Александр Михайловский и Юлия Маркова

Балканы. Красный рассвет

Часть 17. Операция «Андромеда»

3 марта 1942 года, 03:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Вр. И.Д. начальника генштаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов;

Командующий экспедиционными силами генерал-лейтенант Андрей Николаевич Матвеев.

Расстеленная на столе у Верховного огромная карта-склейка изображала линию фронта от Балтийского до Черного моря во всем ее многообразии. Начинаясь у Баренцева моря на подступах к Мурманску, она на какое-то время растворялась в лесотундре, пунктиром пересекая северную Финляндию с востока на запад, примерно совпадая с руслом реки Кемиёки, и упиралась в побережье Ботнического залива. Исключение из этого правила советское командование сделало только для важного транспортного узла города Рованиеми, захваченного советским воздушным десантом. Поскольку в глубине Норвегии не было немецких воинских частей, за исключением люфтваффе, а финны как бы сдались, то нахальная десантная операция в условиях, приближенных к полярной ночи[1], увенчалась блестящим успехом. При этом десантникам удалось захватить расположенный поблизости аэродром с тридцатью транспортными самолетами «тетушка Ю», десятком «лаптежников», четырьмя сто девятыми мессершмиттами, одним связным «физелер шторхом» и одним ближним разведчиком «хеншель-126».

Попытки немецкого 36-го горного корпуса, ведущего бои с советским 42-м стрелковым корпусом за Алакуртти, развернуть часть сил и разблокировать транспортный узел закончились вполне ожидаемым фиаско еще до начала операции. Для начала половина сил корпуса, 6-я пехотная дивизия финской армии, вышла из войны, прекратила свое существование как боевая единица, и, разбившись на мелкие группы, двинулась в южном направлении, на соединение со «своими». Чтобы достичь Рованиеми, частям второй половины корпуса 169-й немецкой пехотной дивизии требовалось совершить пеший марш от линии фронта по узкой проселочной дороге длиной в двести с лишним километров. И это в тридцатиградусный мороз и в условиях полярной ночи. Но и это было еще не все. В конце этого смертного пути продолжительностью в десять-двенадцать дней немецких горных стрелков ожидал окопавшийся противник, имеющий поддержку с воздуха и регулярное снабжение. Поэтому отданный сгоряча приказ был почти сразу отменен и части корпуса начали свой смертный анабазис к арктическому побережью длинной в шестьсот пятьдесят километров с целью соединиться с осаждающим Мурманск корпусом генерала Дитля. А чтобы немцы по дороге не скучали, их колонны по пятам преследовали советские части, а также штурмовала авиация.

Южнее этой условной «линии Кемиёки» вперемешку бродили ушедшие в леса белофинны из «Шюцкора» и дезертиры из белофинской армии, а немногочисленные отряды финской Красной Гвардии, а также подразделения РККА и НКВД, занимали гарнизонами небольшие городки и крупные села. Там, в непроходимых лесных массивах, подразделения ОСНАЗа НКВД не на жизнь, а на смерть вели «малую войну» с белофинскими бандформированиями и недобитками, не желающими сдаваться в советский плен. Взводные тактические группы ОСНАЗа выслеживали и уничтожали банды, используя оснащенные тепловизорами транспортно-ударные вертолеты Ми-8 АМТШ, беспилотники и самолеты-разведчики. В первую очередь зачистке подвергались территории в окрестностях небольших городков и железных дорог, и только потом – более отдаленные лесные массивы. Тактика была отработана еще в Прибалтике, когда таким же образом после рывка на Ригу на освобожденной территории в кратчайшие сроки удалось передавить всех попытавшихся скрыться в лесах кайтселей и айзасаргов[2].

Также советские десанты заняли Аландские острова, а южнее, в Прибалтике, под контролем Красной Армии находилась почти вся Эстония, включая Моонзундский архипелаг, и половина Латвии. Остатки немецкой 18-й армии в котле под Пярну скукожились до такой минимальной территории, что советская корпусная артиллерия могла простреливать немецкий котел насквозь. Это сыграл свою роль воздушный террор потомков, почти полностью прервавших связь немецких окруженных частей со своим фатерляндом. Под Ригой линия фронта снова выныривала из моря и далее в основном проходила по руслу западной Двины до Даугавпилса. А далее – Полоцк-Лепель-Борисов-Бобруйск-Речица; и по линии Днепра до самого устья, включая Киевский и Херсонский плацдармы на правом берегу реки.

Верховный внимательно разглядывал карту, словно надеясь разглядеть на ней некие знаки судьбы, а потом произнес:

– Изменения по сравнению с другим вариантом истории просто разительные. Но за это мы должны благодарить не некоторых наших косоруких генералов и маршалов, а товарищей из будущего, которые в самый тяжелый момент оказали нам неоценимую поддержку. За прошедшие полгода Красная Армия закончила мобилизацию, а также получила неоценимый боевой опыт. И пусть у нас не все так хорошо, как это хотелось бы, но кое-что мы уже можем, тем более что наши потомки сражаются не только в составе экспедиционных сил, но и добровольцами в рядах РККА. Есть у нас уже и закаленные в боях дивизии и бригады, есть и проверенные делом генералы и старшие офицеры. Разгром белофиннов высвободил для дальнейших действий как минимум три армии, и теперь мы хотим знать, какие планы есть у нашего Генштаба по поводу весенне-летней кампании.

– Весна, товарищ Сталин, – сказал Василевский, – это всегда распутица. Первыми дороги просохнут в степях правобережной Украины. Тем более следует учесть, что на том участке фронта мы пока не проводили операций с решающим результатом, а немцы еще прошлой осенью изрядно разукомплектовали группу армий «Юг», переложив основную часть военных забот на плечи румын и венгров.

– И вы, товарищ Василевский, – спросил вождь, – предлагаете воспользоваться этим обстоятельством?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил тот, – предлагаю. Вслед за Финляндией было бы неплохо выбить из войны Румынию, а может быть, и Венгрию. Большая часть вражеских войск расположена вдоль линии фронта в излучине Днепра восточнее линии Киев-Одесса. Если нанести сходящиеся удары с Киевского, Херсонского и Одесского плацдармов – вот так, – то у нас должно получиться окружить и разгромить основные силы вражеской группы армий «Юг». В случае успеха в окружение попадут большая часть румынской и почти половина венгерской армии, вкупе с несколькими немецкими дивизиями.

– Товарищ Василевский, а не получится ли так, что задолго до достижения конечной цели операции наши подвижные соединения потеряют свою пробивную мощь? – строго спросил Верховный. – Ведь от Киева, Херсона и Одессы до Умани, где, по вашим замыслам, замкнется окружение – от двухсот до трехсот километров, а, насколько я помню, наши танки Т-34 и КВ довоенных выпусков физически не способны пройти без серьезных поломок более ста пятидесяти километров.

– Танковый корпус Катукова, – сказал Василевский, – а также аналогичные ему корпуса Лизюкова и Рыбалко на модернизированной технике такое расстояние пройти вполне смогут, как и боевые машины из состава Российских экспедиционных сил.

– Экспедиционные силы? – переспросил Сталин, – а мы и не думали, что это формирование хотя бы еще раз примет непосредственное участие в боевых действиях.

– Наше командование, – сказал генерал Матвеев, – сочло полезным продолжение непосредственного участия наших экспедиционных сил в боевых действиях, ибо полученный таким образом боевой опыт неоценим. Во всех наших частях и соединениях прошла ротация, и мы не видим препятствий к тому, чтобы еще раз использовать наши силы в бою, по крайней мере, до тех пор, пока бои будут идти на территории СССР. Вместе с тем хотел бы сказать, что авантюрой было бы начинать операцию ранее начала мая, как бы вам ни хотелось поскорее освободить советскую территорию от захватчиков. Во-первых – операцию необходимо тщательно подготовить, сосредоточив на плацдармах необходимый наряд сил и средств. Во-вторых – требуется дождаться окончания распутицы. Дороги у вас по большей части грунтовые, и прежде чем они просохнут, наступление начинать – авантюра. Кроме того, хотел бы заметить, что наступление на фронте желательно совместить с политическими действиями, которые бы переманили на сторону Советского Союза Болгарию. Успех на этом направлении даст вам возможность проникнуть вглубь вражеского стратегического построения на тысячу километров и под корень подрубить весь южный фланг прогерманской коалиции.

– Погодите, товарищ Матвеев, – сказал Верховный, – скажите яснее, что вы имеете в виду под словами «политические действия».

– Болгария, – вместо генерала Матвеева заговорил Сергей Иванов, – и в Первую Мировую, и в эту войну находится в составе прогерманских коалиций лишь по той причине, что более никто другой не обещает ей вернуть исконные болгарские территории, отторгнутые в свою пользу Румынией, Грецией и Сербией еще в ходе Балканских войн… Сейчас они владеют этими землями де-факто, но как только прогерманская коалиция войну проиграет, Болгарию не только заставят вернуть все обратно, но и еще больше урежут ее территорию в пользу Греции, полностью лишив выхода к Эгейскому морю. Если вы сможете гарантировать болгарам сохранение своих исконных земель, то Болгария, скорее всего, выйдет из союза с Германией и вступит в союз с СССР. И тогда немцам придется несладко. Во-первых – будут разорваны коммуникации ведущие к оккупирующей Грецию группе армий «Зет». Во-вторых – окажутся нарушены перевозки речным транспортом по Дунаю. А ведь таким образом в Германию на переработку доставляется большая часть плоештинской нефти. В-третьих – Румыния окажется взятой в клещи между болгарской и советской армиями, и в таком случае диктаторский режим Антонеску долго не продержится.

– Мы вас поняли, товарищ Матвеев, – кивнул Верховный, взяв в руки трубку, – и звучат ваши слова, конечно, очень завлекательно. Но хотелось бы знать, что по этому поводу подумают греческие и югославские товарищи, которые считают, что по итогам войны эти территории снова вернутся к своим законным владельцам.

– Для начала, – сказал Сергей Иванов, – надо понять, каковы в этом деле интересы Советского Союза и кем нам приходятся болгары, румыны, греки и югославы – истинными товарищами, или же попутчиками и нахлебниками. Там, в нашем прошлом, в разгар развитого социализма политическая и экономическая синхронизация между Болгарией и СССР была такой плотной, что Болгарию называли еще одной внештатной республикой Советского Союза. А вот с остальными странами не все так благостно. Югославия – это рыхлый конгломерат земель, кое-как собранных вокруг сербской короны, и Македония (или Вардарская бановина), в семействе мамки-Сербии – самый запущенный ребенок. На ее территории самая низкая продолжительность жизни, самый высокий уровень безграмотности и самые плохие дороги. К концу двадцатого века только менее десяти процентов граждан Югославии считали себя именно югославами, а не сербами, хорватами, боснийцами, словенцами и македонцами. И в основном это были дети от смешанных браков. Югославская нация так и осталась политической фикцией. К тому же нынешний лидер антифашистского сопротивления Иосип Броз Тито на самом деле нам не друг, хоть и коммунист, а всего лишь попутчик, который себе на уме. Как только закончится война, он начнет репрессии против своих же товарищей, придерживающихся просоветских взглядов. Эдакий балканский Наполеон карманного масштаба. Что касается Греции, то она никогда не была союзницей ни Российской Империи, ни Советского Союза, постоянно пребывая в зоне британского влияния. Кроме того, греческое государство с середины девятнадцатого века проводило на своей территории так называемую эллинизацию, и этнические чистки негреческого населения, а так называемое мировое сообщество, то есть англосаксы, всегда закрывало на это глаза. Они бы и на Гитлера закрыли глаза, если бы он осуществлял геноцид только в отношении славян. Что касается Румынии – то это такая страна, в обход которой Советскому Союзу и Болгарии пришлось организовывать специальную железнодорожную паромную переправу, чтобы грузы не разворовывали по дороге.

– Товарищ Иванов, – сказал Сталин, чиркнув спичкой и сделав первую затяжку, – мы еще подумаем над этим вопросом, но в принципе, поскольку мы уже решили не связывать себе руки довоенным статус-кво, в вашем предложении нет ничего невозможного. Финляндию мы в состав Советского Союза присоединили, и как Черчилль ни орал, так и не смог ничего сделать. Руки коротки. Болгарская армия, воюющая в одном строю с нашей – это серьезный аргумент при рассмотрении территориального спора. И в то же время, прежде чем браться за решения таких вопросов, необходимо тридцать три раза тщательно все взвесить и отмерить, и только потом судить. Мы уже знаем, сколько дров мы наломали на нашей собственной советской территории, когда отдавали армянские земли в состав Азербайджана, осетинские – в состав Грузии, а территории с русским населением вошли в состав Украины и Казахстана. Есть мнение, что в таком случае все зависит от усердия самих болгар в деле борьбы с Гитлеровской Германией, их желания стать еще одной советской республикой, а также желания жителей спорных территорий жить с ними и нами в одном государстве. Что бы там по этому поводу ни говорили господа в Лондоне и Вашингтоне. На этом, пожалуй, все, товарищи. Все свободны. А вы, товарищ Иванов, будьте добры, все-таки задержитесь на несколько минут. Есть один разговор.

Пять минут спустя, там же.

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов.

Когда, собрав свою карту, генералы вышли, Верховный прошелся вдоль стола, и, положив потухшую трубку в пепельницу, задумчиво произнес:

– Я с вами, товарищ Иванов, хочу поговорить с глазу на глаз, без генералов, а потому с полной откровенностью. Нашим военным не следует знать слишком много о политике, а то они начнут отвлекаться от своих непосредственных задач. Сказать честно, решение о возобновлении наземных операций вашими экспедиционными силами стало для меня неожиданностью…

– А вы, товарищ Сталин, неожиданностей не любите… – ответил Иванов.

– Да, – сказал вождь, – не люблю. Приятные неожиданности случаются редко, а вот неприятные – очень часто. И хоть последняя неожиданность оказалась достаточно приятной, но все равно, скажите, с чего вдруг такая щедрость?

– Войну надо заканчивать, товарищ Сталин, – неожиданно серьезным тоном сказал Сергей Иванов, – и как можно скорее. Причем заканчивать ее надо правильно. Серия стремительных ударов, нарубающая вермахт и его союзников на порционные куски. А потом – безоговорочная, но можно и почетная, капитуляция врага, граница – отодвинута на запад до Ламанша, и обязательно Парад Победы в Москве. И чтобы ни одна собака – ни из Лондона, ни из Вашингтона – не смела гавкнуть, что мы на что-то не имеем права. Мы можем все – по Праву Победителей. Всем лежать – бояться. Но для такого сценария нужны сила и опыт, а их у Красной Армии в целом пока еще недостаточно. Следовательно, на острия ударов надо ставить ваши лучшие соединения и лучших генералов – вроде Катукова, Рокоссовского и Жукова и наших, пусть и не хватающих звезд с неба, профессионалов, которые сумеют решить поставленную задачу. Если в самом начале мы действовали вынуждено, в порядке отражения агрессии, то потом… потом оказалось, что эта война для нашего народа в самом деле священна и победа над Гитлером нужна людям по обе стороны Врат. Поток добровольцев, желающих сражаться в рядах Красной Армии, не убывает, а действующие военнослужащие пишут рапорта о переводе в соединения действующие в составе экспедиционных сил…

– Мы об этом знаем, – кивнул Верховный, – и очень ценим то, что сделали для нас ваши люди. Ваше государство помогало нам из прагматических соображений и за большие деньги, а вот люди пошли на войну по зову своей души. И мы им за это очень благодарны, чтобы там ни говорили по этому поводу отдельные товарищи – с ними мы еще разберемся…

– Да, это так, товарищ Сталин, – согласился Сергей Иванов. – Победа в этой войне с нацизмом – краеугольный камень существования нашего государства. Она определяет, что есть добро, а что есть зло, и те, кто думают иначе, находятся в ничтожном меньшинстве. Но Гитлер – всего лишь несмешной клоун с дурацкими усиками. На самом деле он – это внешнее проявление закоренелой проблемы. Советского союза и системы социализма нет уже почти тридцать лет, а вот патологическая ненависть элит коллективного Запада по отношению к русским осталась. Данному политическому деятелю, удачно оседлавшему патриотические настроения немцев, не повезло лишь потому, что вместе со всеми славянами он объявил недочеловеками еще и евреев. Всего нацисты убили примерно семнадцать с половиной миллионов мирных советских граждан и шесть с половиной миллионов европейских евреев – однако холокост Европа помнит, а геноцид русских, украинцев и белорусов забыла…

– Зато мы об этом помним, – сказал Верховный, – и делаем из этого, гм, явления свои выводы. Наверное, вы правы в том, что животный антисемитизм Гитлера – это явление случайное, а вот все остальное в нем может считаться проявлением неких системных закономерностей сознания коренного европейца. Кстати, как стало известно нашей разведке, ваш крысиный волк начал действовать. Причем весьма энергично. Генеральские головы летят во все стороны пачками. Уж не его ли вы имели в виду, когда говорили о возможности почетной капитуляции Третьего Рейха?

– А куда ему еще деваться? – пожал плечами Сергей Иванов. – Он там у нас около четырех месяцев прожил в специальном отстойнике для пленных генералов, и поэтому знает, насколько ничтожна та часть наших вооруженных сил, что участвует в войне против Третьего Рейха на вашей стороне Врат. Экспедиционные силы, конечно, по численности значительно больше нашей группировки в Сирии, но представляют собой совсем небольшую часть российской армии: всего пять дивизий и авиагруппа примерно дивизионного состава. Мы объяснили этому деятелю, что воспринимаем проблемы Советского Союза очень близко к сердцу и при любом варианте развития событий сломаем Германию через колено. А если на ее стороне выступят Великобритания и Соединенные Штаты мы будем особенно жестоки и пристрастны и постараемся не оставить от немецкого фатерлянда и камня на камне. Он знает и о ядерном оружии, и о тех отношениях, что царят в нашем мире между нами и англосаксами, а потому воспринял это предупреждение с полной серьезностью. Рейнхард Гейдрих ведь не фанатичный нацист, а так, серединка на половинку – скорее, прагматик-карьерист, принявший чужие правила игры. Кроме того, он увлекающийся человек и авантюрист, имеющий достаточно храбрости, чтобы служить фронтовым летчиком-истребителем. А главное заключается в том, что этот человек ничем не провинился перед Советским Союзом и Российской Федерацией, и в то же время абсолютно неприемлем для британских и американских элит в качестве будущего руководителя германского государства. Он вышел в политику из военных моряков, а те в Германии все чистейшие англофобы.

– Товарищ Иванов, неужели вы думаете, что Гитлер позволит этому вашему Гейдриху согласиться на почетную капитуляцию? – спросил вождь советского народа. – Мы думаем, что немцы будут сражаться насмерть до последнего солдата и последнего патрона, потому что с Гитлером и другими фанатичными нацистами разговор у нас будет короткий. Никакой пощады, короткий справедливый суд да расстрел.

– Товарищ Сталин, неужели вы думаете, что Адольф Гитлер слишком надолго заживется у нас на белом свете? – в тон собеседнику ответил российский посол. – Мы жестоки и несентиментальны, а кроме того, фигура возможного преемника, образовавшаяся после прополки верхушки Рейха, нас вполне устраивает. Поэтому никакого отчаянного сопротивления обреченного Третьего Рейха не будет. В Кратово на складе уже хранится полуторатонная корректируемая противобункерная авиабомба с надписью: «Придурку Адику от благодарного российского народа. Вручить лично в руки». И пустим мы эту штуку в ход сразу же, как только даже самому тупому из немецких генералов станет ясно, что война проиграна и дальнейшее сопротивление только умножает немецкие потери.

Прохаживающийся по кабинету Сталин остановился и внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Ах вот оно как, товарищ Иванов… – с оттенком одобрения сказал он. – Но как же тогда ваши мечты об открытом и справедливом суде, который бы осудил не только самих преступников, но и их пособников и подстрекателей?

Российский посол ответил советскому вождю легким пожатием плеч.

– Конечно, Гитлера, а еще Гиммлера, Геббельса и прочих Розенбергов, – сказал он, – хотелось бы судить справедливым открытым судом и по совокупности содеянного казнить прилюдно, да с особенным цинизмом – так, чтобы черти побросали дела и примчались перенимать опыт, но ради этой цели мы не пожертвуем ни одним лишним советским бойцом или командиром. Осудить эту кодлу мы сможем и посмертно, но как раз участники Мюнхенского сговора, пособники нацистов и подстрекатели мировой войны, скорее всего, благополучно переживут период военных действий и как миленькие сядут на скамью подсудимых.

– Очень хорошо, товарищ Иванов, – сказал Сталин, – мы тоже придерживаемся того мнения, что к ответу следует призвать кукловода, а куклу, даже если она бешеная, судить бессмысленно. Но сейчас говорить об этом преждевременно, поэтому я хотел бы поговорить на другую тему. Насколько мы понимаем, глубокий прорыв в сторону Балкан был как раз вашей идеей. Вы можете простыми словами объяснить, почему мы должны наступать именно на Балканском направлении, а не в Белоруссии и не в Прибалтике?

– Во-первых, – сказал российский посол, – на Балканах нас ждут. Про элиты говорить не будем, а вот простые болгары, сербы, черногорцы, греки и даже албанцы будут однозначно на нашей стороне. Враждебно, искренне пронацистски настроены боснийские мусульмане и хорваты, хотя, стоит отметить, что и среди них хватает людей, которые всей душой ненавидят нацистов и будут нашими союзниками.

– И в тоже время, – сказал вождь советского народа, – друг друга эти народы ненавидят больше, чем немцев. Сербы и греки крысятся на болгар и те отвечают им такой же пылкой «любовью». А еще там есть турки, албанцы, босняки и хорваты. И все люто ненавидят всех до исступления, которое доходит до грани умопомешательства. Получается картина маслом: «Банка с пауками».

– Албанцы пока вне этой игры, – ответил Сергей Иванов. – Смена настроений у них в нашем мире произошла уже после войны, а в значительной степени после распада системы социализма. Пока они союзники югославских партизан. Как в таких случаях водится, идеология антикоммунистической оппозиции базировалась на жгучем национализме и после своей победы эти господа постарались переплюнуть самого Гитлера. Думаю, что не допустить такого поворота событий вполне в ваших силах. А вот сербов, греков и болгар поссорил между собой македонский вопрос. Все три народа считают эту землю своей. Болгары – потому что они живут на ней с седьмого века по наш день, греки – потому когда-то там располагалось царство Александра Македонского. Сербы – потому что считают, что им самим Богом заповедано объединить вокруг себя южных славян, так же, как сардинское королевство объединило вокруг себя Италию.

– Подождите, товарищ Иванов, – сказал Сталин, – а какое отношение нынешние греки имеют к Александру Македонскому?

– Да, собственно, почти никакого, – пожал тот плечами, – но надо же хоть чем-то обосновывать свои претензии. Кстати, если Балканы не возьмете вы, то там опять укоренятся англичане. При этом, неистово грызясь между собой, болгары, сербы и греки вполне положительно относятся к русским вообще и советским в частности. Думаю, что у вас получится развести по углам драчливых балканских детишек.

– Территориальный вопрос – это такая гадкая штука, что изжога от него остается на десятилетия и даже на столетия, но, с другой стороны, вы правы, – произнес советский вождь. – Стоит Германии ослабеть еще немного – и на Балканах будет не протолкнуться от британцев. А этого не хочется. Но в то же время, если дать болгарам то, что они хотят, то обидятся и сербы, и греки, ведь они уже тридцать лет считают эти земли своими. Нужно ли сейчас затевать новый передел?

– Греки за тридцать лет уже успели изменить этнический баланс на своих северных территориях, – сказал Сергей Иванов. – Частью – путем этнических чисток, частью – через так называемые обмены населения, когда греческую диаспору с территории Болгарии переселяли в Грецию, а также путем размещения на новообретенных территориях беженцев от геноцида Понтийских греков в Турции. Поэтому к вашему времени от сплошного болгарского населения остались только районы компактного расселения, а к нашему – так и вовсе ничего. При этом имейте в виду, что националистическим ядом отравлены даже греческие коммунисты. Для народа, чья государственность была восстановлена после длительного перерыва – это вполне закономерное явление. Сербы ничего подобного в своей части Македонии совершить не могли. У них просто не было лишних людей, чтобы разбавлять ими болгарское население. Вместо того они повелели считать всех болгар в пределах Сербии сербами, решив, что тем самым устранили проблему.

– Спасибо, товарищ Иванов, – сказал Верховный, – мы еще подумаем над этим вопросом. Впрочем, тот, кто боится проблем, не занимается политикой. Я не хуже вас понимаю, что если мы упустим из своих рук хоть одну страну, хотя бы ту же Грецию, то получим на фланге трудноустранимую уязвимость.

– Уязвимость будет в любом случае, – сказал Иванов, – потому что вместо Греции англичане могут влезть в Турцию. А это и Проливы, и непосредственная граница с СССР, и много что еще…

– Да уж, – сказал вождь, – испугавшись нашего усиления, турки явно могут пойти навстречу британцам. И, кстати, наше разведка доложила, что с Балканами и Турцией связан новый проект Рейнхарда Гейдриха. Он решил, что во избежание конфликта с англосаксами европейских евреев следует не уничтожать в лагерях смерти, а депортировать в Палестину через территории Сербии, Болгарии и Турции. До Измира евреев должны довозить по железной дороге, там их примут сионистские организации и оплатят нацистам по сто американских долларов с головы взрослых работоспособных мужчин и женщин, пятьдесят – детей, и по двадцать – стариков. После этого беженцев будут грузить на пароходы под нейтральным турецким флагом и перевозить в Палестину.

– Это вполне похоже на Гейдриха, – ответил Сергей Иванов, – но к нам не имеет совсем никакого отношения. Мы и сами людьми не торгуем, и не должны позволять делать это другим. Впрочем, после закрытия балканского маршрута у нашего великого комбинатора останутся маршруты чрез Испанию и Швецию. Последний понадобится для того, чтобы вместе со спасающими свои жизни евреями с тонущего нацистского корабля сбежали бы и жирные нацистские крысы. Как появится информация, что стокгольмские дипломаты начали раздачу евреям шведских паспортов, это будет означать, что, по мнению высокопоставленных нацистов, их государство уже находится на грани краха.

– Мы будем иметь это в виду, – сказал Сталин, – ведь, скорее всего, ваш крысиный волк постарается спасти от нашего гнева кого-то из своих подельников, да и сам он тоже будет не прочь ускользнуть из западни. Что касается всего остального, то мы над вашими словами еще подумаем. Слишком глубокий получается прорыв, почти на тысячу километров вглубь вражеской обороны. Попахивает авантюрой. Не проще ли сначала повсеместно выдавить врага за линию госграницы, а уж потом постепенно идти дальше? Впрочем, и в вашем предложении тоже есть рациональное зерно. Большой выигрыш в случае успеха, и большой проигрыш в случае предательства тех же болгар…

– Риск предательства болгар, – пожал плечами Сергей Иванов, – тоже можно минимизировать, если переговорами займутся профессионалы, не ассоциирующиеся с Коминтерном. По счастью, англосаксы пока в Болгарии не в слишком большой чести, а немецкое влияние в связи с последними поражениями Третьего рейха там изрядно ослабло. Напротив, насколько известно НАШЕЙ разведке, под НАШИ гарантии вменяемая часть болгарской элиты, во главе с царем Борисом, готова и вести переговоры, и договариваться.

– Надо ли понимать, товарищ Иванов, – удивленно приподнял одну бровь Верховный, – что ВЫ вызываетесь на это дело добровольцем?

– Вы совершенно верно все поняли, – согласился с советским вождем его собеседник, – с вашего согласия переговоры с болгарским царем и руководителями патриотической политической группы «Звено» МЫ берем на себя. Считайте это таким же вкладом в общую победу, как и участие в боевых действиях наших экспедиционных сил.

– В таком случае, – сказал Сталин, – мы назовем эту операцию «Андромеда», и от ее успеха будет зависеть, ограничимся мы только разгромом группировки противника на правобережной Украине и освобождением территории СССР или же пойдем до конца, до самой Адриатики. Но только смотрите, чтобы не получилось так же, как с этим, как его, графом Брокдорф-Алефельдом. А то сдастся царь Борис на вашу милость вместе со всей своей буржуазной Болгарией – и что вы тогда будете делать?

– Во-первых, товарищ Сталин, – иронически улыбаясь, сказал Сергей Иванов, – мы не англосаксы, а потому не ведем отдельных переговоров за спиной своих союзников. Если у царя Бориса и появится подобное желание, то Вы будете первым, кто об этом узнает. Во-вторых – перевезти в наш мир целую Болгарию было бы крайне затруднительно, речь может пойти только о переброске некой ограниченной группы людей, не желающих сосуществовать в одном измерении с советской властью. Но в этом случае есть дополнительные условия. С одной стороны – среди эмигрантов не должно быть активных сторонников нацизма, а с другой стороны – Болгария не Германия, на той стороне переселенцев могут и не принять. Так что по этой части еще бабушка надвое сказала, кто и куда поедет.

– Мы вас поняли, товарищ Иванов. – Сталин чиркнул спичкой, раскуривая трубку. – И желаем всяческих успехов в вашем благородном деле.

05 марта 1942 года, полдень. Великобритания, Лондон, бункер Правительства, военный кабинет премьер-министра Уинстона Черчилля

Последние полгода как у премьер-министра Великобритании не было ни одного спокойного дня. Разумеется, и прежде, до появления Врат, ведущих в будущее, жизнь Черчилля была далека от размеренной рутины мирного времени. Это дурак Чемберлен вместе с Даладье втравил Великобританию в войну в крайне невыгодной конфигурации. На что рассчитывали эти двое, натравив вермахт на восток, а потом чисто формально объявив Гитлеру странную войну без единого выстрела? Они что, думали, он не поймет, что Франция и Великобритания стремятся занять такие политические и военные позиции, из которых им будет выгоднее всего атаковать Германию в тот момент, когда ее основные силы будут яростно биться с большевиками на востоке. Адольф все понял правильно – и хитрецы, уже приготовившиеся бомбить Баку и посылать свой экспедиционный корпус на помощь воюющей Финляндии, жестоко поплатились за свое хитроумие. Даладье после разгрома Франции некоторое время скрывался, но был пойман, после чего угодил в немецкий концлагерь Бухенвальд. Его британский подельник Артур Невилл Чемберлен отделался отставкой, уехав в свое поместье, где еще до конца сорокового года скончался от рака кишечника. Это заболевание у него обнаружили незадолго до смерти, причем сразу в терминальной стадии. Ну, кто скажет, что это не Божья кара… ведь боли при этом заболевании такие, что перед ними бессилен даже морфий.

Когда на премьерство позвали его, Черчилля, который прежде криком кричал, что нельзя так потакать нацистской гиене, то исправлять что-то было поздно. Германская операция «Гельб», лишившая Великобританию единственного союзника на континенте, началась за несколько часов до этого назначения, так что ничего изменить или отсрочить возможным уже не представлялось. Шесть недель войны на континенте, а потом еще целый год[3], когда Великобритания один на один противостояла монстру, подмявшему под себя всю Европу. От немедленного уничтожения тогда ее спасла узкая полоска воды, Канал, отделяющий Острова от Континента, а также мужество британских летчиков, зенитчиков и моряков, отбивших воздушное наступление на Британию. И только когда Гитлер наконец-то напал на СССР, Черчилль понял, что Британия окончательно спасена… Правда, поначалу казалось, что это лишь отсрочка, ибо вермахт взялся сокрушать большевистские полчища с той же резвостью, с какой он громил польскую, французскую, бельгийскую и голландскую армии. А потом все поменялось с точностью до наоборот – и уже немецкие дивизии ныряли в мальстрём Смоленского сражения, чтобы исчезнуть в нем навсегда. И только тогда стало ясно, что теперь уже никогда-никогда немецкие генералы не соберут вновь такую силу, чтобы попробовать провернуть высадку на берегах туманного Альбиона.

Но именно в эти дни британский премьер потерял покой и сон. Вместо известного, уже привычного зла появилось новое, незнакомое. Казалось бы, среднерусская возвышенность, где открылись Врата, расположена далеко из Великобритании, а пришельцы из иного мира на первых порах не выказывали желания далеко отходить от них. Но, что совершенно не понравилось британскому премьеру, советский диктатор как-то сразу потерял интерес к заключению союзного договора с Великобританией; видимо, новые союзники устраивали его больше. В один прекрасный момент Черчилль осознал, что больше не имеет рычагов влияния на советского вождя. Получив поддержку извне, дядя Джо сразу сделался дерзким и независимым, ни в грош не ставящим вечные британские интересы. Как британская дипломатия ни старалась спасти Финляндию от окончательного разгрома (а особенно от лишения государственности), красный диктатор игнорировал все исходящие из Форин Офиса сигналы, просьбы и увещевания. Ладно еще взятая русскими с налету Рига, которую в Лондоне с удовольствием объявили бы столицей возрожденного латышского государства. Но вот захват Хельсинки – это для Британии было уже слишком. На землю этого города больше двадцати лет не ступала нога русского солдата, – и вот он опять стал частью ненавистной Черчиллю империи, причем ненавистной вдвойне: и как русской, и как большевистской.

Однако всплеск британской ярости прошел впустую: британского посла Криппса просто не допустили к большевистскому диктатору. «Верховный главнокомандующий занят, – сообщили ему, – он много работает над документами и совещается с соратниками.» «Ага, занят, – зло подумал Криппс, – только и думает над тем, где бы еще нарушить довоенный статус-кво!»

Этот «довоенный статус-кво» стал той самой писаной торбой, с которой британский дурак с самого начала войны бегал по всей Европе. Ради его сохранения в Лондоне сидел целый зверинец разных «бывших», начиная с королей Бельгии, Норвегии, Греции и Югославии и заканчивая не представляющими никого, кроме самих себя, кучки польских эмигрантов. И добро бы паны вели себя прилично, – нет, они бегали, потрясали саблями и кулаками, требуя, чтобы Британия немедленно объявила войну их главному врагу – Советскому Союзу. И ведь никто из этих деятелей так и не задался вопросом: а зачем их хозяевам британцам такое счастье, воевать сразу и с Германией и с Советами? Америка пока не союзник, а лишь сочувствующий, а Франклин Рузвельт себе на уме. Довоенный статус-кво американскому президенту безразличен, при этом он совсем не прочь откусить чего-нибудь в свою пользу; да только ему не дает Конгресс, состоящий из одних изоляционистов. Ведь войну Америке Гитлер так и не объявил.

