что нужно сделать. И я хочу, чтобы ты была со мной, пока мы это делаем.

Именно тогда я заметила, что на пульте Труско вспыхивает и гаснет лампочка. Я не знала, что это значит, – просто раньше ее там не было.

– Что это? – спросила я Страмбли.

– Трещальник, – сказала она после минутного колебания. – Трещальник «Королевы», резервный канал. Это кэп Труско. Наверное, он посылает сообщение Босе.

Тогда я поняла, что он солгал нам, так же как мы солгали ему. Труско не пошел вперед, чтобы сообщить остальным новости о доспехах. Он пошел вперед, чтобы использовать трещальник.

– Хватай его, – сказала Прозор.

Глава 23

По другую сторону шлюза нас ждал только Дрозна. Его не предупредили о предстоящей встрече, так что оказалось поучительно увидеть смену реакций на его лице, словно ускоренную версию того, что мы уже пережили по пути от шарльера к «Королеве». Сначала были смятение и замешательство, вызванные тем, что глаза, зрительные нервы и мозг были сбиты с толку, впервые столкнувшись с доспехами призрачников – вещью, которую было тем труднее увидеть, чем пристальней ты на нее смотришь, пока в конце концов – когда ты вперишь взгляд прямо в нее – не исчезнет не только сама вещь, но и понятие о ней. Затем была вторичная реакция – недоумение (от которого глаза собирались в кучку и болела голова), порожденное осознанием того, что наши тела были разбиты на некий абстрактный набор частей, и хотя у Дрозны получалось держать в поле зрения наши руки, ступни и промежутки между пластинами брони, собирая головоломку в три человеческие фигуры, которые двигались независимо друг от друга, это оказалось в двадцать раз сложнее, чем должно было быть. Потом наступила третья стадия, и она была ближе к отвращению или тошноте, чем к смятению: это проявилось в отвисшей челюсти, изгибе губ, распахнувшихся глазах; все сигнализировало о понимании, что увиденное не просто неправильно – оно неправильно в том смысле, от которого выворачивается наизнанку желудок и ты дрожишь, чувствуя себя оскверненным, как будто сам вид доспехов призрачников оставил грубое пятно на твоей душе.

– Все в порядке, друг, – сказала я Дрозне, прежде чем его кашель перешел в рвотные позывы. – Это мы. Мы на твоей стороне. Но Труско здорово все усложняет.

– Я думаю, тебе стоит их послушать, – сказала Страмбли. – Эти две бабы нас обманули, да. Но теперь они же намерены вытащить нас из передряги.

– Или собирались, – уточнила Прозор, и мне совсем не понравилось, каким тоном она это сказала.

Мы пробирались через «Королеву», пока не оказались на камбузе, а потом – на мостике, где Труско парил в невесомости рядом с консолью трещальника, одной рукой упираясь в потолок, чтобы удержаться на месте. Другой рукой он щелкал тумблерами и повторял одни и те же слова снова и снова:

– Труско вызывает Босу Сеннен. Немедленно ответьте. У меня важная информация. Не пытайтесь взять нас на абордаж. Вы попадете в ловушку. У них доспехи призрачников. – Тут он щелкал тумблером и начинал сначала. – Труско вызывает Босу Сеннен…

Прозор приблизилась к нему сзади. Или, по крайней мере, я заставляла себя думать, что это Прозор, хотя от этого усилия у меня кружилась голова.

– Остановитесь, капитан, – сказала она, держа острие призрачного клинка недалеко от его горла, которое над кольцом воротника для шлема было обнаженным.

Он щелкнул еще одним тумблером:

– Труско вызывает Босу Сеннен!

– Стоп! – рявкнула Прозор, поднеся дымчатый мираж клинка еще ближе к его шее.

– Трещальник поврежден, – сказал позади нас Дрозна, и его массивная фигура почти заполнила дверной проем. – Это залп. Гаусс-пушки вырубили на той стороне «Королевы» все, включая наши глаза. Мы с того момента не можем ни посылать, ни принимать сообщения. Мне жаль, капитан. Все каналы выгорели.

Прозор протянула свободную руку и щелкнула главным выключателем, погасив все огни на пульте.

– Ты чуть не убил всех нас, – сказала она достаточно громко, чтобы мы все услышали. – Думал, напугаешь ее, упомянув о барахле призрачников, да? Во-первых, Босу невозможно напугать. Она бы тебе, скорее всего, не поверила, но даже если бы и поверила, то просто направила бы на «Королеву» все свои гаусс-пушки, на этот раз по-настоящему, а не чтобы отшлепать и пощекотать, как сделала только что. Видел когда-нибудь, как снаряд из гаусс-пушки пробивает корпус насквозь, Труско? Я видела. Видел, как снаряд пробивает корпус насквозь и проходит сквозь разумника, которому не посчастливилось оказаться на пути? Я и такое видела. Мало что остается. Просто розовое облако, которое разлетается повсюду. По крайней мере, все происходит быстро. Ты этого хотел? Чтобы все побыстрей закончилось?

– Ты сказала «во-первых», – ответил Труско голосом, который больше подходил мальчику, чем капитану. – А что «во-вторых»?

– Во-вторых, ты пытался нас обмануть, и за такое тебе полагается сдохнуть, но я подумала, что должна все объяснить.

Прозор прижала клинок к его шее.

– Нет, – сказала я. – Оставь его.

Кадык Труско дернулся. Бьюсь об заклад, что меньше всего на свете он хотел бы пошевелить шеей, но мы не всегда властны над собственными телами, в особенности когда кто-то приставляет к нам нож призрачников.

– Но почему? – спросила Прозор.

– Потому что ты хочешь, чтобы Боса думала, будто одержала над нами верх. А если он уже будет парить тут мертвый, зарезанный ножом призрачников, окруженный облаком своей крови? Тебе не кажется, что это заставит ее призадуматься?

– Ты у нас теперь эксперт по Босе?

– Нет, – ответила я спокойно, хотя спокойствие было последним в списке моих эмоций. – Я не эксперт. Как и все мы. Но если она заявится сюда и обнаружит, что Труско уже прирезала его собственная команда, то поймет, что пахнет жареным.

– Мы все равно ее одолеем.

– Нет, – сказала я, желая, чтобы нож убрался подальше от шеи Труско. – Нет, пока все не окажутся внутри «Королевы». Мы не можем рисковать, что она удерет обратно на «Рассекающую ночь» и направит на нас все свои гаусс-пушки.

Наконец какая-то часть сказанного дошла до Прозор. Она хмыкнула и пихнула Труско так, что он врезался в консоль. Но, по крайней мере, снова прикрепила клинок призрачников к своей броне.

– Спасибо, – прохрипел Труско, встретившись со мной взглядом.

– Не благодарите. Но имейте кое-что в виду. Вполне могло случиться так, что я пыталась бы вонзить в вас клинок, а Прозор – отговорить меня. Разница лишь в том, что я могла и не прислушаться.

Позади раздался голос Дрозны:

– Эти доспехи, чем бы они ни были. Я даже не могу…

– Их сделали призрачники, – объяснила ему Страмбли. – Прозор и Фура знали, что они хранятся в шарльере. Из-за этого и вынудили нас отправиться к Клыку. Там есть еще. Больше доспехов и оружия.

В дверной проем заглянули еще двое: ионный мастер Тиндуф и Сурт с забинтованной головой.

– Значит, нас подставили, – сказала Сурт.

– По полной, – подтвердила Страмбли. – А ты была помехой, которую им пришлось убрать с дороги.

– Полагаю, Гатинг был еще одной проблемой, – заметила Сурт.

– Можете оплакать его позже, – сказала я. – Если кому-то из вас не наплевать. Мне жаль, что мы причинили тебе боль, Сурт. Мне и Прозор надо было попасть в шарльер. Никто из вас не знал, что стоит на кону, и мы были не в том положении, чтобы объясняться.

– Они ее вызвали, – продолжила Страмбли. – Боса не просто так наткнулась на нас здесь. Они это подстроили. Скажите им, капитан.

– Это правда, – проговорил Труско, отодвигаясь от консоли с осторожностью человека, которого в любой момент может стошнить. – Нас превратили в приманку, и теперь она здесь. Это моя вина, и только моя. Я взял на борт Прозор и Фуру, хотя интуиция должна была заорать, чтобы я этого не делал.

– Но не заорала, и вот мы здесь, – сказала Прозор. – Именно поэтому нам нужно поговорить о деталях. План простой. Боса любит лично брать корабли на абордаж. Она будет на борту очень скоро, и мы должны подготовиться к ее приходу. Есть еще два набора доспехов.

– Нас тут четверо без брони, – заметил Дрозна.

– Знаю, – ответила я. – Но мы все равно не смогли бы облачиться в доспехи всей командой. Прости, Дрозна. Я думаю, ты был бы полезен в бою, но броня на тебя просто не налезет.

Он бросил на меня задумчивый взгляд и кивнул, с некоторым хладнокровием принимая грубую логику своей судьбы:

– Но вы упомянули оружие.

– Мы его раздадим, – сказала Прозор. – И еще нам понадобятся арбалеты.

– Они готовы, – сообщил здоровяк.

– Капитан, – сказала я, поворачиваясь к Труско. – Знаю, это тяжело, но думаю, что было бы лучше, если бы вы не надели один из этих доспехов. Вы будете тем, кто встретит ее. Она ждет встречи с вами, поскольку слышала вас по трещальнику, и захочет сохранить вам жизнь, пока будет расправляться с командой.

Возможно, Труско прошел через какой-то барьер страха и очутился в спокойном космосе, но у меня было чувство, что что-то изменилось в нем. Или, возможно, капитан просто не думал, что доспехи будут иметь такое большое значение и он обречен в любом случае.

– Хорошо. Я встречусь с ней. Но мне нужен для этой встречи один из клинков.

– Чтобы одолеть Босу, надо действовать быстро, – заметила Прозор.

– Я думал не о Босе, – сказал Труско.

Что-то стукнуло по корпусу.

– Она снаружи, – сказала Прозор.

– Насколько большим будет отряд? – спросила я.

– Поди разбери… – ответила она. – Может, несколько громил, а может, и целый катер. Мы не сумеем это выяснить, раз на корпусе все выгорело.

– Дрозна. Ты не мог бы принести смотровой камень, который мы вытащили из первого шарльера?

Дрозна на секунду встретился со мной взглядом, потом кивнул. Здоровяк быстро вернулся с маленьким осколком камня, завернутым в ткань, как священная реликвия. Развернул его и протянул мне.

Я подняла камень к лицу, осторожно сжимая, как меня научили. Постепенно вид сквозь него менялся: сперва растаяли стены комнаты, за ними – провода и кабели, изоляция и начинка между проводами и наружной броней, потом сама броня, и вот наконец я увидела пустой космос. Медленно повернула смотровой камень, заметила шарльер, сложенные края механизма управления парусами, далекое сверкание Собрания, которое мы увидим собственными глазами лишь при сильном везении, не говоря уже о том, чтобы вдохнуть воздух любого из миров. А потом мой взгляд наткнулся на пучок колючек и шипов, отчетливый, лишь самую малость менее черный, чем окружающий его космос. Я поняла, что смотрю прямо на «Рассекающую ночь». Она была не далее чем в десяти лигах от нас. Я отвернулась от нее и увидела медный цилиндр с фланцами по бокам, со стабилизаторами сзади, пристыкованный к нашему кораблю под прямым углом, и осознала, что это не часть «Королевы».

Смотровой камень показывал внешнюю сторону пристыкованного катера. Но я сжала его чуть сильнее, и он открыл его нутро. Я обнаружила, что смотрю на приспешников Босы, маленьких и аккуратных, как бумажные куколки.

– Я их вижу, – сказала я тихо, как будто могла разрушить чары, если бы повысила голос. – Их там восемь, и они собираются выходить.

– Один в серебристом скафандре, весь хромированный? – спросила Прозор, и я поняла, что ей самой не терпится взглянуть сквозь смотровой камень.

– Да. Впереди. Один серебристый скафандр, остальные черные. – Я никогда не видела Босу, но этих, в черном, встретила, когда они забрали Адрану. – Это ведь Боса, верно?

Я наконец передала Прозор смотровой камень, и через секунду она мрачно кивнула в знак подтверждения.