И что хуже всего – неожиданно люди Рузвельта начали суетиться в Москве. Гопкинс, Уоллес и, наконец, миссис Рузвельт, роль которой британской разведке так и осталась неясна. Несомненно, что вся эта компания искала контактов с русскими из будущего и, вполне вероятно, добилась своего. Америке, жестоко израненной нападением японцев, срочно понадобились сильные союзники, и, надо понимать, они нашли у русских из будущего полное взаимопонимание. Но самое скверное заключалось в том, что американцев русские пустили туда, откуда с порога гоняли англичан. Мол, ходят тут разные, кыш отсюда, нищеброды… Черчилль понимал, что если Рузвельту будет выгодно, тот задешево сдаст и его самого, и всю Великобританию оптом. С Гитлером команде американского президента разговаривать не о чем, у Великобритании просто нет того, что нужно американцам; для взаимовыгодной игры остаются только дядя Джо и мистер Путин. Вот Рузвельт их и обхаживает. Вопрос только в том, что ему заломили за открытие второго фронта в Манчжурии.

И ведь никогда не известно, что задумали эти русские – вот что страшно. Глухое затишье, то на одном участке фронта, то на другом взрывается стремительными, подготовленными в глубокой тайне наступательными операциями, в кратчайшие сроки решающими поставленную задачу, после чего начинается добивание деморализованного окруженного врага. Единственным продолжительным сражением была битва за Смоленск, но при этом вермахт понес такие потери, что любая другая армия мира в ней была бы попросту уничтожена. Потом был прорыв русских к Риге, в результате чего немцы лишились еще двух армий из состава группы армий «Север». Восточный фронт еще очень далеко, но Черчилль буквально физически чувствует исходящую от него угрозу. Русская армия из будущего уже доказала, что способна наносить в буквальном смысле удары сокрушительной силы, да и большевики тоже стремительно постигают науку побеждать. Один-два таких же рывка, как и под Ригой – и русские армии окажутся в Европе; а там, куда ни плюнь, зоны вековечных британских интересов. В настоящий момент на Британию ориентируются эмигрантские правительства Польши, Норвегии, Югославии и Греции – то есть тех стран, что прежде составляли собой так называемый санитарный кордон против большевизма. И если у югославов и даже греков перед Россией имеется определенный пиетет, то поляки русских люто ненавидят, потому что когда-то проиграли им схватку за господство в Восточной Европе.

Правда, благодаря запредельным потерям немцев на Восточном фронте в Северной Африке у англичан наступило благословенное затишье. И это не только потому, что зимой в пустыне климат хотя бы отдаленно подходит для белых людей, но и потому, что Демон Пустыни, германский хитрец Роммель, которого приучен бояться всякий англичанин, теперь совсем не получает пополнений, и, более того, среди немецких офицеров поговаривают о переброске африканского корпуса на Восточный фронт. Мол, сам Роммель, а также его солдаты, танки и орудия сейчас куда нужнее там, где идет борьба с большевизмом, а не в никому не нужных песках Сахары. Но даже это затишье таит в себе угрозу. Черчилль не может не задумываться о том, что станет с Европой, когда немцы и их союзники на Восточном фронте просто закончатся, и, судя по темпам потерь вермахта, ждать этого остается уже недолго.

И эта проблема волнует не только британского премьера. Вот и два дня назад во время традиционного вторничного ланча премьера в Букингемском дворце этот вопрос неожиданно поднял король Георг VI. В самом начале разговора Его Величество сказал, что сгорает со стыда, а потом бросил на стол толстую стопку непривычно разноцветных газет. В основном это были британские и американские издания, преимущественно датированные второй половиной две тысячи восемнадцатого года по октябрь включительно. Оказалось, что эти газеты, за которыми с таким усердием охотилась британская разведка, были за два дня до этого доставлены курьером в Букингемский дворец из советского посольства. Подарок, так сказать, королю от дядюшки Джо.

Много, много интересного из этих газет узнал о своей семье и стране британский монарх…

– У меня такое ощущение, будто я с разбегу нырнул в выгребную яму, – в сердцах сказал король. – Мой внук трясет своим грязным бельем по всему миру! Мой правнук женился на продавщице и даже, более того, она оказалась «цветной»! Только подумать… Все это не приснится и в страшном сне, и тем не менее это данность, с которой необходимо смириться. Британия будущего утратила все колонии и боевую мощь, из-за чего попала под контроль наших заокеанских кузенов. В мире с ней считаются не больше, чем с какой-нибудь Бельгией. Знаете, сэр Уинстон, настоящих англичан в двадцать первом веке почти не осталось, страна переполнена выходцами из бывших колоний: неграми и магометанами, а в Лондоне есть такие районы, где вовсе не звучит английская речь. В результате этого мэром Лондона уже два года является магометанин по имени Садик Хан. Но худшее даже не в этом, а в том, что сильнее всего деградировала наша элита. Правительство Ее Величества в том мире ведет себя так, будто его набирали исключительно из пациентов Бедлама. Я начал сомневаться – стоит ли нам сражаться за такое будущее для Британии или лучше, открыв кингстоны, уйти на дно на ровном киле?

– Сражаться стоит всегда, – ответил Черчилль, – даже если ситуация безнадежна, а мы со всех сторон не правы. Русские же из обоих миров сражаются рука об руку, хотя две России в разных мирах имеют между собой больше различий, чем сходства. Я не знаю, чем бы могли поддержать ту Британию, но несомненно, что такая поддержка должна быть оказана.

– Скажите, сэр Уинстон, а вот мы смогли бы поддержать коммунистическую Британию, или, например, Британию Кромвеля, пусть даже другая ипостась нашей страны вела бы ожесточенное сражение за собственное существование против нашествия гуннов или лягушатников? – вдруг спросил король. – Я думаю, что нет, и, что еще более вероятно, британские большевики или кромвелианцы тоже не стали бы поддерживать нашу страну. Более того – и мы, и они постарались бы воспользоваться трудностями, чтобы свергнуть в другой Британии законную власть и закрепить у руля братской страны своих собственных ставленников. Наши кузены американцы, хотя они в одном с нами мире и одном времени, совсем не торопятся к нам на помощь, ограничиваясь в этом деле лишь коммерческими предложениями. При этом с не меньшей активностью они обхаживают дядюшку Джо и мистера Путина, поскольку надеются поиметь от них гораздо больше, чем от нас. О, если бы Гитлер сам объявил войну американцам – тогда мы хоть на какое-то время стали бы настоящими союзниками…

Эти слова короля настолько совпали с мыслями самого Черчилля, что он только кивнул, и остаток ланча прошел под ничего не значащую в стратегическом смысле беседу, касающуюся исключительно местных вопросов. Ну а как же иначе. Обескровленный на восточном фронте вермахт не может и мечтать о десанте на Британские острова или наступлении в сторону Суэцкого канала. И в тоже время Британия без поддержки американцев тоже способна проводить только отвлекающие операции. Еще после эвакуации африканского корпуса Роммеля британская армия получит возможность самостоятельно вытеснить итальянцев из Ливии, но эта победа будет слишком мало значить. Кому нужны[4] бескрайние пески Сахары, населенные первобытными дикарями? Правда, из Ливии можно проникнуть в Алжир, Тунис и французское Марокко, «попросив» оттуда французов на том основании, что эти территории поддерживают режим Виши; но на этом военные возможности Британии «западнее Цейлона» исчерпываются.

Атлантическая хартия в настоящее время – это скорее соглашение о намерениях, чем реальный союз. Но Германия, и так терпящая поражение, никогда не пойдет на такую глупость как объявление войны США, а значит, британцы и американцы будет сражаться только каждый за себя. И еще Рузвельту надо сказать спасибо, что пока не отменен и не сокращен ленд-лиз. Но и это лишь потому, что Великобритания у американцев до сей поры числится надежным платежеспособным партнером. Настоящий союз американское правительство будет заключать именно с русскими, потому что только они, ударив по Корее и Манчжурии, в состоянии переломить ход войны на Тихом океане. А дела там у янки обстоят хуже некуда. После погрома в Перл-Харборе, не оставившего от американской базы и камня на камне, японцы высадились на Филиппинах и к настоящему моменту заняли почти весь архипелаг. Единственным непокоренным узлом американской обороны остался укрепленный остров Коррехидор, береговые батареи которого перекрывают вход в Манильский залив.

Не одни американцы погрязли в унизительных поражениях на Тихом океане. Сорок лет назад Британская империя вместе с Североамериканскими соединенными Штатами принялись откармливать маленького азиатского тигренка, чтобы потом натравить его на русских – и вот он, закономерный результат: подросшее чудовище накинулось на своих создателей. Потеряны Британский Борнео, Малайя, Сингапур и Соломоновы острова. Готовятся к вражескому вторжению Австралия и Новая Зеландия, а на границе Индии и Бирмы идут ожесточенные бои[5]. До наступления сезона муссонных дождей японское командование любой ценой стремится захватить провинцию Ассам и прорваться в долину реки Брамапутра. По ту сторону границы их уже ждут отряды так называемой индийской национальной армии, военного крыла национально-освободительного движения «Азад Хинд», подчиняющегося мятежнику, бунтовщику и лидеру индийских повстанцев Чандре Босу – всеядному политику, известному сотрудничеством сразу с советской, германской и японской разведками.

Утрата Индии будет означать для Британии потерю всего. Территорий, политического и военного авторитета, а также падения рейтинга доверия ниже критической отметки. И вот тогда янки могут пересмотреть отношение к Британии, переведя ее из разряда равных партнеров в разряд неплатежеспособных должников. А потому черт с ней, с Северной Африкой, – сохранили за собой Египет, и то хорошо. Все наличные силы следует бросить на Бирманский фронт, чтобы любой ценой остановить японское наступление.

Что же касается русских, то если не удалось их поссорить между собой, необходимо приложить все усилия к тому, чтобы в Европе они встретили самый неблагоприятный прием. Британская агентура должна внушать местным жителям, что русские не освобождают их от немцев, а лишь заменяют одну оккупацию другой. Да-да, эту идею Черчилль почерпнул из газет двадцать первого века, сочтя ее чуть ли не единственной здравой мыслью в той бумажной клоаке. Необходимо вызвать в Форин Офис Миколайчика и прочих и хорошенько накрутить им хвосты. Но если поляки помчатся исполнять британскую указивку впереди собственного визга, то с остальными еще придется поработать…

И самое главное – не стоит забывать о Турции. Если прежде эта страна ориентировалась исключительно на Германию, то теперь президенту Иненю, должно быть, уже стало ясно, что немецкий Росинант необратимо сдох и более не поднимется. Британия – вот единственная страна, готовая гарантировать безопасность тем, кто не желает попадать под большевистское владычество. Разведка докладывает, что в Болгарии сильны прорусские настроения, а ее царь ищет контактов как со Сталиным, так и с русскими из будущего. Объявив Болгарии войну, турки могут отомстить за старые обиды, а заодно поправить свою карму, изрядно испорченную сотрудничеством с Гитлером. Нападать на Советский Союз для Турции было бы самоубийством, а вот союзная Германии Болгария будет ей вполне по силам.

8 марта 1942 года, Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Рейнхард Гейдрих.

С момента обратного внедрения Рейнхарда Гейдриха в верхушку Третьего Рейха прошло более двух месяцев. Сначала от него шарахались как от зачумленного, потому что он вернулся оттуда, откуда в принципе вернуться нельзя. Гейдрих чувствовал себя кем-то вроде вдруг воскресшего покойника, доставившего в мир живых документы, составленные в канцелярии самого герра Сатаны. Но управляющая верхушка Германии понесла слишком большие потери, а Гитлер испытывал к своему молодому протеже слишком большое доверие, раз отдал в его распоряжение всю репрессивную машину Третьего Рейха, поэтому волей-неволей партийные функционеры и государственные чиновники понемногу начали выполнять волю человека, закодированного в советских документах под прозвищем «Крысиный Волк». Нет, деятели нацистской партии сначала артачились и ерепенились, но потом во время езды по горному серпантину у машины Бормана вдруг лопнуло колесо, и главный спец НСДАП по партийным кадрам улетел на своем «Хорьхе» в пропасть, унося на тот свет все свое влияние.

И только один Гейдрих подозревал, что колесо лопнуло совсем не случайно. Он и сам искал различные способы, чтобы необратимо устранить своего главного конкурента по влиянию на Гитлера; ему никак не удавалось придумать способ, позволяющий убрать Бормана и самому остаться в стороне, чистеньким и не замаранным. И тут – бац! – и все случается как бы само собой. И вот что примечательно – тот, кто это сделал (Гейдрих подозревал агента русских из будущего), не оставил никаких следов. Горная дорога в тот момент была пустынна, так что свидетелей смерти Бормана не было. А может, это сам Борман, убедившись в бессмысленности дальнейшего сопротивления, рыбкой нырнул с борта тонущего нацистского корабля, обрубая за собой концы. Изувеченный и обгоревший труп человека на заднем сидении был схож с Борманом комплекцией и телосложением, но у такого хитреца как он наверняка имелись двойники… Тут поневоле пожалеешь о достижениях будущих времен, позволяющих сделать ДНК-тест и достоверно выяснить, он это или не он.

В силу своего положения Гейдрих сам контролировал ход следствия и позаботился о том, чтобы оно сделало «правильные» выводы. Это был только несчастный случай, и ничего более. Хотя вопросы все равно остались. А если Борман инсценировал свою смерть и скрылся, то следовало ждать неприятностей. Ведь Гейдриху так и не удалось выяснить, на кого работал этот деятель. На англичан, на американцев… или же на русских. Ведь то, что герр Иванов не сдал ему этот контакт, могло не значить ровным счетом ничего. Их обоих могли разыгрывать втемную. Точнее, втемную в таком случае разыгрывают Гейдриха, а Борман должен был понять, откуда дует ветер, и добровольно очистил поляну от своего присутствия. Случилось это вскоре после того, как Гитлер, испуганный близостью фронта, перебрался из «Вольфшанце» в свою альпийскую крепость «Бергхоф». Мол, в следующий раз ему могут подбросить штучку поопаснее, чем его любимый ученик. Правда, Гейдрих подозревал, что если русские из будущего переменят свое мнение и решат уничтожить нынешнего вождя германской нации, то от расправы того не спасет ни удаленность альпийской резиденции от линии фронта, ни ее расположение среди скальных массивов.

Кстати, следствие по генеральскому делу продвигается вполне успешно. Некоторых генералов (тех которые ему еще понадобятся) Гейдрих успешно выводил из-под подозрений, делал невинными жертвами клеветы, зато других низводил до Бухенвальда, Дахау и расстрельной стены. Пустить дело на самотек и расстрелять всех, до кого смогло дотянуться следствие, означало остаться вообще без генеральского корпуса. За исключением тончайшего слоя фанатичных нацистов, все господа немецкие генералы были в той или иной степени нелояльны фюреру в частности и Третьему Рейху вообще. В пору побед, когда немецкие подвижные соединения и люфтваффе одну за другой лихо громили вражеские армии, когда к ногам победоносного немецкого солдата падали Варшава, Роттердам, Антверпен, Париж, Белград, Минск, Лемберг и Рига – эти генералы ничуть не сомневались в военном гении фюрера. Но едва начались неудачи, всю их лояльность будто отрезали ножом – как говорят в таких случаях русские, «по самые помидоры».

Проведя четыре месяца в российском отстойнике для отработанного материала, Гейдрих не только еще сильнее возненавидел закостеневшую в своей спеси германскую генеральскую касту, но и призадумался о том, кто же все-таки они такие – эти русские, с которыми по воле фюрера Третий Рейх вступил в схватку не на жизнь, а на смерть. В то, что это унтерменши-недочеловеки, Гейдрих перестал верить еще до появления Врат. Унтерменши не смогли бы сорвать выполнение плана «Барбаросса», сроки исполнения которого были поставлены под вопрос еще с первых дней продвижения вглубь русской территории, а уже начиная с рубежа Днепра план был забыт, и началась чистая импровизация. Вермахт наступал, и в то же время нес невосполнимые потери, а навстречу ему, с востока, выступали все новые и новые свежие дивизии: сначала это были соединения внутренних округов, а потом и те части, которые большевики успели сформировать по мобилизации. Их бросали в бой без дополнительного обучения и без боевого слаживания, лишь бы любой ценой затормозить разбег продвигающихся вглубь России панцергрупп. Русские дрались яростно, сгорая заживо, но не отступая, и если бы не эта их ярость, то советскому вождю не помогли бы никакие пришельцы из будущего. А ведь Гейдриху уже известно, что один раз Советский Союз также сумел разгромить Германию взять штурмом Берлин и водрузить над рейхстагом свое Алое Знамя Победы – все это без помощи ИЗВНЕ…

Прав был герр Иванов – проблемы Российской Империи заключались в ее последнем императоре, а что он, что его супруга, с точки зрения расовых законов, являлись стопроцентными арийцами. И, напротив, вожди русских, герр Сталин и герр Путин, не имеют никакого отношения к нордической расе, как ее понимают в Германии, но при этом от их свершений хватаются за голову политики в обоих мирах. Нация, развивавшаяся во враждебном окружении, выстоявшая под ударами с запада, востока и юга, и даже, более того, создавшая величайшую в истории человечества континентальную империю… Подумав об этом, Гейдрих произнес короткую молитву, попросив, чтобы в обслугу Альфреда Розенберга назначили самых инициативных и изобретательных чертей, поскольку бредни этого человека загнали Германию в такую ловушку, из которой не мог найти выхода даже изощренный ум Гейдриха.

Как теперь объяснить миллионам немцев, что фюрер и партия по русскому вопросу «немножко» ошибались, что внутри каждого русского солдата сидит зародыш будущего «марсианина» и что когда две России в достаточной степени интегрируются друг в друга, Рейх будет в кратчайший срок стерт в порошок их ужасающей мощью? Как объяснить тем же немцам, что мир с Британией невозможен ровно до тех пор, пока действуют Нюрнбергские расовые законы, а у руля Германии стоит их любимый фюрер Адольф Гитлер? Помимо этого, Черчилль и компания потребуют оставить все территории, которые Германия завоевала силой оружия. Как объяснить народу, что мир на Западе, тяжелый, унизительный и позорный, даже если удастся его добиться, не будет означать мира на Восточном Фронте, ибо одним из условий мира с Британской империей будет продолжение войны против большевистской России? Германскую армию используют в качестве пушечного мяса, а в итоге Германию все равно ждет поражение, ибо никакая помощь англичан не перевесит таранной мощи коалиции двух Россий. Как объяснить немцам, что «белокурые бестии» столько уже натворили на Востоке, что мира в обычном смысле между Германией и Советским Союзом не может быть вообще, а возможна только капитуляция, условия которой могут меняться от почетных до безоговорочных? Как объяснить немецким солдатам, что идеи, в которые они верили, за которые сражались и умирали, во имя которых совершали свои подвиги и преступления – все это было мороком и обманом, ложной теорией, выдуманной одним рижским студентом-недоучкой, которого за врожденную тупость не приняли в русские большевики?

А ведь если никому и ничего не объяснять, то в один не самый прекрасный момент Рейх под сокрушительными ударами с Востока начнет рассыпаться как карточный домик, точно так же как измученная четырехлетней войной рассыпалась империя кайзера Вильгельма. Так же все может рухнуть, как только умрет фюрер. В верхах будут драться за власть, а у солдат на фронте просто опустятся руки. А в том, что фюрер умрет в самое ближайшее время, причем умрет внезапно, у Гейдриха сомнений не было. Ведь на самом деле и герр Иванов, и его начальник герр Путин, и сам герр Сталин, отпуская его, Гейдриха, обратно в Германию, ставили перед собой только одну цель – свою победу. Возможно, это будет почетная капитуляция, сберегающая жизни солдат и материальные ресурсы, а возможно, Красная Армия просто ворвется в Европу, гоня перед собой деморализованные и неуправляемые остатки вермахта – точно так же, как в конце прошлой Великой войны, после крушения монархии, германские солдаты гнали на восток растрепанные толпы русских дезертиров. Разница лишь в том, что тогда Германия не могла и не хотела занять всю территорию России, ограничившись лишь самыми жирными кусками, а вот большевистский Советский Союз сможет оккупировать весь Рейх без остатка, чтобы насадить в нем свои порядки.

То, что задача, стоявшая перед Гейдрихом, выглядела невыполнимой, и при этом провал грозил ему тем, что хуже самой смерти, заставляло его изощренный ум метаться в поисках выхода от одного варианта решения к другому. Первой потерпела крах идея найти Отто Штрассера и возложить на него, непричастного к преступлениям и самого просоветского наци, ответственность за руководство партией и Рейхом. Агенты Гейдриха просто не смогли разыскать этого человека, чтобы вступить с ним в переговоры. Его не было ни в Швейцарии, ни в Швеции, ни в Португалии, ни где-нибудь еще, куда дотягивались щупальца немецкой военной разведки. Потом Гейдрих узнал, что год назад Шелленберг по приказу Гитлера уже затевал грандиозное заграничное предприятие по поиску уцелевших братьев Штрассеров, чтобы убить их там, где они будут находиться. Та операция закончилась провалом, и в этот раз будет примерно то же. Агенты никого не найдут, но при этом понесут потери, от контрразведок тех стран, в которых им придется действовать.

Кроме того, выяснилось, что искать Отто Штрассера бесполезно. Этот человек не имеет в Германии хоть сколь-нибудь значимого количества сторонников и не в состоянии возглавить Рейх. Во-первых – потому, что по уровню харизмы ему далеко до Гитлера. Во-вторых – из-за того, что вариант идейного синтеза большевизма и нацизма оказался мертворожденным уродцем, ибо две содержащиеся в нем идеи взаимно аннигилируют друг друга. Недаром же сторонники его Черного Фронта в итоге разбежались по противоположным флангам: кто в КПГ, а кто и в НСДАП. Большевизм немыслим без интернационализма, а национальная идея – без капитализма. Ведь классический немецкий национал-социализм – всего лишь крайняя форма евросоциализма, требующего, чтобы национальная буржуазия делилась со своими рабочими сверхприбылями, образующимися при эксплуатации колоний. Одним словом, маневр со Штрассером не обманет русских, но при этом существенно ослабит Рейх, ибо этому человеку, не выражающему ничьих интересов, откажутся подчиняться и низы и верхи.

А в остальном, на первый взгляд, все хорошо. Взамен сгоревших на восточном фронте панцеров строятся новые, улучшенной модификации с удлиненными пушками и увеличенной толщиной брони. Правда, при этом категорически не хватает броневой стали, ибо железная руда из норвежского Нарвика и никель из Киркинеса не поступают уже несколько месяцев. Не хватает и вторичного металла, ведь поля сражений, где погибли все четыре танковые группы, остались на русской стороне линии фронта и теперь броня германских танков плавится в уральских мартенах, что усиливает русских и ослабляет Германию. Металл для переплавки в Рейхе собирают где только можно, выгребают запасы Франции, других покоренных стран, а также прямо на стапелях разделывают недостроенные французские линкоры. Но худшее для Рейха заключается не в нехватке металла, и не в том, что модернизированные панцеры, получив возможность бороться против русских Т-34 и (с трудом) против КВ, ничего не смогут сделать с боевыми монстрами из будущего. Проектирование тяжелого самоходного орудия на базе панцера Т-IV и 128-мм зенитного орудия находится в самом начале и сталкивается с неодолимыми трудностями. Самоходка получается настолько тяжелой, тихоходной и неповоротливой, что ее перспективное применение в боевых условиях становится проблематичным. Хуже всего то, что большая часть опытных экипажей с довоенной выучкой, – что в люфтваффе, что в панцерваффе, – к настоящему моменту уже погибла или находится в плену. В ходе Смоленского сражения попали в котлы и были полностью уничтожены практически все дивизии подвижных соединений довоенного формирования, вермахт понес невосполнимую утрату не только в опытных танковых и авиационных экипажах, но и в панцергенадерах, офицерах и солдатах довоенной подготовкой. Солдаты и офицеры, что стояли на острие удара на Московском направлении, составляли золотой фонд германских вооруженных сил, и теперь их просто не существует. После понесенных потерь кадровый состав Панцерваффе необходимо создавать заново, и никто не знает, сколько это займет времени: до лета или, быть может, еще больше.

А ведь русские ждать не будут, их солдаты и офицеры как раз набрались боевого опыта в прошлогодних сражениях и сейчас находятся на пике своей формы. Если главный удар Красной Армии последует на Берлинском направлении, через Белоруссию или Прибалтику, то все кончится еще до летнего солнцестояния. Если же русские армии ударят на юге, то Рейх еще немного потрепыхается, а у него, Гейдриха, появится дополнительное время для захвата власти и поиска политического способа договориться о почетной капитуляции. Еще один путь для этого – сотрудничество с сионистскими организациями. В Женеве уже идут переговоры о том, что если Гейдрих сумеет наладить экспорт живых-здоровых (и желательно молодых) евреев из Третьего Рейха в Палестину, то сионисты, в свою очередь, замолвят за него словечко перед Рузвельтом или тем же Сталиным. Ведь он не может потерпеть неудачу – хотя бы просто потому, что в ином случае Германия подпадет под неограниченную власть большевиков и в ней начнется такое, о чем сейчас лучше не думать.

10 марта 1942 года. Полдень. Болгария. София. Царский дворец на площади Князя Александра I.

Болгарский царь Борис III, по-байроновски сложив на груди руки, смотрел в окно. Погода на улице была мерзкая: над столицей Болгарии нависли низкие серые тучи, из которых сыпался мелкий моросящий дождь, а порывистый ветер выворачивал из рук прохожих зонты и горстями бросал холодную влагу прямо им в лица. Все было под стать настроению болгарского монарха, ведь точно такие же низкие серые тучи нависли и над его страной. Уже вторую Великую Войну Болгария сражается в составе прогерманких коалиций. И оба раза причиной такой политической конфигурации становился македонский вопрос. Тут, в Софии, македонцев считают неотъемлемой частью болгарского народа, а Македонию – западной частью Болгарии, незаконно отторгнутой от нее после вмешательства в балканские дела европейских государств. Потом повторно Македонию у болгар похитили тридцать лет назад. Пока болгарские войска сражались во Фракии, пробиваясь к Константинополю и отвлекая на себя основные резервы турецкой армии, греки и сербы за их спиной втихаря разделили Македонию.

Это мелкое крысятничество стало причиной межсоюзнической войны, в ходе которой Болгария попыталась вернуть свои земли силой (вместо уже назначенного арбитража в Петербурге), и в итоге потерпела сокрушительное поражение. А все потому, что по ходу той войны на Болгарию набросились все соседи, включая битых на предыдущем этапе турок, а также румын, которым Болгария не сделала ничего плохого, но которым очень уж нравилась болгарская провинция Южная Добруджа. Единственная сила, которая еще могла примирить балканские народы, добровольно самоустранилась от этой истории: Русский царь Николай Второй обиделся, что Болгария при подстрекательстве Австро-Венгрии предпочла силовое решение вопроса арбитражу в Санкт-Петербурге и умыл руки, предоставив ее своей судьбе.

В результате самоустранения России от балканской политики в ходе первой Великой Войны Болгария оказалась в стане врагов своих главных обидчиков: Румынии, Сербии и Греции, а все из-за того, что и правящая верхушка, и народ были солидарны в одном – Южную Добруджу и Македонию необходимо возвращать в состав своего государства. Румыния и Сербия были разгромлены и фактически прекратили свое существование, а Болгария воссоединилась со своими отторгнутыми территориями. Впрочем, счастье существования в таком единстве было недолгим. Центральные державы потерпели сокрушительное поражение от Антанты, и по Нёйискому мирному договору[6] Болгария утратила даже те территории, которыми владела по итогам межсоюзнической войны.

И теперь все повторялось сначала, как будто один раз Болгария уже не наступала на эти грабли. И снова на кон встал Македонский вопрос, ради которого ей пришлось вступить в коалицию с Германией, Венгрией и, ради разнообразия, Румынией. Других вариантов у царя Бориса не было, ведь враги болгар ориентировались на Англию и Францию, а враг врага, как известно, является другом. И снова, как и четверть века назад, Югославия и Греция оказались разгромлены, болгарская армия освободила населенные соотечественниками земли, вернув все утраченное в предыдущих войнах. При этом, казалось бы, издержки были невелики, ибо Франция потерпела поражение и выпала из политики, Британия была далеко, а воевать против Советского Союза царь Борис отказался наотрез, как ему ни выкручивали руки в Берлине. Впрочем, на первых порах немцы не очень-то и старались со своими уговорами, рассчитывая справиться с СССР собственными силами… Ну а потом царь Борис благодарил себя за предусмотрительность, ибо после образования Врат на орехи досталось всем, и немцам в первую очередь, а вот Болгария оказалась от этого «веселья» в стороне. Черная пелена дыма, затягивающая северную часть горизонта из-за горящих Плоештинских нефтепромыслов в течении нескольких месяцев, в хорошую погоду прекрасно наблюдалась с болгаро-румынской границы по Дунаю.

Но то, что Болгария не воюет против СССР, не отменяла того очевидного факта, что вторая прогерманская коалиция, членом которой она является, в самое ближайшее время должна потерпеть такое же поражение, как и Четверной союз в прошлую войну. А там, на горизонте, вместе со своими англо-французскими покровителями, снова появятся обиженные греки и сербы, и Болгарии снова придется отдавать свои земли, унижаться и выплачивать контрибуцию. И ведь чем дальше, тем сильнее Германия требует от царя Бориса выполнять свой союзнический долг – то есть объявить войну Советскому Союзу и послать войска на Восточный Фронт. В противном случае Гитлер грозит оккупацией – мол, никакие вы не союзники, а настоящие враги-изменники, славяне-недочеловеки. И эта перспектива тоже нервирует монарха. Красная Армия и ее российские союзники с той стороны Врат еще далеко, а вот его государство по всему периметру границ окружено либо искренними союзниками Гитлера, которые с радостью потопали на восток за землями и рабами, либо оккупированными Германией территориями. Да, сил у Германии и ее союзников сейчас не особо много, но болгарской армии, сражаясь в одиночестве, все равно не устоять.

Но царю Борису было неизвестно, как русские из будущего отнесутся к его стране, станут они выручать ее из трудного положения или же посчитают, что не обязаны спасать добровольного союзника Германии. Сам он еще бы десять раз подумал, прежде чем связываться с Гитлером, но общественное мнение требовало воссоединения с Македонией, причем любой ценой. И игнорировать этот факт болгарский монарх не мог. В свое время сверхпопулярный премьер-министр Александр Страмболийский, едва посмел отказаться от претензий на Македонию, моментально оказался свергнут в результате военного переворота, а подчиненная лично ему крестьянская Оранжевая Гвардия отказала своему вождю в преданности и разошлась по домам. После этого опальный политик был схвачен солдатами, судим военно-полевым судом как изменник и сразу же расстрелян. И такая участь ожидала любого, кто свернет с заданной обществом политической линии, пусть даже она ведет прямо в ад. И точно так же общество отнесется к тому политику, который посмеет объявить войну Советскому Союзу или России, лежащей по ту сторону Врат. В этом болгарское общественное мнение, за исключением отдельных отщепенцев, тоже было едино.

О том чтобы вести тайные переговоры по официальным каналам через советское постпредство в Софии или болгарское представительство в Москве, царь Борис не мог и мечтать. В Софии, в том числе и в болгарском МИДе, имеется достаточно агентов гестапо, абвера и прочих германско-нацистских спецслужб, чтобы все тайное моментально стало явным. Нельзя было делать это и на территории Турции, ибо ее военная разведка, стоит ей узнать о самом факте проведения подобных переговоров, тут же примется шантажировать всех подряд, угрожая разгласить этот факт перед Германией и Великобританией. Это вам не Швейцария или Швеция, которые вовсе делают вид, что не замечают шпионских и дипломатических страстей, творящихся на их нейтральной территории и требующих только соблюдения внешних правил приличия. Поэтому первый контакт произошел как раз в Швеции, когда доверенный человек болгарского царя передал советскому послу в Швеции Александре Коллонтай личное письмо царя Бориса к товарищу Сталину. Попутно Александре Михайловне напомнили, что госпожа Коллонтай и Болгария совсем не чужды друг другу, ведь ее отец Михаил Домонтович был первым Тырновским губернатором, назначенным сразу после освобождения Болгарии от турецкого ига.

Некоторое время послание болгарского монарха пролежало в посольстве, ибо связь с Москвой была затруднена. Потом, когда после разгрома Финляндии с Москвой наладилось регулярное авиасообщение, письмо все-таки ушло к адресату, но не вызвало у советского вождя особого интереса. Товарищ Сталин – человек недоверчивый и подозрительный, а это послание выглядело как один из тех сюрпризов, на которые у него была аллергия. Впрочем, он не забыл упомянуть об этом факте перед союзниками по второй антигитлеровской коалиции (СССР плюс РФ). В результате в Москве две тысячи восемнадцатого года посовещались и решили взять переговоры с Болгарией тысяча девятьсот сорок второго года на себя. Письмо с предложением прямых переговоров с представителем России двадцать первого века доставил во дворец мальчишка-курьер. По его словам, плотно запечатанный конверт с типографской надписью «Борису, царю Болгарскому лично в руки», ему отдал интеллигентный господин неопределенного возраста и неброской наружности – короче, идеальный шпион, которого второй раз увидишь – не узнаешь. В конце написанного по-немецки письма – несколько неожиданного, но обнадежившего царя своим содержанием – имелась приписка о том, куда положить ответ, а также каковы будут последствия, если человек, пришедший забирать послание, попадет в засаду.

И вот теперь царь Борис думал, отправлять ему ответ или лучше не стоит. Ведь он рассчитывал на переговоры с представителями господина Сталина, а отнюдь не с посланцем России двадцать первого века. Репутация у этих людей, по мнению немецких знакомых болгарского монарха, была жутковатая. Младенцев они не едят – чего нет, того нет; но вот немецких солдат истребляют десятками тысяч. В таких условиях цена нарушения секретности и провала переговоров возрастает неимоверно. Принимая у себя высокопоставленного гостя из России будущего (а никто иной не будет иметь полномочий по ведению переговоров) царь Борис буквально должен поставить в залог свою голову. Но и выиграть в случае успеха удастся все то, ради чего он и пошел на союз с Гитлером. Если ему больше не нужно будет выбирать между Македонией и войной на правильной стороне, то он готов на все.

Дополнительно болгарского монарха настораживало вот что: по словам мальчишки-курьера, господин, передавший ему письмо, разговаривал по-болгарски с чуть заметным немецким акцентом. Вот и понимай, что бы это значило… То ли это хитрый ход русских из будущего, позволяющий их человеку затеряться среди немцев, то ли неуклюжая провокация абвера. Впрочем, для немцев акцент у агента – это слишком грубая работа. Борису рассказывали, что в их разведшколах доходит до того, что курсантов за ошибки в произношении наказывают электрошоком и продолжают занятия, пока выговор не становится безупречным. Значит, агент все-таки русский. В Софии сейчас множество немцев – и не только из люфтваффе, кригсмарине, вермахта и прочих, но имеются также разного рода гражданские: деловые люди и инженеры. Нельзя сказать, что на них можно натолкнуться на каждом шагу, но в то же время нет ничего удивительного в людях, говорящих с немецким акцентом.

Приняв окончательное решение, болгарский царь собственноручно написал несколько строк, потом запечатал письмо своей личной печатью, уложил в неброский конверт и, вызвав к себе доверенного слугу, объяснил, куда отнести это послание.

12 марта 1942 года, 09:45, Аэродром ЛИИ ВВС в Кратово.

Генерал-майор авиации Александр Евгеньевич Голованов[7]

Нельзя сказать, что это будет мой первый полет на турбовинтовом бомбардировщике из будущего. Мне уже доводилось поднимать в воздух почти такую же машину, но только переделанную для перевозки особо важных персон. Тот самолет был заказан на случай если товарищу Сталину вдруг потребуется посетить Британию тли даже Соединенные Штаты, не тратя лишнего времени на полное опасностей и невзгод морское путешествие через Северную Атлантику. Вон, лорд Китченер, кровавый палач бурского народа, в шестнадцатом году при морском переходе из Британии в Архангельск утоп вместе с крейсером «Хэмпшир» и всем его экипажем, только пузыри по воде пошли. Нет, четырехмоторный самолет из будущего гораздо надежнее, особенно в свете того, что межремонтный ресурс его моторов составляет целых пять тысяч часов. На таком ресурсе с его скоростью восемьсот километров в час можно сто раз облететь всю планету по экватору. На наших-то двигателях моторесурс колеблется от двадцати пяти до ста часов в лучшем случае. При этом без бомбовой нагрузки этот самолет способен продолжать горизонтальный полет на двух двигателях, даже если они расположены на одном крыле[8]. И хоть сам товарищ Сталин пока на этом самолете никуда не собирается, без дела тот не простаивает и по возможности поднимает авторитет Советского Союза. Мне уже рассказывали, как был впечатлен американский вице президент Уоллес и сопровождавшая его жена Рузвельта, когда их с ветерком, всего за десять часов, доставили из Москвы в Вашингтон.

И вот сегодня в Кратово из Красновичей перегнали вдобавок к тому членовозу еще четыре почти таких же аппарата. Один в комплектации для дальней разведки и целеуказания, а также три бомбардировщика, каждый по двадцать тонн бомб грузоподъемностью. При этом хочешь – подвешивая четыре пятитонки, от которых любое бетонное укрепление разлетается в труху, а хочешь – устанавливай кассеты для стокилограммовой мелочи и раскатывай бомбовый ковер над марширующими к фронту вражескими дивизиями или узловыми железнодорожными станциями. Какая жалость, что по-настоящему база потомков в Красновичах стала функционировать только после завершения Смоленского сражения, когда Гитлер с размаху бросал в самое пекло свежие дивизии – так, как кочегар швыряет в топку уголь. Вот тогда бомбовые ковры, раскатанные единичными самолетами над коммуникациями противника, могли бы существенно сократить сроки разгрома вражеских войск. Но счастье, как говорится, не бывает полным. Чего не было, того не было. Из-за неготовности аэродрома потомкам пришлось ограничиться ударными вертолетами и легкими штурмовиками, а колошматить свежие вражеские дивизии приходилось танкистам и мотострелкам экспедиционных сил и красноармейцам наших стрелковых дивизий.

Теперь немцам уже ни за что не собрать в одном месте такой мощи – Смоленск стал поворотной точкой переломом войны. Там, на широких русских полях, полегли вражеские отборные полки, получившие боевой опыт еще во время сражений в Польше и во Франции. Но враг хоть тяжело ранен, но еще не добит, а потому эта эскадрилья из четырех самолетов, по боевой мощи равная целой дивизии авиации дальнего действия, ни одного лишнего дня не будет простаивать на аэродромах. Потеряв Плоешти, Гитлер все силы бросил на строительство комбинатов синтетического горючего. Что же, теперь у нас есть возможность разрушать эти заводы по мере их постройки и испортить ему такой хороший план. Подумать только, что может наделать ковер из двух сотен стокилограммовых бомб на территории завода синтетического горючего, где тесно от емкостей с синтетическим бензином и сжиженным[9] газом… Авиация российских экспедиционных сил уже разрушила один из таких заводов, построенный в Лейне. Бумкнуло, говорят, неслабо; а потом руины и даже сама земля, буквально насквозь пропитанные угольной пылью и синтетическими нефтепродуктами, горели еще неделю.

Правда, применяли потомки не ковровое бомбометание, а точечные удары управляемыми крупнокалиберными бомбами, но результат от этого не менялся. Все в труху. В последнее время потомки все чаще используют фрицев в качестве подопытных кроликов и вместе с боеприпасами с мобскладов, у которых истекают сроки хранения, вываливают на их головы что-нибудь совсем новенькое, даже еще не стоящее у них на вооружении. Кто бы им там позволил стрелять еще не принятой на вооружение противокорабельной ракетой «Циркон» по реальному кораблю, к примеру, американского флота? А тут, пожалуйста, как на заказ – карманный линкор «Адмирал Шеер» и тяжелый крейсер «Принц Ойген» вышли из Киля и направились в Норвегию, на поддержку немецких войск, наступавших на Мурманск.

Но дальше Северного моря эта сладкая парочка не ушла. Крылатая ракета, запущенная над западной частью Балтийского моря с борта сверхзвукового бомбардировщика Ту-22М3, за четыре минуты пролетела семьсот километров и безошибочно поразила «Адмирал Шеер» в отвесном пикировании. В течение следующих четырех минут злосчастный карманный линкор разломился пополам и стремительно затонул. Вроде бы даже на нем никто и ничего не успел понять и даже испугаться. Зато успели испугаться на тяжелом крейсере «Принц Ойген». Правда, боялись там недолго, всего минуту с небольшим, пока и этот немецкий корабль не поразила ракета потомков. «Принцу Ойгену» повезло даже меньше, чем «Адмиралу Шееру», потому что к взрыву боеголовки ракеты добавился подрыв погребов. Из трех тысяч человек экипажей обоих кораблей сопровождающие отряд эсминцы смогли выловить живыми не более сотни. По этому поводу в Германии объявили траур, а у нас Москва салютовала орудийным салютом. Тоже победа, пусть и не такая большая как взятие Хельсинки. И напоминание хитровыделанным британским мореплавателям, что если что-нибудь пойдет не так, на них тоже найдется большая дубина с замысловатой резьбой. А то вдруг удары, которые потомки наносили по другим объектам, включая Плоешти, покажутся британцам неубедительными.

И вот теперь такие же удары по глубоким вражеским тылам сможет наносить еще и авиация дальнего действия[10] Красной Армии. И темп их будет только нарастать по мере того как к нам из будущего продолжат поступать новые ударные эскадрильи того же состава. Планируется, что в течение следующих двух-трех месяцев к нам поступит в общей сложности двадцать четыре таких самолета: шесть разведчиков-целеуказателей и восемнадцать бомбардировщиков. Вроде бы немного, но по бомбовой нагрузке эти восемнадцать ударных самолетов равны четыремстам бомбардировщикам Ил-4 или же сотне Пе-8, не говоря уже об их полной неуязвимости к атакам вражеских истребителей, точности наносимых бомбовых ударов и огромном радиусе действия, прямо с базы в Кратово захватывающем всю Европу, включая Британские острова. До момента поступления этих машин у нас в дивизиях АДД на вооружении как раз и состояло четыреста самолетов Ил-4, устаревших, тихоходных и не адекватных решаемым задачам, а также три десятка самолетов Пе-8. Так что техника, переданная нам из двадцать первого века, удваивает, утраивает и можно даже сказать, удесятеряет наши возможности наносить удары по глубоким вражеским тылам. Теперь в Европе нет такого уголка, куда бы не могли бы долететь наши самолеты, чтобы разбомбить то, что должно быть разбомблено или сбросить на парашютах груз партизанам-антифашистам.

Такая возможность у нас теперь тоже имеется и, быть может, эта задача даже более важна, чем бомбежка военных и промышленных объектов. С разрушением вражеских заводов прекрасно справляются и самолеты авиагруппы потомков, а вот помогать товарищам по борьбе – это уже наше дело. В конце концов, как я понимаю, потомки воюют против Гитлера, а мы – за счастливое будущее всех народов нашего мира. Поэтому, когда это очень надо, стандартные парашютные мешки подвешиваются в бомбоотсеках вместо бомб калибром сто, двести пятьдесят или пятьсот килограмм. В результате получается полная загрузка в семь-восемь тонн разных вещей, нужных в нелегкой партизанской жизни.

И первый наш боевой вылет будет в Югославию к партизанам первой пролетарской бригады, которая после тяжелейших боев с немецкими карателями и их пособниками отошла в окрестности города Фоча. Раньше мы ничем не могли помочь в их героической борьбе, но теперь все изменилось. Вы сражаетесь с немецкими фашистами и их пособниками? Тогда мы идем вам на помощь, где бы вы ни находились: в Югославии, Греции, Албании, Италии, Франции или даже Испании. С удивлением я узнал, что в горах Страны Басков еще действуют антифранкистские партизанские отряды. Франко помог Гитлеру послав к нему на помощь дивизию самых отъявленных обормотов, а мы пошлем сражающимся с ним партизанам оружие, боеприпасы, взрывчатку и медикаменты.

Но главное не в самих новых огромных самолетах, поступивших к нам из двадцать первого века (хотя они тоже важны), а в том, что вместе с ними СССР получает высокоточные станки, образцы изделий и всю необходимую техническую документацию для того, чтобы самостоятельно серийно производить реактивные и турбовинтовые самолеты поколения пятидесятых годов. Правда, как сказал товарищ Шахурин (нарком авиационной промышленности), кое-какое особо громоздкое и негабаритное оборудование придется производить на своих заводах или приобретать в Америке и везти в СССР на пароходах через Северную Атлантику и Баренцево море. А дело в том, что не все грузы имеет смысл протаскивать через Врата, грузопоток через которые рассчитан буквально с точностью до килограмма на пару месяцев вперед. Если что-то можно приобрести в нашем мире – это надо приобретать здесь. И Рузвельт, который еще совсем недавно ерепенился (это он нам продаст, а это нет), теперь вдруг сделался смирным и покладистым. Японцы громят его вояк на Тихом океане, и он согласен на все, лишь бы мы открыли в Манчжурии второй фронт и позволили американским самолетам использовать наши аэродромы для бомбежек Японии.

13 марта 1942 года. 00:35. Болгария. Варна. Загородный царский дворец Евксиноград.

Получив подтверждение того, что назначенная встреча «состоится в любую погоду», царь Борис сказался больным неизлечимой усталостью и хандрой, после чего, свалив дела на премьер-министра Богдана Филова и военного министра генерала Николу Михова, выехал в Варну «на отдых». Там, на берегу моря, у болгарского монарха имелся загородный дворец Евксиноград. Обычно он использовался для летнего отдыха, чему способствовало сочетание дворца, ботанического сада, виноградников (и винных подвалов), нескольких причалов для яхт и катеров, небольшого уютного пляжа и бассейна с пресной водой, а также большого количества теплого моря и солнца. Зимой или, как в данном случае, ранней весной, с солнцем наблюдались некоторые проблемы, море было холодным и мало-мало штормовым, ведь зимний сезон стабильной непогоды заканчивается в первой половине апреля; ботанический сад и виноградники стояли голые. Зато в это время года на черноморском побережье много морского воздуха, пропитанного запахами соли и йода, а также почти отсутствует праздношатающаяся публика и создаваемая ею суета. Так что условия для излечения нервов в загородном дворце болгарского царя имелись в полном объеме.

В результате этого отъезда все вздохнули с облегчением: сам Борис – потому что наконец поверил, что ему удастся провести страну между Сциллой и Харибдой, а сладкая парочка из премьера и военного министра – потому, что слишком много понимающей о себе монарх им только мешал. Оба этих деятеля были ярыми нацистами, антикоммунистами и сторонниками расовой теории[11] небезызвестного Альфреда Розенберга. Их усилиями в марте сорок первого года через присоединение к Берлинскому пакту Болгария была втянута в число союзников гитлеровской Германии. Правда, выбор тогда стоял не между союзом с Гитлером и отказом от него, а между присоединением к Державам Оси и германской оккупацией. Территория Болгарии была нужна немцам для нападения на Грецию, и немецкие войска уже начали концентрироваться на румынско-болгарской границе.

Царь Борис был в нерешительности и как один из вариантов действия рассматривал даже добровольную абдикцию (отречение) с последующим обращением к СССР за военной помощью, но тандем из премьера и военного министра сумел уломать болгарского царя. Пока Богдан Филов уговаривал строптивого монарха не делать резких движений, Никола Михов, сказавшись больным, поехал в Германию «на лечение». В ходе этой поездки он встретился сначала с Риббентропом, а потом и с Гитлером, и обо всем договорился, поставив царя Бориса перед фактом. В нашем прошлом двадцать пятого ноября сорок первого года усилиями все тех же деятелей Болгария присоединилась еще и к Антикоминтерновскому пакту, но в этой реальности такого не произошло. Даже два этих отмороженных антикоммуниста не стали углублять союз с гитлеровским государством, военное поражение которого после завершения Смоленского сражения выглядело лишь вопросом времени. Но все равно этих двоих по итогам их деятельности не ждало ничего, кроме расстрельной стенки (если они попадут в руки спецслужб СССР), или пожизненного заключения (если судить их будет самый справедливый российский суд).

Но как бы то ни было, а болгарский царь прибыл в Евксиноград вечером двенадцатого марта за несколько часов до начала исторической (а быть может, роковой) встречи.

Все было спокойно. Ни отделение абвера, располагавшееся в Варне в трех километрах от дворца, ни болгарская жандармерия (находящаяся под прямым патронажем гестапо) ничего не подозревали. А быть может, дело в том, что в жандармерии тоже служат болгары, которые по долгу службы не любят коммунистов, но в то же время не станут шпионить за собственным монархом. Личная охрана – опять же из людей, лично преданных царю Борису; им вовсе все равно, с кем он собрался встретиться в своей резиденции на берегу моря: с Гитлером, Черчиллем, Сталиным или с самим Сатаной.

И вот безлунная полночь. Небо затянуто низкими облаками, порывистый ветер швыряет в лицо горсти мелких морских брызг. Сейчас новолуние, из-за чего на морском берегу темно как в подвале, и хозяин дворца, выходя по садовой аллее на берег, вынужден светить себе под ноги электрическим фонарем. На нем охотничий костюм, высокие сапоги, теплая куртка, шапка с пером, но руки его пусты. Не встречают гостей с ружьем наперевес, да и лишнее здесь это. За спиной Бориса – светящиеся теплым желто-розовым окна дворца, полускрытые безлистными ветвями деревьев, впереди – непроглядная чернота моря. Свет из окон дворца, как путеводный маяк, должно быть, виден издалека. На всем остальном побережье – сплошная темнота. Болгария – воюющая страна и в ней действуют правила светомаскировки; да и спят все давно… и только царю никто не указ.

И вот где-то далеко в море, где черная вода встречается с таким же черным небом, свозь свист ветра и шум разбивающихся о берег волн послышался отдаленный, стремительно нарастающий воющий звук. То, что там, в ночи, мчится к берегу, по издаваемому звуку не похоже ни на корабль, ни на самолет, ни даже на торпедный катер с авиационными моторами. Стоя на смотровой площадке над пирсом, приподнятой над уровнем моря на высоту двухэтажного дома, царь Борис напряженно вглядывался в темноту, испытывая жуткое желание убежать отсюда куда подальше и не испытывать судьбу. Вой нарастал, и в то же время менял свой тон – словно то, что двигалось к берегу, сбрасывало скорость. И когда звук оказался уже совсем рядом, вдруг вспыхнули габаритные огни, осветив нечто громоздкое, несуразное и угловатое. Рубка как у корабля, три огромных пропеллера, как у самолета, корпус скорее плоский, чем обтекаемый, палуба его даже несколько выше обзорной площадки, а там, где у нормального корабля проходит ватерлиния – некое подобие огромной резиновой подушки.

Впрочем, болгарский царь так и не успел понять, на что же похоже это чудовище, как оно, прошуршав своей подушкой по песку пляжа, остановилось, наполовину выйдя на берег, после чего, отключив моторы, с тяжелым вздохом слегка осело вниз. Дальше начинался довольно крутой каменистый берег, и кораблю из будущего, даже если он может ходить посуху как по воде, дороги вперед не было. О винтокрылых аппаратах (хубшрауберах), терроризировавших германскую армию в начальной фазе Смоленского сражения, царь Борис уже слышал, а вот описание такого аппарата ему еще не попадались. Тем временем в носу этого земноводного корабля откинулась десантная аппарель – и из слабо освещенного внутреннего трюма на берег цепочкой побежали темные фигуры, в которых даже распоследний дилетант сразу же узнал бы до зубов вооруженных солдат. А болгарский царь дилетантом не был.

«Неужели все так просто? – подумал он, – меня, неосторожно сунувшего голову прямо в пасть тигра, схватят и немедленно отвезут в Москву….»

Но никто хватить его стал. Последним из трюма показался человек, в котором невооруженным глазом за версту узнавалось большое начальство. Несомненно, это прибыл партнер по переговорам, а все прочие – это его личная охрана. Оглядевшись по сторонам, этот человек, в сопровождении небольшой кучки приближенных, двинулся в сторону царя Бориса, и тот тоже не счел дурным пойти ему навстречу. Встретились они у подножия лестницы, ведущей на смотровую площадку. На правах хозяина болгарский монарх первым приветствовал гостя.

– Я очень рад, – по-немецки сказал он, пожимая руку пришельцу из будущего, – что вы приняли мое приглашение провести эти переговоры на болгарской территории.

– Мы тоже рады, ваше величество, – на том же языке с легким шведским акцентом ответил визитер, – что вы ищете способ закончить эту войну без того, чтобы русские убивали болгар, а болгары русских. Разрешите представиться – Сергей Борисович Иванов, помощник президента Российской Федерации и полномочный посол в Советском союзе и вообще в этом мире. Должен сказать, что нас ужасно огорчает, что два наших народа, связанных прямым родством, одной верой и общими страницами славной истории, на протяжении последних тридцати лет почти непрерывно находились во враждебных лагерях.

– Я думаю, – сказал болгарский царь, – что такова была сила вещей, ибо наши враги, сербы и греки, все это время числились вашими союзниками. Мой отец, конечно, тоже наделал глупостей, но будь он даже ангелом во плоти, ему бы не удалось отменить того факта, что эти наши соседи разделили между собой земли, заселенные нашим народом. При этом сербы пытаются лишить болгар имени, а греки – родины. Вступая в союз с Германией, мы лишь пытались добиться справедливости, ведь в противоположном лагере наш голос просто не желали слушать… Впрочем, господин Иванов, думаю, я поступлю невежливо, если продолжу беседовать с вами тут на пляже под открытым небом. В моем рабочем кабинете нам будет не в пример удобнее…

– Не имею ничего против, – ответил Сергей Иванов, – мы надеемся, что в ходе переговоров нам удастся найти решение всех взаимных проблем.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил царь Борис, – но, скажите, что это за люди высадились на берег и сейчас окружают мой дворец?

– Это бойцы нашей морской пехоты, которые обеспечивают безопасность нашей встречи, – ответил посланец российского президента. – Если нашему разговору никто и ничто не помешает, то эти солдаты уйдут отсюда так же тихо, как и пришли, не тронув ни одной травинки. Это я вам обещаю.

Полчаса спустя. Там же, Евксиноград, рабочий кабинет царя Бориса.

У себя в кабинете, ярко освещенном светом электрических ламп, царь Борис еще раз внимательно осмотрел своего гостя. Ну что – Мефистофель как Мефистофель: гладко выбритый, подтянутый и сухощавый, и, если бы не вечная саркастическая усмешка на губах, больше похожий на типичного немца, чем на русского. Гость тоже посмотрел хозяина, сравнивая сухую историческую информацию с впечатлением от живого человека. На первый взгляд болгарский монарх выглядел достаточно вменяемым для того, чтобы принять запутанные реалии этого мира такими, какие они есть на самом деле.

– Для начала, – сказал визитер из будущего, – вне зависимости от исхода наших дальнейших переговоров должен предупредить вас, что, по данным НАШЕЙ разведки, в настоящее время британскими агентами влияния и официальными дипломатами в Турции ведется деятельность, которая, по замыслу Уинстона Черчилля, должна спровоцировать нападение Турции на Болгарию и оккупированные греческие территории. А это почти миллион прекрасно вышколенных солдат и офицеров. Против нашей, да и немецкой, армий турки – это не более чем смазка для гусениц, но вот Болгарию они проглотят за один укус…

Болгарский царь предполагал, что разговор начнется с требований и ультиматумов, от которых ему придется отбиваться, поэтому не ожидал такого предупреждения, в которое, однако, он поверил сразу и безоговорочно. Имелась у пришельцев из будущего такая репутация, что ко всем их словам требовалось относиться предельно серьезно. Турция была старым врагом Болгарии, и, хоть в прошлой войне эти страны были союзниками, ничем хорошим для них это не кончилось. Получив такой удар, некоторое время Борис Третий растерянно смотрел на своего гостя, потом, собравшись с духом, спросил:

– Но зачем англичанам нужно, чтобы Турция напала на Болгарию? И вообще – как это возможно, ведь турецкое правительство придерживается прогерманской ориентации?

– Турецкое правительство и президент Иненю лично, – с улыбочкой парировал господин Иванов, – придерживаются ориентации флюгера, с легкостью разворачиваясь в ту сторону, откуда дует самый сильный ветер. Наивные дети природы даже и не догадываются, что британцы, оказавшиеся на периферии последних событий, стремятся перевести войну двух коалиций в схватку без порядка и правил, где каждый будет только сам за себя. Они бы и сами поучаствовали в этой операции, но, во-первых, этого у них фатально не хватает резервов, поскольку все наличные ресурсы уходят в Бирманскую мясорубку; во-вторых – в Лондоне прекрасно знают о прорусских и просоветских настроениях вашего народа. Поэтому британское правительство и прочие причастные лица хотят остаться чистенькими, не запачканными в той кровавой бане, которую тут непременно учинят турки.

– И это в то время, – с горечью произнес болгарский царь, – когда большая часть наших сил сосредоточена в Западной Болгарии и Фракии, а Константинопольское направление прикрыто совершенно недостаточно. К тому же хочу спросить: когда турки нападут на Болгарию, что в это время будете делать вы, русские?

– А это, – сказал исполняющий обязанности Мефистофеля, – завит от того, кем для нас будет к тому моменту Болгария: невоюющим с нами союзником нашего злейшего врага или же ее статус значительно улучшится – быть может, даже до союзного. Кроме того, насколько мы понимаем, у вас есть пожелание сменить сторону в конфликте, но при этом сохранить те территории, которые вы получили в союзе с Германией. Но так не бывает…

– Это наши земли, – сказал болгарский царь, – отнятые у нас соседями незаконно и бесцеремонно. Вступив в союз с Германией, мы не взяли себе ни пяди чужой земли, ограничившись только своими незаконно отторгнутыми территориями. И население на этих землях воспринимает болгарскую армию как свою освободительницу…

– Ой ли? – сказал господин Иванов. – Вы думаете, мы не знаем о жестоко подавленном восстании в Драме, а также о том, что в придачу к другим землям вы хотели забрать себе еще и Салоники с окрестностями, но отказались от этого намерения, устрашившись всеобщего восстания местного населения?

– На тех землях Болгарии которые тридцать лет назад вошли в состав Греции, коренное болгарское население было изгнано или истреблено, а их место заняли греки понаехавшие из Турции и других мест… – ответил царь Борис. – Отсюда и сопротивление болгарской армии, которая всего лишь забрала то, что по праву принадлежит нашей стране.

– И что, теперь надо вычищать из этих земель греков и снова заселять болгар? – спросил господин Иванов. – Снова, сначала начинать этнические чистки, только в прямо противоположном направлении, гнать людей из домов, которые они уже считают своими, или заставлять их забыть свой язык и своим обычаи. Чем вы тогда будете лучше турок, а мы, позволившие вам такое, лучше англичан, которые считают, что ради соблюдения их вечных интересов возможна любая мерзость и подлость?

– Так, значит, вы не поддержите возвращение в состав Болгарии территорий незаконно отторгнутых от нее Грецией и другими странами? – с разочарованием спросил Борис.

Господин Иванов пожал плечами и ответил:

– Те территории, население на которых настроено антиболгарски, в состав Болгарии лучше не включать. Последствия могут быть непредсказуемыми. И неважно, что большая часть нынешнего населения появилась на этих землях всего лишь двадцать или тридцать лет назад. Болгария должна получить за те события определенную компенсацию, после чего закрыть территориальный вопрос раз и навсегда. Кстати, должен напомнить, что до тех самых обменов населения, на которые вы мне здесь пеняли, прибрежная полоса Черного моря была заселена как раз греческим, а не болгарским населением.

– Для нас, болгар, – сказал царь Борис, – выход к Эгейскому морю стратегически важен, ибо если наша торговля направляется исключительно через Босфор и Дарданеллы, то она может быть в любой момент перекрыта враждебной нам Турцией.

– Ну что ж, тогда решайте сами, что вам дороже, – пожал плечами господин Иванов, – выход к Эгейскому морю или наша помощь вкупе с признаниями вашими территорий, на которых и в самом деле в основном проживает поддерживающее вас болгарское население. Другого варианта в данном случае быть не может: только вернув Греции земли, на которых уже не живут болгары, вы можете рассчитывать выпутаться из этой неприятной истории с минимальными потерями. Иначе – барахтайтесь сами, потому что, кроме вас, нам потребуется разговаривать еще с лидерами греческого и югославского сопротивления, и я представляю, сколько при этом будет криков и брызганья слюной. Балканы – это еще та банка с пауками.

– Да, – эхом отозвался царь Борис, – Балканы – это действительно банка с пауками. Но только до тех пор, пока сюда не придете вы, русские. Вас будут слушаться все: и греки, и сербы, и болгары, и даже отчасти румыны. Мы согласны принять ваше главенство и выслушать справедливый приговор. Возможно, если бы мой отец не пошел на поводу у венского двора и согласился на Петербургский арбитраж, то сейчас мы бы жили совсем в другом мире. Единственное, чего мы не хотим – это большевизации Болгарии, и дело даже не в том, что я держусь за трон, совершенно нет. Год назад, когда встал вопрос о присоединении к Берлинскому пакту, я лично был готов абдиктировать[12], после чего обратиться за помощью к Советской России, но меня уговорили этого не делать. Большевизм разрушит основы существования нашего государства, внесет хаос в культурную и общественную жизнь…

– Выбор невелик, – снова пожал плечами господин Иванов, – либо фашизм, который ваше государство практикует сейчас с правом на все для избранных и бесправием для всех остальных, либо коммунизм, гарантирующий людям равные возможности вне зависимости от их национальности, пола, вероисповедания и других культурных особенностей. Одно из двух, потому что свято место пусто не бывает. Мы понимаем, что у коммунистов в головах тоже бывают перегибы от детской болезни левизны и обещаем поспособствовать тому, чтобы эксцессы переходного периода были сведены к минимуму. Но при этом нам будет гораздо легче отстаивать вопрос сохранения за вами, к примеру, македонских территорий. Ведь там доходит до того, что между собой воюют одинаково антифашистские и коммунистические отряды сопротивления, при том, что одни подчиняются югославскому руководству, а другие – болгарской коммунистической партии.

– Так, значит, Болгария должна будет стать еще одной советской республикой. А мы-то уж надеялись… – с горечью произнес Борис Третий.

– Надеялись на что? – спросил посланец русских из будущего, – на то, что мы возьмем вас под свое крыло?

– Что-то вроде того, – кивнул болгарский царь, – ведь у вас, насколько мне известно, строй отнюдь не коммунистический, и вы могли бы помочь нам пройти сложности переходного периода, не впадая при этом в марксистские крайности…

– А зачем нам это надо, – с ленцой спросил Бориса его собеседник, – это не наш мир, но если бы вы могли посмотреть на Болгарию двадцать первого века, то вас бы просто стошнило. Не буду вдаваться в подробности, просто скажу, что сейчас вопрос заключается не в том, перейдете вы на сторону Советского Союза или нет, а в том с какими потерями и на каких условиях вам удастся это сделать. Присоединение к Советскому Союзу на правах еще одной союзной республики было бы полезно для того, чтобы товарищ Сталин из Москвы мог удерживать местное партийное руководство от разных эксцессов исполнителя. А то очень многие на периферии стремятся быть святее самого Папы Римского, а мерило святости видят в количестве расстрелянных буржуазных элементов. Не могу ничего обещать, но при особо удачном стечении обстоятельств возможен такой вариант, что в Болгарии при наличии советской системы управления сохранится конституционный вариант монархии…

– Я же уже говорил вам, господин Иванов, – сказал болгарский царь Борис, – что совершенно не держусь за свой трон. Если так будет надо для блага моего народа, то я отрекусь немедленно. Впрочем, я еще подумаю над сказанными вами словами и, как только приду к какому-нибудь определенному решению, сразу же сообщу вам об этом…

– Вот, – сказал посланец русских из будущего, поставив на стол небольшой чемоданчик, который он принес в кабинет вместе с собой, – это устройство для связи, прослушать которое при данном уровне местной науки практически невозможно. Заряжается от любой электросети, зарядное устройство само настраивается на параметры электропитания. Дальности действия коротковолнового передатчика хватит для того, чтобы связаться через половину мира, причем удобство этого аппарата таково, что работать за ним может и не подготовленный человек. Разбирать аппарат не рекомендуется, поскольку при этом непременно сработает система самоуничтожения. Одни словом, как придете к определенному мнению, сразу звоните. Только постарайтесь сделать это не слишком поздно, а то нам будет затруднительно выручать вас в тот момент, когда турецкие солдаты будут уже стоять на пороге Софии.

Потом, уже проводив ночного гостя обратно до берега моря и пронаблюдав, как вслед за ним грузятся на борт странного корабля русские солдаты, царь Борис подумал, что, хоть он и не подписывал еще никаких договоров собственной кровью, вся его дальнейшая жизнь изменилась необратимо. Нельзя повстречать пришельца из будущего, делающего предложения, от которых нельзя отказаться, и остаться при этом прежним человеком. Вот и Болгария тоже больше никогда не будет прежней, и от болгарского царя в ее судьбе почти ничего не зависит.

13 марта 1942 года. 17:45. Болгария. Варна. Загородный царский дворец Евксиноград.

Царь Борис III и его супруга Джованна Савойская (Иоанна Болгарская)

Закончив беседу с посланцем России будущего и проводив его «до трапа», царь Борис вернулся в свой загородный дворец и отбил телеграмму жене о том, что у него все хорошо, чувствует он себя нормально, спит крепко и кушает с аппетитом. Обычная телеграмма мужа оставшейся на хозяйстве жене, отправленная из какого-нибудь санатория. И напрасно шифровальщики абвера и гестапо пытались выловить из текста какой-нибудь потайной смысл. Его там просто не было. Само по себе это ничего не значащее послание служило сигналом: «Приезжай немедленно, дорогая. Надо поговорить без свидетелей». В софийском дворце на площади князя Александра микрофоны, небось, в каждой электророзетке, даже в ватерклозетах; а вот Евксиноград в этом смысле чист. Люди, сопровождавшие господина Иванова, молча и без суеты проверили царский кабинет, а также соседние помещения какими-то приборами, после чего дали добро на разговор своего начальника с болгарским царем. Иначе тем пришлось бы вести беседу прямо в парке под ночным небом.

Супруга болгарского царя все поняла правильно и, объяснив фашистской правящей камарилье, что беспокоится за мужа, вместе с детьми села в первый же поезд до Варны. Точнее, к этому поезду прицепили особый царский вагон. Так что не успело солнце коснуться горизонта, как царская семья воссоединилась. Детей вместе с няньками отправили в их комнаты, а супруги уединились в том самом личном кабинете царя, чтобы переговорить без свидетелей. Туда же подали ужин на две персоны, после чего слуги оставили царскую чету наедине.

Когда закрылась дверь, в кабинете на некоторое время установилась томительная тишина. Первой ее нарушила Джованна Савойская. Окинув мужа внимательным взглядом, она со вздохом спросила:

– Ну что, Борис, рассказывай, во что ты вляпался на этот раз…

– Вляпался, миа кара (моя дорогая (Ит.)) – не то слово, – ответил Борис супруге вздохом на вздох. – Прошлой ночью, как раз в этом кабинете, я имел беседу с высокопоставленным посланцем русских из будущего, господином Ивановым. И, скажу я тебе, выглядел этот посланец как истинный Мефистофель…

– О Пресвятая Дева, – всплеснула руками царица, – и зачем ты это сделал? Об этих русских рассказывают столько всякого разного… Говорят, что они абсолютно бесстрастны и убивают с той же легкостью, что и дышат. Общаясь с такими силами, ты ставишь под угрозу свою бессмертную душу, ведь Папа Римский в своей энциклике объявил Врата дьявольским образованием.