– Мы ее искали, и вот она здесь, – сказала Прозор. – Так почему же я не ощущаю торжества?

Я повернулась к Труско:

– Когда прибудет Боса, постарайтесь удержать ее на камбузе. Тяните как хотите, пока ее поисковый отряд не рассеется по кораблю. Там мы их и возьмем. По одному, если понадобится, так тихо и быстро, как только сможем.

– Я могу взять лишний доспех, – сказала Сурт, и если случалось кому-то быть менее увлеченным подобной идеей – я такого не видела.

– Хорошо, – ответила я. – Его нетрудно носить.

Это и впрямь было нетрудно – почти как надеть вторую кожу, словно эта вещь хотела, чтобы ее носили.

– Тиндуф, будь добр…

– Ой, ладушки, я очень хочу кого-нить кокнуть, да. – Он сказал это так весело, словно мы спросили, не желает ли он перекинуться в картишки. – Давненько не выпадал случай кого-нить пришить, а мне очень надо сделать одну-две новые засечки на трубке.

– Боса сочтет это ужасно странным: вскрыла корабль – а внутри всего двое бедолаг, – заметила Страмбли.

– Мы ее задержим, – сказал Дрозна. – Она слышала мой голос по трещальнику, и капитанский тоже. Скажем, что понесли потери в шарльере, и команда у нас не укомплектованная.

– Она купится на такое? – спросила Страмбли.

Здоровяк пожал мощными плечами, как будто полностью осознавая, что этот гамбит не удовлетворит Босу надолго.

– Просто сделайте так, чтобы от этой брони был толк. Она обязана принести пользу. У меня трясутся поджилки просто оттого, что я рядом с ней, а ведь вы на моей стороне.

– Так и есть, – сказала я. – Дрозна, я знаю, у тебя были на наш счет сомнения. Но ты верно рассуждал, и я на тебя зла не держу. Лады?

– Лады, – ответил здоровяк, но я видела, что это слово стоило ему немалых усилий. – Я покажу тебе арбалеты. Прозор, ты бы лучше нарядила Сурт и Тиндуфа в эти доспехи, пока еще осталось время.

Прозор и Страмбли отправились обратно к катеру и вернулись с остальными доспехами. Они надевали броню на двух новых бойцов, когда мы почувствовали, как заложило уши. Все посмотрели друг на друга, не нуждаясь в объяснениях. Боса вскрыла один из шлюзов. Для нее было бы проще выпустить из «Королевы» всю дыхаль, но черепа отличались хрупкостью, и она не рискнула бы тем, чтобы наш мотало туда-сюда во время разгерметизации.

В смотровой камень мне было видно, как «Рассекающая ночь» подобралась ближе, думая, что мы будем легкой добычей. До нее осталось две лиги – или, может быть, три.

– Подойди ближе, как только осмелишься, – прошептала я.

На то, чтобы запихнуть Сурт и Тиндуфа в доспехи призрачников, ушло не больше пары минут. Теперь нас было больше в броне, чем без нее, но не могу сказать, что это породило во мне чувство защищенности и готовности встретиться лицом к лицу с Босой. Сломленные и разбитые на кусочки, мы отчаянно цеплялись за представление о том, кто мы такие и кем были когда-то.

– Они были правы, – сказала Прозор.

– Кто?

– Те разумники, которые решили, что это барахло лучше запереть в шарльерах. Если бы они знали всю правду, скормили бы его Старому Солнцу или отправили в Пустошь.

– У меня оно тоже теплых чувств не вызывает.

– Когда броня покажется тебе естественной частью твоего тела, вот тогда и надо бы встревожиться. – Потом она коснулась моей руки. – Мы обидели друг друга, Фура. Я это знаю. Возможно, какие-то из наших поступков были хуже других. Но если я тебя и могу в чем-то винить, то лишь в том, что застряло в твоей голове из-за Босы Сеннен, а это вряд ли твоя вина.

Мне бы и этих слов хватило, но она прибавила:

– Во всяком случае, остальные такого не заслужили.

– Остальные?

– Казарей. Мэттис. Жюскерель. Триглав. Трисиль. Хиртшал… наш немногословный парусный мастер. И Рэк. Я не могу забыть Рэка.

– Это была хорошая команда. Нам повезло, что мы их знали. Повезло с кораблем и капитаном. Мы этого недостойны.

– Ты сейчас доказываешь обратное. – Затем она наклонилась ближе к моему уху и прошептала из-за безликого забрала: – Этот корабль кто-то отравлял. Может, Гатинг со своими ехидными шуточками. Может, Труско, цеплявшийся за прошлое, которое он сам для себя выдумал. Может, им просто слишком часто не везло. Такое уничтожит любую команду. Но теперь, когда мы с ними пожили, я знаю, что они не самые худшие.

Мне не хотелось улыбаться, но я все равно улыбнулась:

– Вот это похвала.

– Я серьезно, Фура. Страмбли была ошарашена той дверью, но и Мэттис тоже, когда он впервые столкнулся с чем-то подобным. А Мэттис был лучшим из всех. Сурт – неплохой интегратор. Видала получше, но и она не лыком шита. Дрозна и Тиндуф тоже отнюдь не дурны.

– Тебе неприятно, что мы их использовали?

– Нет – неприятно, что нам вообще пришлось кого-то использовать. Я буду с тобой откровенна. Когда Черное Расколенье оставило меня без денег, в моей голове застряла единственная мысль – похоронить Босу. Если это означало умереть или утащить с собой другую команду, если это означало утащить с собой тебя, – я была готова и к такому. Но что-то изменилось, когда мы вышли из Клыка. – Маска Прозор отвернулась от меня, как будто это было большим, чем она была готова поделиться. – Я все еще хочу отправить Босу в вакуум. Но я не собираюсь из-за этого подыхать, и я бы предпочла, чтобы никто из нас тоже не умер.

– Тогда мы очень постараемся этого не делать.

У нас снова заложило уши.

– Вторая шлюзовая дверь, – сказала Прозор. – Она внутри. Теперь уже недолго осталось.

Я молча кивнула:

– Нам лучше разойтись. Я иду в комнату костей. Они найдут ее достаточно быстро.

Мы оставили Труско и Дрозну на камбузе, чтобы встретиться с Босой и ее абордажной командой, когда они прибудут. Тиндуф пошел на корму, в ту часть корабля, которую он знал лучше всего. Сурт спряталась на мостике, среди обезьяньей и пришельческой параферналии, которую она собрала и привела в рабочее состояние. Страмбли пошла на середину корабля, рядом со спальной зоной, а Прозор – на кухню. Все взяли арбалеты, клинки призрачников и самые маленькие пушки, но даже их решили использовать только в крайнем случае.

К тому времени я уже знала «Королеву» так, словно родилась на борту. Потребовалась всего минута, чтобы войти в комнату с костями. Привычно крутанула колесо, прислонилась к стене и приглушила свет. Подождала минуту, потом еще две. Комната костей была звуконепроницаемой, так что я не услышала бы никакого шума, даже если бы отряд кричал прямо за дверью, стучал по стенам и переборкам на ходу. И все же, когда прошли две или три минуты, я удивилась, что никто не пытается открыть дверь с другой стороны.

Я подождала еще немного, а потом стянула с лица маску призрачников. На мгновение мне показалось, что я вынырнула из-под воды, поднявшись из глубокой части бассейна в общественных банях Хадрамо. Глубоко вздохнула и отложила маску в сторону. Затем сняла со стены нейронный мост, закрепила его на голове и подключилась к черепу.

Чтобы соединиться с Адраной, много времени не понадобилось. Меня не удивило, что она была на вахте у черепа во время атаки: Боса наверняка все еще искала любую полезную информацию о нас.

– Фура… – беззвучно прошептал в моей голове голос сестры. – Ты жива. Я так рада. Когда она выставила гаусс-пушки…

– Она не хотела нанести нам слишком сильный ущерб. Еще рано. Когда она получит череп, игра пойдет совсем по-другому. Но мы готовы к встрече с ней.

– Так же готовы, как был готов Ракамор?

– Здесь все будет по-другому. Но я должна кое-что узнать. Мы думаем, что она привела с собой семь человек – всего на катере их было восемь.

– Да, верный подсчет. – Она не спросила, откуда я это знаю, и я порадовалась, что можно ничего не объяснять про смотровой камень. – Боса не рассчитывала на драку, иначе снабдила бы их гарпунами, ракетными ранцами и магнитными ботинками, чтобы высадиться на ваш корпус снаружи.

– Значит, все идет как надо – она думает, что опережает нас. Сколько осталось на «Рассекающей ночь»?

– Пятеро, включая меня. Что же теперь будет, Фура?

Тут-то я и услышала, как кто-то начал крутить колесо на дверях в комнату костей.

– Кровь, – сказала я и разорвала связь.

А потом прибавила про себя: «Кровь – вот что будет».

Колесо вращалось.

Я стянула нейронный мост, снова надела маску призрачников и отцепила длинный клинок. Моя рука сомкнулась на чем-то твердом, но этот предмет все еще не казался мне реальным. С тем же успехом можно было попытаться схватить колонну быстро движущейся дыхали: таким легким был этот меч.

Я прижалась спиной к стене справа от двери. Колесо перестало вращаться, дверь со скрипом открылась. Я затаила дыхание. В комнате костей все еще было темно, и мои глаза успели к этому привыкнуть.

Я не ожидала, что Боса собственной персоной просунет голову в дверь, и этого не случилось. Скафандр был черный, отполированный – так сверкал, как будто кто-то пыхтел над ним много часов. Наши скафандры были слишком громоздкими, чтобы легко передвигаться в них внутри «Королевы», но скафандры Босы выглядели более старыми и более совершенными, а разумникам, которые их надевали, вряд ли что-то мешало. Это было хорошо, когда надо вихрем пронестись сквозь корабль противника, кося всех, кто встанет на пути, но уже не так хорошо, когда не помешала бы кое-какая осторожность.

Например, сейчас.

Я хотела узнать, имею ли дело с одним или несколькими приспешниками Босы, и потому позволила фигуре в черном проникнуть в комнату костей. Проходя через дверь, гость осмотрелся и, когда повернул голову направо, взглянул прямо на меня. Сквозь забрало я увидела его лицо, его глаза.

В них что-то промелькнуло – скорее предчувствие узнавания, чем узнавание как таковое. Мозг этого разумника говорил ему, что что-то пошло не так, но где-то между одной и другой частью котелка сообщение искажалось. Взгляд задержался на мне примерно на полсекунды, а потом вниманием гостя завладел главный трофей. Он протянул руку, ухватился за один из проводов, на которых был подвешен череп, чтобы обрести равновесие. Другой рукой погладил верхний гребень. Начинка черепа продолжала мигать, и я подумала, что эти огоньки прекрасны независимо от того, под каким флагом ты бороздишь вакуум. Подручный Босы бросил взгляд на дверной проем, и я поняла, что он явился один.

Разумник заговорил. Я не расслышала слов, только приглушенные обрывки, что пролились через его забрало в дыхаль, которую я все еще втягивала сквозь свою трахею. Мне не нужно было вникать в смысл: тот был очевиден. Этот тип гордился собой, как любимчик учителя, ведь именно он нашел для Босы новый череп.

Я позволила ему насладиться моментом.

А потом отделилась от стены и приблизилась к нему сзади. Если и издала какой-то звук, он не услышал его через скафандр. В правой руке у меня был клинок призрачников. Я провела жестяной рукой по верхней части его шлема, пока мои пальцы не обхватили край забрала. В тот момент он понял, что я атакую, но это уже не имело значения. Попытался развернуться, но я оказалась быстрее. Провела клинком призрачников по воротнику в том месте, где шлем соединялся с основным скафандром, и лезвие как будто не встретило никакой преграды. Я остановилась, едва не порезав саму себя. Его шлем слетел с шеи, голова все еще была внутри, и когда она пролетела мимо меня, мне удалось хорошо рассмотреть его лицо: глаза все еще были открыты, и, возможно, проблеск понимания появился в них, прежде чем мысли затуманились.

Тем временем кровь хлестала из другой части тела так стремительно, как будто опаздывала на встречу. Сам труп кувыркался, и кровавый фонтан изукрасил весь череп, стены и меня.