– Ваш добрый Папа, – хмыкнул Борис, – слишком ненавидит евреев и коммунистов и не замечает, что Сатана у него прямо под боком. Поэтому, говоря о Мефистофеле, я имею в виду только внешнее сходство. Очевидно, и Всевышний, и Сатана, сражающиеся за господство над людскими душами, имеют в подчинении подобных существ. Агенту Сатаны главное заполучить подпись кровью жертвы на контракте, и поэтому он сразу начинает обещать земные царства и золотые горы, в то же время Посланца Господа интересует совсем другое…

Джованна Савойская всплеснула руками.

– И что же, Бо’рис, по-твоему, может интересовать русских, кроме власти над миром? – воскликнула она. – Сейчас они только и думают о том, как бы завоевать всю Европу и установить в ней свою коммунистическую власть.

– Тем русским, с которыми я вел переговоры, – ответил болгарский царь, принявшись нервно ходить по кабинету, – в нашем мире не надо вовсе ничего. Да и вообще, ты думала, с чего болгары так любят русских? Сейчас где-нибудь по горным деревням, наверное, еще живы старики, которые помнят, как кончилось турецкое иго, как пришли русские солдаты и прогнали башибузуков. И ведь себе лично на той войне Российская Империя не завоевала ровным счетом ничего. Помнят люди и то, что, когда в их дела вмешалась так любимая нами Европа, территория Болгарии разом уменьшилась втрое. Именно эта память так мешает нашему прогерманскому правительству объявить войну Советской России и послать болгарских солдат на Восточный фронт. И она же может помочь нам с честью выйти из крайне неприятной ситуации, не дожидаясь момента когда Германия будет разгромлена русскими, ибо третьего военного поражения подряд Болгария не переживет. Нам следует признать, что наш мир рушится. Еще немного – и спасать хоть что-то будет поздно.

– Я даже не знаю, что сказать… – растерянно произнесла Джованна Савойская. – Но почему ты, Бо’рис, обратился именно к русским, а не к англичанам или там к американцам?

– Американцам нынче не до нас, – ответил Борис III, – их сейчас японцы лупят в хвост и в гриву. К тому же Америка – это очень далеко. Англичане ближе, но они сейчас бессильны. Господин Иванов предупредил меня, что Черчилль додумался до того, что начал натравливать на нас турок. Мол, нападение на союзника Гитлера – верный путь для присоединения к клубу держав-победителей в этой войне.

– Черчилль – старый плут! – воскликнула женщина, забыв о том, что говорила только что. – В прошлую Великую Войну Италия тоже была членом этого клуба победителей, но при разделе добычи получила сущие объедки.

– А русские, – добавил Борис, – тогда не получили вообще ничего, только потеряли. А ведь их армия вынесла тяжесть той войны на своих плечах. Сколько там была протяженность Итальянского фронта, который с трудом удерживала вся ваша армия – сто пятьдесят километров? Западный фронт во Франции – шестьсот километров. И Восточный фронт против России – почти две тысячи. А в результате русских даже отказались считать победителями. Представляю, как злорадствовал господин Сталин в сороковом году, когда германские гренадеры все-таки протопали по парижским улицам.

– Но, Бо’рис, – воскликнула царица, – у русских же была революция! Сначала они свергли своего царя, а потом у них вообще развился большевизм…

– Джованна, – строго сказал ей супруг, – пожалуйста, не говори мне про русскую революцию. Ее история – весьма мутное дело. Ведь там не обошлось без британцев и французов, которым не хотелось делиться военной добычей с императором Николаем. Эти нации не стесняются обманывать и грабить даже тех, кто состоит с ними в союзе. Так что русским есть за что обижаться на Европу, даже если не считать последнего раза, когда вся она под знаменами Гитлера, вероломно нарушив пакт о ненападении, напала на Советскую Россию. Коварство и обман – это альфа и омега европейской политики, – и поэтому, окажись я на месте господина Сталина, я стал бы действовать так же, а может, и жестче.

– Но ты на своем месте, Бо’рис, – вздохнула Джованна Савойская, – и как болгарский царь несешь ответственность за свою страну и семью. Подумай о том, что будет со всеми нами, что будет с Болгарией, если ты совершишь какую-нибудь непоправимую глупость…

Болгарский царь, указал рукой в том направлении, в котором, по его мнению, находился северо-восток.

– Там, – сказал он, – девять месяцев назад Гитлер решил устроить охоту на большого сильного зверя, но не убил, а только разбудил и разозлил. Сейчас русский медведь зализал раны и готов пойти походом на Европу и поотрывать головы своим обидчикам. Как это будет выглядеть – можно посмотреть на примере Финляндии. Никто не избежит своей участи: ни Румыния, ни Венгрия, ни Югославия с Грецией, ни Болгария. Только одних в новую семью введут под руки как дорогих, но давно потерянных родственников, а других загонят туда пинками, как бывших врагов, подлежащих перевоспитанию. Но стать еще одной советской республикой – это еще не самая худшая участь для Болгарии. Прямо у нас под боком находится старый злобный враг, не забывший ни единой обиды. Я имею в виду Турцию, ныне не связанную союзом ни с одной стороной общеевропейской войны и выбирающую, на чьей стороне ей выступить или, может быть, остаться нейтральной. У русских есть сведения, что британская дипломатия активно склоняет турок к нападению на Болгарию, и те, в общем-то, не против. Как ты думаешь, Джованна, придут немцы спасать Болгарию, когда на нее обрушится миллионная турецкая армия?

– Не думаю, Бо’рис, – покачав головой сказала Джованная Савойская, – что этот самовлюбленный болван Гитлер шевельнет ради тебя хоть пальцем. Королей и аристократию этот выскочка ненавидит лишь чуть меньше, чем большевиков, и будет даже рад, если турки преподадут Болгарии кровавый урок. Ты же не объявил войну русским, когда он того пожелал, – так и он скажет, что не обязан защищать нас от наших врагов.

– Вот и мне сдается, что немцы нам не помогут, – согласился Борис Третий. – И не только потому, что не захотят. Железная дорога в Грецию, находящаяся под нашим контролем, все же имеет для них важность. Да только турки тоже не совсем дураки, и начнут они наступление как раз тогда, когда русские начнут на Восточном фронте – и немцам сразу станет не до Болгарии. А ведь ты знаешь турок. Они придут не просто воевать. Их целью будет устроить грандиозную резню, истребив весь болгарский народ до последнего человека. По-другому решать свои проблемы они не умеют.

– О Пресвятая Дева! – всплеснула руками Джованна Савойская, – какой ужас! Неужели Черчилль знает об этих планах и все равно…

– Черчиллю и в самом деле все равно, – хмыкнул в ответ ее супруг, – единственное, что его заботит – это вечные британские интересы. Одним ударом он выбивает нынешнего союзника у Германии и будущего союзника у России. А в том случае, если слишком быстро опомнившийся от первых поражений Советский Союз вступится за несчастную Болгарию, то получит вдобавок к уже идущей еще одну войну с не самой слабой в военном отношении державой, а также новый фронт на Кавказе, пятьсот километров особо сложного театра военных действий. При этом англичане в Персии будут к русским не дружественны, а враждебны… Хитрая комбинация войны чужими руками, да только есть одно «но»…

– Какое «но», Бо’рис? – встревоженно спросила болгарская царица, – говори уже, не томи!

– Когда я разговаривал с господином Ивановым, – медленно произнес тот, – то мне показалось, что там у них даже хотят, чтобы турки поддались на британские уговоры и дали им повод как следует себя отлупить. Ну, ты понимаешь – Советскому Союзу вовсе не помешают Черноморские Проливы, Западная Армения, а также другие недоделки прошлых русско-турецких войн. При этом турецкая армия была названа «хорошей смазкой для гусениц» – мол, ни русским, ни немцам она не соперник и способна при численном превосходстве воевать только с второстепенными армиями европейского континента вроде болгарской. Вопрос только в цене, которую с нас запросят за помощь…

– И какова «та цена», Бо’рис? – взволнованно спросила Джованна Савойская. – Скажи мне. Ради наших с тобой детей я хочу знать все…

– Я тебя для этого и позвал, миа кара, – успокаивающим тоном ответил болгарский царь. – Сейчас я все объясню. Первое и самое главное условие – мы должны выйти из Берлинского пакта и объявить войну Германии; немецкие военнослужащих на болгарской земле следует объявить военнопленными, а гражданских подданных Рейха – интернированными. Второе условие – необходимо отказаться от тех новоприобретенных территорий, где отсутствует болгарское большинство. И неважно, было ли оно там было двадцать или тридцать лет назад; рассматриваться будет только положение на настоящий момент. В противном случае Болгария либо получит в свой состав территории с нелояльным ей населением, либо будет вынуждена проводить этнические чистки и переселения, а благословлять такое русские власти не хотят категорически. Однако при выполнении этого условия русские поддержат сохранение в составе Болгарии территорий, где болгарское большинство имеется – то есть тех земель, которые в Югославии называют Вардарской бановиной. И во всех случаях, даже если это касается отдельного спорного села, территориальный вопрос требуется решаться через плебисцит. Третье условие – все сторонников союза с Германией нужно отставить от своих должностей и подвергнуть следствию на предмет финансовых злоупотреблений, нарушений прав собственного народа и военных преступлений на сопредельных территориях. Четвертое условие – Болгария должна подать заявку на вступление в состав Советского Союза. Только так Москва может получить влияние на наших местных коммунистов, которые в революционном раже готовы не только перегнуть палку, но и завязать ее узлом. Абдиктировать нам с тобой при этом не обязательно – господин Иванов сказал, что советская система дополнит и улучшит Тырновскую конституцию[13], а не подменит ее собой. Вот, пожалуй, и все условия, на которые я в сложившихся обстоятельствах склонен согласиться, ведь в случае дальнейшего нашего пребывания на проигравшей стороне будет проделано все то же самое, но гораздо более жесткими методами, и виновниками ненужных людских смертей в таком случае окажемся мы с тобой.

Два часа спустя. Там же, загородный царский дворец Евксиноград, личные покои царицы.

Джованна Савойская (Иоанна Болгарская) (35 лет.)

Уложив детей спать, супруга болгарского царя села писать письмо своему отцу итальянскому королю Виктору-Эммануилу Третьему. Это послание не будет отправлено по почте, его отвезет специальный доверенный курьер. И все равно риск, что его прочтут ненужные глаза, очень велик, поэтому приходится писать иносказательно в надежде, что дорогой Папа все поймет правильно и сумеет принять надлежащие меры. Перо само бежит по шелковистой бумаге, выводя красивые округлые буквы:

«Здравствуй, дорогой отец. Надеюсь, что у вас все хорошо и что вы с матушкой пребываете в добром здравии. У нас пока все благополучно, но в связи с происходящими в мире событиями я нахожусь во власти непрестанного беспокойства, думая о том, чтобы все поскорее устроилось наилучшим образом. В такое смутное время остается уповать только на волю Господа… Мир необратимо меняется, жизнь несет нам неожиданности разного рода, и лишь молитва да душевный разговор с супругом способны несколько унять мою тревогу. И, конечно же, дети…

Отец! Обычно в своих письмах я обращалась к матушке, но на этот раз пишу больше для тебя. В последнее время все чаще я стала задумываться о судьбе Италии. О том, что ждет ее в будущем… Как бы мне хотелось, чтобы Италия процветала и благоденствовала, чтобы ветры невзгод как можно меньше касались ее! Но, увы, мне кажется, что впереди у моей родины – серьезные испытания и большие потрясения. Но, отец! Всегда есть выбор. Таковы уж реалии сегодняшнего дня, что теперь в наш мир ворвалась сила гораздо более великая, чем даже можно себе представить. Встречая вас, эта сила задает только один вопрос: «По-хорошему или по-плохому?» и в зависимости от ответа или идет к вам мягкой поступью, оделяя разными милостями, или же бьет прямо в голову железным кулаком. Ты догадываешься, о чем я пишу. Для этой силы нет никакого противодействия; нет смысла спорить с ней или пытаться ее перехитрить. С ней лучше просто соглашаться, ибо уже понятно, что тот, кто вступит с ней в противоречие или же недооценит ее мощь, наверняка проиграет.

Отец, мне страшно. Мне страшно оттого, что эта сила оказалась на стороне русских коммунистов, безбожников и разрушителей основ. Но я не могу не признать их правоту в том, что все люди достойны счастливой жизни в достатке, а не только избранные из высших классов. Голодный оборванный человек, которому нечем накормить своих детей, становится злым, и это зло падет на головы нас и наших детей. Именно этого я и боюсь. Но вместе с тем это чувство страха мной контролируется. Тем более что с неизбежным злом нам уже пришлось столкнуться и смириться (и это зло, несомненно, оказалось наименьшим из двух). Гораздо хуже беспокойство. А оно проистекает из того, что я переживаю о милой Италии, у которой все это впереди… Хочу просить тебя, папа – будь благоразумен, и когда к тебе придет человек, похожий на Мефистофеля, будь с ним вежлив и покладист, ибо, несмотря на это сходство, он служит другому, прямо противоположному господину.

Твоя любящая дочь Джованна Савойская. Писано поздно вечером 13 марта 1942 года в загородном дворце Евксиноград.»

14 марта 1942 года, 00:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Вр. И.Д. начальника генштаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов.

– Так, значит, еще и турки? – переспросил Верховный, выслушав развернутый, но без лишних отступлений от темы, рассказ Сергея Иванова о встрече с болгарским царем.

– Информация, товарищ Сталин, – ответил тот, – поступила к нам, когда встреча была уже согласована и менять что-то было поздно. Но, как видите, это сработало. Если в самом начале разговора Борис Фердинандович еще ерепенился, то, услышав о возможном турецком вторжении, сразу сделался будто шелковый.

– А если вы ошиблись? – спросил вождь, набивая трубку. – Ведь могут же быть эти сведения дезинформацией противника, а на самом деле никакой подготовки к вторжению в Болгарию не ведется…

– На самом деле, товарищ Сталин, – негромко сказал Василевский, – наша разведка обнаружила подготовку к передислокации большого количества турецких войск с Кавказского направления на Европейское. Готовясь напасть на Советский Союз вместе с гитлеровской Германией, турецкий генштаб разместил свою основную группировку в районе Трабзон – Карс – Эрдоган. На европейской части турецкой территории войска в тот момент отсутствовали, ибо Болгарию и Германию предполагалось иметь в союзниках. И теперь готовится передислокация в обратном направлении. Правда, пока сложно сказать, сколько войск будет переброшено во Фракию, а сколько останется под Карсом. Все же турецкие генералы должны учитывать нашу возможную реакцию на атаку Болгарии и не захотят слишком ослаблять рубежи на Кавказе.

– Мы это понимаем, – кивнул Верховный, – неясно только, зачем такая комбинация потребовалась англичанам…

– Дело в том, – сказал Сергей Иванов, – что на сегодняшний день Советский Союз так и не подписал так называемую Атлантическую хартию и, следовательно, не взял на себя никаких связанных с ней ограничений. Получается парадоксальная ситуация, когда фактически каждый бьется сам за себя. Единственные искренние союзники – это Советский Союз и Российская Федерация, которые со стороны выглядят эдаким двуединым и двухголовым орлом, у которого одна голова красная, а вторая трехцветная. Британия и СССР – это не союзники, а, скорее, попутчики. Британия и Соединенные Штаты союзники на Тихом океане против Японии, но в Европе Рузвельт уже сделал ставку на вас и на нас, а не на Черчилля. Даже после победы над нацизмом Великобритания будет не в состоянии перебросить на Тихий океан хоть сколь-нибудь значимые дополнительные контингенты, поэтому Рузвельту Черчилль неинтересен. Америка не воюет с Германией, пока та сама не объявит ей войну, а следовательно, базы в Великобритании американцам не нужны. Союз держав Оси тоже полон противоречий. У каждой страны в нем свой интерес: у Германии, у Италии, у Румынии и у Болгарии; Венгрия же вообще непонятно зачем ввязалась в эту авантюру. И совершенно отдельную войну на Тихом океане ведет Япония. Такой компанией хорошо ходить в грабительские набеги, и то потом требуется внимательно следить, чтобы при разделе добычи вчерашние союзники не перестреляли друг друга из кольтов или маузеров. И теперь Черчилль решил добавить в эту смесь хаоса – Турцию, которая, заключив союз с Великобританией, нападет на Болгарию.

– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – подрезав руками турок коммуникации связывающие Германию с немецкими войсками в Греции и на Крите, англичане рассчитывают с минимальными усилиями вернуть под свой контроль эти территории, а также пресечь продвижение Красной Армии на Балканском направлении…

– А также, – добавил Сергей Иванов, – не исключено, что Черчилль ставит перед собой цель спровоцировать советско-турецкую войну. И неважно, что для Турции такая война будет вообще последней в истории; главное, что продвижение Красной армии в Европу резко замедлится, а следовательно, будут соблюдены и вечные британские интересы. При этом англо-турецкий договор может быть составлен так хитро, что британцы будут освобождены от необходимости вступаться за Турцию в случае ее войны против Советского Союза.

– В таком случае, – сказал Верховный, чиркая спичкой, – Черчилль ведет очень опасную игру. Товарищ Иванов прав, угроза турецкого вторжения заставит Болгарию как можно скорее порвать все отношения с Германией и перейти на сторону Советского Союза. Да и остальные трижды призадумаются, стоит ли им и дальше иметь дело с англичанами. Уж слишком хорошо на Балканах помнят пятьсот лет турецкого ига. Товарищ Василевский, скажите, что мы можем противопоставить плану турецкого нападения на Болгарию – так сказать, немедленно, если оно случится уже завтра, а также в случае если это произойдет в несколько отдаленной перспективе?

– Немедленного нападения можно не опасаться, – ответил Василевский, – по нашим данным, процесс перегруппировки еще в самом начале. Связность между театрами военных действий у Турции не на высоте, так что подготовиться к нападению раньше чем через месяц турецкое командование не сумеет. К тому же, товарищ Иванов правильно заметил, что, скорее всего, вторжение в Болгарию случится через некоторое время после начала нашего большого наступления. Зная о низком качестве своих войск, турецкий главнокомандующий Фавзи Чекмак пожелает убедиться, что у Германии и ее союзников не осталось никаких резервов для противостояния турецким поползновениям…

Сталин внимательно посмотрел на Василевского и, выпустив клуб дыма, спросил:

– А если в Турции заподозрят, что мы знаем об их планах и очень сильно их не одобряем? Что тогда будет делать турецкое командование – отменит свою операцию или их обязательства перед Британией окажутся важнее риска военного столкновения с Советским Союзом?

– Я, товарищ Сталин, – пожал плечами Василевский, – честно говоря, не знаю, насколько серьезно турецкое командование воспримет угрозу такого неодобрения. Еще совсем недавно мы делали все, чтобы избежать совсем ненужной нам войны с Турцией, и, вероятно, возможное неудовольствие Советского Союза по поводу нападения на Болгарию сочтут не стоящим внимания.

– Скажите, товарищ Василевский, – хмыкнул верховный, – а мы имеем резервы и все необходимое для того, чтобы выразить свое неудовольствие туркам, так сказать, в материальной форме?

– Прикрытие советско-турецкой границы осуществляет Закавказский фронт, – отрапортовал Василевский, – на данный момент это четыре армии, имеющие в своем составе девятнадцать стрелковых и горнострелковых дивизий, или триста тысяч бойцов и командиров. Вполне достаточно, чтобы сдерживать турецкое вторжение на территорию Советского Закавказья, и это почти в полтора раза больше сил, чем имел Кавказский фронт первой мировой войны. Противостоящая нам группировка турецкой армии в Закавказье после проведенной в Турции тотальной мобилизации имеет в своем составе до пятидесяти дивизий и более полумиллиона солдат и офицеров. Дошло до того, что под ружье были призваны аскеры старше шестидесяти и офицеры старше шестидесяти пяти лет. И в то же время должен заметить, что в той, другой истории, Черчилль тоже уговаривал турок вступить в войну против Германии и ее сателлитов, но президент Иненю принимая британские подачки, разрешения на начало войны не давал. Мол, Турция к войне не готова. Так что переброской войск во Фракию все может и ограничиться, особенно если в Анкаре будут знать, что нападение на Болгарию может иметь для Турции очень серьезные последствия…

– А вы что скажете, товарищ Иванов? – спросил Верховный. – Ведь, насколько нам известно, у вас там, в будущем, Турция тоже откалывала разные непредсказуемые коленца…

– Начать надо с того, – сказал Сергей Иванов, – что Иненю – это далеко не Эрдоган. Здешний турецкий президент значительно разумней и осторожней. Прошли те времена, когда Турция была львом, нападающим на равного или даже более сильного противника. Теперь это падальщик, который может сожрать только то, что уже не способно защищаться. Именно поэтому в 1939-40 годах Турция придерживалась англо-французских позиций, после краха Франции перешла в прогерманский лагерь, а после разгрома немцев под Сталинградом снова стала симпатизировать антигитлеровской коалиции. В нашей истории было только два ключевых момента, когда существовал реальный риск нападения Турции на Советское Закавказье. Первый такой критический момент наступил осенью срок первого года, когда могла пасть Москва, что означало полный военно-политический крах Советского Союза, а второй – это возможный проигрыш Красной Армией Сталинградской битвы, что как минимум отрезало бы от Центральной России все Среднеазиатские и Закавказские республики. Когда Иненю и компания поняли, что это сценарий не осуществится никогда, они тут же поспешили сменить флаг и пристать к противоположному берегу. Тут у вас этот процесс завершился намного быстрее, о падении Москвы даже в самый разгар Смоленского сражения речи еще не шло, а уж слово «Сталинград» вспоминают только в связке с распложенным там тракторным, то есть танковым, заводом.

– Вы думаете, – кивнул Верховный, – что даже несмотря на подавляющее численное превосходство, турки не решатся напасть на Болгарию ровно до тех пор, пока не убедятся в ее полной беззащитности?

Именно так, товарищ Сталин, – согласился с Верховным Сергей Иванов, – Иненю будет вымогать у британского борова деньги и военно-техническое сотрудничество, пока Красная Армия не придет на Балканы и все будет кончено. Потом то же самое продолжится под предлогом противостояния советской угрозе. Впрочем, терпение Черчилля может лопнуть раньше, поэтому войска к болгарской границе Иненю все-таки перебросит, и также не исключены кровавые провокации и пограничные инциденты. Все дело в том, что Советскому союзу выгодно, чтобы Турция все-таки напала на Болгарию, находящуюся под нашей защитой… или лучше, чтобы она воздержалась бы от этого шага?

– Если исходить из обстановки прямо здесь и сейчас, – сказал Сталин, – то лучше, чтобы турки просидели всю войну тихо, как мыши под веником. Если же рассматривать послевоенную ситуацию во всем многообразии ее проявлений, то лучше, если Турция, подобно Финляндии, даст повод к своему военному разгрому и полному уничтожению. Чтобы вражеские ракеты не стояли у наших границ, а корабли недружественных держав не шастали по Черному морю как у себя дома. Есть мнение, что если Турция воздержится от нападения – это несколько сэкономит наши силы сейчас, зато создаст трудноустранимую уязвимость в послевоенный период. Но и с военной, и с дипломатической точки зрения, все должно быть сделано идеально. Турция должна предстать агрессором и грабителем, болгарский народ – невинной жертвой, а Красная Армия – благородным мстителем за всех униженных и оскобленных. И уж тем более недопустим риск военной неудачи этой операции. Вы, товарищ Василевский, должны рассчитать необходимый наряд сил и средств, а также подумать о том, как встроить эту операцию в общий разгром немецко-фашистских захватчиков на южном фланге советско-германского фронта. Также необходимо подобрать кандидатуры командующих на Закавказский и Болгарский фронты, потому что есть мнение, что товарищ Козлов (командующий Закавказским фронтом) не вполне соответствует занимаемой им должности. Нужно подобрать кого-нибудь с более высоким уровнем репутации. А то, понимаешь, генералов много, а воевать-то и некому. Вам все ясно, товарищ Василевский?

– Так точно, товарищ Сталин, – вытянулся Василевский, – задание понятно.

– Тогда идите и немедленно приступайте к работе, – кивнул Верховный, – а мы тут с товарищем Ивановым переговорим о чисто политических аспектах балканского вопроса.

Пять минут спустя там же.

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов.

Когда за генералом Василевским закрылась дверь, Верховный положил трубку в пепельницу и задумчиво спросил:

– Так значит, товарищ Иванов, вы все же считаете, что Болгария должна стать еще одной советской республикой?

– А разве у вас, товарищ Сталин, на эту тему имеется какое-то другое мнение? – вопросом на вопрос ответил Сергей Иванов. – Республики Прибалтики, Молдавская Эс-Эс-Эр, да и недавняя судьба Финляндии говорит нам о той политике, которой советское руководство придерживается в отношении малых европейских стран. Исключением из этого правила пока является только Монголия и Тувинская республика. Впрочем, в нашем прошлом Туву, – видимо, из-за ее малости, – тоже включили в состав РСФСР, только на правах автономии.

– Да, – сказал Вождь, – вы не ошиблись. Мы действительно планируем включить Болгарию и не только ее, в состав Советского Союза. Но это не все. Скажите, как вы представляете себе сочетание советской власти и монархии, пусть даже она три раза конституционная?

– А точно также, – ответил Иванов, – как сочетание конституционной монархии и буржуазного парламентаризма. Вы же, товарищ Сталин, не догматик, а практик, и должны понимать, что советская система – это тот же парламентаризм, только предусматривающий руководящую и направляющую роль одной единственно верной коммунистической партии. А у той в отсутствии естественных ориентиров через какое-то время начинается разброд и шатание. И желание, то есть воля, масс, при этом ничего не значит, поскольку руководят этой партией люди, давно от этих масс оторвавшиеся. Можно даже сказать, что это чисто партийная аристократия. Как это бывает, когда партия загнивает и тянет за собой руководимое и направляемое государство, мы проходили у нас во времена развитого социализма.

– Мы тоже много об этом думали, – сказал Сталин, пройдясь по кабинету туда-сюда, – но пока не пришли ни к какому определенному выводу. Понятно только то, что нужен какой-то контролирующий орган, задача которого – содержать партию в моральной и идеологической чистоте, не скатываясь в догматизм. Но тридцать седьмой год показал, что будет, если доверить эту функцию карательным органам и оставить их без надлежащего внешнего контроля. Получается замкнутый круг. Партия должна контролировать органы, а те, в свою очередь, обязаны контролировать партию. Но скажите, товарищ Иванов, чем конституционная монархия может помочь решить эту проблему партийного строительства?

«Так-то оно так, – подумал Сергей Иванов, – вот только вот народ в этой схеме куда-то потерялся. Наверное, потому, что, пока не доходит до точки кипения, этот народ предпочитает безмолвствовать и даже в самой наидемократичнейшей системе в значительной части уклоняется от высказывания своего мнения даже через прямое тайное голосование. Но об этом сейчас говорить не стоит. Товарищ Сталин не поймет, потому что считается, что партия состоит из лучших представителей этого самого народа и управляет страной в его интересах. Плесень там пока что скромно прячется по темным углам, по крайней мере, до тех пор, пока у государственного штурвала стоит этот невысокий рыжеватый грузин с желтыми тигриными глазами.»

– Наличие-отсутствие конституционной монархии или, к примеру, президентского поста вовсе не решает вопросы партийного строительства и контроля за органами госбезопасности, – сказал он вслух. – Для этого необходимо иметь другие механизмы. В данном случае сохранение конституционной монархии в полном соответствии с первоначальной Тырновской конституцией до минимума снизит сопротивление социальным преобразованиям со стороны традиционно настроенной части общества. И в первую очередь, со стороны самого царя Бориса, который является довольно незаурядной личностью и одновременно трагической фигурой. И статус конституционного монарха должен касаться только лично царя Бориса (как человека, сумевшего привести свою страну из вражеского лагеря на нашу сторону), но ни в коем случае не его наследника. И вообще, советская форма конституционной монархии должна быть сугубо временной формой государственного управления, предназначенной для царей, королей и прочих шахов, которые добровольно введут свои государства в состав Советского Союза…

– Говоря о таком, помимо Болгарии, вы, очевидно, имеете в виду Румынию и Персию? – хмыкнул Вождь.

– Именно так, – согласился Сергей Иванов. – Персидский шах Реза Пехлеви, в результате действий вашего преемника выпавшего из орбиты советского влияния, превратился в жестокого диктатора и верного слугу мирового империализма, а в Румынии, где монархию устранили через плебисцит, в итоге уже советская система выродилась в диктатуру Николае Чаушеску. Если этнокультурная доминанта какого-либо народа предусматривает подчинение одному лидеру, то у него этот лидер будет, как бы ни называлась эта должность. В противном случае мы имеем коллегиальное управление – совет старейшин и пляски под тамтамы. И тогда страной начинает управлять безликий «Комитет Пятисот», в котором никогда нет однозначного мнения и в котором никто ни за что не отвечает. Закономерно, что дело обычно заканчивается или развалом, или делегированием полномочий какому-нибудь первому консулу, лорду-протектору или верховному главнокомандующему…

Выслушав это, Верховный усмехнулся рыжие усы.

– Мы понимаем, кого вы имеете в виду, товарищ Иванов, – сказал он, – и можем заверить, что никогда не стремились к этой должности.

– То есть, – сказал его собеседник, – товарищи из ЦК были согласны, надувая щеки, играть в коллегиальное управление, но как только запахло паленым, они тут же вручили вам бразды правления и умыли руки, снимая с себя ответственность. Вам – потому что больше было некому. Ни у кого больше не нашлось ни достаточного умения, ни мужества и оптимизма, чтобы в такой тяжелый момент встать за штурвал государства. В сытое и спокойное время вскарабкаться на трон рвется каждый дурак, а вот когда грохочут пушки и в выбитых окнах воет штормовой ветер, то далеко не каждый согласен брать на себя ответственность.

Сталин кивнул и неожиданно спросил:

– А этот царь Борис – как он вам показался при личной встрече? Стоящий человек или такое же пустое место, как наш последний царь Николашка?

– Болгарский царь Борис, – сказал Сергей Иванов, – не такой отчаянный боец, как товарищ Сталин, но и не такое пустое место, как царь Николай Второй. Как раз заготовка на конституционного монарха, который действует только исключительно в рамках своих монарших прерогатив. К личной власти не стремится. Нынешний премьер-министр Богдан Филов, идейный нацист, гитлерофил и мерзавец, набрал себе столько полномочий, что вполне серьезно носит прозвище «царь-заместитель». Но власть нынешнего правительства будет длиться ровно до тех пор, пока царь Борис не решится сменить флаг. За ним, в смысле за царем Борисом, стоит патриотическая офицерская организация «Звено». В нашем прошлом после его смерти эти люди не стали поддерживать регентов, а присоединись к антифашистскому Отечественному фронту. Именно организация «Звено» в нашем прошлом осуществила переворот сорок четвертого года, который вывел Болгарию из фашистского блока и присоединил к антигитлеровской коалиции. Пока царь Борис жив, без его команды эти люди не шевельнут и пальцем. Кстати, действующая болгарская конституция – это весьма демократичный документ, дающий народу право вынести неудачному монарху вотум недоверия, заменить его наследником или избрать на его место совершенно постороннего человека. Прижизненная отставка монарха в болгарской политической системе не является чем-то особенным. Сам Борис заступил на место своего отца после того, как царя Фердинанда отстранили от престола и попросили убираться восвояси в свой родной Кобург.

– Ну что же, товарищ Иванов, – сказал Верховный, – теперь ваша позиция полностью понятна. Есть мнение, что мы можем на какое-то время отклониться от некоторых догм и попробовать в виде эксперимента сохранить в Болгарии ненаследуемую конституционную монархию. Разумеется, только в том случае, если болгарский царь и верные ему люди сами отринут союз с гитлеровской Германией и присоединят свою страну к Антигитлеровскому альянсу. А потом мы посмотрим на его поведение. Будет вести себя правильно – процарствует долго, как английская королева[14], а если нет – мы его тут же абдиктируем к чертовой матери.

– Кстати, товарищ Сталин, – сказал вдруг Сергей Иванов, вспомнивший, что советский вождь не любит недомолвок, – а ведь вы были правы. Царь Борис действительно попросился под руку Российской Федерации, в чем ему было отказано, так как мы не ищем здесь себе удела. Защищать здешнюю Болгарию от Турции мы будем, а вот брать ее под свое покровительство – нет.

Еще пятнадцать минут спустя, там же.

Когда Сергей Иванов ушел, Верховный Главнокомандующий задумался. Конституционная монархия для Болгарии, если ее царь будет лишен реальной власти – это так, мелочи. Гораздо серьезнее тот вой, который поднимется в ЦК, когда станет известно, что он пошел на столь вопиющее нарушение марксистских догм. Марксистов-практиков там мало, а догматиков, наоборот, много.

А ведь опасность совсем в другом. Вот уже семь месяцев его люди и люди Лаврентия по ту сторону Врат ищут ответ на главный вопрос: почему рухнула система социализма, обеспечившая стране исторический рывок от лаптей и сохи до ядерного оружия и космических ракет, пережившая тяжелейшую войну и восстановившая страну из руин? Что пошло не так, каких ошибок следует избегать и что еще следует сделать для того, чтобы первое в мире государство рабочих и крестьян стало богаче, сильнее и краше, чтобы преимущества системы социализма могли сказаться в полной мере, а недостатки по возможности были устранены?

И ведь правильно заметил товарищ Иванов: Россия по своей сути монархия, поэтому личность императора, генерального секретаря или президента после какого-то времени буквально впечатывается в государство. При нем, Сталине, это один Советский Союз, величественный и грозный. Но что будет, если его преемник, подобно Никитке, пустит в распыл все нажитое: политический авторитет, военную мощь, государственную безопасность и ту неуловимую нематериальную субстанцию, что позволяет людям ощущать советское государство своим. Девяносто первый год, если посмотреть на все процессы внимательно, начался сразу после его, Сталина, смерти в пятьдесят третьем году. Это именно тогда по, казалось бы, монолитному телу партии и государства побежали первые трещины…

Казалось бы, что проще: поройся в истории, подбери подходящую кандидатуру и сделай на нее ставку… Но среди членов ЦК и кандидатов таких людей нет. Там или ограниченные шорами работяги вроде Молотова, либо интриганы и повапленные гробы, место которых в подвале Лубянки. Двое перспективных персонажей имеются среди военных, и одного из них Вождь намерен испытать на болгарском направлении. Там не только воевать, там думать надо, причем сразу в государственном масштабе. Но пусть сначала товарищ Василевский сделает свой выбор, а товарищ Сталин в случае необходимости его поправит…

А чтобы возможному преемнику никто не мешал, необходимо железной рукой вычистить ЦК от преобладания в нем людей, в другой истории не оправдавших доверия партии и народа. Как верно заметил товарищ Иванов, людям с племенным сознанием не место в руководстве Великого Советского Государства. Что это за публика и кого она породила, сигналов из будущего больше чем достаточно. Еще одно напоминание о том, что сионизм – это тоже разновидность нацизма. Но никаких расстрелов и лагерей, ибо потомки такого не поймут. Может, и в самом деле организовать эдакий новый Израиль, куда и сплавить всю эту местечковую перхоть: кого в руководство, а кого и на поселение? Но расположено это место должно быть не в Палестине (ибо палестинцы ничем не провинились перед советским народом), и не на Дальнем Востоке, а на каком-нибудь острове, подальше от советских берегов. После разгрома Японии вытребовать под это дело Формозу – и свезти их всех туда оптом и поодиночке… Но это так, мечты. На самом деле действовать придется некоторое время спустя после окончания войны, тоньше и тщательней.

Часть 18. На восточном фронте без перемен

18 ноября 2018 года, 12:40. Московская область, государственная дача «Ново-Огарево».

Президент Путин и академик Велихов

Уже больше полугода научная команда академика Велихова (по ходу работы преобразованная в государственный научно-исследовательский центр «Опал») пыталась разгадать тот физический ребус, который представляли собой Врата, соединяющие между собою два мира. Как говорил сам академик: «мы изучаем шестимерного крокодила, который от головы до хвоста – шесть метров, а от хвоста до головы – четыре.»

Сначала это изучение шло ни шатко ни валко, поскольку не было ни теоретического аппарата, ни соответствующих приборов, так что информацию приходилось получать косвенным путем. Но потом, подобно тому как один сорвавшийся камень вызывает на горном склоне лавину, пошли фундаментальные открытия. Но остальной мир по этому поводу пока пребывал в блаженном неведении, ибо новообразованный ГНИЦ подчинялся напрямую президенту, а режим секретности нам был ничуть не меньшим чем в аналогичных конторах, разрабатывающих оружие на новых физических принципах.

И вот академик запросился на аудиенцию, не дожидаясь срока очередного доклада, который обычно проходил в первых числах каждого месяца. Такого за полгода не случалось еще ни разу, и президент пребывал в некотором недоумении по поводу причин такой торопливости обычно основательного ученого.

– Ну-с, Евгений Павлович, – сказал глава государства, приглашая своего гостя садиться, – должен сказать, что не ожидал увидеть вас так скоро, поэтому слушаю вас внимательно.

– Дело в том, Владимир Владимирович, – ответил академик, в волнении перебирая извлеченные из бювара бумаги, – что вы должны знать – мы установили, что межмировой портал, или, как его еще называют, Врата, имеет не совсем естественное происхождение.

– Что значит «не совсем естественное», Евгений Павлович? – удивленно спросил президент.

– Видите ли, Владимир Владимирович… – несколько смутившись, произнес академик, – нам удалось выяснить, что в метавселенной, включающей и наш мир и мир тысяча девятьсот сорок второго года, и множество других, нам неизвестных, существует еще одна пара миров, связанных между собой подобными порталами, но только рукотворного, так сказать, происхождения…

Некоторое время в президентском кабинете стояла тишина, хозяин поглядывал на визитера несколько оценивающим взглядом: «а не перегрелся ли милейший Евгений Павлович на работе?», а тот, сказав то, что должен был произнести в первую очередь, слегка расслабился и ждал наводящих вопросов со стороны собеседника. А тот не знал, что и сказать. Академик Велихов – человек серьезный, и мистификациями заниматься не будет. С другой стороны, уж очень неожиданное заявление…

– Так, значит, – наконец, собравшись с мыслями, спросил президент, – вы уже знаете, как можно создать такой портал?

Академик Велихов отрицающе покачал головой.

– Скорее, – сказал он, – пока мы лишь понимаем, что такой портал не мог образоваться естественным путем, кроме как в центре масс двойной черной дыры. Только там, где соприкасаются две сферы Шварцшильда, под воздействием разнонаправленных гравитационных сил чудовищной мощности возможны естественные искажения мирового континуума, приводящие к формированию межмировых пробоев. На поверхности планеты земного типа такие явления в естественной форме исключены.

– Постойте, Евгений Павлович, – сказал президент, – вы меня совсем запутали. Как тут, у нас под боком, могут существовать Врата, если, по вашим словам, для их функционирования необходимы мощности целой черной дыры?

– Я сказал, что черные дыры необходимы только для создания естественных межмировых каналов, которыми из-за чудовищных гравитационных градиентов и жесткой радиации не в состоянии воспользоваться ни одно живое существо. Но наши Врата имеют не естественное, а косвенное техногенное происхождение, поэтому им черные дыры не нужны и даже вредны. Позвольте воспользоваться аналогией. Для того чтобы произвести свет, нам следует нагреть какое-нибудь тело до температуры в несколько тысяч градусов. Так работают Солнце, огонь свечи и электрическая лампочка. Девяносто семь процентов электроэнергии расходуется на нагрев окружающей среды, и только три процента – на создание видимого света. А теперь возьмем светодиодную лампочку. Расходуя то же количество электроэнергии на создание светового потока, она на порядок меньше тратит на нагрев, и этот нагрев – не основной процесс, вызывающий свечение, а побочный – связанный с электрическим сопротивлением полупроводникового кристалла.

– Так вы считаете, – кивнул президент, – что низкая энергоемкость Врат, то есть портала, говорит о его искусственном техногенном происхождении?

– Именно так, Владимир Владимирович, – подтвердил академик Велихов, – сделав некоторые допущения и произведя расчеты, мы пришли к выводу, что если отсутствует необходимость искривлять гравитацией евклидово пространство до его полного разрушения, то и энергозатраты на формирование портала с человеческой точки зрения будут вполне приемлемыми. Помните, я докладывал вам о том, что нами было обнаружено Ку-поле[15], которое размягчает пленку поверхностного натяжения мировых линий. У нас уже есть приборы, способные засечь существование этого поля и даже измерить его плотность. Плотность его внутри портала колеблется незначительно, и его величина при калибровке принята нами за единицу. Так вот – теоретически возможно получить Ку-поле нужной плотности, так сказать, напрямую, не прибегая к помощи гравитационных искажений, свойственных черным дырам. Мы просто пока не знаем, как этого добиться. Зато это умеют где-то в очень близком от нас мире, условно именуемом «плюс один». Именно там наши с вами альтернативные братья по разуму, тамошний президент Путин и академик Велихов организовали некоторое количество первичных порталов с хорошей пропускной способностью, связавших их мир с еще одним миром сорок первого-сорок второго годов. А наши Врата, то есть портал – это вторичное явление, образовавшееся в результате интерференции боковых лепестков излучения нескольких таких первичных порталов в том мире. И даже, более того – его, с позволения сказать, трасса, параллельна уже проложенным каналам, ведь это вторичное образование пробивало себе путь через области континуума с ослабленным сопротивлением, пронизанные уже сформированным Ку-полем…

Когда академик Велихов замолчал, переводя дух, президент внимательно посмотрел на него и спросил:

– Скажите, Евгений Павлович, а нам это, как вы его назвали, Ку-поле действительно так необходимо, чтобы ради его исследования вести игры с силами, которые с легкостью рвут границы между мирами?

– Ну как вам сказать, Владимир Владимирович, – вздохнул академик, – теоретически, если немного поменять математический аппарат, некоторые переменные сделать константами, а константы, наоборот, переменными, то мы получим средство мгновенной транспортировки материальных объектов на межзвездные расстояния, не связанное ограничением скорости света. В фантастической литературе это устройство именуется как прыжковый генератор. Опять же это чисто теоретическое предположение, которые мы пока не можем ни подтвердить, ни опровергнуть практическими экспериментами. Знание – это лучше, чем незнание, и это факт. К тому же, чтобы рвать границы между мирами в не предназначенных для этого местах, необходимо сосредоточить множество высокопроизводительных порталов на ограниченной площади и эксплуатировать их на пределе пропускной способности. Поэтому мы провели кое-какие исследовательские работы – в частности, произвели замеры плотности Ку-поля в нескольких сотнях точек на территории Российской федерации и даже Республик Донбасса, после чего попытались рассчитать предполагаемые точки размещения таких первичных порталов. И все они с допустимой точностью совпали с атомными электростанциями у западных границ России и предположительно Украины…

– Украины? – удивленно переспросил президент.

Академик Велихов пожал плечами.

– Построенная нами математическая модель, – сказал он, – показывает, что в формировании нашего портала в районе Красновичей приняли участие первичные порталы мира «плюс один», ассоциирующиеся со Смоленской, Курской и Чернобыльской АЭС. Очевидно, ваш двойник в мире «плюс один» был несколько более решителен в отношении этой территории.

Некоторое время президент сидел молча, погрузившись в собственные мысли, а потом спросил:

– Скажите, Евгений Павлович, почему вы называете тот мир, в котором установлены эти так называемые первичные порталы, миром «плюс один»?

– Предположительно, – ответил академик после некоторого раздумья, – что тот мир, который мы назвали «плюс один», опережает нас в историческом потоке на один шаг. Это что-то вроде вагонов в поезде, следующих один за другим. Хронофизика, как вы сами понимаете, еще весьма молодая наука, и мы еще не успели до конца проработать для нее понятийный аппарат…

– В таком случае, – кивнул президент, – как вы думаете, Евгений Павлович, почему там ни вы, ни ваши коллеги не смогли установить факта столь значительных утечек, что Врата после них образуются как бы сами по себе?

– Скорее всего, дело в том, – ответил академик, – что тамошние мы ничего подобного просто не видим. Ибо боковые лепестки излучения, вызванные работой первичных порталов, набегающим из будущего темпоральным потоком сносит в прошлое, то есть в наш мир, где оно и проявляется во всей своей красе. Ведь в непосредственных окрестностях действующего портала Ку-поле по мере удаления от объекта быстро идет на спад. Кстати, помимо уже имеющихся Врат, нам удалось обнаружить достаточно высокую концентрацию Ку-поля в окрестностях Донецка, похожую на созревший, но еще не прорвавшийся нарыв, и эту область мы ассоциировали с Нововоронежской, Ростовской и Запорожской атомными станциями… Очевидно, там работа порталов началась позже или нагрузка на них была значительно ниже…

– Да уж, – сказал президент, – так и хочется взять швабру и постучать по потолку, чтобы вели себя тише и не нарушали технику безопасности. Нам еще только новых Врат под Донецком не хватает. Как только они появятся, там начнется такое рубилово, что потом никакой армии не хватит затыкать дыры.

– Скорее всего, – пожал плечами академик Велихов, – все, что может произойти – произойдет, независимо от нашего желания. После разработки соответствующего оборудования мы можем помочь сформироваться новому, почти созревшему порталу где-нибудь в удобном и безопасном месте, но даже чисто теоретически я не могу предположить, как можно заставить нейтрализоваться уже сложившееся Ку-поле без отключения питающей его установки. Очевидно, для вашего двойника в мире «плюс один» межмировая торговля с тем Советским Союзом имеет большое значение, раз уж в европейской части страны портальные установки ставятся чуть не у каждого мало-мальски серьезного источника энергии…

Президент вздохнул.

– Да я бы и здесь тоже же бы не отказался, – сказал он, – если бы не знал о грозящих последствиях. Так что не обращайте внимания. Надеюсь, мне никогда не доведется встретиться со своим двойником, а то бы я сказал ему все, что думаю по этому поводу. Но сейчас это неважно. И большое спасибо, что сообщили обо всем заранее – теперь мы знаем чего следует опасаться и к чему готовиться. Думаю, что финансирование на ваш проект требуется еще увеличить. Фундаментальная наука стоит дорого, но без нее никак.

– Владимир Владимирович, – неожиданно сказал академик, – мы тут подумали, что если мир «плюс один» до недавних пор был близок к нашему так, что их нельзя было отличить без микроскопа, то, значит, и у нас наверняка велись похожие работы. Мы перешерстили все архивы, но не сумели найти ровным счетом ничего. Никаких работ, докторских и кандидатских диссертаций, на эту тему не защищалось, статей не издавалось, лабораторий и исследовательских центров под подобные задачи не формировалось – и это приводит меня в смущение.

– А так ли это важно, Евгений Павлович? – спросил президент, пожав плечами. – Мало ли по какой причине не сохранились материалы с грифом «Секретно» или было отказано в финансировании работ? Сейчас о другом думать надо. Вы только что подняли ставки до небес. Необходимо форсировать изучение этого вашего Ку-поля насколько это возможно. Финансирование мы обеспечим. Кроме того, нужно найти способ дать знать в мир «плюс один» о том, что они там опасно заигрались со своими порталами.

– Ваше последнее пожелание, Владимир Владимирович, – вздохнул академик, – едва ли выполнимо. Передать сообщение от нас в будущее, от которого мы по причинно-следственным связям уже оторвались, скорее всего, нереально. А может, я ошибаюсь? Теория хронофизики у нас пока сырая. Поэтому – работать, работать и еще раз работать.

Пятнадцать минут спустя, там же.

Академик ушел, а президент продолжал в задумчивости сидеть за столом. В связи с последними новостями ситуация не то чтобы осложнилась, но перестала быть двумерной. Кроме всего прочего, президент очень не любил ситуаций, в которых от него лично ничего не зависит. А тут дело обстоит именно так. Тот другой президент Путин, его злобный альтер-эго, со свистом рубит бабло, торгуя за золото со «своим» товарищем Сталиным, а щепки от этой лихой рубки летят прямо сюда. И тот ВВП о них даже не подозревает.

Президент все прекрасно понимал, он и сам делал все то же, только в более скромных масштабах, с одной стороны, пополняя увесистыми слитками желтого металла золотовалютные резервы, с другой стороны, разгоняя на полный ход имеющиеся промышленные мощности. Увеличившиеся резервы позволяли нарастить рублевую массу, которую, в свою очередь, можно было инвестировать и в средства производства и в социальные нужды, в оборону, и вообще туда, куда необходимо, за исключением вложений в американские трежерис[16]. Если бы у него тоже была возможность развернуть торговые операции без оглядки на пропускную способность единственных Врат, он бы лично ее не упустил.

Поэтому разрастание портала будет только продолжаться, ибо тот, другой, Сталин, имея возможность крайне дешево[17] закупать все необходимое в будущем, наверняка форсирует свою программу индустриализации и технического перевооружения. Уж президенту России известно, что СССР на той стороне Врат нуждается буквально во всем. Там требуются не только машины и оборудование (что тоже очень важно), но также сырье и материалы, в частности алюминий в слитках, дюраль в листах и сортовой прокат. Здесь поставки гражданской продукции из-за низкой пропускной способности единственных Врат шли в час по чайной ложке, но заявки на них Наркоматом Внешней Торговли СССР (которым рулил небезызвестный Анастас Микоян) оказались расписаны лет на десять вперед. Так что у президента имелось полное представление о том, что должно твориться на десятке техногенных Врат с пропускной способностью двухпутной железной дороги.

Это здесь, в этом мире, Врата «ляпнулись» куда попало, не имея в непосредственной близости ни линий электропередач, ни крупных железнодорожных узлов, а вот вычисленные командой академика Велихова источники Ку-поля в ином мире явно тяготели не только к атомным электростанциям, но и к крупным транспортным узлам. Также президенту была хорошо известна зависимость увеличения пропускной способности Врат в зависимости от пропускаемого тоннажа, а также имелось понимание, что техногенный портал и без тренировки должен обладать очень низким сопротивлением. Кроме всего прочего, это значило, что все энергия, затраченная в ходе функционирования техногенных порталов и с неким КПД преобразованная в Ку-поле, будет сброшена в этот мир. Но это еще ничего. Если в той паре миров СССР при неограниченной поддержке из будущего в кратчайшие сроки поставил на колени всю Европу (в чем президент не сомневался) и понатыкал там своих Врат, то в ближайшем будущем быстрого роста напряженности Ку-поля следовало ожидать и к западу от границ бывшего СССР. Любой ценой следовало избежать неконтролируемого развития ситуации в тот момент, когда из-за слишком активных действий «соседей» этот мир станет похож на источенную головку швейцарского сыра. Когда у каждой страны появятся свои Врата, действительно может начаться черт знает что…

Но и это тоже не самое главное. То, что только что сообщил академик Велихов, оказалось лишь окончательным штрихом в сложившейся картине. Главным было отношение к войне, идущей за Вратами. Общество поляризовалось на две неравные части. Ничтожное меньшинство (по «странному» совпадению включающее себя экономический блок правительства и самого премьера) высказывали резкое неприятие поддержки злейшего тирана всех времен и народов, а подавляющее большинство россиян, напротив, сочувствовало борьбе своих дедов или даже записывались добровольцами в РККА или соединения в составе экспедиционных сил. Сам президент как простой человек из народа, и тем более коренной питерец, чья семье хлебнула тягот той войны через край, сочувствовал сражающейся Красной Армии и совсем не переживал за страдания «несчастных» солдат вермахта и белофинских интервентов, ибо те все свое заслужили сполна. Но вот злобное шипение и кислые лица в ближайшем окружении доставляли отнюдь не удовольствие. Прямо никто ничего сказать президенту не мог, но напряженное ожидание в элите стало напоминать заряд накапливающегося статического электричества, которое вот-вот разразится трескучей искрой.

Особенно бурлением фекалий отличается политическая жизнь в социальных сетях, в которые большинство населения, занятое своими ежедневными заботами, даже не заглядывает. А если и заглянет, то нарвется на такой заряд злобы, желчи и уксуса, что у любого нормального человека сразу возникнет мысль о восстановлении в уголовном кодексе пресловутой 58-й статьи с санкцией «десять лет строгого расстрела». Интернет переполнен злобными «небратьями», «одухотворенными творцами», поклонниками Града на Холме, представителями маргинальных политических течений (как справа, так и слева), либерально ориентированной школотой и прочими добровольными помощниками немецкой армии (госдепа), а также платными ботами-соросятами. Последние «висят» в сетях по нескольку человек под одним ником сутками напролет, сменяя друг друга; обычный живой человек так не может. «Лучше бы отдали эти деньги пенсионерам, детям, спортсменам, творческим личностям», – вещают они сутки напролет. Ну и, конечно же, коронное: «Путин должен уйти».

Он и уйдет… со временем, ибо никто из людей не бессмертен; но вот сейчас ситуация по факту получается дурацкая. Перед выборами обещал людям повышение благосостояния, а дал повышение пенсионного возраста. Премьер-министр, «отсидевший» на этом посту уже шесть лет, обещает, что еще два года – и все-все в стране будет налажено: экономика поднимется, бизнес расцветет и каждый бедняк станет зажиточным мелким предпринимателем, только давайте не будем злить коллективный Запад. И в то же время есть понимание, что все это пустые обещания. Вот пройдет еще два года – и они попросят еще два, а то и все четыре… а потом, едва нынешний президент выпустит вожжи из рук, как все эта компания кинется к тому самому Западу мириться, то есть сдаваться. Причем на любых условиях. Проходили такое уже в начале девяностых. Единственное лекарство от этой болезни – выбрать себе кандидата в преемники и двигать его вперед, так, чтобы эта кодла знала, что после смены власти ей будет еще хуже.

Одни фигуры в его окружении, хоть и подходят идейно, но являются представителями того же стареющего поколения. Другие, помоложе, не оправдали его доверия и оказались либо безответственными болтунами и переливателями из пустого в порожнее, либо просто не показали выдающихся управленческих качеств. Еще президенту врезались в память слова академика, что «там» его двойник, очевидно, поступил с Украиной самым решительным образом и что если тамошние Врата продолжают работать, то понятно, что ничего ему за это не было. Тогда, в четырнадцатом, он не решился вскрыть это смердящий нарыв – и вот уже четыре года гнусный бандеровский мизерабль самим своим существованием отравляет жизнь России.

Удар по националистическому украинскому режиму будет означать полный разрыв с Западом, конец эпохи, когда Россия буквально навязывалась европейским элитам со своими «потоками»: северным, южным и турецким; сразу потеряет смысл членство в ВТО, ПАСЕ и других организациях, предназначенных сдерживать Россию за ее же деньги. Этот удар вызовет испуг и среди других лимитрофов – как дружественных, так и не очень. Ведь после Киева они могут оказаться следующими на очереди. И в то же время это будет означать истинный суверенитет и независимость, опору на собственные силы и заявку на роль Великой Державы. Или все-таки лучше сначала завершить разгром врага за Вратами, а уже потом начинать наводить порядок у собственных границ, не распыляясь на две параллельных задачи? Наверное, так все же будет правильнее. А пока необходимо обратиться к народу и поставить перед правительством и Госдумой новые задачи, предупредив, что неисполнение чревато отставкой и другими проблемами. Они и до этого исполняли порученное спустя рукава, так что и теперь никуда не денутся и дадут повод хорошенько прошерстить верхушку.

27 марта 1942 года. Полдень. Турция. Анкара. Площадь Кызылай. Дворец президента Турции «Чанкая».

Президент Турецкой республики Исмет Инёню, урожденный Мустафа Исмет-паша.

За окнами президентского кабинета вовсю цвела весна, но людям, которые решали здесь вопросы жизни и смерти, было отнюдь не до природных красот. Еще совсем недавно Турция была союзником Англии и Франции, потом, сменив сторону, она, послушно следуя в германском фарватере, готовилась к вторжению в СССР. Формально соблюдая нейтралитет, президент Иненю поставлял Гитлеру различное стратегическое сырьё и пропускал итальянские и германские военные корабли в Чёрное море. Помимо того, в Турции действовали антисоветские организации исламистского и пантюркистского толка. В те дни немецкий посол фон Папен докладывал в Берлин: «Турция в высшей степени заинтересована в уничтожении русского колосса…», а миллионная группировка турецких войск сосредотачивалась на Кавказском направлении.

Но потом на Среднерусской равнине образовались Врата – и из них вылезли веселые ребята, сразу напомнившие изумленным туркам солдат недоброй памяти Топал-паши (Суворова) и Ак-паши (Скобелева). Началась вторая фаза Смоленского сражения, стремительная и беспощадная. Кровь германских аскеров рекой потекла по русской земле, и президент Иненю возблагодарил Аллаха за то, что Турция не последовала примеру других германских сателлитов и не влезла в эту войну с первого дня. В этой схватке русские были безжалостны и неутомимы, в результате, когда вокруг Смоленска закончился кровавый танец с саблями, германская группа армий «Центр» оказалась полностью уничтоженной. Как только все закончилось, делегация турецкого генштаба посетила «неприступный» рубеж германской обороны пор Днепру и выслушала уверения фельдмаршала Листа в том, что германские воины будут стоять на этом рубеже как скала. Но не успели турецкие военные деятели покинуть Восточный фронт, как русские взломали германскую «несокрушимую» оборону и нанесли вермахту очередное поражение – пусть и не такое масштабное как под Смоленском, зато не менее обидное и унизительное.

Прорыв дивизий экспедиционных сил к Риге указал турецким руководителям на тот факт, что Германия понесла тяжелые, можно сказать, смертельные потери и потеряла шанс выйти из войны победителем. Все дальнейшие телодвижения – это не больше чем судороги агонии, сотрясающие тело смертельно раненого бойца. Разумеется, если германскую армию оставят в покое, она залижет свои раны и оправится, но было очевидно, что русские не позволят ей такой роскоши. Их армия была многочисленнее и быстрее восстанавливалась после понесенных потерь. А еще Красная Армия быстро училась, а у немцев самые лучшие, хорошо обученные и укомплектованные соединения уже сгинули в бездонную прорву. Из этого следовал вывод, что Турции надо искать нового хозяина, – и как раз тут на горизонте возникли британские эмиссары, сладкоголосые как сирены. Нельзя сказать, что большие турецкие начальники сразу оказались очарованы их пением, но ржавый флюгер турецкой политики уже начал разворот на новый курс. На этот раз турецкая военная комиссия поехала в Александрию, где выслушивала заверения генерала Каннингема о нерушимости британских позиций перед лицом ужасного Роммеля.

К британской идее нападения на Болгарию в турецком генштабе отнеслись крайне осторожно. Во-первых – болгарская армия, не столь многочисленная, как турецкая, была значительно более боеспособной. Драться на пороге своих домов ее солдаты будут неистово. Для турецких генералов было желательно, чтобы большая ее часть оказалась усланной куда-нибудь к шайтану на кулички – например, на Восточный Фронт. Но царь Борис тоже не дурак и не желает отсылать подальше свою армию. Во-вторых – вторгнувшись в Болгарию, турки совершенно не хотят задевать интересы других крупных игроков, то есть русских и немцев. И те и другие представляли для них смертельную опасность, даже воюя между собой. Был риск огрести невкусных «пряников» с обеих сторон сразу. Для вермахта вторжение турок в Болгарию – это угроза коммуникациям немецкой группировки в Греции, а русские просто неравнодушны к своим меньшим братьям и непременно начнут оказывать им помощь хотя бы действиями авиации. При этом те русские, которые советские – это давно известное зло и полбеды. Со своим классовым подходом они могут и проигнорировать геноцид – до тех пор, пока не будет слишком поздно. Проигнорировал же их господин Ленин геноцид понтийских греков только потому, что у тех ничего не двигалось в направлении социализма. Зато русские из-за Врат ужасны и непредсказуемы, а потому риск, что ответом на вторжение турецкой армии в Болгарию станет разрушительный налет их авиации на Анкару, неоправданно велик. Как это бывает, турки видели на примере Берлина – улица Вильгельмштрассе, разнесенная вдребезги по кирпичику, и похороны главных нацистских бонз…

– Осторожность, осторожность и еще раз осторожность, господа, – сказал своим сподвижникам президент Иненю, – в этой игре мы не равны никому, и если против немцев мы еще как-то можем сопротивляться, поскольку не граничим с ними нигде и никак, то русские давно облизываются на некоторые наши сопредельные территории.

– Силы нашей группировки в Карсе и Эрдогане даже несколько превосходят те войска, которые большевики собрали в своей Кавказской армии, – сказал фельдмаршал Фавзи Чакмак. – Думаю, что вражеское наступление в таких условиях не имеет перспектив.

– В наших условиях, – устало сказал Иненю, – надо считать не только солдат, но и артиллерийские орудия, танки и самолеты. А их у русских большевиков гораздо больше, как и опыта современной войны. Но намного опаснее русские из будущего. С ними мы не сможем чувствовать себя в безопасности ни при каких обстоятельствах.

– И в то же время, господин президент, – сказал министр иностранных дел Нуман Меменчиоглы, – у нас нет ни малейшей надежды на то, что про нас в ходе этой войны просто забудут. Господин Сталин человек – крайне злопамятный, а ведь мы за последние пару лет дважды входили в состав враждебных ему коалиций. Нам известно, что в свое время, в сороковом году, русские большевики уже ставили возможность аннексии Западной Армении и Черноморских Проливов как условие своего присоединения к Берлинскому пакту. Тогда господин Гитлер предпочел отказать наглым посягательствам, предпочтя вступить в союз с Турецкой республикой, но теперь-то все будет совсем не так. Разгромив Германию, русские станут настолько сильны, что смогут брать все, что им понравится, без чьего-либо разрешения. Прошли те времена, когда Турция могла один на один сражаться с Российской Империей. Теперь русские прихлопнут нас без особых усилий и даже не вспотеют.

– Неужели вы считаете, что в случае русских поползновений Турцию не возьмут под свою защиту Великие Державы? – надувшись от важности, спросил фельдмаршал Фавзи Чакмак.

– Какие Великие Державы? – переспросил Нуман Меменчиоглы. – Франция разгромлена и впала в ничтожество, Германия будет разгромлена в ближайшее время, Америка далеко и занята своими делами, а Британия обескровлена схваткой на два фронта. Самой сильной Великой Державой континента после победы над Гитлером станет Советская Россия, и это неоспоримый факт. Надо понимать, что мистер Черчилль толкает нас на эту авантюру не для нашей собственной пользы, а исключительно для того, чтобы хоть немного затормозить русский натиск на запад и выиграть для себя еще немного времени. При этом его ни в малейшей степени не волнует то, что случится с Турцией после того как она выполнит предписанную ей роль. Мы для него не более чем расходный материал в большой политической игре. Еще раз повторю: в случае нашего нападения на Болгарию может случиться так, что русские и немцы, даже не сговариваясь, ударят по нам с двух сторон, в то время как болгары будут отчаянно сопротивляться и звать на помощь всех кого можно.

– Из ваших слов следует, – с мрачным видом произнес президент, – что выбор у нас невелик. В одном случае мы должны затаиться и ждать момента, когда у господина Сталина дойдут до нас руки, после чего безропотно погибнуть под ударом многократно превосходящих сил Красной Армии. Численность русских полчищ и их боевой опыт, полученный в ходе войны против вермахта, сделает действия нашей армии беспомощными, а сопротивление бессмысленным. В другом варианте мы нападаем на Болгарию, подставляемся под удар русских прямо сейчас, яростно сражаемся за свое существование, но все равно погибнем, так как соотношение сил будет совсем не в нашу пользу.

– Да, господин президент, – согласился Нуман Меменчиоглы, – вы совершенно правы. Правда, в первом случае у нас останется надежда, что после завершения боевых действий на Тихом океане страны Атлантического альянса все же попытаются установить свою гегемонию в Европе и отбросить русских обратно к ним на восток…

– Ничего они не попытаются! – с солдатской прямотой рявкнул Фавзи Чакмак. – Усталость от Великой Войны сделает англосаксонских политиков вялыми, а общественное мнение – чрезвычайно чувствительным к потерям. В лучшем случае мы получим слова моральной поддержки и поставки завалявшегося на складах устаревшего оружия. Что нам обещают англичане сейчас? Поставки своих танков, показавших свою полную беспомощность против немецких бронированных боевых машин генерала Роммеля? В свое время англичане совершили ошибку, вообразив, что в будущем на земле им придется воевать только с восставшими дикарями в колониях, и плоды этой ошибки они теперь пытаются сплавить к нам. Если бы нам пришлось воевать только против курдов, это еще можно было бы терпеть, но против русских, прошедших через бои с германской армией, их «Крусайдеры» – не более чем железные мишени с мотором.

– Так все же, господа, – спросил несколько сбитый с толку президент Иненю, – что нам все-таки делать в сложившейся ситуации?

– Готовиться к войне на два фронта, – отрубил фельдмаршал Фавзи Чакмак, – даже если придется уйти из проливов и Западной Армении, никто не должен сказать, что мы сделали это без боя. И бой этот должен быть таким жестоким, чтобы враг запомнил его надолго.

– Мы не настолько сильны для того чтобы делать глупости, – возразил ему Нуман Меменчиоглы. – В первую очередь мы должны попробовать договориться с русскими из будущего и большевиками. Натолкнувшись на упорное сопротивление, господин Сталин может захотеть гораздо большего, чем просто территории Западной Армении и зоны Черноморских Проливов. В таком случае, быть может, сама Турция прекратит свое существование как независимое государство.

Исмет Иненю некоторое время задумчиво молчал, после чего изрек:

– В таком случае, вы, Чакмак-паша, делайте то, что должны делать. Готовьтесь к войне, проводите мобилизацию и стройте укрепления – как на Кавказе, так и на подступах к Стамбулу во Фракии. И обратите особое внимание на курдов – эти бандиты не должны ударить нам в спину. Если придется, то наши аскеры должны сражаться как львы и заставлять врага дорогой ценой платить за свои успехи. А вы, господин Меменчиоглы, попытайтесь договориться с русскими, англичанами, немцами; ведите переговоры, плетите интриги, имея в виду, что мы будем выполнять только те обещания, которые будут выгодны самой Турции. Попробуйте получить у англичан еще оружия, – пусть оно устаревшее и плохо подходит для современной войны. Возможно, еще придет такое время, когда мы будем рады и таким танкам… И одновременно постарайтесь выпросить хоть что-то у немцев. Скажите им, что мы собираемся сражаться с Большевистской Россией, и поэтому нам нужно как можно больше новых пушек, танков и самолетов. Русским вы должны говорить, что мы согласны на все их требования, но что нам при этом угрожают войной немцы и даже англичане. Одним словом, юлите, выкручивайтесь, делайте все возможное для того, чтобы оттянуть и ослабить удар по нашему государству. И не бойтесь заключать договоренности – мы все равно не исполним ничего, что пойдет во вред нашим интересам.

2 апреля 1942 года, Юго-западный фронт, село Слобожанское, на левом берегу Днепра напротив Днепропетровска.

подполковник Петр Васильевич Погорелов, командир 4-й отдельной десантно-штурмовой мотострелковой бригады РККА.

Вот я и комбриг, командир Красной армии. Никогда не думал, что дослужусь до чего-то большего, чем командир батальона или начальник штаба полка. Но на войне люди растут быстро. Майора и комбата я получил после Смоленского сражения, а подполковником с переходом в РККА стал после прорыва к Риге. Тогда я по ротации должен был убыть обратно в двадцать первый век, чтобы освободить место в штате следующему счастливцу, но написал рапорт о переводе в РККА, и начальство не стало меня удерживать. Много нас таких, российских офицеров, сражается на фронтах, получая реальный боевой опыт и передавая свои навыки дедам-прадедам. А у меня это еще и личное. Я вместе со своей ротой первым встретил этих тварей в нашем мире, и теперь просто обязан расписаться на рейхстаге: «Развалинами Берлина удовлетворен! Погорелов».