Но самое странное заключалось в том, что кровь не задерживалась на доспехах призрачников. Она с них даже не скатывалась. Я увидела, как пятна сжимаются, делаются все меньше и меньше, словно впитываясь в броню. Та должна была изменить цвет или стать менее прозрачной, менее призрачной, но не стала.

Если уж на то пошло, теперь ее было еще труднее разглядеть.

Глава 24

Я бросила его останки в комнате костей, запечатала дверь, взяла арбалет в правую руку и двинулась назад через «Королеву», все время выискивая места, куда можно было втиснуться, если увижу чужака. Учитывая, что на борту развернулась битва, вокруг царила гробовая тишина. Я подумала о том, что сделала и как легко это получилось – не в том смысле, что клинок легко отделил голову от шеи, но в том, что мне не пришлось дважды думать, прежде чем пойти на такой шаг. Я знала, что поклялась отомстить Босе, а жажда мести наполнит паруса даже самого робкого из нас, но дело было не только в этом. Я отрубила ему голову, поскольку в тот момент не могла придумать ничего проще или красивее. Как будто кто-то написал:

1 + 1 =

…а потом оставил рядом мелок, чтобы я решила пример.

Мне было интересно, сколько из этого связано со мной, сколько – со световым плющом, а сколько – с доспехами. Часть меня полагала, что лучше не знать.

Со вторым получилось не так просто, как с первым. Я свернула за угол и увидела в конце коридора еще один черный скафандр. За забралом было женское лицо. Она замедлилась, прищурилась, чувствуя, что что-то пошло не так, но меня не разглядела. Я застыла, чтобы движение разрозненных частей моего тела ничего ей не подсказывало, но опоздала на долю секунды. Она подняла арбалет и направила его в мою сторону, продолжая щуриться. Что-то рявкнула, но я вновь не расслышала ничего, кроме приглушенной невнятицы.

Потом женщина выстрелила. Болт ударил меня в грудину – пиратка сумела прицелиться, невзирая на броню, – но вышло не страшней, чем резкий тычок пальцем, и доспехи он не проткнул. Я подняла собственный арбалет и ответным выстрелом всадила ей болт прямо в забрало. Он пробил стекло, но не дошел до лица. Пиратка подняла руку, коснулась торчащего болта, передумала его вытаскивать и рванулась ко мне, словно у нее были пружины на пятках. У нее был собственный меч – изогнутый клинок, такой же черный и блестящий, как и скафандр.

Я выставила перед собой меч призрачников. Расстояние между нами сократилось, ее меч рассекал дыхаль, словно она пыталась отыскать что-то в тумане. Удар пришелся на клинок призрачников – и рассек оружие противницы, оставив ее с рукоятью, из которой торчал короткий обломок. Им она все еще могла нанести урон, но я оказалась проворнее. Воткнула клинок призрачников ей в грудь, а потом потянула его вверх и на себя. Меч вошел по рукоять, и я вообразила себе, как невидимое лезвие прорезает себе путь из ее спины, словно стеклянный плавник.

Клинок был алым, когда я его вытащила. Но он выпил кровь так же жадно, как и доспехи.

И тут я почувствовала, как что-то уперлось мне в заднюю часть котелка.

– Брось его, – крикнул кто-то, и сквозь стекло и дыхаль слова прозвучали достаточно отчетливо, чтобы я поняла суть.

Если это было дуло арбалета, то оно давило мне на волосы на затылке, а не на какую-то часть брони. Что бы вы ни думали, подобное может возыметь весьма убедительный эффект. Я отпустила клинок и позволила арбалету выскользнуть из другой руки.

Раздалось шипение, как будто кто-то разгерметизировал шлем. Затем тихое жужжание, с которым забрало поднялось и спряталось внутри шлема: наши скафандры на такое не способны.

Теперь голос звучал яснее.

– Ты применила броню с толком. – Голос был мужской, но довольно высокий и более образованный, чем я ожидала. – Но все, что ты сделала, – это еще сильней вознаградила Босу за ее затраты. Она годами охотится за штуковинами призрачников, и теперь ты поднесла их ей на блюдечке. Думала, сумеешь ее обставить, да?

– Я ничего не думала.

– Этот болт пройдет сквозь кашу в твоей башке как поршень. Твое серое вещество будут неделями счищать со стен, а потом – выковыривать кусочки твоих костей из зубов. Но ты можешь спасти себя от такой участи. Мы почти в середине корабля. Где череп?

– Какой череп?

Ответом на эту дерзость был тычок дулом в мой собственный череп, но я решила, что наглость того стоила. Если мне суждено получить болт в мозг, я лучше напоследок поиграю на чужих нервах, чем буду ползать на карачках и умолять о пощаде, словно это может что-то изменить.

– Комната костей, – сказал пират. – Покажи мне ее.

– Низзя с нею так разговаривать, – произнес хорошо знакомый мне голос. – Нелюбезно и по-хамски. Она наш чтец костей, и мы шибко довольные ейными услугами.

Раздался щелчок, но это был предохранитель арбалета, который снова взвели. Я медленно повернулась; заколотая мною пиратка продолжала истекать кровью. Тиндуф протянул руку через плечо мужчины у меня за спиной и забрал у него арбалет, но не раньше, чем срезал верхнюю треть его шлема, так что череп и мозг открылись, словно восковая модель чьих-то внутренностей.

– Спасибо, Тиндуф.

– Ой, не стоит благодарностей, Фура. Но тут еще много кого надо укокошить, а я шибко нуждаюсь в новых зарубках.

– Честно говоря, Тиндуф, я и не знала, что ты на такое способен.

– Все думают, я безобидный идиот, – сказал он. – Они правы только наполовину.

К тому времени как мы встретились с Прозор и подсчитали свои успехи, были убиты пятеро из абордажной команды. Их кровь уже плавала по всему кораблю, сливаясь в странные дрейфующие сгустки, следуя течениям дыхали, как будто на обзорной экскурсии.

Вскоре после этого мы нашли Страмбли, и, хотя мы были рады ее увидеть – а еще больше рады тому, что она оказалась живой, – ей не удалось подобраться ни к одному из людей Босы.

– Я видела одного, – сказала она, задыхаясь. – Но тип испугался и оказался проворнее меня. Он удирал обратно на нос, когда я его видела в последний раз.

– Их было восемь, – сказала я, когда мы притаились вместе в одном из более широких коридоров, недалеко от кухни, где разместилась Прозор. – Если Сурт никого не прикончила, остается Боса и еще двое. Они, наверное, все еще на камбузе, но должны были уже струхнуть, и я даже не хочу гадать, на что Боса пойдет в таком состоянии.

– Если она тронет Дрозну, – сказала Страмбли, демонстрируя свирепость, какой я в ней раньше не замечала, – я сама выколю ей глаза, насажу их на шампуры и вставлю в глазницы шиворот-навыворот.

– Медлить больше нельзя. Нам нужна Боса, а не ее головорезы. Мечи и арбалеты у всех при себе?

Мы провели быструю инвентаризацию. Я вернула свое оружие после того, как Тиндуф меня спас, и у меня все еще была пушка призрачников. У других были арбалеты, и мы убедились, что они заряжены и готовы к использованию. И вот где мы были в тот момент: совсем недалеко от комнаты, где находилась она. Часть меня стремилась туда, чтобы воздать ей за все злодеяния. Но другая часть отдала бы все на свете, чтобы не встречаться с Босой Сеннен.

– Мы не готовы, – сказала я, надеясь, что высказываю общую мысль. – Но мы никогда не будем более готовы. И никто даже близко не подобрался к тому, что мы уже сделали.

– Одолеем ее, – сказала Страмбли.

И мы кивнули друг другу. Никто не мог сказать, когда это случилось и какую роль сыграл Труско. Но где-то между Клыком и этим Собранием мы стали чем-то, чем никогда не были прежде, и эта необычная алхимия была больше похожа на магию, чем все, что произошло за долгую историю Тринадцати Заселений.

Мы превратились в команду.

Дрозна был мертв. Ему прострелили горло арбалетным болтом, точно так же как Боса убила Триглава, и, если бы я до той поры сомневалась в ее присутствии на борту, других доказательств мне бы не потребовалось.

А вот Труско оказался все еще жив. Он даже не был ранен. Его немного поколотили, ясное дело, но, если не считать рассеченной губы и синяка под глазом, от которых он выглядел еще более мягким и пухлым, капитан не сильно изменился по сравнению с тем, каким мы его оставили. Боса пристегнула Труско ремнями к креслу, пираты в черном стерегли его с двух сторон, но ее самой на камбузе не было. Мы уже проверили личные покои Труско, так что оставался только мостик, соединенный с камбузом так же, как это было на «Монетте». И теперь было слышно, как оттуда доносится ее голос. Она использовала трещальник.

Точнее, пыталась.

На случай, если у вас сложилось неверное впечатление, поясню: мы не взяли камбуз штурмом, не начали рубить направо и налево. Вошли незаметно, как тени, и тихо, как кошки; благодаря доспехам и незнакомому месту солдаты Босы ничего не заметили, пока не стало слишком поздно. Надо отдать должное и Труско: если он хоть глазом моргнул, я этого не заметила. Может, его слишком избили, чтобы он нас засек, но думаю, что это не так. Полагаю, его котелок соображал достаточно, чтобы понять: удача вот-вот повернется к Босе задом, и по сравнению с этим Черное Расколенье покажется хорошим биржевым днем.

Избавлю вас от кровавых подробностей того, как мы их разрубили, какие части тел отделили от других частей и что пираты в это же самое время пытались сделать. Достаточно сказать, что все выглядело некрасиво, и если мне снятся кошмары о моем пребывании на «Королеве» – что случается чаще, чем можно предположить, – этот эпизод повторяется в них с завидным постоянством. Однако пусть мы и не были добры к этим двум пиратам, мы все же не проявили жестокости, – по крайней мере, до Босы нам было далеко.

Кроме того, нам не хотелось, чтобы они воплями и криками отвлекли Босу от трещальника.

Однако именно это и произошло.

Капитанша вернулась на камбуз с мостика, одетая в серебристый скафандр, который я уже мельком видела через смотровой камень, когда Боса была всего лишь крошечной фигуркой в катере. Я предположила, что она попыталась воспользоваться нашим трещальником, чтобы связаться с «Рассекающей ночь» быстрее и проще, не возвращаясь к катеру, но ей пришлось констатировать, что ничего не выйдет.

Теперь Боса выяснила кое-что еще.

Она все еще была в шлеме. Оглядывала камбуз, держась спиной к мостику, осознавая, что случилось, пока ее внимание было поглощено трещальником. Я не видела ее лица. Скафандр был таким же гладким и облегающим, ничем не отличался от черных, кроме цвета. Даже забрало шлема было серебристым, но она должна была каким-то образом видеть сквозь него.

Боса посмотрела на Труско, все еще привязанного к креслу, но с мертвыми телами по бокам. Кровь была повсюду: по комнате дрейфовали липкие темно-красные туманности, сгустки и ленты. Постепенно Боса уразумела, что она не одна. Я понятия не имела, видит ли она наши очертания. Но видимо, интуиция настойчиво твердила ей, что мы рядом.

Боса подняла руку и коснулась переключателя на шее скафандра. Ее голос прозвучал точно так же, как по трещальнику, – со всеми помехами, шумами и отголосками.

– М-да, вот это поворот. Босу трудно удивить, но вы можете гордиться собой. Что это у вас – барахло призрачников?

– Из Клыка, – сказала я, решив говорить за всех. – И мы заранее знали, что оно там. Мы не случайно на него наткнулись. Тебя обыграли, Боса.

Шлем с серебристым забралом кивнул мне в ответ. Между нами дрейфовала кровь, отражаясь в нем, как в зеркале.

– Ты, собственно, кто?

– Нас не представили друг другу должным образом. Но ты знакома с моей сестрой. Я Фура Несс, другой чтец костей, тот самый, которого ты хотела заполучить, но мое место заняла Гарваль.

– На том корабле остался выживший, – согласилась Боса. – Я это знаю, потому что засекла передачу по трещальнику. Но это была не ты.

– Ошибаешься. Ты вела в космосе слишком легкую жизнь, выбирая корабли на свое усмотрение. Ты разленилась и подумала, что так же легко откусишь кусок от Труско. Но погляди, кто добрался до него раньше тебя. – Потом я кивнула женщине рядом с собой. – Покажи ей, Прозор. Сними маску – пусть она увидит, во что вляпалась.

– И сильней, чем ей кажется, – прибавила Страмбли. – Я же сказала, что ей не поздоровится, если она убьет Дрозну.

Прозор последовала моему совету. Она подняла забрало, открыв Босе гневное лицо с резкими чертами:

– Я была там, когда ты их убила. В той самой комнате, где ты отняла жизнь у Триглава, Жюскерель, самого капитана Рэка и думала, что сделала то же самое со мной.

– Я не убивала Ракамора, – возразила Боса. – Насчет других имен не спорю, но только не его. И если ты там была и все видела, Прозор, ты знаешь, что я говорю правду.

– Мы знаем, кто ты такая, – сказала Прозор.

– Давайте я вам покажу, – предложила Боса и коснулась другой кнопки на воротнике своего скафандра.

Я услышала то же шипение дыхали, что и раньше, и тот же жужжащий звук, с которым стеклянное забрало втянулось в верхнюю часть шлема. В лице, которое нам открылось, не было совершенно ничего необычного. Никаких шрамов, язв или татуировок; оно не было изуродовано радиацией или причудливыми узорами светлячка. Это была женщина. У нее были изящные черты, гордый изгиб губ, стальной проблеск во взгляде, но ничто в ней не привлекло бы второго или третьего взгляда на Мазариле.

Однако я знала это лицо, – точнее, оно не выглядело полностью незнакомым.

– Иллирия Ракамор, – сказала я, произнеся имя, под которым она появилась на свет. – Валяй, отрицай.

Она взглянула на меня мягко, почти великодушно:

– Я та, кто я есть, дитя мое. Какой смысл отрицать?

– Боса обратила тебя. В точности как ее обратила другая Боса, а ту – еще одна. Как давно это началось?

– Раньше, чем ты могла бы предположить. И я не стану последней. Я с гордостью займу свое место рядом с остальными и передам славное дело Босы Сеннен своей законной преемнице: если ты та сестра, за которую себя выдаешь, тебе не составит труда догадаться, о ком я говорю. Сейчас она отличная костянщица, но это ведь ненадолго, верно? И она старше тебя, значит ближе к тому дню, когда кости перестанут ей шептать. Но у меня есть для нее более великие планы. Из Адраны Несс выйдет достойная Боса.

– Нет, – проговорила я. – Этому не бывать. Она сильная.

– Про Иллирию твердили то же самое. Никто не думал, что Боса сумеет обратить дочь Ракамора, но вот я здесь, собственной персоной.

– Но почему? Зачем ты это делаешь?

– Ради пистолей, – был ответ.

– Они тебе ни к чему, – продолжила я. – Ты не можешь их потратить или положить на счет, так в чем же смысл? Века грабежей и убийств, чтобы просто сидеть на огромной куче денег, с которыми ты ничего не можешь сделать?

– Богатство никогда не было моей целью. Цель в том, чтобы пистоли были под моим присмотром там, где они не смогут причинить вред. Там, где до них не дотянутся чьи-то клешни или щупальца.

– Это же просто деньги, – сказала я, надеясь, что нотка сомнения не прозвучала в моем голосе и не выдала меня.

Боса улыбнулась – и мне показалось, что это Пол Ракамор стоит перед нами, с нежностью глядя на остатки любимой команды.

– Они хотят, чтобы вы так думали. Можно я открою тебе еще один секрет? – Она медленно подняла руку и продемонстрировала предмет, который держала в ладони.

– Что это?

– Тебе понравится. – Она улыбалась, довольная собственной сметливостью. – Одна из любимых игрушек Босы. Ее сделали не призрачники, но они были не единственными, кто умел создавать жуткие штучки.

Иллирия держала маленькое, украшенное драгоценными камнями устройство, которое могло быть значком или игровым жетоном, и гладила одну из его частей большим пальцем.

– Это оружие, но ты уже догадалась. Пятое или Шестое Заселение – спроси своего оценщика, если интересно.

– С нашим оценщиком произошел несчастный случай, – сказала я.

– Какая жалость. Тогда тебе придется принять на веру сказанное Босой, так? Это Огненный Кулак, устройство замедленного действия. Пока я была здесь, я обозначила точки атаки. Верно, Труско? Ты видел вспышки света, когда он отмечал мишени.

Я взглянула на Труско, а он – на Иллирию Ракамор, но если в его глазах и промелькнуло осознание, оно было слишком мимолетным для меня.

– Никто не использует энергетическое оружие на корабле.

– Это если на нем нет скафандра, – поправила меня Иллирия. – И хотя в данный момент мой визор поднят, потребуется лишь небольшое изменение давления, чтобы он снова опустился.

– Ты проиграла, Боса, – сказала Страмбли. – Мы разрубили твой отряд на части. Мы их разрезали легко, как дыхаль.

– У меня все еще есть «Алая дама».

– Это ты так думаешь.

Голос доносился из-за спины Иллирии, а не от кого-то из нас. Ее лицо напряглось, улыбка сделалась неестественной: уголки рта приподнялись, как будто маленькие крючки впились в кожу. Глаза цвета стали закатились, словно она пыталась заглянуть назад.

– А-а, – проговорила пиратка.

Это была Сурт: интегратор обхватила рукой горло Иллирии и прикоснулась острием клинка к передней части ее шлема, на уровне глаз. Мы ее почти не видели, и даже саму мысль о том, что эта разбитая на осколки, едва прорисованная фигура принадлежит Сурт, было трудно удержать в голове. Но это должна была быть она. Остальные были рядом со мной. Сурт оставалась на мостике все время, пока Боса силилась включить трещальник.

– Отпусти Огненный Кулак, – сказала я.

Лицо Иллирии расслабилось. Улыбка уступила место усталой покорности судьбе. Она пробормотала что-то в знак капитуляции и как будто собралась отбросить изукрашенное устройство. А потом ее большой палец дернулся, и зубцы рубинового света вырвались из Кулака, разветвляясь между пальцами: сразу дюжина из них выстрелила во все стороны, пронзая дыхаль и корпус «Королевы».

Иллирия была быстра, но Сурт оказалась проворнее. Она резанула клинком призрачников через открытый шлем, не обращая внимания на то, что давление на корабле падало. Сурт задела переносицу Босы, выпустила струйку пузырящейся крови.

– Нет! – крикнула я, прежде чем вой убегающей дыхали заглушил любые слова. – Еще нет!

Сурт поколебалась, потом убрала клинок. Серебристое забрало снова опустилось, скрывая лицо Босы.

– Освободите меня! – крикнул Труско, и я поняла, что капитан все еще привязан к своему креслу. Дыхаль утекала, словно корпус был протертым старым носком. С каждым вдохом чувствовался холод в горле, словно к нему прикасался металл, а не разреженный газ.

Я достала нож призрачников и рассекла его путы.

– Извините, что так вышло, – сказала я, не зная, слышит ли меня капитан.

Сурт проскользнула мимо Иллирии, пока та была занята шлемом. Труско протянул мне руку. Его губы шевелились. Он что-то говорил, но так обессилел, что это было почти беззвучно.

– Пушка. Призрачная пушка.

Я передала ему одну из пушек, сомкнув ладонь вокруг призрачной штуковины, воспринимая ее на ощупь лучше, чем мои глаза могли бы распознать ее ускользающие от взгляда очертания.

Труско взял пушку. Он посмотрел на хитрую штуковину с каким-то оцепенелым удивлением, моргнул как пьяница, который никак не может сфокусировать взгляд, а потом развернулся в своем кресле и прицелился в Босу Сеннен.

– Нет, – сказала я, догадываясь, что он собирается делать дальше. Мы были продырявлены в дюжине мест, дыхаль быстро утекала, но это не было то же самое, что взорвать половину корабля.

Боса попятилась, отступая на мостик, по-прежнему обратив к нам зеркальное лицо.

Труско снова посмотрел на меня. Теперь уже ничего нельзя было расслышать, и я начала ощущать, как из углов разума подступает чернота. Но Труско все равно что-то сказал, и было чудом, что я его поняла.

«Каюта», – говорил он.

Его личная каюта.

У меня не было сил кричать, и я едва могла пошевелиться. Я схватила Прозор за шиворот и жестами велела следовать за мной в капитанскую каюту; Страмбли, Сурт и Тиндуф поняли мое сообщение довольно быстро. К тому времени нам уже приходилось плыть против потока дыхали, стремящейся прочь в дюжину сторон, ни одна из которых не совпадала с нужным направлением, и когда мы преодолели порог камбуза, мои легкие чувствовали себя так, словно всасывали вакуум. Я мало что могла сделать, но не удержалась и оглянулась назад.

Боса уже была на мостике. Она отвернулась от нас.

Труско едва ли мог дышать лучше, чем все мы. Но он в достаточной степени сохранил сознание, чтобы нацелить пушку и выстрелить, и, если это был его последний поступок в качестве капитана «Королевы», вышло неплохо.

Тысячу раз я перебирала в памяти то, что случилось в последующие мгновения, пытаясь найти в этом смысл или порядок, с которым можно смириться. Нажатие на спусковой крючок, выстрел и то, что должно было случиться со всем, угодившим в расширяющийся энергетический конус; мощный хлопок, с которым закрылись герметичные двери, отсекая каюту Труско от камбуза и мостика; последний взгляд на него – с пистолетом в руке, доживающего секунды своей жизни.

Во всяком случае, так должно было случиться.

Но не случилось.

Вот все, что я могу сказать: действие пушки призрачников не было сосредоточено на том моменте, когда Труско нажал на спусковой крючок. Оно было расколото, разбито на кусочки и собрано вновь вокруг этого момента, как перетасованная колода, и каким-то образом – я не могу выразить это словами – двери оказались закрыты до того, как он выстрелил, а Иллирия все еще смотрела на нас, даже после того, как пушка сделала свое дело, и забрало ее шлема было то поднято, то опущено, то застревало на полпути.

Я твердила самой себе, что это невозможно, что воспоминания перемешались у меня в голове, но – пусть это и помогает мне заснуть – не уверена, что такова правда.

Нет. Оружие призрачников сотворило что-то жуткое со временем, а также с пространством и материей, и мы были там, когда это произошло, а если вам трудно в этой истории отличить нормальное от ненормального, то ступайте со своими претензиями к призрачникам.

Глава 25

Комната Труско сохранила нам жизнь. Когда из остальной части «Королевы» вышел весь воздух – не считая нескольких уголков, отделенных переборками, и герметичных пространств, – мы выжили. Может, он и не был самым великим или самым отважным капитаном, но прекрасно позаботился о собственных удобствах. Интуиция меня не обманула в тот первый раз, когда я оказалась в его каюте. То ощущение надежности было не просто плодом моего воображения. Стены и двери каюты действительно были изготовлены по более высоким стандартам, чем остальной корабль, потому что Труско не потерпел бы иного. За это его можно назвать трусом – и многие назовут. Но когда он взял пушку призрачников и нацелил на Иллирию, он в точности знал, что делает. Может, один смелый, самоотверженный поступок не перевешивает жизнь, прожитую по иным правилам, но не мне об этом судить. Я думаю, что в те последние минуты Труско получил команду, о которой мечтал, и воздал ей по заслугам.

Так или иначе, вы услышите критику в адрес Труско и парусника «Пурпурная королева», и немало таковой. Но только не от меня и не от Прозор.

В конце концов мы выбрались из той комнаты, но я не буду притворяться, что это было легко. У Труско имелся скафандр, спрятанный в нише за одной из его карт, но мы бы его ни за что не нашли, если бы с нами не было Сурт.

– Половина так называемых секретов этого корабля, – призналась нам интегратор, – известны мне уже много лет.

Я подумала про Жюскерель с «Монетты», про Ласкера с «Железной куртизанки» и решила, что к ним, вероятно, это тоже относится. Не важно, что говорят про чтецов костей; на самом деле капитан должен всячески баловать своего интегратора.