Первым делом по прибытию на новое место службы, в волжский городок Камышин, я узнал, что бригаду, которой мне поручили командовать, еще требуется сформировать. На тот момент бойцы и командиры РККА были отдельно, добровольцы из двадцать первого века вроде меня – тоже отдельно, а техника только начала прибывать в пункт формирования. Советские у нас все понюхавшие пороха, недавно мобилизованных и не участвовавших в боевых действиях – таких нет. Почти все были ранены, почти половина побывала в немецком плену, а потом реабилитировала себя, сражаясь в штрафных-штурмовых батальона РККА. Опыт – его, как говорится, не пропьешь. Добровольцы из Российской Федерации, как правило, классные специалисты: механики-водители, командиры боевых машин и наводчики. Есть и мотострелки, но их немного – в количестве, необходимом для инструкторской закваски. Также выходцы из двадцать первого века занимают четверть должностей в звене «взвод-рота-батальон». Местные командиры, как правило, набирались из тех, кто дрался рядом с нашими либо в Смоленском сражении, либо во время прорыва к Риге.

Между прочим, десантно-штурмовой моя бригада называется не потому, что ее предполагается десантировать во вражеский тыл с самолетов или высаживать на морской берег с кораблей. Совсем нет. Мы – тот консервный нож, что должен вскрывать вражескую оборону вдоль крупных водных преград. Ведь если посмотреть на карту, то становится ясно, что большинство рек в Европе текут поперек направления нашего наступления к Последнему Морю. Таких, как мы, совсем немного – лишь несколько бригад, которым при форсировании водных преград стоять на острие удара. Поэтому вся техника у нас плавающая, ввезенная из двадцать первого века, и не только восстановленная, но и модернизированная.

Мотострелковые подразделения укомплектованы снятыми с хранения и прошедшими капремонт доисторическими БМП-1. Помимо всего прочего, на ремонтно-восстановительном заводе у раритетов времен афганской войны ампутировали башни с гладкоствольными пушками «Гром» и дурацкими ПТРК первого поколения «Малютка», заменяя их боевыми модулями «Кливер-2» и «Кливер-3». «Кливеры» – штука серьезная, там все по-взрослому. «Двойка» комплектуется автоматической пушкой ТНС-37[18] с двухленточным питанием и зенитными углами возвышения, пусковой установкой для ПТРК «Корнет», пулеметом ПКТ, а также всепогодной АСУО[19] с возможностями ведения зенитного огня. Боекомплект: лента на сто осколочно-фугасных снарядов и лента на пятьдесят бронебойных к пушке, две тысячи патронов к пулемету, четыре ракеты для ПТРК и два ПЗРК типа «Стрела-2». ПЗРК и запасные ракеты к «Корнету» хранятся под сиденьями в десантном отсеке. «Тройка» и проще, и в чем-то даже брутальнее. В ее башне вместо ТНС-37 при той же АСУО установлена качающаяся часть буксируемой зенитной установки ЗУ-23 с боекомплектом в пятьсот снарядов. Такими машинами комплектуются разведывательные подразделения и взводы прикрытия командных пунктов, а также минометных и артиллерийских батарей. Плотность огня у этой машинки страшная. Если в воздухе к своему несчастью появятся люфты, то мало им тоже не покажется. Никто не уйдет неотоваренным.

В качестве средств артиллерийской поддержки в бригаде из шести мотострелковых батальонов имеется гаубичный самоходный дивизион, укомплектованный плавающими САУ 2С1. Дополнительно каждый батальон усилен батареей из четырех 120-мм минометов, а на каждую мотострелковую роту выделено по четыре самоходных автоматических 82-мм миномета «Василек» на шасси все той же БМП-1. Единственное, чего нет – это специализированных противотанковых подразделений. «Тигров» еще нет, а весь остальной германский бронезверинец поражается 37-мм пушками БМП, имеющими дистанцию в пятьсот метров для пробития брони немецких средних танков в лобовой проекции и до километра в борт и корму. Кроме того, «на сладкое» для немецких панцерманов на каждой боевой машине пехоты имеется по четыре «Корнета», а в каждом мотострелковом отделении – по одному РПГ, а в штурмовых взводах – и РПО (реактивный пехотный огнемет).

Ну а пехота, для пущего «удовольствия» противника, тоже вооружена отнюдь не «мосинками», СВТ и пехотными «дегтярями», а извлеченными из наших мобрезервов автоматами Калашникова под патрон сорок третьего года и пулеметами «Печенег». И даже экипажи боевых машин, водители и минометчики с артиллеристами, которым стрелковый бой не обязателен, имеют в качестве личного оружия самозарядные карабины Симонова и пистолеты-пулеметы ППС. Так что даже при отсутствии специализированного противотанкового дивизиона штаты у нас в сравнении со стандартными стрелковыми дивизиями РККА очень «жирные», и, соответственно, надежды, возлагаемые на бригады нового штата, очень велики. А ведь эти надежды нам еще придется оправдывать, в жестоких боях прокладывая путь к будущей Победе, чтобы снова над развалинами Берлина развевалось Красное Знамя, а все прочие страны в мире нас боялись и уважали.

Мой начальник штаба и заместитель – майор Андрей Васильевич Маркин. Он тоже воюет с самого начала, но только не с момента открытия Врат, а с двадцать второго июня, отступая от самого Бреста. Несколько раз он попадал в окружение, выходил из них и снова оказывался в котле. В последнее окружение он угодил под Кричевом в результате прорыва второй панцергруппы Гудериана – того самого, что в нашем мире привел к окружению Юго-Западного фронта, а в этом притащил немцев к новорожденным Вратам и бросил их на съедение нашим экспедиционным силам. В боях под Кричевом майор Маркин был тяжело ранен и вместе с остатками своего полка, больше напоминавшими неполный взвод, выходил из Кричевского окружения в южном направлении. Так что опыта войны у моего начальника штаба предостаточно. Причем опыта крайне негативного, появившегося в результате глубоких окружений и тяжелых сражений, когда на полк, в ходе боев ужавшийся по численности до батальона, наваливалась полнокровная германская танковая дивизия и продавливала «нерушимую» оборону многотонной массой брони, численным превосходством в пехоте, господствующими в воздухе «юнкерсами» и «хейнкелями» и тяжестью артиллерийских залпов.

Но конец у этой истории все же оказался счастливым, потому что навстречу отступающим окруженцам от раскрывшихся Врат, гремя огнем, сверкая блеском стали, уже мчались передовые батальонные тактические группы нашей 144-й мотострелковой дивизии, которая только что поимела наглеца Моделя и жаждала новой крови и новой славы. И немцы еще несколькими днями ранее упивавшиеся своим могуществом и безнаказанностью из охотников сами превратились в беспомощных жертв. На такое передовое подразделение, устраивавшее немцам локальный Армагеддон, и натолкнулись остатки 125-го стрелкового полка, после чего для майора Маркина началась новая жизнь. Новая – потому что в нашем прошлом он так и не вышел из своего последнего окружения и числится в наших архивах пропавшим без вести, предположительно погибшим. Состояние его нагноившейся раны в условиях местной суровой действительности грозило либо тяжелой инвалидностью в случае ампутации ноги, либо смертью от заражения крови – в случае если бы его просто не дотащили до госпиталя. Но Андрей Васильевич попал не в местный госпиталь, переполненный ранеными и страдающий от нехватки медикаментов (у немцев было не лучше), а к нам в двадцать первый век, где его достаточно быстро поставили на обе ноги. Ну а потом, после завершения лечения, по согласованию с советским командованием, майора Маркина, как и других красных командиров, проходивших лечение в наших госпиталях, направили на курсы повышения квалификации.

Там у нас товарищ майор научился не вздрагивать при виде человека в погонах и отчасти утратил пиетет перед мудростью партии, зато еще сильнее зауважал Иосифа Виссарионовича. Уж рожи «товарища» Зюганова, вещающего из «ящика» всякие благоглупости для этого было достаточно, как и знаний об истории этой самой партии, которую после смерти ныне здравствующего Вождя поочередно возглавляли разные придурки. Таким образом, из правоверного коммуниста (а тут это понятие все больше сближается с определением «твердокаменный троцкист») Андрей Васильевич превратился в фанатичного большевика-сталиниста, советского патриота, считающего, что Мировая Революция – дело, конечно, важное, но происходить она должна путем поэтапного расширения Советского Союза на всю планету. В остальном майор Маркин – нормальный компетентный командир (не чета некоторым), не впавший в отчаяние в дни тяжелых поражений и не заразившийся шапкозакидательством после того, как положение в корне изменилось. Мы с ним – боевые товарищи, как два сапога пара; оба понимаем, что бригада готовится не к парадному смотру, а к тяжелым боям, и что экзамен у нас будут принимать немцы при перевесе втрое-вчетверо на одного не в нашу пользу.

Но майором Маркиным и мною командный состав бригады не исчерпывается. Поскольку в Красной Армии без политработников никак, то и у нас он тоже есть. Старший политрук Бородухин Петр Михайлович, верный боец за дело Ленина-Сталина, 1906 года рождения, из рабочих, бывший председатель парткома в железнодорожных мастерских, призван по призыву в июле сорок первого, воевал на юго-западном фронте в 6-й армии, в начале августа был ранен и эвакуирован в тыл. И весьма вовремя, поскольку те, кто остался на месте, неделю спустя попали в окружение и сгинули в Уманской яме[20]. Мы ничем не могли помочь этим несчастным, ведь, когда они умирали от голода и издевательств, дивизии экспедиционных сил были заняты тем, что рубили в капусту германскую группу армий «Центр». А когда мы закончили с этим богоугодным занятием и осмотрелись по сторонам, спасать там было уже некого.

Поскольку наш комиссар человек во всех смыслах хороший, храбрый, прямой и честный и искренне верит в дело, за которое сражается, то я собрал наших добровольцев-будущенцев и отдал им негласный приказ не раздражать нашего комиссара критическими замечаниями и не нарушать его идеологическую девственность. Он сам со временем поймет, что не так все просто в этом мире, но мы должны понять его и морально поддержать, ведь будет жалко, если этот человек перестанет верить в коммунистическую идею, или, хуже того, начнет искать спасение от психической травмы на дне бутылки. А я с самого начала ничуть не сомневался в том, что рано или поздно товарищ Бородухин узнает о нашем будущем все нелицеприятные с его точки зрения факты. Ведь не слепой же он и не глухой. И слухи о нашей запортальной России в народе ходят самые запредельные; правда, те кто у нас на самом деле бывал (как, например, майор Маркин), знают, что не все так однозначно.

Так и получилось. Где-то через неделю после своего прибытия в пункт формирования бригады (а прибыл он одним из последних) старший политрук зашел в штабной кунг и плотно прикрыл за собой дверь. Перед этим он довольно долго смущенно шаркал ногами по решетчатым ступенькам, делая вид, что очищает сапоги от налипшей на них весенней снеговой каши, но на самом деле просто не решаясь войти. В тот момент на месте мы с майором Маркиным были только вдвоем, и, видимо, комиссар специально подбирал момент для разговора без лишних свидетелей. Правильно поняв это немое предисловие, мы с Андреем Васильевичем заговорщицки переглянулись.

– Наверное, лучше будет, если я сейчас уйду, – тихо сказал начальник штаба, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Да не уж, оставайтесь, – так же тихо возразил я, – товарищ Бородухин вас не съест. Он у нас далеко не самый худший представитель племени политруков. По крайней мере, он верит в идею, а не отбывает номер ради карьеры, как некоторые.

Майор хоте что-то сказать, но не успел, потому что на пороге нарисовался наш комиссар…

– Товарищи командиры, – сказал он, – а ведь я теперь все знаю. И хочу вас спросить: почему вы сами сразу не рассказали мне обо всех подробностях? Товарищу Погорелову еще простительно, но вы-то, товарищ Маркин, советский человек и красный командир…

– Все мы сейчас советские люди, – сказал я, – и командиры Красной Армии тоже. И воюем мы не по приказу, а по велению души. Чтобы не было таких тварей, как гитлеровские фашисты, на нашей земле, – да и не только на нашей, но и вообще. Так что агитировать нас за советскую власть не надо. Мы за нее кровь проливаем – если не свою, так чужую. Так даже правильнее. Это немцы пусть умирают за своего фюрера и фатерлянд, а мы, убив их, должны двигаться дальше, чтобы бить следующих.

– Но как же, товарищ Погорелов, вы можете называть себя советскими людьми, когда вы советскую власть у себя свергли и компартию разогнали? – сказал комиссар.

– Во-первых, Петр Михайлович, – пожал я плечами, – компартию как таковую никто не разгонял. Она сама разложилась и самоустранилась от управления государством, а вслед за этим не очень-то стало понятно, какая у нас власть – советская или уже нет. Когда дело дошло до стрельбы, то, как мы сейчас понимаем, обе стороны были совершенно омерзительны. Драка шла не за идею, а за одну лишь власть и право разделить пирог общенародной собственности между своими людьми. Не было уже к тому моменту идеи, она вся выдохлась, а иначе тогдашний руководитель партии и государства не смог бы сдавать без боя геополитическому противнику один оборонительный рубеж за другим. Во-вторых – когда это случилось, мне было всего четыре года, а большинство наших бойцов-добровольцев и вовсе не родились на свет. И это не мешает нам, не знавшим в сознательном возрасте никакой советской власти, яростно драться за нее в этом мире – хоть в составе экспедиционных сил, хоть в рядах РККА. И я дам вам гарантию, что здесь мы проделаем с Германией то же самое, что тогда проделали наши деды и прадеды. Мы дойдем до Берлина, Вены, Праги и Будапешта и воткнем в развалины вражеских столиц наши красные флаги, чтобы и сто лет спустя все помнили, что воевать с русскими – это изощренная форма особо мучительного самоубийства.

– Да, товарищ Бородухин, – неожиданно горячо поддержал меня майор Маркин, – а если мы не дойдем, то после победы наши имена все равно напишут на развалинах рейхстага. Вы оглядитесь вокруг. Не знаю, специально так сделано или случайно получилось, но все, собранные в этой бригаде наши бойцы и командиры в том мире, где родился и жил подполковник Погорелов, на этот момент были уже покойниками. И вы, знаете ли, в том числе…

– Да, – сказал комиссар, протирая запотевшие очки носовым платком, – этот факт моей биографии мне прекрасно известен. Хоть и не положено, а я все равно воспользовался служебным положением и посмотрел свое дело. А там…

– Да не переживайте вы, товарищ Бородухин, – с сочувствием в голосе сказал майор Маркин, – напротив, так даже лучше, ведь ваша жизнь, как и положено, пишется теперь с чистого листа. А вы представьте, что кто-то прочтет про себя, что он герой и орденоносец, прошел всю войну без единой царапины, а позже достиг больших высот в партийно-государственной иерархии. Такое знание человека послабее способно свести с ума. А мы с вами как раньше не знали своего будущего, так и теперь не знаем, и меня, честно говоря, это радует.

– Да черт с ним, с моим будущим… – вздохнул комиссар, – я не про себя беспокоюсь, а про советскую власть. Ее будущее представляется мне чрезвычайно мрачным, особенно в свете того, что нам сейчас рассказал товарищ Погорелов.

– Об этом вы не беспокойтесь, – сказал я. – Беспокоиться за советскую власть – это работа товарища Сталина, который давно уже в курсе проблемы. А от нас требуется хорошо делать свое военное дело. Когда нас с вами пошлют на фронт, все следует устроить так, чтобы не наши бойцы и командиры погибали за Советскую Родину и товарища Сталина, а немецкие зольдатен унд официрен – за фатерлянд и любимого фюрера. И побольше, побольше… А наши, убив этих немцев, должны идти дальше на запад и убивать следующих – до тех пор, пока нация белокурых придурков, возомнившая себя господами, не будет вбита в прах по самые уши.

– Экий вы кровожадный, товарищ Погорелов, – вздохнул комиссар, – а как же пролетарский интернационализм и сознательность германского рабочего класса?

– Нет сейчас в Германии пролетариата в том смысле, который вкладывал в это слово товарищ Ленин, – вздохнул я. – Идеология фашизма тем и отличается от классического капитализма, что хозяева с рабочими заключают своего рода социальный договор. Рабочие должны вести себя смирно и помочь своим господам завоевать новые земли, жизненные пространства на востоке, а те, в свою очередь, обещают поделиться с ними награбленным. В идеале картина счастливого нацистского будущего выглядит так: все немцы стали крупными и мелкими хозяевами, а работают на них превращенные в рабов французы, русские, поляки и другие неарийские народы. Глядя с нашего насеста в будущем, мы видим, что мало разгромить германскую армию, главное – свернуть шею этой поганенькой идейке, чтобы и другие любители халявы и думать забыли о своей национальной исключительности. Но я боюсь, что немцы будут так упорствовать в своих заблуждениях, что в ходе нашей воспитательной работы в Германии из всего народа останутся одни только фрау с киндерами. Впрочем, с ними мы уже поговорим по-другому, ибо русский солдат с женщинами и детьми не воюет. Но до этого сладкого момента требуется еще дожить, причем так, чтобы об этом потом не стыдно было рассказать детям и внукам. Понимаете меня, Петр Михайлович?

– Понимаю, – вздохнул комиссар, – злые вы там у себя, в двадцать первом веке, и очень недоверчивые… Но, может, это и к лучшему.

– Конечно, к лучшему, – убежденно сказал я, – ведь проблема советской власти в нашем мире заключалась в том, что большинство лучших из лучших, вроде вас с Андреем Васильевичем, героически пали в жестоких боях с немецко-фашистскими захватчиками. Зато вместо вас после войны на руководящие посты из теплых местечек и эвакуаций полезла всякая дрянь, прохвосты-карьеристы, за всю свою жизнь не поднимавшие ничего тяжелее канцелярских бумажек, но зато хорошо умеющие угодить любому начальству. Эти-то люди потерь не понесли, ибо старались не приближаться к фронту и на сотню километров. Но теперь в вашем мире все будет совсем иначе – тут появились мы, такие злые и недоверчивые, и сделали так, что миллионы советских людей, умершие в нашем мире, теперь продолжат жить, а на подхалимов и блюдолизов, напротив, обратят внимание компетентные органы, после чего жить станет легче, жить станет веселее. Вот этому вы и учите советских бойцов, а наши добровольцы, сознательно сделавшие свой выбор, не нуждаются в том, чтобы их агитировали за советскую власть.

На этом наш разговор был закончен и комиссар больше не возвращался к этой теме. Потом как один день промелькнули еще две недели боевого слаживания (все же из бойцов с недавним фронтовым опытом часть сколачивается быстрее, чем из новобранцев), на станцию погрузки были поданы эшелоны – и бригада убыла на Юго-западный фронт, под Днепропетровск. Обстановка тут такая. Наши прочно удерживают пологий низкий левый берег. Днепропетровск на правом обрывистом берегу находится под немцами, а точнее, позиции в городе занимает пятидесятая пехотная дивизия. Южнее расположились румынские части, севернее – итальянская армия. Немецких соединений по рубежу Днепра, как я понимаю, крайне немного, только в ключевых пунктах; все резервы у них сожрала Смоленская битва, в которой в свое время мы так лихо гарцевали в стиле «Фигаро здесь, Фигаро там».

И теперь задачей наше бригады станет форсирование реки и захват плацдарма, а потом саперно-понтонные батальоны под нашим прикрытием наведут на него наплавные мосты. Помимо того, для поддержки прорыва командование сосредоточило из резерва Ставки во втором эшелоне фронта большое количество свежих стрелковых дивизий и гаубичных артполков РВГК, что стоят поблизости от нас, и что характерно – вместо тягачей у артиллеристов наши седельные КАМАЗы, а они, как и танки, тоже грязи не боятся. Конкретных планов нам знать не положено, но думаю, что намечается грандиозная отвлекающая операция, имеющая целью стянуть сюда, на носок днепровского выступа, максимально возможное количество вражеских частей. Мысль о генеральном наступлении при этом просто не приходит в голову, потому что распутица еще в самом разгаре и земля похожа на хорошо замешанную липучку для мух, – и в эту хлябь по брюхо садятся даже танки. Помнится, в нашем мире по этой же причине провалилась советская Харьковская наступательная операция. Не думаю, что советское командование решит повторить тот неудачный опыт. Скорее нас ждет героическое форсирование водной преграды и жестокие бои на удержание стратегически важного плацдарма, а немцы с румынами и итальянцами будут пытаться любой ценой сковырнуть нас в Днепр, ради чего позабудут обо всем прочем. Тут к ним и придет толстенький полярный лис в образе товарища Жукова, недавно сменившего отставленного прочь Кирпоноса. На Брянский фронт вместо Жукова переместили генерала Рокоссовского, Южным фронтом вместо никакого Тюленева теперь руководит Конев, а командовать Западным фронтом назначен генерал Лукин. Вся эта генеральская чехарда – верный сигнал того, что именно южное направление станет основным в этой весенне-летней кампании, и именно нашей бригаде надлежит сделать в ней первый выстрел.

5 апреля 1942 года, вечер, Итальянское королевство, Рим, Квиринальский дворец.

Третий король Италии из Савойской династии Виктор-Эммануил Третий (73 года).

Его величество Виктор-Эммануил III Фердинандо Мария Дженнаро, король Италии, король Албании, император Эфиопии, король Черногории, первый маршал империи (и прочая, прочая, прочая), прочитав письмо от своей дочери Джованны, доставленное в Квиринальский дворец верным человеком, впал в благородное раздумье. Да, он знает о той великой силе, что ворвалась в мир некоторое время назад, а также какие беды ожидают его страну. В этом смысле ничего нового дочь не написала. Но, видимо, она знала несколько больше, чем могла доверить бумаге, а потому ее послание чрезвычайно встревожило старого короля. Его дочь считает, что вопрос «по-хорошему или по-плохому» ему зададут в самое ближайшее время. А что он сможет на него ответить, если не имеет возможности ничего изменить? Быть может, в таком случае русские из будущего не станут ни у кого и ничего спрашивать, а просто сделают все «по-плохому» – ибо с дуче, который на самом деле правит страной, разговаривать на любые темы просто бессмысленно.

Именно по его глупости Италия ввязалась в совершенно ненужную ей войну с Советской Россией, – причем это случилось, несмотря на то, что королевская семья была против той авантюры. Куда там итальянской армии воевать с русскими, если она с трудом справилась с полудикими эфиопами и потерпела поражения от уже разгромленных французов и совершенно никчемных греков. Против слабого и растерянного противника итальянские солдаты ведут себя чрезвычайно нагло и самоуверенно, но в то же время, встретившись с сильным, умелым и упорным врагом, быстро впадают в состояние, близкое к панике. Ввязываться в войну с русскими, имея такую армию, было непростительной глупостью – какими бы ничтожными ни рисовала тех итальянская и немецкая пропаганда, Но король в фашистской Италии – даже меньше чем никто. Реальная власть в стране принадлежит Муссолини и Большому Фашистскому Совету, которые втягивают страну в различные военные авантюры.

Затишье на Восточном фронте длится уже больше двух месяцев, если считать с момента как пала Финляндия. Теперь следует ожидать, что после немцев пришельцы из будущего вспомнят и об их младших партнерах. В небе над Италией уже видели огромные четырехмоторные бомбардировщики, – пролетая на недосягаемой высоте, они будто приглядывались к Вечному Городу, военно-морским базам, заводам, мостам и административным зданиям. Пока итальянской армии везло, ибо выделенная ей полоса ответственности, на юге России, находилась на солидном удалении от районов действия пресловутых «марсиан», однако никто не стал бы гарантировать, что так будет продолжаться и дальше.

Русские наверняка уже накопили достаточные силы для нового наступления, а посему в ближайшее время томительная тишина взорвется грохотом залпов тысяч орудий. Южное направление – одно из самых перспективных для нового наступления русских большевиков и марсиан, и итальянские солдаты неизбежно окажутся на его пути. Король мысленно ставил на место вермахта сборную команду из венгров, румын и итальянцев – и приходил к выводу, что их поражение в некоем подобии Смоленского сражения будет еще более страшным и стремительным. Там, где окруженные германские войска сражались с яростью обреченных, их младшие партнеры, деморализованные мощью и скоростью удара «марсиан», бросят все и побегут, а при невозможности убежать начнут сдаваться в плен.

Король знает, что он ничего не сможет с этим сделать, и в то же время понимает, что его дочь права и сопротивляться подавляющей силе союза «марсиан» и русских большевиков просто бессмысленно. Выходцы из будущего ради сокращения свои издержек готовы разговаривать и договариваться, но эта возможность выйти из войны с минимальными потерями может быть необратимо упущена из-за того, что Бенито Муссолини не готов принять их предложения по идеологическим соображениям. Скорее всего, Сталин потребует отменить запрет коммунистов и социалистов, распустить Большой Фашистский Совет и провести свободные выборы в парламент, которых в Италии не было вот уже двадцать лет. Как и всякий ренегат, дуче ненавидит ту силу, которую он предал, и выше его сил признать свое поражение и пойти хоть на какое-то соглашение с коммунистами, а также с выступающими с ними одним блоком социалистами. Предатели – они такие. Из-за своей нечистой совести жизнь готовы положить на то, чтобы доказать, что все они сделали правильно, что их бывшие партнеры самые гадкие люди на свете и что вовремя предать – это значит предвидеть.

Виктору-Эммануилу было прекрасно известно, что до прошлой Великой войны Муссолини был членом социалистической партии и являлся главным редактором газеты «Аванти» (Вперед). Разрыв с партийным руководством был обусловлен «оборонческой» позицией Муссолини в начале войны, а по ее окончании он провозгласил, что социализм как явление уже мертв и для спасения и возрождения итальянской нации требуется жесткий и энергичный человек. Он говорил: «Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками легальной борьбы и нелегальной, и всё это в зависимости от места и обстоятельств, в которых нам придётся находиться и действовать». И это заявление будущего дуче об отсутствии у него всяческих принципов стало основой для формирования будущей фашистской идеологии.

Но, несмотря ни на что, итальянский народ нес от фашистского «возрождения» только потери. С каждой новой войной, в которую втравливал Италию режим Муссолини, все больше становилось погибших и искалеченных, и территориальные приобретения не искупали увеличивающееся число жертв. Теперь король знал, что все завоеванное рано или поздно придется отдать, а вот погибших уже не вернешь. Да и войны под руководством Муссолини Италия ведет не ради своей безопасности или освобождения страдающих под иноплеменным игом соотечественников, а ради «славы», то есть удовлетворения политического тщеславия так называемого вождя нации, и колоний. Италия – государство молодое и с колониями у нее не очень жирно, не то что у соседей, мэтров этого дела Франции и Британии, у которых территория и население колоний многократно превосходят их Метрополии.

Но стоит ли идти по проторенному другими пути, когда умному человеку уже очевидно, что в двадцатом веке удаленные колонии больше забирают у страны-хозяйки, чем добавляют ей в плане политической и военной мощи. Для их охраны необходим мощный военно-морской флот и колониальные войска, а расходы на все это тяжким бременем ложатся на государственный бюджет. Затраты на приобретение и удержание колоний с каждым днем все больше, а политические и материальные выгоды все меньше. Недалек тот день, когда эта разница станет неподъемной – и колонии, превратившиеся в тормоз для развития своих метрополий, будут просто отпущены на все четыре стороны, как двадцать лет назад Британия уже отпустила Ирландию. И это была только первая ласточка, все самое интересное еще впереди.

Но даже колониальные войны по своей глупости и бессмысленности не идут ни в какое сравнение с войной, объявленной Советской России по прихоти дуче. За что молодые итальянские парни должны умирать в украинских степях, ради чего будет литься их кровь, чем будут оправданы слезы их матерей, жен и невест? Ответ один – пустое тщеславие господина Муссолини и его уязвленное эго не стоят и тысячной доли потерь, которые в самое ближайшее время предстоит понести итальянской армии. Но разговаривать с дуче на эту тему бесполезно, он будет стоять на своем с упорством, достойным лучшего применения. Самозваного вождя нации необходимо отстранить судебным или каким-нибудь еще путем, чтобы вывести Италию из войны еще до того, как русские полчища подойдут к ее границам. Если потянуть с этим делом еще немного, то Италию будет ждать судьба Финляндии или даже хуже. Дело в том, что внутри страны существует мощный слой сторонников советского пути развития. Социалисты и коммунисты отвергли диктатуру Муссолини, и чтобы противостоять ей, ушли в горы и взялись за оружие, чтобы, как они заявляют, в бою защитить свое право на лучшую жизнь.

А там, на востоке, Красная Армия, будто огромный зверь, уже напряглась перед прыжком на запад, – и в тот момент, когда она бросится, для итальянских войск в России все будет кончено. А ведь этой армией так рвался командовать его сын Умберто, который, в общем, тоже против войны, но истово ненавидит возомнившее о себе быдло, поднявшее на щит доктрину коммунизма. В этом сражении наследник итальянского престола будет заодно с Муссолини, и не исключено, что его, Виктора-Эммануила, заставят подписать отречение, чтобы заменить его более послушным королем. Третья сторона в итальянской политике – это Католическая церковь. Нынешний папа истово ненавидит евреев и коммунистов, и потому закрывает глаза на ужасные деяния Гитлера и его союзников. Кроме того, церковь постоянно плетет интриги, стараясь восстановить свое изрядно пошатнувшееся влияние. И хоть папа Пий объявил Врата сатанинским явлением, а пришельцев из-за них посланцами дьявола, для реальной политики это еще ничего не значит.

С другой стороны, католическая церковь через поддерживаемую ею христианско-демократическую партию вместе с социалистами и коммунистами участвует в движении Сопротивления. Кардиналы, управляющие этой старейшей политической организацией мира, способны использовать в своих интересах хоть Сатану, хоть пришельцев из будущего. Если в Апостольском дворце сочтут необходимость устранить Муссолини, то они это сделают со всей возможной решимостью. Возможно, клерикалы – единственная сила, способная решить проблему Муссолини, не допуская того, чтобы Италия покраснела и перешла в коммунистический лагерь. Поэтому он, король, несмотря на всю свою нелюбовь к чернорясым попам, должен вступить в переговоры с папской камарильей. В любом случае надо что-то делать, а договариваться с местными коммунистами для королевского достоинства будет и вовсе невместно.

5 апреля 1942 года, вечер, Италия, Рим, резиденция Муссолини вилла Торлония.

Его Превосходительство Бенито Муссолини, глава правительства, дуче фашизма и основатель Итальянской империи.

В Италии не только король ломал голову над положением, в которое попала Италия. У дуче от сложившейся ситуации голова болела еще сильнее. Еще бы: если король, человек фактически непричастный к безобразиям фашистского режима, рискует всего лишь прижизненной отставкой (после чего проведет остаток лет в приятной для пребывания стране: Швейцарии, Великобритании или Соединенных Штатах), то у дуче в случае победы большевиков эта самая голова слетит с плеч с такой легкостью, будто она не была прикреплена к ним вовсе. Позер, фанфарон, демагог, авантюрист – все эти определения рядом с Бенито Муссолини кажутся бледными и пресными. Муссолини, по большей части – это не более чем трескучая видимость. Армия у него – хуже германской, флот качественно и количественно уступает британскому, а в собственной стране у его режима имеется сильнейшая непримиримая оппозиция: подполье, окопавшееся в городах и на заводах, а также ушедшие в горные леса злые коммунистические (и социалистические) партизаны-гарибальдийцы. Кто-нибудь когда-нибудь слышал о коммунистических партизанах в Германии, например в горах Тироля? А в Италии их, конечно, поменьше, чем в Югославии, но намного больше, чем в той же Франции.

Правда, до недавних пор у коммунистических партизан Италии было маловато оружия, но в последнее время в тех районах гор, где засели их отряды, люди видели, как с огромных краснозвездных самолетов сбрасывалось множество грузовых парашютных контейнеров. Да и сложно было не увидеть десятки, если не сотни, больших грузовых куполов, медленно опускающихся на покрытые густым лесом горные склоны. По этому поводу Муссолини пребывал в чрезвычайном унынии. Фронт проходит по Днепру, а большевистские самолеты все равно сбрасывают на парашютах все необходимое своим союзникам-коммунистам. Теперь гарибальдийцы невероятно обнаглеют, и от них надо будет ждать новых неожиданных неприятностей. Ведь никто не знает, какие именно подарки прислал своим коммунистическим племянникам добрый русский дядюшка Джо.

С точки зрения дуче, лучше бы эти самолеты разбомбили Рим или еще какой крупный город – вот тогда фашистская пропаганда с полным правом кричала бы о зверствах злобных русских варваров. А так фашистские газеты и радио (а других в Италии и нет) тоже могут писать и говорить в стиле доктора Геббельса, переваливая с больной головы на здоровую, – но кто же им в таком случае поверит. Ведь можно написать, что русские самолеты вдребезги разбомбили, к примеру, Перуджу; но слухом земля полнится, и эти слухи народ предпочитает вечно врущей фашистской пропаганде, в результате чего непременно станет известно, что названный в газетах город никто не бомбил – и доверие к официальной прессе упадет до нуля. Когда такое случается, можно хоть исписаться самыми гениальными статьями, но толку не будет. Эту истину Муссолини познал, когда был главным редактором социалистической газеты и как мог противостоял официальной пропаганде. Разве что можно дождаться пока англичане разбомбят какой-нибудь городок; а так как налетают они ночью, вину за разрушения и смерти людей можно будет перевалить на русских…

А вообще дуче ужасно боялся, что бомбить будут именно его виллу. Он не был трусом в классическом смысле этого слова, однако имел преувеличенное представление о важности своей личности. Ведь он такой хороший командующий, замечательный стратег, настоящий лидер и душа итальянского народа, и если его убить, Италия сразу же рухнет под ноги победителей. Поэтому всякий раз, когда ПВО Рима обнаруживала в небе поблизости от города большой белый аэроплан, Муссолини тут же спускался в личный бункер-бомбоубежище, оборудованный прямо на территории виллы «Торлония», рядом с главным домом. Спустившись под землю, дуче сидел там ровно до тех пор, пока не поступал сигнал, что русские улетели. Бедняга даже и не подозревал, что если вдруг возникнет необходимость, его убежище расковыряют с такой тщательностью, что на территории виллы не уцелеет даже мышь. Бункер в таком случае служит скорее не для обеспечения реальной безопасности, а годен лишь для успокоения не ведающей об этом факте души.