В соединительном коридоре между каютой Труско и мостиком были двойные двери, так что мы могли входить и выходить из комнаты, не теряя всю нашу дыхаль зараз. Но насоса там не было, и каждый раз, когда нам нужно было пройти через эти двери, немного дыхали просачивалось в то, что осталось от «Королевы». К тому времени, когда Сурт надела скафандр Труско и отправилась искать другие скафандры и дыхаль, наши запасы почти подошли к концу. Через час мы начали задыхаться. От добрых мыслей про Труско я вновь перешла к презрению в его адрес, ведь это он обрек нас на медленную смерть от асфиксии.

– Там полный бардак, – сообщила нам Сурт. – У нас больше нет корабля, это ясно.

– Хорошо, что тут недалеко еще один, – сказала я.

Сурт уставилась на меня через забрало шлема:

– Я знала, что ты собираешься одолеть «Рассекающую ночь». Но я не думала, что ты рассчитываешь ее захватить.

Я заставила себя улыбнуться:

– Мы не очень-то избалованы выбором, верно?

– Есть еще кое-что. Эта пушка здорово все раскурочила. Трудно сказать, что чем было раньше. Я нашла Труско – не думаю, что он сильно мучился. Единственное, что меня гложет, так это тот факт, что нигде нет ни явных следов Босы, ни каких-то ее частей.

– У нас случилась жесткая разгерметизация, – сказала Страмбли. – Если ее не уничтожило выстрелом, может, вышвырнуло наружу.

– А она могла вернуться на «Рассекающую ночь»? – спросила я.

– Мы достаточно близко, – призналась Сурт. – И эта дыра в корпусе глядит прямо на корабль Босы. Но прыгать между парусниками – это тебе не по лужам скакать. Скорее всего, она уплыла в Пустошь, если пушка с нею не покончила.

– Пустошь – местечко просторное, – сказала Страмбли. – Думаю, с каждой секундой она удаляется от нас. Хочешь ее отыскать и поиздеваться, Фура?

Не могу утверждать, что идея не показалась мне привлекательной. Но нам предстояло преодолеть еще несколько затруднений, прежде чем позволить себе роскошь в виде сведения счетов.

– Нет. Катер – наш приоритет, и мы берем штурмом «Рассекающую ночь». Я хочу добраться туда и прижать их как следует, пока не опомнились.

Нам пришлось вылезти из доспехов призрачников, чтобы надеть скафандры, и снимать броню оказалось ничуть не приятнее, чем носить. Единственное, что было еще неприятнее, – это видеть ее снова лежащей в куче, неправильной и запятнанной, как будто она забрала с собой частицу наших душ, когда мы ее сняли. Зная, что она нам снова понадобится, мы собрали ее и взяли с собой, но при этом никто из нас не чувствовал себя уютно.

Мы торопились и нервничали, но все равно старались ничего не пропустить, надевая скафандры. Негерметичный шов, трубка для дыхали, вставленная не в тот клапан, поврежденное забрало – все это могло прикончить нас так же легко, как арбалетный болт. Думаю, что за время, проведенное на борту корабля, я успела понять необходимость обеспечения собственной безопасности, сколько бы минут оно ни заняло.

Катер был на месте, когда мы до него добрались. Страмбли без особого труда взломала шлюзы и провела нас на борт. Высматривали мины-ловушки, растяжки и все такое прочее, но я сомневалась, что Боса могла предположить, что кто-то однажды проникнет на ее катер. Его внутреннее устройство оказалось не настолько незнакомым, чтобы Сурт не смогла уловить суть. В баках нашлось достаточно дыхали, а в брюхе – горючего, чтобы мы смогли перелететь на другой корабль. Прозор и Тиндуф прошли вперед, чтобы ознакомиться с управлением и навигацией. Я снова достала смотровой камень: все время держала его при себе – и сквозь корпус катера отыскала «Рассекающую ночь». Теперь она была на расстоянии куда меньшем чем одна лига, и мы могли бы перепрыгнуть, если бы доверяли своим ногам. Я изучала жесткие, темные обводы корабля, и мой взгляд остановился на гарпуне, торчащем из носа. Я подумала об ужасной жестокости, которую познала Гарваль от рук Босы.

Если пушка призрачников убила Босу, то ее смерть была справедливой, но, по моим меркам, этого было совсем недостаточно. Слишком быстро, слишком безболезненно, слишком чисто. Мне больше нравилось думать, что она улетает прочь от обломков, видит, как убывают запасы дыхали, и холод на пару с ужасом грызут ее кости. Я не считала, что Боса Сеннен заслуживает прощения или милосердия.

– Мы готовы стартовать, – сообщила Прозор. – Приготовьтесь к запуску ракетных двигателей.

– Постой, – сказала я, понимая, что мы едва не выставили себя дураками.

– Что такое?

– Нам все еще нужен элемент неожиданности. Остальные должны поверить, что это Боса возвращается с добычей. Но мы не можем включить трещальник, они поймут свою ошибку. – Я потянулась к запасному баллону с дыхалью, зная, что он мне понадобится. – Ждите меня.

– Куда это ты собралась?

– К костям.

Я покинула катер и вернулась в разрушенные недра «Королевы», где нашла дорогу к черепу. Крутанула колесо на двери, не подумав, и это был не очень-то умный поступок с моей стороны, потому что в комнате костей все еще оставалась дыхаль. Она вся вышла разом, и не будь на мне скафандра, сильный удар дверью прикончил бы меня на месте. От последствий декомпрессии череп продолжал раскачиваться на своих проводах, даже когда вокруг остался лишь вакуум.

Я закрыла за собой дверь. Открыла клапан на запасном баллоне с дыхалью и наполнила его содержимым комнату. Мне не требовалась дыхаль, когда я была в скафандре и в шлеме, но из-за него я не смогла бы надеть нейронный мост.

Разгерметизация могла повредить череп – и, возможно, так оно и было. Мигальная начинка внутри как будто потускнела, и лишь несколько огоньков светились в костяных полостях.

Но это не имело значения. Я сейчас не ждала от черепа многого.

– Адрана, – сказала я, вкладывая в ее имя все свои надежды. – Это Фура. Я жива. Мы расправились с абордажной командой Босы. Убили всех; Босу, скорее всего, тоже.

Когда она не ответила, я начала думать о худшем. Что угодно могло случиться на «Рассекающей ночь», пока мы были заняты собственными сражениями. Может быть, команде внезапно разонравился новый чтец костей – ведь после появления Адраны у них начались неприятности.

Потом сестра вернулась:

– Фура!

– Мы отправляемся к вам. Мы захватили ее катер и летим на нем на «Рассекающую ночь». Но ты должна вести себя так, как будто она все еще жива. Скажи остальным, что у нас проблема с трещальником, но что Боса на катере. Пусть кажется, что она одолела нас, что она ликует; возвращается победительницей. Ты можешь это сделать, Адрана? Нам не потребуется много времени, чтобы переправиться, и нужно кое-что сделать, прежде чем мы причалим…

– Я… я сделаю все, что смогу. – Ее сомнения просочились сквозь череп, как будто мы сидели в гостиной, держась за руки. – Ты уже так близко, Фура. Не могу поверить, что мы снова почти вместе. Пожалуйста, будь осторожна.

– Я зашла так далеко. Тебе надо потрудиться еще чуть-чуть, и тогда все будет хорошо.

– Постараюсь.

– У тебя все получится. Я знаю. Я верю в нас обеих.

И верила, хотя и не могла сказать, откуда взялась эта вера и как глубоко она простиралась. Просто это было единственное, что могло помочь нам обеим пережить тот день, так что надо было извлечь из него максимум пользы.

Из комнаты костей мой путь лежал обратно к катеру через «Королеву». Но потом меня осенило, что осталось в моей каюте, и, хотя время было не совсем на моей стороне, никакая сила во всех мирах не помешала бы мне сделать крюк.

Я нашла голову робота, разбитый стеклянный купол, и прижала к себе, баюкая, словно это был мой новорожденный ребенок. Мне бы не удалось попасть сюда без Паладина, и он заслуживал большего, чем остаться брошенным в руинах.

– Ты еще заговоришь, – сказала я, давая обещание нам обоим. – Я это знаю. Мы друг с другом еще не закончили.

Другой вещью, которую я взяла, была «Книга миров» Ракамора.

Катер стоял на месте, большой палец Прозор подергивался на рычаге управления двигателями. Как только я прошла через шлюз, она запустила ракетные, и мы ловко переправились к «Рассекающей ночь», проделав это с той непринужденностью, которой ожидала ее команда. Прозор усложнила нашу задачу, потому что надо было успеть вылезти из скафандров и снова облачиться в броню призрачников. Но броня нам помогала, словно желая вернуться к нам почти без приказа.

И тем не менее у меня все это время сердце было не на месте. Я не могла связаться с Адраной и не знала, как ловко ей удалось их обмануть.

Могу сказать одно: нас не ждали.

Совсем.

Когда катер вернулся в молчании, этому никто не удивился. Может, ни на катере, ни в обломках «Королевы» и не работали трещальники, но Боса получила свой трофей и возвращалась с ним. Открывайте шлюзы и приготовьтесь отбыть на ионных и под гротом, мальчики и девочки.

Ну, так им должны были сказать. А получили они, когда мы причалили, быстрое и кровавое воздаяние во всех формах членовредительства, какие можно устроить с доспехами и оружием призрачников, и им совершенно нечего было противопоставить нам.

Вот что я скажу по поводу нашего поведения: мы проявили сдержанность. Дело не в милосердии и не в каком-то там всепрощении. Никакой ерунды такого рода, после всего, что она на нас вывалила. Но «Королева» погибла, и нам требовался корабль, если мы собирались попасть домой, где бы этот дом ни находился. «Рассекающая ночь» не занимала первую строчку в списке кораблей, которые я могла бы выбрать, но ничего другого у нас не было.

Так что мы ее захватили без особых повреждений, и это было великолепно; в конечном итоге среди нас не нашлось никого, кто не гордился бы тем, что был в команде «Королевы» при капитане Труско.

– Этот корабль теперь наш, – сообщила я. – Какие бы злодеяния ни совершила Боса, корабль в них не виноват. И мы можем начать приводить его в порядок.

– Есть одно злодеяние, с которым я хочу покончить в первую очередь, – сказала Прозор. – Это и тебя касается, Фура. Мы нехорошо обошлись с Гарваль, когда она была одной из нас. Но можем правильно поступить сейчас. Знаю, для нее уже слишком поздно, однако я сама ни минуты не проведу на этом корабле, пока она вот так прицеплена к носу.

– Я тебе помогу, – сказала я, сожалея, что сама не вспомнила про Гарваль. – Ты ведь это знаешь, правда? Но сперва мне надо найти сестру.

Найти Адрану – и сообщить ей самую страшную из всех новостей.

Она была в комнате костей «Рассекающей ночь», когда мы захватили корабль, и ей хватило здравого смысла остаться там, пока шло кровопролитие. Никто из нас, конечно, не знал, где находится эта каюта, но – как я уже успела узнать – ее следовало искать как можно дальше от шумных частей корабля и как можно ближе к внутренней части. Искать примерно посередине всегда было хорошей стратегией, и, работая методично, от центра наружу, вскоре можно было обнаружить кости, как бы ловко команда ни пыталась скрыть свое самое ценное достояние.

Боса, стоило отдать ей должное, сделала все, что могла. Дверь и запорное колесо были спрятаны за фальшивой перегородкой, которая вставала на место после того, как кто-то входил. Но я бы разорвала этот корабль на части собственными ногтями, если бы это понадобилось.

Я постучала в дверь, воспользовавшись нашим условным стуком, и уже начала сама поворачивать колесо, когда почувствовала, что Адрана тоже напрягает мускулы. Колесо вращалось, пока не превратилось в размытое пятно, а затем дверь распахнулась, и мы снова оказались вместе.