А душа у Бенито Муссолини была неспокойна. Нет, он бы и в ус не дул, если бы в аналогичной ситуации, когда фронт проходил по Днепру, по ту сторону против итальянских солдат стояла бы только Красная Армия. Две тысячи километров от Днепропетровска до Италии – через всю Украину, Румынию и Балканы – это очень далекий путь. Но дело меняет то, что там, рядом с большевиками, стоят «марсиане», у которых очень длинные руки и такое пристрастие к быстрой маневренной войне, что рядом с ними даже Гудериан кажется медлительным тугодумом. Сейчас дуче сожалел, что полгода назад воспрепятствовал назначению Умберто Савойского, принца Пьемонта и наследника престола, командующим итальянской армии в России. Мальчику (38 лет) хотелось славы победителя и упрочнения своего политического положения, а вместо того он был бы вынужден, потерпев поражение от альянса русских большевиков и «марсиан», хе-хе, отречься от прав на престол, или даже, больше того, по обычаю древних римлян, спасаясь от позора, броситься на меч. А может, еще не поздно отправить этого заносчивого полуславянина[21] прямо в пасть к черту на Восточный фронт?

Что уж там скрывать: единственным преемником престарелого итальянского короля дуче видел только себя. Блистательный и неповторимый император Великой Итальянской Империи Бенито Первый… А что жена Ракеле у него есть, трое сыновей-наследников имеются, две дочери-принцессы тоже. У него есть даже любовница-аристократка, Клара Петаччи, а ведь этот предмет необходим каждому королю или императору, чтобы не сойти с ума от государственных забот. Ну чем он хуже Наполеона Бонапарта, которому только случайность помешала превратить Францию в великую империю?

Но дуче было невдомек, что случайность, поставившая точку в карьере Бонапарта, звали фельдмаршал Кутузов. И вообще, каждый основатель великой империи и претендент на покорение мира просто обязан совершить паломничество в Россию, где его уже ждут грабли, забытые среди тамошних полей и лесов еще в стародавние времена. Если не изменяет память, то «первооткрывателем» этого предмета был ярл Биргер, который пошел завоевывать Русь, но так и остался на топких, болотистых невских берегах. Потом «паломники к граблям» поперли косяком и многие после рыдали, что на русских просторах без всякого толка положили свои лучшие войска. Другие завоеватели – такие как Тамерлан – были умнее и обходили русские грабли далекой стороной. Этим везло: они, как правило, умирали в глубокой старости и собственной постели. Последними явилась неразлучная парочка, Адик и Беня, а также компания подхалимов помельче. И если другу Адику уже прилетело ручкой в глаз, а Маннергейма вместе с его Финляндией эти грабли и вовсе пришибли насмерть, то друг Беня пока отделывался легким испугом.

Но, несмотря на то, что Италия пока не понесла на восточном фронте серьезных потерь, теперь все мечты дуче о Великой Итальянской Империи разом накрылись чем-то мохнатым и неприличным. Эта штука была такой огромной, что под ней также уместилась Великая Румыния, Великая Венгрия, а также множество других громких и амбициозных политических проектов. Чем дольше длится затишье на фронте, тем сокрушительнее будет ожидаемый удар русских армий. Дополнительно ситуацию осложняет то, что разноплеменные (немецкие, венгерские, словацкие, румынские и итальянские) войска группы армий «Юг» общему командованию подчиняются весьма условно и в случае серьезного наступления большевиков и «марсиан» между союзниками начнется невообразимая путаница. А наступать «марсиане» умеют. Смоленское сражение и рывок их панцирных колонн к Риге показали, что в маневренной войне им нет равных. Нет, все-таки надо послать принца Умберто на Восточный фронт. Пусть делает что хочет, но обратно в Рим он вернуться не должен.

А ведь, кроме фронта по Днепру, есть еще и война в Африке. Немецкие, британские и итальянские солдаты отчаянно сражаются за кусок ливийской пустыни, а на самом деле там цена вопроса – Суэцкий канал. Пока тот в руках у англичан, все итальянские владения в Восточной Африке оказываются отрезанными от территории Метрополии. Контроль над этой коммуникацией до недавнего времени был одним из важнейших вопросов итальянской политики. Суэцкий канал и остров Мальта – вот два объекта, что позволяют англичанам господствовать в Средиземноморье. Правда, еще есть и Гибралтар, но о нем голова пусть болит у Франко. Но и тут не все ладно. Один на один итальянцы воевать с англичанами не способны. Не тот у них темперамент. Они охотнее ухаживают за местными бабами, чем воюют. Дуче уже докладывали, что его солдаты массово вступают в связи с местными женщинами: эфиопками и арабками, и тем самым портят чистоту итальянской расы.

«Каждый раз, когда получаю отчёт из Африки, я расстраиваюсь, – писал Муссолини, – Только сегодня, например, ещё пять человек были арестованы за сожительство с чернокожими. Ох уж эти грязные итальянцы, они способны разрушить империю быстрее, чем за семь лет. Их не останавливает чувство расовой принадлежности.»

Правда, за те же годы еще ни один итальянский солдат от таких контактов не забеременел, но Муссолини все равно пребывал в преужасном возмущении по поводу нарушения итальянских расовых законов[22].

Но немецкий африканский корпус под командованием Роммеля уже готовился грузиться на корабли, чтобы убыть в Европу, и итальянцам в Северной Африке предстояло остаются в полном одиночестве. В тот момент, когда Германии катастрофически не хватает войск на Восточном фронте, Средиземноморье и Северная Африка перестали быть для Гитлера предметом первой необходимости. Но вслед за немцами эвакуироваться придется и итальянцам, поскольку иначе их там ждет верная гибель от рук англичан.

Вот так – куда ни кинь, всюду клин, и бедный дуче уже не знает, куда ему податься… Быть может, начать переговоры с англичанами о перемирии, а может, собрать все самое ценное и на подлодке рвануть в какую-нибудь Аргентину или Уругвай. А что, Муссолини еще достаточно молод для того, чтобы пожить в свое удовольствие на частной вилле, в окружении почтительных слуг и молоденьких девушек. По крайней мере, это лучше, чем закончить свою жизнь будучи растерзанным вырвавшейся на свободу разъяренной толпой или оказаться в руках палачей из НКВД. Уж эти сумеют доставить человеку последнюю в его жизни предсмертную неприятность. Так что – бежать, бежать, бежать. Надо только все тщательно продумать, чтобы не оказалось, что дуче добровольно кинулся в самое пекло. До самого последнего момента никто не должен знать о его замысле, да и в таком случае будет необходимо инсценировать свою смерть от какой-нибудь роковой случайности. Кто будет разыскивать покойника… Вот именно – никто.

7 апреля 1942 года, вечер, Юго-западный фронт, Днепропетровский плацдарм.

подполковник Петр Васильевич Погорелов, командир 4-й отдельной десантно-штурмовой мотострелковой бригады РККА.

Приказ на проведение десантной операции пришел вчера вечером после захода солнца. Видимо, там, наверху, большие начальники все просчитали и решили, что пора начинать: кони пьяны, хлопцы запряжены, а противник в своих маневрах скован распутицей. У нас тоже распутица, так что при каждом шаге на сапоги налипает по паре килограммов сметанообразной субстанции, но на нашей стороне исправно работают железнодорожные узлы, автотранспорт скорее приспособлен не к дорогам, а к направлениям; ВПП аэродромов имеют твердое покрытие из сборно-разборных ячеистых панелей. Что касается противника, то он с началом операции уже получил шокирующие удары оперативно-тактическими ракетами по транспортным узлам, а также фронтовым аэродромам, и получит еще. Россия – щедрая душа, и у нее на складах завалялось множество всякого старья с истекающим сроком хранения, нуждающегося в утилизации путем отстрела, и в то же время у нее имеются новейшие, еще не принятые на вооружение, образцы, которые необходимо испытать в боевых условиях.

В течение ночи мы тихонько, на самых малых оборотах, чтобы раньше времени не потревожить немчиков из пятидесятой пехотной дивизии, выбирались на исходные позиции. Дальше всего пришлось двигаться пятому и шестому мотострелковым батальонам, которым предстояло форсировать Днепр по ту сторону Самарского[23] лимана в районе еще не построенного Южного моста, ударить в стык между позициями пятидесятой дивизии немцев и румынских частей, после чего перерезать дорогу на Никополь и ворваться в Днепропетровск с юга. Следом выступили первый и второй батальоны, обходящие Днепропетровск с запада, со стороны пригородного поселка Кадаки. Их задачей был удар в стык между немецкими и итальянскими частями, перехват железной и шоссейной дорог вдоль правого берега Днепра и овладение территорией металлургического завода имени Петровского, превращенного немцами в важный опорный пункт. Третий и четвертый батальоны должны были ударить в лоб, форсировать реку и завязать бои за Центральный район города.

Во втором эшелоне за нашими спинами, свернутые в походные колонны, сигнала на выдвижение ожидали части сводной армейской группы генерала Горбатова, в составе сто шестьдесят девятой и двести двадцать шестой стрелковых дивизий, а также сто тридцатой танковой бригады и артчастей усиления. Все эти силы были выделены из состава 6-й армии второго формирования, чтобы отделить от основных сил ту группировку, которая примет непосредственное участие в Днепропетровской операции. Прошлой осенью двести двадцать шестая стрелковая дивизия, которой тогда командовал Горбатов, изрядно отличилась, сбивая с левого берега Днепра немецкий плацдарм в районе Ломовки (прямо напротив Днепропетровска), в результате чего генерал уже на неплохом счету у Верховного. Как я понимаю, если в Днепропетровске у нас все пройдет успешно, то сводная армейская группа превратится в еще одну общевойсковую армию под его же командованием.

Наша бригада, подчиненная непосредственно Ставке, в состав сводной армейской группы не входила, но при этом была обязана наладить с ней непосредственное взаимодействие. Мы должны захватить плацдарм – части Горбатова на нем закрепляются, и после этого мы можем отходить в тыл на пополнение и отдых, чтобы через какое-то время быть задействованными Ставкой (то есть Сталиным) при прорыве еще одного речного рубежа.

Первая встреча с генералом Горбатовым запомнилась мне на всю жизнь. Случилось это на второй день после того, как последние подразделения бригады выгрузились из эшелонов и прибыли в район сосредоточения. Высокий генерал-майор с синими кавалерийскими петлицами на камуфлированном полушубке подобно вихрю ворвался в наш штабной кунг. Была бы это прошлая реальность – полушубок был бы белым (вкупе со статусной генеральской папахой), делающим его заметной фигурой для любого вражеского наблюдателя или даже снайпера. Но сменился цвет времени – и тут уже многое не так, как в нашем прошлом. Впрочем, люди по большей части остались теми же, – и генерал Горбатов, надев полевой камуфляж, внутренне ничуть не изменился.

Остановившись на пороге, он вперил меня немного насмешливый взгляд и сказал:

– Так вот ты какой, варяжский гость подполковник Погорелов… Что же не представился начальству по прибытии, как положено по уставу?

Мы с майором Маркиным как раз только вернулись с рекогносцировки и на основании собственных наблюдений поднимали карту. Задачу, поставленную нашей бригаде по топографической карте, в обязательном порядке требовалось уточнить на местности с личным осмотром переднего края противника. Вот пришлось полазить по окопам, посмотреть на местность своими глазами, поговорить как с командирами подразделений, занимающих позиции на переднем крае, так и с особо наблюдательными бойцами. Мы, собственно, только начали – и тут это явление.

– Мое начальство, товарищ генерал-майор – непосредственно Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин, – ответил я, доставая из планшета имеющийся у меня приказ. – А с вами я должен взаимодействовать как сосед спереди, и не более того. А посему встречаться с вами и разговаривать до рекогносцировки я счел неуместным, ибо обсуждать что-то до окончательного уяснения задачи было бессмысленно…

– Да уж, – сказал Горбатов, прочитав приказ, – бумага у тебя сильная, против нее не попрешь. Если получше подумать – так и вообще получается, что основную задачу по форсированию Днепра и штурму города будешь решать ты со своей мотострелковой бригадой, а мы в этом будем тебе только содействовать. А теперь скажи, подполковник, за что тебе такое доверие товарища Сталина?

– А за то, – ответил я, – что мне известно, как правильно проводить такие операции, а вам, товарищ генерал-майор, пока нет. Моя бригада специально оснащена всем необходимым для того, чтобы с максимальной эффективностью форсировать водную преграду и взламывать расположенную за ней вражескую оборону. За нами пойдут саперно-мостовые батальоны, а уже по проложенным ими мостам – ваши стрелковые дивизии и танковая бригада. К тому моменту вражеское командование поймет, что происходит, и начнет стягивать сюда все доступные резервы, – так что и вы без работы не останетесь, ее-то уж точно хватит на всех.

– Постой, Погорелов, – усмехнулся Горбатов, – но у тебя же мотострелковая бригада, а это значит…

– …обычная пехота на грузовиках, – закончил я за генералом мысль, – вот и немцы тоже так подумают, если пронюхают о нашем прибытии, но хрен им на толстое арийское рыло. У меня не обычная мотострелковая бригада, а нечто такое, что немцы с перепугу в горячке боя, пожалуй, даже примут ее за соединение из состава экспедиционных сил, хотя настолько толстый полярный лис за ними еще не пришел. Это у них впереди.

– Ах вот оно что, – кивнул генерал, – ну тогда ладно. Только ты мне скажи, подполковник Погорелов – ты воевал или прибыл к нам прямо с тамошних ваших паркетов?

– Воевал, – сухо сказал я, – так что представление о немце имею, причем во всех видах: и когда он, наглый и подвыпивший, прет вперед не разбирая дороги, и когда удирает со всех ног, будто за ним гонится сам дьявол.

– Погорелов, Погорелов, Погорелов… – пробормотал Горбатов, – постой, это не ты дрался одной ротой против германского мотопехотного полка и удержал позицию?

– Да, товарищ генерал-майор, – сказал я, – был такой момент в моей биографии. Ну да ладно, это дело прошлое, тем более что это не самый выдающийся случай. Куда удивительнее были двое милиционеров, которые сначала штатным оружием, а потом и трофейным пулеметом, остановили и заставили попятиться вражескую мотоциклетную роту. А ведь могли отступить, и никто бы их не осудил… Не дело милицейского участкового воевать с вражеской армией.

– Ладно, – махнул рукою Горбатов, – если ты и в самом деле воевал в своих экспедиционных силах, то должен понимать, что к чему. Немец мужчина – серьезный, и с наскоку его не возьмешь…

Мы с майором Маркиным внимательно переглянулись, после чего, поняв друг друга без слов, кивнули.

– Знаете что, Александр Васильевич, – сказал я, – в этой операции наша бригада как бы иголка, а ваша армейская группа – нитка. Иголка без нитки делает бесполезные дырки, нитка без иголки не может никуда втиснуться, а вместе они – это сила. Ну и поскольку свой маневр должен знать не только каждый солдат, но и генерал, то давайте мы с вами сейчас пройдемся по подразделениям, вы посмотрите нашу технику, и я вам на местности постараюсь разъяснить, откуда у нас растут руки, а откуда ноги. А потом мы с вами поговорим о том, что мы можем, а что нет.

Да уж, сходили и поговорили; наши боевые машины пехоты генерал излазил вдоль и поперек. Только пришлось его предупредить, что это не совсем настоящие танки, а что-то вроде их БТ и Т-26 с противопульным бронированием. Зато у них есть множество других полезных свойств – в частности низкий малозаметный силуэт, возможность плавать, вести бой в ночное время, а также прицельно поражать врага из мощных и скорострельных автоматических пушек. Ну и нашего гостя восхитило, что практически каждая машина – сама себе ПВО. Для человека, намучавшегося под немецкими бомбами, это стоит дорогого. При этом, поговорив с нашими бойцами и командирами и убедившись, что все они в той или иной степени имеют боевой опыт (если не на этой войне, то там, у нас, в двадцать первом веке), генерал Горбатов понял главное – наша бригада действительно способна выполнить поставленную задачу. И разговор после этого у нас с ним пошел четкий и вполне предметный. Где, чего и сколько вешать в граммах.

Наконец наступил то туманное предутреннее время, когда в четыре утра, за два часа до немецкой побудки, на левом берегу неожиданно взревела советская гаубичная артиллерия РВГК. Город – такая штука, где по квадратам не постреляешь, чтобы не поубивать своих же советских граждан. Тимошенки, Аваковы, Филатовы и Коломойские народятся в этом месте потом; пока же мы исходим из того, что гражданское население по ту сторону Днепра такое же свое, как и в Москве с Ленинградом. Так что «обработке» подвергались только выявленные позиции противника в прибрежной полосе, а также заранее разведанные цели в глубине вражеской обороны, вроде складов и штабов. Слитный грохот бьющих беглым огнем орудий в предутреннем тумане заглушал все остальные звуки. Там, конечно, проснулись и забегали, но сообразить что-то в густом тумане с видимостью два три метра не представлялось возможным.

И этот туман явился для нашей артиллерии решающим преимуществом. Это врагу ничего не видно, а управление огнем наших гаубичных полков РВГК осуществляется при помощи баллистических радаров. Советские артиллеристы точно знают, куда ложатся их снаряды и из каких квадратов в ответ им погавкивают германские оппоненты. До советских батарей немецкие артиллеристы не достают, слишком велика разница дальнобойности, – поэтому их ответ (без особой точности, в режиме «на деревню дедушке») оказался нацелен на передний край советской обороны по левому берегу Днепра. По мнению немецких артиллеристов, как раз в этот момент там должны были суетиться наши саперы, подготавливая к сборке части наплавных мостов и паромы-плашкоуты. Но факир был пьян и фокус не удался. Саперам по плану предстояло выйти на берег только после того, как моя бригада форсирует реку, а пока к обозначившим себя немецким батареям в ответ полетели увесистые гостинцы от наших артиллеристов. Всего на артподготовку отведено два последних предутренних часа ночи, так что время подавить вражеское сопротивление у них еще есть.

Постепенно светает. От грохота орудий туман над рекой распадается и плывет клочьями, но тем не менее прямой видимости противоположного берега нет ни у нас, ни у немцев (тем более что им и не до наблюдений). Сидят сейчас в своих блиндажах и молятся, чтобы не было прямого попадания, а не то всех вдребезги. В первую мировую артподготовка, говорят, в таком режиме могла продолжаться по нескольку суток и люди от нее просто сходили с ума. Сейчас все гораздо быстрее; долбить несколько суток вражескую оборону снарядами – непозволительная роскошь, ибо противник, если еще не выжил из ума, тут же начинает стягивать к месту предполагаемого прорыва свои резервы. Вот и выходили у противоборствующих сторон кровавые потягушечки с ужасающими жертвами – два километра туда, километр сюда.

Уже перед самым восходом солнца, когда артиллерии осталось долбить по переднему краю около десяти минут, в воду пошли первые БМП моей бригады; отфыркиваясь выхлопами дизелей, с неторопливой грацией беременных уток они косяком поплыли к противоположному берегу. Плыть им предстояло, в зависимости от участка форсирования, от двенадцати до пятнадцати минут. Чтобы прикрыть форсирующие реку БМП от внезапного огня уцелевших средств противника, позиции на берегу заняли взводы управления артиллерийских батарей и минометчики, а в боевых отделениях самоходных гаубиц рядом с лотками подачи уже лежали наготове штучные в этом мире корректируемые снаряды «Китолов-2М»…

Но в основном все обошлось. Когда артиллерийский огонь с береговой линии был перенесен в глубину вражеской обороны, где начались нехорошие шевеления резервами и уцелевшие немецкие зольдатены смогли высунуть головы из укрытий и оглядеться, прямо напротив них, в восточной части горизонта, прорезался диск восходящего солнца цвета расплавленного золота. Брызнувшие прямо в глаза ослепительные лучи сделали на какое-то время прицельную стрельбу невозможной. И этого выигрыша по времени вполне хватило на то, чтобы первые боевые машины, стрекоча пулеметами по мелькающими головам в специфических немецких касках, смогли доплыть до правого берега. Выбравшись на сушу, БМП своими корпусами прорвали уже изрядно побитое артиллерией проволочное заграждение и сбросили десант, который тут же полез в рукопашную драку с уцелевшим при артподготовке немецким населением первых траншей. А там, в штурмовых взводах, такие парни (в основном с опытом немецкого плена), которым лишь добежать и вцепиться в глотку горгочущим по-немецки уродам в фельдграу.

Немного не так было только на южном участке прорыва. Там направление атаки было не с востока на запад, как в других местах, а с юга на север, и восходящее солнце не слепило немецких стрелков и артиллеристов, так что по атакующим БМП они чуток постреляли. В ответ на эту стрельбу на вражескую береговую линию по зрячему обрушился град мин, выпущенных из ротных и батальонных минометов. При этом единственную уцелевшую при артподготовке пятнадцатисантиметровую пехотную пушку, успевшую прицельно выстрелить целых два раза, накрыл прилетевший издалека «Китолов». Дальше все было так же, как и в других местах. БМП выбрались на берег – и сброшенный с них десант под стрекот пулеметов и грохот автоматических пушек занялся зачисткой плацдарма, а ротные минометные батареи вслед за мотострелковыми подразделениями принялись готовиться к форсированию водной преграды. Батальонные минометы и гаубичный дивизион пока оставались на левом берегу, готовые в любой момент поддержать огнем продвигающийся вперед десант.

Первой зеленая ракета, как и ожидалось, взлетела на правом фланге. Итальянцы, по которым пришелся удар правофлангового первого батальона, едва разглядев выбирающиеся на берег БМП и выскакивающих из них солдат-штурмовиков в касках и тяжелых бронежилетах поверх ватников (это, конечно, не «Ратник»[24], но тоже очень интересно), тут же побросали позиции, и с криком: «Спасайтесь, марсиане!» кинулись в тыл. Это до чего же ныне покойный Геббельс и другие его коллеги запугали нами людей, что те, едва увидев что-то похожее на боевую технику двадцать первого века, сразу начинают паниковать.

Или это итальянцы попались такие слабонервные? Немцы на других участках, даже потрепанные артподготовкой и придавленные превосходством в огневой мощи, продолжали драться с яростью обреченных. Там плевались огнем РПО, летели огненные росчерки термобарических гранат из противотанковых гранатометов, густо кашляли минами «Васильки» и грохотали автоматические пушки БМП. При этом на смену погибшим немцам из тыла приходило подкрепление (писари, сапожники и кашевары) – и все начиналось сначала. Несли потери и наши подразделения: несколько машин было подбито, несколько горели, остальные же продолжали шаг за шагом отжимать немцев от уреза воды в городскую застройку. Но на севере, в районе Кайдак, итальянцы уже обнажили фланг 121-го пехотного полка, и немецкая оборона стала заворачиваться чулком, как шкура, заживо сдираемая с отчаянно визжащего животного.

Потом то же самое произошло на южном участке, где со своих позиций резво отступили румыны, поспешившие отойти еще южнее, за реку Мокрая Сура. В результате, в то время как в центре нашей позиции между мостами продолжались отчаянные бои, на береговой линии, на окраинах Днепропетровска, образовалось два плацдарма по паре километров по фронту и километр в глубину. И тут же, едва пришел сигнал о захвате плацдармов, на левый берег вышли машины типа «КАМАЗ», принадлежащие понтонно-мостовым батальонам, и принялись метать в воду раскладывающиеся шестиметровые металлические понтоны будущих мостов. Потопить эти штуки, понаделав в них дырок, просто невозможно, поскольку внутри у них пенопласт. Для утопления этот понтон требуется разнести вдребезги прямым попаданием авиабомбы или тяжелого снаряда. В то время как на воде раскрывались первые понтоны, с других машин на воду спускали маленькие такие катера-буксировщики, которые тут же запускали свои дизельные движки и присоединялись ко всеобщему веселью сборки понтонного моста.

Немцы просекли, что все это шевеление неспроста (ибо с соседних участков реки вся эта деятельность неплохо просматривалась) и попытались сосредоточить на мостовиках огонь своей артиллерии. Но тут свое веское слово опять сказали артполки РВГК, выдав коллегам с той стороны порцию шестидюймовой ласки, после чего германская арта замолчала окончательно. Больше до конца дня мы об этом сто пятидесятом артиллерийском полку ничего не слышали. Правда, некоторое время спустя ту же песню попробовали исполнить люфты, но две девятки пикирующих «Штук» оказались буквально растерзаны зенитным огнем с наших БМП и приданных саперам зенитных дивизионов, вооруженных все теми же тридцатимиллиметровыми автоматическими пушками. Что характерно – повторения банкета у немецких пикировщиков не случилось, а значит, это были все силы, что смогло выделить их командование для удара на этом участке.

По нормативам в полигонных условиях время сборки из готовых элементов километрового понтонного моста составляет около сорока пять минут. То, что саперы под беспокоящим вражеским обстрелом управились за час, было очень даже неплохо, потому что ведущие бой батальоны моей бригады за это время еще расширившие плацдармы по фронту и в глубину, начали испытывать нехватку боеприпасов, и первыми на другой берег пошла не пехота сводной армейской группы и не танки, а машины снабжения для фланговых батальонов. В центре ящики со снарядами и патронами на занятые нашими бойцами плацдармы и плацдармики приходилось доставлять на катерах. Но это направление у нас оказалось отвлекающим, потому что синхронный удар стрелковыми дивизиями по флангам обрекал упорно сражающиеся в центре немецкие подразделения на гибель в полном окружении. Туда им и дорога – меньше потом будут путаться у нас под ногами.

Генерал Горбатов большую часть времени сражения провел у нас на КНП[25], оборудованном в районе нового[26] железнодорожного моста – там, где перед устьем Самары Днепр круто поворачивает к югу. Вид оттуда открывался просто замечательный. По правую руку – центральный и правофланговый участок штурма города, прямо и чуть левее – участок левофланговых батальонов, наносящих обходной удар с юга. И как раз в тот момент, когда по наведенным мостам под развернутыми знаменами на правый берег густо пошла советская пехота, чтобы вложить новые силы в уже иссякающий порыв десантных батальонов, мы с ним поверили, что дело уже сделано. Как только это произошло, у немцев выпало численное преимущество, а мои мотострелки, которые, несмотря на свою огневую мощь, не могли быть вездесущими, получили поддержку советской пехоты.

В городской застройке в центре, зажатом с трех сторон, еще шли ожесточенные бои, а передовые подразделения наших фланговых группировок уже сомкнулись в районе Краснопольского кладбища, завершив окружение того, что осталось от пятидесятой пехотной дивизии. Теперь предстояло чистить город тщательно, днем и ночью, дом за домом и квартал за кварталом – до тех пор, пока немцев в Днепропетровске не останется вообще.

9 апреля 1942 года, Третий рейх, Бавария, резиденция Гитлера «Бергхоф».

Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Рейнхард Гейдрих.

Рейнхарду Гейдриху все же не удалось надолго скрыть тот факт, что Борман погиб в результате покушения, – эта информация окольными путями дошла до штандартенфюрера Раттенхубера, а от него об этом узнал и Гитлер. Скандал получился немаленький, ибо фашистскому диктатору было прекрасно известно, как горячо «любят» друг друга высшие функционеры из его окружения. Гейдриху с трудом удалось оправдаться, сказав о том, что он собирался доложить об этом факте после завершения расследования.

– К тому же, мой фюрер, еще неизвестно, кто именно приложил свою руку к устранению Бормана: русские, англичане, или какая-то из групп заговорщиков в германском генералитете, – добавил он. – В конце концов, любого политического деятеля можно ликвидировать похожим способом, если он будет и дальше ездить один, без сопровождения многочисленной охраны – было бы желание у его врагов, а также хороший снайпер, которого не сумеет поймать гестапо. Кроме того, нет никакого доказательства, что в машине действительно находился Борман, а не его двойник, ведь В ТОТ РАЗ он, единственный из высших функционеров Рейха, сумел исчезнуть абсолютно бесследно, что может указывать на то, что он был русским, британским или американским агентом. Последнее – вероятнее всего, поскольку желание заблаговременно лечь на дно могло быть вызвано тем, что НА ЭТОТ РАЗ Америка не участвует в европейской игре…

– Но как же, мой добрый Рейнхард, наш друг Мартин может быть американским агентом, – проблеял удивленный Гитлер, – если он сам предложил мне помириться с Америкой?

– Возможно, наш друг Борман, – с мрачным видом сказал Гейдрих, подумав: «кому друг, а кому и злейший враг», – представлял у нас политические круги, которые находятся в оппозиции к господину Рузвельту и не желают нарушения американской блестящей самоизоляции. К тому же, если В ТОТ РАЗ джапы лишь походя пнули американского увальня и сразу убежали, то ТЕПЕРЬ они хорошенько избивали его ногами, пока не устали. Должен сказать что там, в будущем, после нас русские больше всего ненавидят американцев. У них даже поговорка такая есть – что паровозы надо давить, пока они еще чайники. Не исключено, что адмирала Ямамото преднамеренно снабдили информацией, благодаря которой он сделал начало войны в несколько раз неприятнее для американцев, так что теперь им не до Европы…

Выслушав любимого ученика и наследника, Гитлер молча налил в высокий стакан ледяной родниковой воды из графина, после чего долго пил из него, стуча о стекло зубами. Гейдрих с удивлением заметил, что рука фюрера, в которой зажат стакан, по-старчески мелко дрожит.

– Хорошо, мой мальчик, – сказал Гитлер, поставив стан на столик, – наверное, ты был прав и лучше всего представить это дело как несчастный случай. Ведь Мартина с нами уже нет и он не может доказать свою невиновность.

Вот так Гейдрих и себя обелил и предположительно мертвого Бормана измазал грязью от пяток до макушки. Так что если тот вдруг решит «воскреснуть», то ничего у него не получится. Раз инсценировал свою смерть – значит, американский шпион. Но что поделать – таковы нравы нацистской верхушки. Но на этом неприятности не закончились. Гитлер и его потенциальный преемник, будучи чуть больше остальных осведомленными о подоплеке событий, оба они понимали, что затишье на фронте долго не продлится. Растают в России снега, просохнут дороги – и снова взревут моторы чудовищных панцеров, готовых перекраивать мир по своему усмотрению. Вопрос только в том, где последует главный удар – на севере или на юге. Западнее Днепра лесисто-болотистое Полесье делит территорию Советского Союза на два независимых театра военных действий: северный (Белорусско-Прибалтийский) и южный (Украинский).

Генеральное наступление русских большевиков и «марсиан» от рубежа рек Березина и Западная Двина, влекло за собой быстрый и решительный натиск на территорию Рейха с задачей покончить с ним в одну летнюю кампанию. Пусть Красная Армия и не до конца еще соответствует этой эпической задаче, но «марсиане» могут нагнать к ней в помощь своих частей и сокрушить вермахт лобовым ударом своей идеальной военной машины. Наступление от рубежа Днепра на Украинском ТВД будет означать, что «марсиане», минимально задействовав свои войска, решили потренировать большевиков на более легких противниках: румынах, итальянцах и венграх. Последние почти не уступают немцам в боевой стойкости – и их разгром будет сигналом, что Красная Армия готова вторгнуться на территорию Германии. В одну кампанию такую операцию не осуществить, а это свидетельствует в пользу того, что Третий Рейх просуществует еще как минимум год.

И вот сообщение: в ночь с шестого на седьмое апреля войска большевиков неожиданно форсировали Днепр в четырех местах и захватили на правом берегу обширные плацдармы – Кременчугский, Днепропетровский, Запорожский и Никопольский. В окрестностях Никополя немецкая оккупационная власть, несмотря ни на что, пыталась восстановить добычу марганцевых руд, – отныне на этом проекте можно ставить крест, поскольку линия фронта проходит прямо через рудник.

– Это еще не само наступление, мой фюрер, – хмурясь, сказал Гейдрих, – «марсиане» далеко не дилетанты, поэтому сами не начнут наступления в распутицу и не дадут сделать этой глупости большевикам. Эти удары могут иметь своей целью создание плацдармов, опираясь на которые они начнут наступление в середине или конце мая. А пока венгры, румыны и итальянцы будут истерично биться об эти плацдармы – но не добьются ничего, только растратят последние резервы. И вот в тот момент, когда у большевиков уже будет пришита последняя пуговица к последнему мундиру, войска наших союзников на Украине будут обезжирены и обескровлены.

– Мой добрый Рейнхард, но что же делать? – глухо произнес Гитлер. – Ведь если мы не будем пытаться ликвидировать большевистские плацдармы – так же, как они ликвидировали наши, – враг подумает, что мы слабы и он может делать что хочет.

– «Марсиане» в любом случае будут делать что хотят, – хмуро произнес Гейдрих, – неважно, думаем мы по этому поводу что-то или нет. Впрочем, если мы отдадим приказ нашим союзникам бездействовать, они решат, что мы за их спиной уже договорились с большевиками. И что будет в таком случае, я не могу предсказать даже приблизительно. Очевидно, следует выбрать промежуточную стратегию. Необходимо и сохранить резервы, и создать у союзников впечатление бурной деятельности по восстановлению положения на фронте. О мой фюрер, придумал! У нас в плену находится множество солдат потерпевших поражение армий: французов, бельгийцев, голландцев. Необходимо вооружить этих оборванцев их же оружием и под контролем пулеметов немецких заградительных отрядов бросить в наступление на русские плацдармы! Пусть русские большевики убивают этих недоумков десятками и сотнями тысяч. Сами они при этом тоже понесут потери и, следовательно, когда закончится распутица, будут хуже готовы к своему наступлению.

– Ты гений, мой мальчик, – просиял Гитлер, – а я-то думал, куда бы употребить этот никчемный человеческий материал… а ты все так прекрасно устроил!