Я записала слова на бумаге, десятки тысяч слов, больше, чем существует миров с именами, и если вы дочитали мои красные каракули до сих пор – и учли историю с моей рукой, – то у вас есть представление обо всем, что случилось со мной с того момента, как мы встречались с сестрой в последний раз. Я видела, как ее схватили на «Монетте», утащили прочь от меня по другую сторону двери, и потом страдала несколько недель, не зная, жива ли она. Видела, как истребили команду Рэка, как жестоко обошлась с ними Боса, и познала пределы, до которых способна дойти, чтобы мое сердце продолжило биться. Я видела Тревенца-Рич и побывала в шарльерах, а это больше, чем многим разумникам удастся когда-нибудь совершить. Я видела все миры снаружи Собрания и осознала, какой маленькой мерцающей лужицей жизни выглядит то, что мы называем Тринадцатым Заселением. Видела, что оставили нам призрачники, держала в руках ловчую ткань и смотровой камень. Болтала с пришельцами и роботами и обнаружила в себе такую жестокость, что сама едва не вздрагивала при мысли о том, кем стала. Я отвернулась от своего дома и бросила отца умирать; и хотя я начинала задыхаться, думая об этих вещах, а также о том, что произошло в Нейронном переулке, в лавке брокера конечностей, не могу сказать, что сожалела о шагах, которые привели меня к этому моменту. А также о месте, куда я попала, и о женщине, которой стала.

Боса Сеннен никогда не собиралась превратить меня в кого-то, кем я не являлась, но она это сделала, и если бы я однажды снизошла до подобия благодарности к ней, то только за это.

Адрана сначала не узнала меня в тусклом свете комнаты костей. Дело было не в доспехах. Я их к тому моменту уже сняла, и от этого почувствовала себя так, словно сбросила темный плащ угрызений совести и дурных намерений. Нет, ее сбило с толку то, как я выглядела без доспехов. Она слегка отпрянула, и я не могла ее за это винить. Дело было не только в светлячке или жестяной руке, не только в жестком выражении моего лица, которое все чаще выглядело строгим и сердитым, даже когда я этого не желала. Дело было в ярости в моих глазах, в слабых проблесках безумия и в том, что это меня нисколько не тревожило.

Мы поначалу не говорили. Просто обнялись – крепко, по-настоящему, зная, что нас больше не разлучат. Я слышала шумы, доносившиеся из остальной части корабля, но с тем же успехом они могли раздаваться из другой вселенной. Я вернула свою сестру.

Нам не нужно было многое друг другу говорить, по крайней мере сначала, и мы не нуждались в пришельческих черепах, чтобы обмениваться мыслями. Мы всегда общались на языке, который не нуждался в словах, не имел ничего общего с мертвыми чужаками и костями с начинкой, которые они нам оставили. Мы просто были сестрами и знали друг друга лучше, чем кто-либо другой.

Прошло много времени, прежде чем Адрана отстранилась от меня достаточно, чтобы окинуть взглядом с головы до ног.

– Что они с тобой сделали?

И я дала единственный честный ответ, на какой была способна:

– Они не делали ничего. Я все сделала сама. Я осознавала, на что иду. Я Фура Несс, и я выбрала сделаться такой, какая я есть.

– Если бы я тебя уже не знала, – проговорила Адрана, – я бы сказала, что ты меня пугаешь.

– Хорошо.

– Говорят, от светлячка меняются.

– От многих вещей меняются. Если он уже проник в мое серое вещество, может там и оставаться. Мне нравится, какая я сейчас. – Я шевельнула пальцами в ее руке. – Даже эти жестяные пальцы. Все не так плохо. Они с каждым днем все чувствительнее. – Я помедлила. – Мы захватили «Рассекающую ночь». Она теперь принадлежит нам, не Босе. Мы владеем этим кораблем и можем делать с ним все, что захотим.

Я знала, что сознательно замалчиваю о тысяче трудных дел, с которыми предстоит разобраться, прежде чем корабль действительно станет нашим, но еще мне было ясно, что мы решим все проблемы одну за другой, потому что мы теперь команда.

– Как ты думаешь, это поможет нам вернуться на Мазариль? – спросила Адрана.

– Могло бы. Но не думаю, что там для нас что-то осталось. – И я поняла, что должна сказать правду сейчас, пока она не начала гноиться, отравляя то, что было между нами. – Его нет, Адрана. Отца больше нет. Он умер.

– Умер? – тихо спросила она.

– Он был нездоров, когда мы уезжали. Мы это знали. После того как я вернулась, стало еще хуже. Но ты не должна винить себя.

– Винить себя?

Я сказала не те слова и в былые времена приложила бы множество усилий, чтобы пощадить ее чувства, но сказанного не воротишь, так что я могла лишь смягчить эффект.

– Мы взвалили на него тяжелое бремя беспокойства. Он внушил себе, что ты мертва, потому что так было проще, чем цепляться за надежду, что он увидит тебя снова. Я читала твой некролог, Адрана. Прямо перед тем, как уехала.

– Когда он умер?

Слова застряли у меня в горле, но я их выдавила:

– В то утро, когда я уехала. Паладин отправился со мной, и…

– В то утро, когда ты уехала. О, Фура. Наверное, это было ужасно.

Она прижалась головой к моей голове, и я подумала, что в этом есть сестринская доброта, как будто Адрана собиралась меня обнять так крепко, что наши слезы смешаются и мы почувствуем их соль на губах. Как будто она намеревалась сказать, что я тоже не виновата и не должна винить себя больше, чем она сама.

Но вместо этого я ощутила холодное лезвие у горла.

– Он умер или ты бросила его умирать? Как все случилось, Фура?

Я попыталась отодвинуться, но клинок, который она приставила к моей шее, никуда не делся.

– Мне очень жаль…

– Думаешь, я не знала? Боса рассказала мне об этом несколько недель назад. Она собирает обрывки, передачи, когда только может. Некрологи. Он был не таким уж известным, наш отец, но удостоился абзаца. А Боса надеялась, что эта новость позволит нам сблизиться, и была права.

– Она не обратила тебя, – сказала я, едва выговаривая слова, чтобы она не перерезала мне горло. – Если бы это случилось, ты бы предупредила ее о ловушке.

– О, я думала об этом, – призналась Адрана. – Но потом спросила себя: что полезнее? Намекнуть Босе на ловушку или посмотреть, что я получу, когда она в нее попадет? Видишь ли, она говорила, что я та самая. Не сейчас, пока я еще слышу шепоты из костей, но потом – я должна была стать ее избранницей. Понимаешь, все так устроено… по крайней мере, было устроено. Боса выбирает ту, кто займет ее место, ту, у кого есть способности. Это был нетрудный выбор, Фура! Я могла читать, складывать числа, и это уже ставило меня в начало очереди. Но к тому же, по ее словам, я умна, как Боса, и могу быть хитрой, если нужно, и она знала, что вскоре я взгляну на мир ее глазами.

Мне нужно было, чтобы она продолжала говорить, поэтому я спросила:

– И каково это – смотреть на мир ее глазами?

– Боса не так уж плоха, Фура. Ее такой выставляют. Но на самом деле именно Боса все эти годы совершает благое дело. Это Боса разгадала суть пистолей, и если от правды о них у тебя не застынет в жилах кровь, то я даже не знаю. Это души, Фура. Души умерших. Только они не совсем мертвы.

Я слышала, что она говорила, но слова не имели для меня никакого смысла. Во всяком случае, так было тогда.

– И что теперь будет?

– Прямо сейчас? Все просто. Ты сказала, вы прикончили ее команду? Тем меньше проблем для меня, в особенности если ты привела новую. Я могла бы продолжать читать кости, но зачем, раз теперь есть ты? Будешь моим новым чтецом костей. Ты ведь почти так же хороша, как я… ну, разве что чуть-чуть хуже.

– У нее другие планы.

Я услышала голос, а потом щелкнул предохранитель арбалета.

– Прозор, – произнесла Адрана таким небрежным тоном, словно в последний раз они разговаривали всего несколько часов назад.

Гостья наполовину вошла в комнату костей, в одной руке держа арбалет, другой упираясь в дверной проем.

– Убери нож от ее горла, детка.

Я почувствовала, как холодный край отодвинулся. Сделала первый глубокий вдох с того момента, как она приставила ко мне нож. Я как раз собиралась что-то сказать, объяснить или извиниться за то, что сделала моя сестра, но Прозор, должно быть, решила, что все и так достаточно ясно. Она одной рукой перевернула арбалет и с хрустом опустила приклад на голову Адраны.

Адрана обмякла рядом со мной, вздохнула и начала уплывать из моих рук.

– Не убивай ее, – сказала я.

– То, что мы сделаем или не сделаем с ней, может подождать, – сказала Прозор, протягивая руку, чтобы выхватить нож из безвольных пальцев Адраны. – А пока что я подумала, что тебе будет интересно узнать, что я нашла Гарваль. Это не заняло много времени, ведь я знала, где она. Но я нашла кое-что еще.

Я ничего не поняла.

Пока она мне не показала.

Думаю, рано или поздно мы бы ее нашли, но мертвую, а мне было весьма приятно, что она оказалась все еще жива. Когда Босу вышвырнуло из обломков «Королевы», ей очень повезло – ну, в каком-то смысле, – что наш корабль находился точно напротив «Рассекающей ночь», и сила взрыва перенесла ее с одного парусника на другой без необходимости применять какие-нибудь хитрые умения. Поначалу – я не сомневаюсь – в том, что осталось от ее сердца, поселился глубокий страх – провалиться в бесконечную Пустошь, где лишь иссякающие ресурсы скафандра будут сохранять ей жизнь. Но потом этот страх должен был смениться надеждой, а после – восторгом, если она вообще была способна его испытывать: ее курс оказался безупречным и гарантировал возвращение на «Рассекающую ночь». О, она летела слишком быстро, это верно, и не могла ничего поделать с тем, насколько сильным мог оказаться удар о корпус, но ее шансы на выживание немыслимо возросли. А так как пиратка рассчитывала вернуться на «Рассекающую ночь» раньше нас, она могла бы предупредить свою команду, развернуть остальные гаусс-пушки на обломки «Королевы» и прикончить нас одним яростным и гневным залпом, пусть он бы и похоронил надежду заполучить наш череп.

Но этому не суждено было случиться.

Видите ли, наши корабли выстроились в такую безупречную линию, что, едва Боса покинула «Королеву», было лишь вопросом времени, когда она окажется насаженной на штырь, торчащий из носа «Рассекающей ночь» – тот самый выступ на бушприте, который она сделала последним пристанищем Гарваль. И у нее было достаточно времени, чтобы это осознать, глядя через забрало шлема, как ее собственный корабль делается все больше и больше.

Ей еще сильней не повезло в том смысле, что она не умерла сразу. Штырь пронзил ее насквозь – воткнулся в поясницу, вышел из живота, – но рана была узкая, и она довольно хорошо загерметизировалась. Боса бы испустила дух, если бы мы сразу ее оттуда сняли, поэтому, разобравшись сперва с останками Гарваль, Прозор отыскала такелажный нож и отпилила последние три ярда шипа. Мы затащили Босу на «Рассекающую ночь» прямо с этой штукой, торчащей из тела.

Мы отнесли ее в медицинский кабинет – средоточие ужасов, где Боса делала своим жертвам операции на мозге. Вот что я скажу об этом месте: там было чисто, и она собрала отличный набор сверл, ножей, пил и так далее на кораблях, которые ограбила.

Она не могла выжить. Это было понятно. Но мы сняли с нее большую часть скафандра, подключили к аппарату с дыхалью, остановили кровотечение и как могли зашили рану. Не из доброты, нет. Ни в ком из нас не осталось ни атома этого чувства, в особенности для нее, и уж точно не у меня. Если родная сестра приставит клинок к твоему горлу и ты узнаешь, что это Боса ее такой сделала, то всякая доброта в тебе выгорит, будь ты хоть самая нежная из разумниц во всем Собрании.

Я все ей выложила без утайки.

– Ты умрешь, Боса. Я захватила твой корабль и порубила твою команду на кубики. Если бы хоть кто-то из них был жив, я бы выдавила ему глаза и скормила тебе как виноградины. Но их нет. Только Адрана, и хотя ты начала ее обращать, работа осталась незаконченной.

Ей было трудно говорить. Глаза у нее слипались, горло саднило, и нам приходилось снова и снова подключать ее к аппарату с дыхалью, просто чтобы в словах, что доносились из грызла, был хоть какой-то смысл.

Но тут ей удалось кое-что сказать.

– Я обратила ее, Фура. Я ее обратила, и уже слишком поздно, чтобы отменить то, что я начала. Ты можешь убить меня, но все, что я сделала, – это подготовила очередную Босу, чтобы она заняла мое место.

Я не хотела этого слышать, только не сейчас. И потому сменила курс нашей беседы, спросив:

– Расскажи мне про пистоли. Что Адрана имела в виду, говоря, что это души умерших?

– Спроси ее сама.

– Так и сделаю.

– Была война, – сказала Боса после очередного глотка дыхали. – Очень давно. Не наша. Их. Пришельческая война. Она просто достигла Собрания, между двумя нашими Заселениями.

Прозор, стоявшая у меня за спиной, спросила:

– Что это были за пришельцы?

– Мы не знаем. У нас нет для них имени. Все, что они оставили нам на память, – это пистоли. Их перебили, понимаете. Довели до полного исчезновения. И когда конец был совсем близок, они взяли собственные души и втиснули в пистоли – и эти души все еще внутри. Это не деньги. И никогда ими не были. – Она изобразила полуулыбку. – Просто записи. Чем больше мер, тем больше душ внутри. Их сотни, тысячи. И это не просто узоры, как буквы на надгробии. Они застыли, да. Но они смогут ожить.

Я слушала слова, которые вырывались из уст умирающей женщины, обезумевшей задолго до того, как ее насадило на нос собственного корабля, – и если бы во мне была хоть крупица здравого смысла, я бы пропустила их все мимо ушей.

Но здравый смысл никогда не был моей сильной стороной.

– Что с ними делают другие пришельцы?

– Ничего, – ответила Боса. – Ползуны, щелкуны, броненосцы… Они просто собирают пистоли и перепродают. Они всего лишь брокеры. Есть кто-то еще, какие-то другие пришельцы, о которых мы даже не знаем. Пистоли предназначены для них.

– Те, кого убили? – спросила Прозор.

– Те, кто убивал. Им нужны пистоли, чтобы добраться до душ и вытащить их наружу.

– Чтобы оживить?

– Чтобы подвергнуть их еще большим мукам. Чтобы продолжать их пытать. Чтобы они испытывали жуткие страдания, пока Старое Солнце не превратится в пепел, – и даже тогда мучители не остановятся. – Ее рот раскрылся шире, ей не терпелось о чем-то мне рассказать. – Но я могла их остановить, Фура. Я могла совершить благое дело. Украсть пистоли до того, как они попадут в банки, изъять их из обращения. Есть один мир, шарльер, где… – Тут она закашлялась, и брызги крови, полетев во все стороны, обожгли мне глаза. – Понимаешь, я пыталась сделать что-то хорошее. Что-то… благое. Я не могла справиться с банками или с пришельцами… Но мне было по силам это. Если я спасла от них хоть один пистоль – я поступила хорошо, правда?

Так вот куда завели меня все мои путешествия и приключения. Я сидела рядом с Босой Сеннен, и она умоляла меня успокоить ее совесть.

И я задумалась вот о чем. В кого бы она ни превратилась под конец, сменив столько лиц, неужели все началось с желания исправить совершенное кем-то зло? Могла ли доброта, совершая малюсенькие шажки, обернуться худшей разновидностью жестокости? И оправдывал ли сам факт того, что эта доброта существовала, какую-то часть ее преступлений или просто придавал им иной оттенок, как если взять и перевесить уродливую картину на другую стену?

– Ты сказала, что существует шарльер.

Она взглянула на меня с намеком на юмор:

– Сказала, да. Но я не была бы Босой, если бы с легкостью выдавала ее секреты, верно?

– Теперь твой корабль принадлежит мне. Я узнаю все, что захочу.

– На твоем месте я бы не зацикливалась на этих пистолях. Вдруг ты начнешь смотреть на мир глазами Босы. – Тут она потянулась ко мне, быстрее, чем полагалось бы в таком состоянии. Но не для того, чтобы ударить или причинить вред. Она с подобием нежности обхватила пальцами мою челюсть и наклонила мое лицо немного ближе к своему, чтобы ей было легче меня видеть. – Особенно с таким светлячком, какой в тебе сейчас. Ох, как ярко сияет. Держу пари, ты уже чувствуешь его огонь и то, как он наполняет твои вены гневом. Странные вещи, которые он вкладывает в твой череп.

– В том, что он во мне, виновата ты. – Я жестяными пальцами оторвала ее руку от своего лица, и та безвольно поплыла вниз.

– В таком случае, я полагаю, ты должна быть мне благодарна.

Я отвернулась от нее:

– Мы еще не закончили, если только ты не решила умереть прямо сейчас.

Ее тон был заинтересованным, почти ласковым.

– Что ты задумала, Фура? У тебя теперь есть красивый корабль с симпатичными черными парусами, и раз ты уничтожила мою команду, значит твоя не такая уж убогая. Но тебе нужен план. Каждому разумнику нужен план.

Мы бы все равно нашли ее особую комнату, но она сделала все возможное, чтобы сохранить это помещение в тайне. Оно было таким же просторным, как грузовой трюм на любом известном мне корабле и содержало только бутыли из стекла и бронзы с зеленой жидкостью и серо-зеленой плотью внутри. Зависнув в дверях, я несколько долгих минут вглядывалась в мрачные зеленые глубины, прежде чем решилась войти. Бутыли располагались по обеим сторонам комнаты. Всего их было тридцать, и в двадцати трех покоились тела. Остальные были пустыми, чистыми. Они ждали.

Мы так и не выяснили, сколько всего их было. Понятное дело, до Иллирии Ракамор существовали двадцать три Босы Сеннен, но мы понятия не имели, была ли первая из них изначальной, или это были просто тела, которые хранились на этом корабле. Они не все походили друг на друга, вовсе нет, и не все были одного возраста, когда их замариновали. И все-таки смутное подобие общности между ними я заметила, но не такой, какая существует между родственниками. Просто Боса выбирала наследниц, руководствуясь собственными вкусами, и глаз у нее был наметан определенным образом. Не требовалось богатого воображения, чтобы представить себе Иллирию Ракамор плавающей с бледными глазами в одной из пустых бутылей, и в равной степени просто было увидеть по соседству с ней Адрану.

Кто был бы следующим?

Я поймала свое отражение в стекле ближайшей бутылки, и мне показалось, что мое собственное лицо уже плавает там, выглядя в точности так же, как и все остальные.

«Я не такая, как она», – сказала я себе. Я немного изменилась, я теперь шла под всеми парусами, и, возможно, мой взгляд сделался неприветливым, но все равно между тем, кем была я, и тем, кем стала она, простирались миллионы холодных лиг.

Я вцепилась в эту идею. Мне пришлось.

Мы захватили корабль, и это было лучшее решение, чем не захватывать, в особенности учитывая состояние «Королевы». Но когда Сурт окинула взглядом самое главное на «Рассекающей ночь» и попыталась разобраться во всем, принимая во внимание особенности и размеры судна, новости оказались не такими блестящими, как я надеялась.

– Они поступили с нами жестоко, Фура, – сказала она, коснувшись пальцем забинтованной головы. – Старым, жестоким способом. Когда оставшиеся в живых члены команды поняли, что им не спастись, они раскурочили механизмы управления. Выломали то, выломали это… Понятное дело, мы не дали им много времени, пока шло смертоубийство, но Боса, наверное, глубоко вдолбила в подчиненных свои приказы. Если возникала вероятность, что «Рассекающую ночь» захватят, они должны были выдрать ей потроха, – и они в точности знали, где и что нужно сделать. Целые ярды проводов вырваны или перерезаны, и я не имею ни малейшего представления, как их снова соединить.

Я кивнула, запретив себе пугаться из-за этой новости. После всего, через что мы прошли, было бы странно не столкнуться с препятствием. Забавно, что именно я решила проявить уравновешенность и устремиться на поиски выхода из затруднительного положения, в то время как остальные теряли самообладание.

– Это всего лишь механизм управления, Сурт. Я знаю, что сейчас все выглядит плохо, но нам не надо никуда спешить, и, как только ты немного отдохнешь, думаю, тебе покажется, что это скорее вызов, чем препятствие.

– Надеюсь, ты права, Фура.

– Я верю в твои способности. Я верю во все наши способности.

– Ты говоришь совсем не так, как раньше, – задумчиво произнесла Сурт. – Во всяком случае, не так, как было до Клыка. Я всегда знала, что ты образованная, с этой твоей тысячей книг, но теперь ты не боишься такой выглядеть.

Мне стало ясно, что она права. Но с моей стороны это вышло непреднамеренно. Просто маска, которая начала понемногу сползать. Наверное, какая-то часть меня знала, что, куда бы мы ни отправились дальше, этой команде – если это вообще была команда – снова понадобится капитан. Полагаю, было самонадеянно думать, что вакансия может стать моей, но ведь я практически принимала решения за Труско, когда он был еще жив, понимал бедолага это или нет.

– Сурт… – начала я, а потом остановилась, так и не высказав мысль, которая заставила бы меня выглядеть глупо.

– Что такое, Фура?

– О, ничего – просто на мгновение в голову пришла кое-какая ерунда.

– Ну так это, как я всегда говорю, – выкладывай.

– Ты упомянула, что механизм управления поврежден. Это в основном проводка, верно? Я подумала… ну, я знаю, это прозвучит нелепо. Но тело робота тоже в основном состоит из проводов, не так ли? Я знаю, что есть руки, ноги, колеса и так далее, но если робот может ими управлять, то разве он не сможет делать то же самое с механизмом управления парусами, ионными и всем прочим?

– Я не скажу, что никто такое не пробовал, Фура. Но роботы не всегда умны, и по большей части люди дешевле. Вот почему кораблями управляют так, а не иначе.

– Знаю, но у нас ведь не совсем обычный корабль, верно? И не совсем обычный экипаж. А Паладин, по крайней мере, умнее и сообразительнее всех, кого я когда-либо знала.

– Но эта голова не сказала тебе ни слова с тех пор, как ты попробовала ее разбудить. Ты сама мне говорила.

– Это правда. Но Паладин однажды умер, а потом вернулся ко мне. Нет никакой причины, по которой он не сможет вернуться во второй раз, не так ли?

– Ты спрашиваешь не ту разумницу.

– Нет, совсем наоборот. Ты знаешь роботов лучше, чем кто-либо другой, Сурт, и ты не сдашься из-за того, что случилось с кораблем. Если я отдам тебе его голову и доверю тебе связать его с «Рассекающей ночь», как только у тебя получится…

– Я думаю, робот мог бы обойти преграды, если понадобится. У них соображалка заточена под это дело.

– Или, по крайней мере, он поможет тебе исправить поломки, отследив, что работает, а что нет. Ты можешь хотя бы попробовать, Сурт, – нам ведь почти нечего терять.

– Я его подключу. Но на многое не рассчитывай.

– Не буду. Но я верю в тебя. Теперь это наш корабль, Сурт, и мы заставим его летать.

– Мм… – Она с сомнением посмотрела на меня. – Вопрос в том, что мы с ним будем делать. Полагаю, теперь, когда ты вернула свою сестру, вы захотите возвратиться на Мазариль.

– Кое-кого из нас ждут выдающиеся дела в Собрании, – сказала я. – А кое-кого – нет. Но пока что лучше нам держаться подальше от миров. Боса всю жизнь пряталась на задворках, потому что знала, что ее разорвут на части, если она когда-нибудь приблизится к цивилизации. Для начала нам придется играть по тем же правилам. Может, этот корабль теперь и наш, но его очертания по-прежнему всех приводят в ужас, и я не хочу, чтобы моя жизнь зависела от объяснений по трещальнику или через кости.

Я казалась уверенной в себе, и, возможно, так оно и было, но правда заключалась в том, что я почти не думала о нашем будущем, пока она не надавила на меня.

– Нам есть чем заняться, Сурт. Мы теперь хорошая команда, но можем стать еще лучше. И здесь полно шарльеров, на которых можно отточить зубы. Звучит не так уж плохо, правда? Взломаем несколько из них, набьем трюмы трофеями, а затем рассмотрим варианты. Боса сказала, что где-то есть пистоли, целый мир, полный пистолей, и кто-то должен что-то сделать со всеми этими бедными мертвыми душами, если они таковы на самом деле. Но сначала нам нужен корабль, способный летать, и для этого всем надо потрудиться.

– Я займусь твоим роботом, – сказала Сурт.

Я улыбнулась ей. Хорошо иметь коллег, на которых можно положиться, но еще лучше, когда видишь очертания дружбы в процессе становления.

– Хорошо. А когда закончишь, наша старая сделка все еще в силе.

Я пошла к Адране. Сурт дала ей успокоительное, но сестра уже приходила в себя и смотрела на меня прищуренными, слипающимися глазами, пока я устраивалась рядом. Она была привязана к койке, как когда-то Гарваль, и мне подумалось, как переплелись наши судьбы. На голове у нее была повязка, но меня заверили, что арбалет Прозор не причинил ей серьезного вреда.

– Что случилось, Фура? – спросила она. – Почему меня связали?

– Разве ты не помнишь?

– Помню, как была в комнате костей. Как ты пришла. После этого – мало что…

Я положила свои теплые пальцы поверх ее руки:

– Ты пыталась мне навредить. Я не думаю, что в глубине души ты действительно хотела этого, – на самом деле Боса действовала через тебя. Она, должно быть, начала обращать тебя, это не твоя вина, и я уверена, что ты сделала все возможное, чтобы бороться с ней. Но что сделано, то сделано, и теперь я не могу быть уверена, что ты снова не причинишь мне вреда или не попытаешься вернуть этот корабль Босе.

Адрана приняла мои слова с энтузиазмом, словно происходящее между нами было обычным делом для сестер. Видимо, будучи связанной, она понимала, что не имеет особого выбора, кроме как принять меня всерьез.

– Она действительно пыталась обратить меня. Я знала, что это происходит. Но я думала, что достаточно сильна, чтобы не поддаться.

– Наверняка все так думали. Понимаешь, мы нашли ее комнату – специальную комнату со всеми этими распиханными по бутылкам телами, которые ей больше не нужны. Я не могу поверить, что кто-то из них когда-либо собирался стать Босой, но это случилось, и это случилось бы с тобой, найдись на то время. Она выбрала тебя своей преемницей.

– Ее правда больше нет?

Я отвела взгляд:

– Она нас больше не потревожит, если тебя это интересует. В конце концов мы ее нашли. Но только потому, что Прозор хотела дать Гарваль достойное место для упокоения. Мы нашли Босу раненой, но живой.

– А теперь?

– Она умрет. Возможно, еще до того, как мы научимся управлять этим кораблем, и уж точно до того, как отправимся в какое-нибудь интересное место. Но до тех пор мне нравится поддерживать в ней жизнь. У нее есть пределы, я знаю, и если я пойму, что какие-то сведения мне в самом деле нужны… – Тут я с улыбкой отогнала мрачные мысли. – Я беспокоюсь о тебе, а не о ней.

– Ты боишься меня?

– Немного.

– Хорошо. Не знаю, что и думать о тебе, Фура. Сегодня ты вся сияешь из-за светлячка.

– Мне уже сказали. – Я пригладила ее волосы жестяными пальцами, так нежно, как только смогла. – Пока что я не буду от него избавляться. Я не жалею о том, кем стала. Жалею о кое-каких вещах, которые произошли, и, возможно, об одном-двух поступках, которые пришлось совершить. Но о том, кто я теперь? Нет. Я этим горжусь. Горжусь тем, что я Фура Несс. И я спала бы спокойнее, зная, что сестра на моей стороне.

– Так и будет.

– Думаю, да, но время рассудит. Но я все равно узнаю. Я пойму это, когда посмотрю в твои глаза, и в них не останется ничего от Босы.

– А если она меня не покинет?

– Думаю, небольшой ее осколок не повредит. В нас обеих. – Я принесла ей воды, и она с благодарностью напилась. – Корабль в плохом состоянии, не скрою. Но мы его отремонтируем, и, может быть, Паладин нам поможет.

Ее глаза заблестели.

– Эта старая штуковина? Паладин с нами?

– Я привезла его. Во всяком случае, ту его часть, что имеет значение. Я знаю, что ты никогда не любила Паладина, но в нем было больше, чем мы обе знали. Возможно, благодаря ему мы сумеем привести этот корабль в порядок.

Адрана кивнула. Нам еще многое нужно было сказать друг другу, но для этого еще найдется время.

– А потом что?

– Все думают, что я собралась отправиться прямиком домой. Но я следую под всеми парусами другим курсом. Я этим буду заниматься недолго, пока мы не поймем, что к чему. Есть ошибки, которые нужно исправить, вещи, связанные с пистолями, и если половина того, что сказала мне Боса, – ложь, я все равно хочу выяснить, что означает остальная часть. И я побывала в двух шарльерах, Адрана. Не скрою, большую часть времени я была в ужасе. Мысль о том, чтобы оказаться запертой в одном из них, когда поле восстановится… Но есть и кое-что еще. Наверное, это можно назвать зудом. Я теперь хочу увидеть третий. И четвертый. И я буду рисковать, потому что я видела выражение глаз Труско, когда он нашел сокровище призрачников. Я хочу познать, на что похоже это ощущение.

– Я хочу увидеть их вместе с тобой, – сказала Адрана.

– И ты увидишь. Я в этом уверена.

Я не питала такой уж сильной уверенности, но у меня оставалась надежда, и это было лучше, чем ничего. Она была моей сестрой, и хотя она уже начала превращаться во что-то иное, мне следовало верить, что еще не слишком поздно. Теперь мы снова были вместе, и я любила ее, и нас окружали друзья, которые собирались распутать часть того безумия, которое Боса начала вкладывать в ее голову. Или попробовать, в любом случае. Мы сделаем все, что в наших силах, и испробуем все, прежде чем откажемся от нее. «Адрана сильная», – сказала я себе. Достаточно сильная, чтобы яд Босы вышел из нее вместе с потом, как бы глубоко он ни проник. Я хотела, чтобы Адрана вернулась, и не собиралась так легко сдаваться. Хотела дожить до того момента, когда она посмотрит мне в глаза, улыбнется, и я пойму, что мне не нужно беспокоиться о лезвиях, приставленных к горлу.

Но я сказала правду: маленький осколок Босы не причинит никому из нас большого вреда.

В одном Боса была права. Действительно, каждому разумнику нужен план, и пока я не разберусь с хаосом в моей голове – с тем, что случилось со мной, что я выбрала и что произошло независимо от того, была ли я готова принять это или отвергнуть, – я не смогу ясно мыслить. Потребовалось бы некоторое время, чтобы сделать «Рассекающую ночь» нашей, с помощью Паладина или без него, и пока мы будем изучать ее богатое и хитрое внутреннее устройство, как я предположила, у меня найдется время, чтобы изложить свои мысли. Мне всегда нравилось писать, и если я запишу эту историю на бумаге, то, по крайней мере, смогу изложить свою точку зрения.

– Я хочу записать, как все началось, – прошептала я Адране. – С того вечера на Мазариле, когда мы сбежали из музея. Не собираюсь ничего приглаживать и притворяться, что не делала вещей, которых не стоило делать. Это займет некоторое время, потому что писать мне трудно, но такая работа полезна для моих пальцев, а когда я закончу, ты сможешь прочитать, и мы поспорим о том, что верно, а что нет. Назовем это как-то так: «Истинное и точное свидетельство Арафуры Несс» – пусть звучит правильно и красиво, а ты всегда сможешь записать, как все выглядело с твоей точки зрения, и это будет «Истинное и точное свидетельство Адраны Несс», – и я знаю, что у тебя выйдет лучше, чем у меня, потому что твой почерк всегда был красивее, и ты умела складывать слова подобающим образом. Но от этого одна история не станет хуже другой – они просто будут разными.

Я наклонилась и поцеловала ее в лоб, а потом прибавила дразнящим, доверительным тоном:

– Нужно новое название для корабля. Он теперь наш, и нужно думать о нем соответствующим образом. Имя с этим поможет.

– Ты говоришь, что идешь под всеми парусами. Что хочешь исправить зло. Назови его «Мстительницей». Это ведь хорошее название для корабля, верно?

– Не совсем приятное имя.

– Но и сам корабль приятным местом не назовешь после того, что ты сделала, чтобы его захватить. Ну, утро вечера мудренее. Может, завтра придумаешь что-то получше.

Я еще раз погладила ее по волосам и пожелала отдохнуть оставшиеся несколько часов. После этого отправилась в бывшую каюту Босы и стала искать бумагу, чернила или что-нибудь в этом роде. Но там ничего не было.

Поэтому вернулась в комнату с бутылками и с помощью Страмбли вытащила первое тело.

– Что ты собираешься с ним делать? – спросила Страмбли.

У меня был нож, который Адрана держала у моего горла, и я воспользовалась им, чтобы срезать прямоугольник кожи с замаринованного трупа. Он был размером с одну из страниц «Книги миров», хотя и гораздо толще и грубее бумаги. Но я решила, что и так сойдет.

– Вот это, – сказала я Страмбли.

Сначала она была шокирована, и мне кажется, у нее мелькнула мысль: может быть, я зашла слишком далеко на пути туда, откуда не возвращаются. По правде говоря, не факт, что я стала бы возражать. Но она, должно быть, взвесила все варианты и пришла к выводу, что самое безопасное и легкое – просто не мешать.

Оставалась только проблема чернил. Поэтому я вернулась к Босе и взяла у нее кровь. Сказала Сурт, что мне нужно, и после того же колебания, которое было у Страмбли, она также убедила себя придерживаться моего образа мыслей. Сурт показала мне химическое вещество в аптечке, которое не давало крови быстро густеть после того, как я зарядила ею авторучку. Она текла красиво и ровно, не засоряя перо слишком часто. Она была не так хороша, как чернила, но оставляла стойкий след, и это было все, в чем я нуждалась.

– Каждый раз буду брать немного крови, – сообщила я Босе. – Не так много, чтобы ослабить тебя, но вполне достаточно для моих целей. И ты можешь умереть прежде, чем я закончу, а если так, то ты умрешь хорошей смертью, учитывая все обстоятельства. Если Адрана вернется ко мне и я буду уверена, что с ней все в порядке, тогда я сама дам тебе эту хорошую смерть. Ты не будешь страдать.

– А если она не вернется? – спросила пиратка с отрешенным любопытством.

– Вернется. Она моя сестра, и она сильнее и лучше, чем все, кого ты когда-либо знала. Но если я в этом усомнюсь, то сделаю бумагу из тебя.

Боса медленно кивнула:

– Хорошо, что мы друг друга поняли.

– Да. Да, кстати, – у этого корабля теперь новое название.

– И какое?

– Это мое дело, а не твое.

На этом я оставила Босу и вернулась в ее каюту. Треснувший стеклянный шар головы Паладина лежал передо мной, все еще тусклый, но если я во что-то и верила, так это в то, что в этом стекле были мысли и рано или поздно он заговорит со мной снова, как говорил в Мазариле, потому что он был героем Двенадцатого Заселения, и у меня было чувство, что его история не закончена. Полагаю, это была та же самая вера, которую я испытывала по отношению к сестре.

Итак, я обзавелась бумагой и чернилами. Но прежде, чем начать, я приблизилась к иллюминатору Босы и посмотрела на пурпурный блеск и мерцание Тринадцатого Заселения, на пятьдесят миллионов маленьких миров Собрания, на все поименованные миры и шарльеры, на бесчисленные другие, которые никогда не были и не будут названы, жмущиеся к Старому Солнцу, стиснутые великолепной темнотой и тишиной Пустоши, и на меня нахлынули размышления обо всех народах, которые там жили, обо всех городах и поселках, и кораблях, плывущих между этими местами, гордясь грузом и трофеями, с яркими парусами, колышущимися на фотонных ветрах, и о костях, что нашептывали друг другу секреты кораблей. Интересно, сможет ли что-нибудь однажды заставить меня остепениться и начать нормальную жизнь на одном из этих миров?

Меня пробила дрожь. На корабле Босы было холодно, но и вполовину не так, как в вакууме за стеклом.

Что-то мелькнуло позади моего отражения. Пляска огней в голове Паладина? Но к тому времени, как я повернулась, она снова погасла, если мне вообще не померещилось.

Я вернулась к столу Босы, уселась в кресло, раскрыла выпотрошенную обложку ракаморовской «Книги миров» издания 1384 года и вложила внутрь один из листков своей новой бумаги. Потом взяла ручку холодными жестяными пальцами и нацарапала имя сестры, потому что именно с нее все и началось.