– Мобилизацией этих недочеловеков в нашу армию, – сказал Гейдрих, – займется мой ведомство, а вот для того, чтобы их правильно использовать, необходима помощь военных. Мой фюрер, разрешите мне на личном самолете убыть в Ставку Верховного Командования, чтобы лично обсудить все вопросы предстоящей летней кампании с Гальдером и Йодлем. В противном случае потребуется вызывать их сюда, что неприемлемо, потому что в любой момент на фронте может произойти что-нибудь неожиданное…

– Конечно же, поезжай, Рейнхард, – вздохнул Гитлер, – но возвращайся скорее, а то мне будет очень тебя не хватать. Когда тебя нет поблизости, я чувствую, как ко мне на мягких лапах крадется измена…

10 апреля 1942 года, утро. Третий рейх, Восточная Пруссия, ставка ОКХ «Мауэрвальд».

Группенфюрер Рейнхард Гейдрих и генерал-полковник Франц Гальдер.

Ставка верховного командования сухопутных войск располагалась всего в восемнадцати километрах от покинутого Гитлером «Волчьего Логова» и, помимо Гальдера с Йодлем, вмещала в себя еще четыре десятка генералов германского Генерального штаба и почти полторы тысячи офицеров и солдат подразделений штаба, охраны и обслуживающего персонала. Несмотря на критичную близость к линии фронта (около пятисот километров от Ставки), особенного беспокойства среди ее персонала Гейдрих не заметил. А ведь на таком расстоянии от своих аэродромов «Мауэрвальд» могли бы навестить даже «адские гребешки». При этом Гейдрих знал, что точные координаты этого места известны «марсианам» с точностью до нескольких метров. Но никаких следов авиационных налетов, бомбовых воронок или разрушенных надземных сооружений[27] по приезде он не заметил.

А ведь если бы «марсиане» захотели, то тут был бы лунный пейзаж, воронка на воронке, а главные бункеры были бы разбиты сверхмощными бомбами. Но и герр Иванов, и военные «марсиан» успешно делают вид, что им о существовании этого места неизвестно. С чего бы это такая неожиданная доброта, в то время как «марсиане» вообще-то не склонны к проявлениям излишнего гуманизма? Командующего 6-й армией генерал-фельдмаршала Вальтера фон Рейхенау[28] в октябре сорок первого года показательно прибили дальнобойной высокоточной ракетой вместе со всем его штабом, – да так, что от трех десятков офицеров и генералов не осталось ничего, пригодного для похорон. А ведь «марсиане» решили, что этот человек достоин смерти, только потому, что он является истовым сторонником расовой теории и лично отдавал приказы о расстрелах евреев и комиссаров. Так, в частности, в день открытия Врат по его приказу было расстреляно все еврейское население города Белая Церковь, включая и детей в возрасте до семи лет. Так что эту акцию «марсиан» надо понимать не как устранение вражеского военачальника (чем те занимались крайне редко), а как публичную показательную казнь военного преступника.

Но к населяющим это место Гальдеру, Йодлю и другим генералам у «марсиан» совсем другое отношение. Неужели русские из будущего тоже имеют их в виду в качестве потенциальных партнеров для переговоров о будущем Германии – так же как и его, Гейдриха? Или это именно он для них проходная фигура, а с генералами герр Иванов планирует договориться уже окончательно? Гальдер чистоплюй, высококлассный военный специалист, который не пачкал свою карму кровожадными людоедскими приказами об убийствах пленных и некомбатантов, должен лучше подходить на роль лояльного «марсианам» канцлера Германии. Ведь у них там, в политическом руководстве, тоже все главные роли распределены между бывшими офицерами и генералами. Сняв мундир и надев штатский костюм, герр Иванов даже не пытается скрывать свою офицерскую выправку. С таким человеком как Гальдер им, наверное, будет гораздо удобнее договариваться, тем более что, по словам герра Иванова, от организации, с которой он, Гейдрих, решил связать судьбу, и семьдесят пять лет спустя несет говнищем. Но, в принципе, судьба Гальдера в его руках. Если он заявит, что тот действительно причастен к подготовке заговора, то с Гальдером будет покончено раз и навсегда. Сейчас виновных в таких преступлениях даже не отправляют в Дахау, а просто расстреливают после короткой судебной процедуры. Так что судьба Гальдера зависит от самого Гальдера. Согласится сотрудничать – значит, будет жить. В противном случае будет сам виновен в своих несчастьях.

С таким настроением на душе Гейдрих спустился в большой бункер Ставки, укрытый сверху семью метрами железобетона. Именно там располагался зал для совещаний, где должна была состояться встреча наследника Гитлера и главного военного специалиста Третьего Рейха. Франц Гальдер был уже на месте и смотрел на второго человека в Рейхе с таким видом… в общем, точно так же, как смотрели на него херрен генерален во время заключения в лагере для высокопоставленных военнопленных по ту сторону Врат. Гейдрих усмехнулся, вспомнив определение, которое герр Иванов дал тому богоугодному заведению: «хранилище для отработанного материала».

– Доброе утро, Франц, – немного развязно сказал он, – вам привет от Федора фон Бока, Гюнтера фон Клюге, Гейнца Гудериана и других ваших коллег поменьше. Они живы, здоровы, чего желают и вам.

Гальдер уже с большим интересом посмотрел на своего гостя (формально почти равного ему по чину) и с ленцой ответил:

– Надеюсь, и для вас оно тоже доброе, Рейнхард. У нас вашими молитвами все нормально: уже второй день большевики ни на шаг не могут продвинуться на своих плацдармах.

– Скорее, не хотят, – ответил Гейдрих и пояснил: – В этой скоротечной операции они уже взяли все что хотели, а самое главное веселье, согласно их планам, начнется после завершения распутицы. Мы все это время должны будем, сбиваясь с ног, штурмовать эти плацдармы, растрачивая на это последние резервы. Кстати, Франц, вы знаете, сколько марсианских зенитных установок потребуется для того, чтобы обезопасить их временные переправы от ударов люфтваффе?

– Ни одной, Рейнхард, – буркнул Гальдер. – Как оказалось, с этим прекрасно справляются их бронированные транспортеры для перевозки пехоты, которые имеют автоматическую пушку, поднимающуюся на зенитные углы возвышения, и создают над целью буквально шквал огня. Если мы продолжим пытаться бомбить переправы на этих плацдармах, то лишимся последних остатков люфтваффе.

– Так значит, плацдармы на Днепре захватывали десантные подразделения русских из будущего, то есть «марсиан»? – спросил Гейдрих. – Такие «веселые» парни в шнурованных сапогах, морских тельняшках и голубых беретах?

– Знаете, что я вам скажу, Рейнхард, – в ответ произнес Гальдер, – на первый взгляд может показаться, что это действительно так, и десантные операции по захвату плацдармов осуществили ваши «марсиане». Но при ближайшем рассмотрении это мнение оказывается ошибочным. Против нас сражаются солдаты русских большевиков, получившие боевой опыт в предыдущий период войны. Да, их вооружили «марсианским» оружием, дали лучших командиров и провели занятия по боевой подготовке, но это местные войска. И в то же время их эффективность ничуть не отличается от эффективности, так сказать, чистопородных марсиан. Тех же итальянцев или румын, сколько ни вооружай немецким оружием, толку все равно не будет. А тут…

– Вы совершенно неправы, Франц, – возразил Гейдрих. – Причем тут итальянцы и румыны? Вы подумайте о том, что было бы, если бы вы вооружили современным немецким оружием немецких же солдат из тысяча восемьсот семидесятого года. Разница во времени примерно такая же, как и между местными большевиками и их марсианскими покровителями. Как вы не поймете такую простую истину, что внутри почти каждого большевистского солдата сидит маленький такой «марсианин». В боевых условиях умеренной сложности, если русские воска не попадают в окружения сотнями тысяч, этот эмбрион начинает быстро развиваться, и за полгода боев, если его не убьют, вытесняет собой все остальное. С этого момента русский не боится ни бога, ни черта, ему больше не нужна опека комиссаров и он готов драться против всей германской армии с яростью древнего норманнского берсеркера. Единственное, в чем он нуждается в таком состоянии – это хорошее оружие и хорошие командиры, и марсиане готовы обеспечить его и тем и другим.

– Вы имеете в виду, – спросил Гальдер, – что командуют в таких частях и подразделениях русские выходцы из того, верхнего мира?

– Не думаю, что это особо распространенное явление, – покачал головой Гейдрих, – просто в прошлом «марсиан» русские большевики один раз уже вдребезги разгромили вермахт без всякой посторонней помощи, и теперь у них есть досье на всех успешных и неуспешных[29] командиров. И вот теперь, производя назначения на должность, большевики делают это не наугад, а с четким пониманием боевого потенциала и карьерных перспектив того или иного командира.

– Шайзе, шайзе, тридцать три раза шайзе! – выругался Гальдер. – В таком случае у нас нет ни малейшего шанса на победу. Марсианское оружие на фронте у большевиков – это уже весьма распространенное явление, и вот теперь еще это…

– Там, – Гейдрих потыкал пальцем в потолок, имея в виду мир будущего, – такого оружия, уже устаревшего для двадцать первого века, но крайне эффективного у нас, русские запасли на две таких войны. Так что не советую надеяться на то, что эти запасы когда-нибудь иссякнут, – наши солдаты закончатся гораздо быстрее.

– Рейнхард, – Гальдер внимательно посмотрел на своего собеседника, – а вам не кажется, что вы ведете опасные, разлагающие боевой дух разговоры, которые должны натолкнуть собеседника на мысль о бесполезности сопротивления?

– Франц, – с ленцой сказал Гейдрих, – это я в Рейхе решаю, какие разговоры разлагающие, а какие нет. Пока что я лишь обрисовал вам ситуацию во всем ее многообразии. В результате неблагоприятного стечения обстоятельств Германия попала в очень неприятную ситуацию, и теперь нам следует подумать, как из нее выходить. При этом надо понимать, что военного выхода из нее нет. Против альянса большевиков и «марсиан» мы протрепыхаемся не больше года, после чего наступит закономерный конец – у нас просто закончатся солдаты. Нам необходимо политическое решение, но оно невозможно, если здоровые силы нации, которые его ищут, останутся без поддержки со стороны армии.

После этого заявления наступила тишина. Для Гальдера такое заявление Гейдриха было словно обухом по темечку.

– Да не молчите вы так, – сказал Гейдрих, не выдержав этой тишины, – когда меня выпускали ОТТУДА, то дали с собой целый чемодан компромата почти на всех ваших деятелей, и на вас в том числе. Так что стоит мне захотеть, и военно-полевой суд и гильотина вам будут обеспечены в ту же минуту, ибо честный расстрел не для предателей. Но это путь в никуда, Франц. Вы мне нужны как союзник, а не как добыча в ягдташ. Если вы обратили внимание, мои люди выбивали из ваших рядов в основном посредственных генералов, которые не пригодятся Германии на поле боя, но дров могут наломать немало. Зато военные гении вроде вас у нас под запретом. Они, то есть вы, нам еще пригодитесь.

– Зачем Германии будут нужны генералы, если она падет раздавленная паровым катком марсианско-большевистской армии? – возразил Гальдер. – Вы же сами знаете, что, когда в Германию ворвутся русские орды, даже трава не будет расти там где они прошли.

– Не говорите глупостей, – поморщился Гейдрих. – Германия большевикам нужна в качестве союзника, а «марсиане» склонны принимать у своих противников почетную капитуляцию, если у тех, конечно, хватает ума пойти на такой шаг. Если мы не будем драться до последнего солдата, а найдем повод для почетной капитуляции, то с Германией в результате ничего страшного не случится. Меня особо заверили, что никакого подобия нового Версаля не случится, и даже возможный развод с нашими новыми землями будет осуществляться через плебисциты.

– И вы, Рейнхард, верите, что все так и будет, и русские вас не обманут? – спросил Гальдер. – Не лучше ли будет пойти на соглашение с теми же англичанами?

– Идти на соглашение с англичанами, подобно смерти, – ответил Гейдрих. – Ведь их цель – воевать с Россией чужими, немецкими руками, и русские обоих миров об этом знают. Поэтому, если мы попытаемся провернуть такой ход, то против нас и бриттов бросят всю неизмеримое могущество «марсианской» армии. Меня заверили, что при продолжении сопротивления сверх разумного времени русские из будкщего начнут ломать Германию силой, особо не разбирая средств. Но если мы позовем на помощь англосаксов, то тогда нас, вместе с ними, сокрушат мощью, аналогов которой еще нет в этом мире. У них есть такое оружие, один залп которого способен смести с лица планеты целую страну, и они не преминут им воспользоваться. Вас сильно утешит тот факт, что вместе с Германией русские сожгут еще и Британию? Меня, например, нет. Еще раз повторяю: ваши люди не должны допускать никаких шашней с детишками Джона Буля, ибо цена такой ошибки будет для нас неподъемной. Пойти на поводу у Лондона – это все равно, что бороться с наступлением зимы, поджигая свой дом. После того как мы напали на большевиков, имея с ними не денонсированный пакт о ненападении, наша репутация находится на недопустимо низком уровне. Еще одного обмана нам не простят. В Москве двадцать первого века ведут дела честно и требуют того же от своих партнеров, да и большевистский вождь тоже старается не нарушать своего слова, разве что вы нарушите свое. Честность – лучшая политика. От нее меньше издержки и больше общий выигрыш. А обмануть можно только кого-то одного и только один раз, после чего все остальные перестанут доверять обманщику.

– Ну хорошо, – сказал Гальдер, выслушав эту пылкую тираду, – я готов вам поверить. Но если прямо сейчас отдать приказ о капитуляции, то армия ему не подчинится и сочтет отдавшего такой приказ предателем германской нации.

– Не надо отдавать такой приказ прямо сейчас, – покачал головой Гейдрих, – пока это решение преждевременно. Необходимо дождаться момента, когда враг превосходящими силами будет стоять на пороге Германии, а еще требуется в неприкосновенности сохранить костяк нашей армии. Чтобы избежать его растрепывания, мы решили мобилизовать в нашу армию французов, бельгийцев и прочую европейскую дрянь, чтобы, сберегая жизни немецких солдат, бросить этот сброд под русский паровой каток. Мы в моем ведомстве сформируем эти национальные дивизии СС, а вы, Франц, должны найти для них оптимальное применение. Штурмуйте ими плацдармы, бросайте во встречные атаки, заставляйте драться насмерть, но обеспечьте задержку русского наступления, насколько это возможно при минимуме жертв с немецкой стороны.

Немного подумав, Гальдер кивнул.

– Хорошо, Рейнхард, – сказал он, – я подумаю над вашим предложением и доложу результаты через несколько дней. И делаю я это только потому, что Германия у нас одна и другой нам никто не даст.

– Я очень раз за вас, Франц, – сказал Гейдрих, – и надеюсь, что вы войдете в историю как один из спасителей Германии. И, может быть, я с вами заодно тоже попаду в эту почетную компанию.

– Но почему быть может, Рейнхард? – с интересом спросил Гальдер, – Ведь вы делаете для этого даже побольше моего.

– Знаете, Франц, – хныкнул в ответ Гейдрих, – для меня лично почти невозможно будет искупить перед русскими грех принадлежности к СС, а потому для меня вся эта история закончится верной смертью или участью скрывающегося беглеца на всю оставшуюся жизнь.

12 апреля 1942 года, полдень. Третий рейх, Остмарк (Австрия), лагерь военнопленных ШТАЛАГ XVIII C «Маркт Понгау»

Французский военнопленный сержант 67-й пехотной дивизии Поль Жаккар (31 год)

Итак, прошло почти два года с того момента, как наша милая Франция, разбитая жестокими бошами, потерпела сокрушительное поражение. Но в решающих сражениях той короткой злосчастной войны я так и не поучаствовал. Наша 67-я пехотная дивизия была дислоцирована в Эльзасе и оказалась в стороне от основного потока событий. Пока на севере Франции и Бельгии гремели сражения, здесь стояло затишье и германские войска не проявляли особой активности. Потом, вынудив капитулировать бельгийцев и загнав англичан вместе с основными силами нашей армии в Дюнкерк, основные группировки бошей развернулись на юг – туда, где против них не было ничего, кроме разрозненной россыпи резервных частей.

И вдруг мы, успокоенные тишиной на фронте, обнаружили, что германские танки оказались уже у нас за спиной. Всего через месяц после начала вражеского наступления наше правительство сдало без боя Париж, а еще четыре дня спустя наша дивизия, отступавшая из Эльзаса на юг, оказалась прижата к швейцарской границе, окружена и полностью разгромлена. Лишь немногим счастливцам удалось уклониться от сдачи в плен и бежать в Швейцарию, большинство же солдат и офицеров оказались в руках бошей[30].

Не могу сказать точно, почему мы тогда проиграли. Я всего лишь сержант, который на поле боя видит обстановку не дальше своего взвода или, может быть, полка. Не то чтобы наши танки, пушки и самолеты были хуже германских. Просто наши генералы готовились к еще одной неторопливой Великой войне на истощение, когда две армии, застывшие в позиционном клинче, толкаются лбами на перепаханной снарядами и политой кровью земле… а получилось совсем по-иному. Боши оказались чертовски быстрыми и действия наших генералов постоянно запаздывали. Кроме того, мы просто не хотели воевать, сражаться насмерть и стоять до конца, даже когда ситуация была безнадежна. Кроме того, наше правительство додумалось до того, чтобы сменить главнокомандующего в самый разгар боев, когда ситуация висела на волоске. Наши генералы были не уверены в своих решениях, а в нас, рядовых солдатах французской армии, не было того задора и неукротимой воли к победе, что присутствовали в бошах. Недаром же после падения Парижа у наших опустились руки и вместо войны началась какая-то бестолковая суета. Никто уже не понимал, зачем и за что он воюет, и, пока танки бошей стремительно продвигались вглубь французской территории, остатки нашей армии сдавались в плен.

Не скажу, что в плену нам было особенно плохо. Сначала нас содержали во временном лагере на территории Франции и использовали в работах по подготовке атлантического побережья к обороне от английских десантов. Но потом, летом сорок первого года, в связи с участившимися случаями побегов, нас, французов, начали переводить в лагеря на территории Германии, взамен присылая пленных из рядов разгромленной в приграничном сражении русской армии. Им во Франции бежать некуда. В отличие от русских пленных, которые тоже присутствуют в нашем новом лагере на территории бывшей Австрии, у нас имеется все, что необходимо человеку для полноценной жизни. Французские пленные получают почту и пакеты от Красного Креста. Работы за пределами лагеря оплачиваются суммой в семьдесят рейхспфеннигов в день и проводим мы на этих работах большую часть своего времени, зачастую без конвоя и надзора, ведь бежать из самой середины Германии нет никакого смысла.

Кроме того, на территории нашего «французского» лагеря находятся хозяйственные постройки, мастерские, лазарет, а также часовня, где регулярно проходят богослужения. У нас есть несколько священников, и некоторые из них из числа самих военнопленных, – они заботятся о наших душах, примиряя их с Богом. Также имеется театральная комната, где организовываются концерты и крутят фильмы, и даже спортивная площадка. Уже с осени прошлого года в лагере стала выходить наша французская лагерная газета «Le Stalag XVIII C vous parle» («Шталаг XVIII C говорит с вами»), а при участии самодеятельного театра «Theatre des Deux Masques» («Две Маски») и оркестра «Orchestre des Canards Tyroliens» для нас проводятся театральные постановки и концерты. Доходило даже до того, что иногда наш оркестр во всеуслышание играл Марсельезу, звуки которой, наверное, доносились и до ушей местного населения. И даже порядок на территории лагеря поддерживает внутренняя лагерная полиция, набранная из самих заключенных, а немецкая охрана только надзирает за периметром и следит, чтобы не было побегов.

А все дело в том, что наш лагерь регулярно посещают представители международного комитета Красного Креста и швейцарской Государственной комиссии по надзору за соблюдением Женевской конвенции. Говорят, что немецкое командование опасалось, что в случаях заявления претензий или критики со стороны вышеуказанных организаций режим содержания немецких солдат в лагерях противника также может ухудшиться. Сказать честно, мне этот аргумент непонятен. В Великобритании немецких пленных совсем немного, в основном это экипажи сбитых немецких бомбардировщиков; кроме того, Франция (точнее, правительство Петена) находится с англичанами в весьма недружественных отношениях. Единственная страна, которая в сколь-нибудь значимых количествах имеет у себя немецких пленных – это Советская Россия, но на территории «русской» части лагеря все совсем не так, как у нас.

То, что там творится больше похоже на каторжную тюрьму строгого режима и кромешный ужас[31], который невозможно было бы вынести цивилизованному человеку. А вот русским все нипочем, они остались такими же жестокими и неукротимыми, как в своих лесах, все так же склонны к побегам и сопротивлению режиму. Поэтому я думаю, что гуманность немецкого командования к французским, британским, греческим, бельгийским и отчасти югославским пленным обусловлена тем, что, в отличие от диких русских, мы все европейцы, а значит, культурные люди, жизнь которых имеет определенную ценность, как бы там ни повернулись дальше события. Мы сдались, разоружились, прекратили оказывать сопротивление, и поэтому к нам относятся со всей возможной на войне гуманностью. Русские же, как говорят, продолжают драться в самой безнадежной ситуации, и даже когда у них заканчиваются патроны, ходят с пустыми винтовками в штыковые атаки на вражеские пулеметы. Мы думали, что война на Востоке закончится в те же сроки, что и во Франции, но она все длится, и боши даже, кажется, начали терпеть в ней поражение.

Поговаривают о том, что Сталин, пользуясь древними мистическими практиками, сумел открыть на своей территории Врата Ада, из которых в наш мир вышли непобедимые и неуязвимые для обычного оружия демонические Солдаты Хаоса. А кто бы еще сумел нанести прежде непобедимым бошам такие поражения, что они откатились назад, скуля и прося пощады. Да, это нам уже известно, как и то, что местное немецкое население находится по поводу перспектив продолжения войны с Советской Россией в чрезвычайном унынии. Многие из нас за время плена вынуждено научились сносно говорить по-немецки, поэтому возможность узнавать новости у нас уже имеется. С охранниками, конечно, заговаривать бессмысленно: несмотря на хорошее к нам расположение, откровенничать они не будут; но вот местные крестьяне, у которых мы обычно работаем в хозяйствах, далеко не такие неприступные. Один бош проговорится об одном, другой о другом – вот и довольно точная информация. А ведь они разговорчивые, потому что у всех на Восточном Фронте с большевизмом и мировым еврейством воюют братья, сыновья, племянники, а у кого-то даже и внуки. А мы как бы даже не враги, ведь Франция капитулировала и в войне против Германии больше не участвует. Вот закончится война в России, тогда мы и поедем домой…

Но когда прошлой осенью в Германии совершенно официально объявили первый за эту войну траур (капитулировал Смоленский котел), то стало ясно, что война с Россией, может, когда-нибудь и закончится, но только совершенно непонятно, в чью пользу. Потом, в январе, вышли неожиданные послабления для русских пленных, к ним тоже стали заглядывать представители Красного креста, улучшилось положение с питанием и медикаментами. Правда, перед этим, как нам сказали, русская авиация бомбила Берлин и поубивала кучу видных нацистов. Сам Гитлер, говорят, чудом спасся от смерти. А у нас как-то ночью неожиданно взорвалась казарма, где жили охранники русской части лагеря. Не спасся никто, кроме тех, что были на постах. Говорят, что послабления пошли именно из-за этого – новый герр комендант не хочет однажды ночью взлететь на воздух подобно своему предшественнику. Русские даже стали получать посылки, потому что люди, пришедшие из-за Врат Ада, пообещали, что начнут морить голодом и холодом уже немецких пленных. Но ведь боши тоже культурная нация, пусть даже немного сумасшедшая, – поэтому мы считаем, что недопустимо обращаться с ними подобным способом.

А сегодня произошло то, что раньше могло показаться невероятным. Нас всех (французских пленных) собрали на аппельплацу, после чего человек в мундире полковника французской армии зачитал нам обращение маршала Петена и премьер-министра Лаваля к французским солдатам. (Если Петену для того, чтобы он подписал это обращение, пришлось выкручивать руки, то Пьер Лаваль, социал-демократический ренегат, сделал это абсолютно добровольно и с радостью.) В этом обращении руководители французского государства призвали нас присоединиться к германской армии, чтобы защитить европейскую цивилизацию от грозящих ей ужасов большевизма. Там были и такие слова:

"Европейская цивилизация в опасности! Жестокий враг угрожает нашим городам и нивам. Русские большевики призвали к себе на помощь все силы ада и нанесли доблестным немецким войскам тяжелое поражение. Мы погибнем, если вся Европа не встанет плечом к плечу сражаться с ужасной русской угрозой. Вперед, сыны отчизны милой! Настает ваше мгновенье славы. К нам под кровавым красным знаменем идет свирепый русский большевизм. Войска, которые сражаются с большевизмом, должны скорее погибнуть на том месте, где они стоят, чем уступить хоть одну пядь европейской земли, оборона которой будет им доверена. В этот час, как и во все исторические моменты, наш девиз: «победить или умереть». Выбора нет – мы должны победить или вместе с нами погибнет вся Европа!»

После того как зачитали эту речь, началась запись добровольцев во Французский Национальный Корпус (СС). Очень многие пошли записываться к столам, за которыми сидели вербовщики, и я вместе с ними. Не то чтобы я ненавижу русских или боюсь большевистской угрозы… Просто мне захотелось выйти за ворота этого лагеря в форме с оружием и впервые за два года ощутить себя не военнопленным, а свободным человеком и солдатом. Если Германию невозможно победить, то к ней следует присоединиться. И пусть заткнутся все те, что назовут меня предателем, ведь я вызвался воевать не за бошей, а за Объединенную Европу.

15 апреля 1942 года, вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Военный атташе «Свободной Франции» в СССР капитан-танкист Пьер Бийот (36 лет).

Капитан Пьер Бийот стал знаменитым после героического боя за французскую деревню Стон 16 мая 1940 года. Тогда он служил командиром танка по прозвищу «Eure» в 1-й роте 41-го танкового батальона, вооружённой тяжелыми танками Char B1 Bis. В тот день его экипаж получил приказ отбить деревню Стон, недавно захваченную частью немецкого 8-го танкового полка. Деревня находилась в стратегически значимом месте по дороге в Седан и до того боя уже была ареной ожесточённых столкновений, несколько раз переходя из рук в руки. Во исполнение имеющегося приказа, под плотным огнём немецких танков, Char B1 Bis капитана Бийота смог прорвать немецкую оборону и во встречном бою на узкой и извилистой улице уничтожить два немецких танка PzKpfw IV, одиннадцать PzKpfw III и два противотанковых орудия. Танк «Eure» получил 140 попаданий снарядами из немецких танков и орудий, но ни одному не удалось пробить его тяжёлую броню. Несколько дней спустя капитан Бийот был ранен, попал в плен и был отправлен в лагерь военнопленных на территории германской провинции Померания. Оправившись от ран, зимой 1940-41 года он совершил побег из лагеря и сумел добраться до советской территории, а с февраля 1941 года присоединился к «Свободной Франции» и стал ее военным атташе в Москве.

И вот – приглашение прибыть в Кремль, тем более неожиданное, что до этого дня «Свободную Францию» в высших эшелонах советской власти в связи с ее малозначимостью как бы даже не замечали. В основном с «французскими товарищами» в контакты вступали представители среднего звена советского НКИДа и Наркомата обороны. И вызов в Кремль к самому господину Сталину (который воспринимался европейцами как реинкарнация древнего властителя Руси Ивана Ужасного[32]) стал для господина военного атташе полной неожиданностью. Ведь неизвестно, как еще повернутся дела. Советский Союз, хоть и нанес бошам несколько тяжелых поражений, но пока даже не вышел на свои довоенные границы. А ведь Франция расположена на прямо противоположном от русских конце Европы, и до Британии от нее гораздо ближе, чем до границ СССР.

Советский вождь встречал французского капитана не один. Кроме него и «безликого» переводчика, по-французски синхронно повторявшего все, что советский лидер говорил на русском языке, в кабинете еще присутствовал высокий худой мужчина в штатском костюме, неопределенного возраста и рода занятий. Определенный аристократический лоск в сочетании с выправкой армейского старшего офицера или генерала, говорили Пьеру Бийоту о том, что это далеко не шпак и, более того, даже не уроженец Страны Советов. Местные русские все-таки выглядят совсем по-иному. Больше всего этот человек был похож на отставного немецкого офицера, который по каким-то причинам стал сотрудничать с русскими… Но тем не менее глава советского государства представил его как господина Иванова, полномочного представителя Российской Федерации из двадцать первого века. А вот тут капитану Бийоту стало решительно интересно. О войсках русских из будущего, которые сражаются вместе с Красной Армией, и о том, как боши их боятся, он первый раз услышал еще в начале августа. Уже тогда он понял, что для того, чтобы так запугать этих отъявленных людоедов, требуются немалые таланты.

А потом, уже в ноябре, в русский национальный праздник, аналогичный празднованию Дня Взятия Бастилии, он увидел войска русских из будущего на военном параде собственными глазами. Огромные танки, в несколько раз превышающие размерами его Char B1 Bis, и в то же время подвижные как легкие FT-17, бодро перебирали гусеницами по промерзшей брусчатке Красной Площади. При этом их огромные пушки почти корабельного калибра, залихватски поднятые вверх и чуть отведенные в сторону, напоминали зрителям о том, что танкисты бошей тоже смертны. Очень смертны. Сам капитан Бийот за счет ловкости рук, помощи механика-водителя, стрелявшего из нижней пушки, прочности брони, маневра и невероятного везения в одном бою сумел подбить целых тринадцать танков с черно-белыми крестами, но эти монстры превосходили его «старушку» так же. как она превосходила боевые колесницы древности. В этот момент французский капитан сразу и безоговорочно поверил в отвергаемые им прежде рассказы разных «очевидцев», которые говорили, что танки пришельцев при продольном обстреле колонны на прямой дороге одним снарядом превращают в обломки два немецких танка подряд и выводят из строя третий, проламывая ему лобовой лист или отрывая башню. Хоть и врут на войне почти так же много, как на рыбалке и охоте, но длина ствола и калибр орудия у этих чудовищ в плиточной навесной броне, похожих на давно вымерших мезозойских ящеров, были для такого эффекта вполне подходящими.

Одним словом, когда хозяин кабинета сказал, что господин Иванов представляет тут русских из будущего, капитан Пьер Бийот, как опытный пес, тут же сделал охотничью стойку. Конечно, ему было бы интересней переговорить с кем-нибудь из их военных, но раз здесь именно их посол, то очевидно, что обсуждаемый вопрос будет носить чисто политическое измерение. Так и получилось.

– Мы должны вас проинформировать, господин Бийот, – сказал Сталин после официальных приветствий, – что несколько дней назад ваш маршал Петен обратился к народу со специальным воззванием, которое в первую очередь было адресовано французским военнопленным, находящимся сейчас в германских лагерях. Вот, прочтите…

И советский вождь положил перед военным атташе «Свободной Франции» лист бумаги, наполовину заполненный машинописным текстом.

– Но, господин Сталин, – возмущенно сказал тот, прочитав бумагу, – должен вам сказать, что Свободная Франция не имеет никакого отношения к германскому прихвостню маршалу Петену. Мы не признаем капитуляции, подписанной предателями в Компьеньском лесу, и продолжаем сражаться с нашим общим врагом…

– Сейчас, – ответил Сталин на эту пылкую тираду, – может получиться так, что критически большое количество ваших соотечественников может начать воевать против Советского Союза. Сколько ваших солдат и офицеров попали два года назад в германский плен: миллион, полтора или два? Мы, конечно, примем все необходимые меры для того, чтобы убить всех, кто пойдет против нас с оружием в руках, но это необратимо испортит отношение между Францией и Советским Союзом, причем для обеих сторон сразу. И при этом неважно, имеете вы хоть какое-нибудь отношение к Петену или нет. Сейчас этот человек является руководителем того, что осталось от Франции, и подписанный им документ превращает вашу страну из жертвы гитлеровского нацизма в одну из соучастниц его преступлений. Вы должны знать, что те войска, в которые сейчас записываются французы, называются Французским легионом СС и состоят под личным началом Рейнхарда Гейдриха.

– Господин Сталин, – возразил Пьер Бийот, – но ведь в воззвании Петена речь идет только о добровольцах, и я не думаю, что во Франции найдется много мужчин, которые согласятся воевать за бошей, да еще и в рядах СС…

– У нас есть сведения, – с мрачным видом произнес господин Иванов, – что ни о какой добровольности при наборе французских солдат в ряды легиона СС речи даже не идет. Это фикция, ширма, повод соскрести с Франции столько пушечного мяса, сколько будет возможно. И касается это не только пленных, но и подросшего за два года призывного контингента. Когда тут за дело взялись наши военные, они настолько проредили вермахт, что сейчас немецкие генералы готовы хвататься за любое пушечное мясо, что попадет им под руку. Вообще-то Гитлер крайне низко оценивает болевой дух ваших соотечественников и понимает, что если они не захотели с полной отдачей сражаться за свое Отечество, то и за Германию они будут биться из рук вон плохо. Поэтому французы нужны ему только как пушечное мясо, потери в котором не вызывают сожаления. У французских солдат просто не будет выбора, когда их погонят в атаку, подперев сзади пулеметами настоящих эсэсовцев. И у наших солдат тоже не будет другого выхода, только перебить всех атакующих до последнего. Это мы умеем, потому что на войне как на войне. А те пособники нацистов, что будут только ранены, вскоре позавидуют своим убитым товарищам. И отношение к Франции после этой войны тоже будет соответствующим, как к союзнику Гитлера, пославшему против нас больше солдат, чем венгры и румыны вместе взятые. Петену будет все равно, поскольку к моменту он уже умрет, расхлебывать это дерьмо придется остальным французам. Это я вам обещаю…

После этих слов в кабинете советского вождя наступила мертвая тишина. Потом Пьер Бийот медленно произнес:

– Господин Сталин и вы, господин Иванов, могу вас заверить, что Свободная Франция предпримет все возможные усилия для того, чтобы сорвать этот план нацистов и их пособника ренегата Петена. Как только закончится эта встреча, я отправлю генералу де Голлю радиограмму. У нас есть свои люди во Франции, есть свои люди в лагерях, и мы постараемся сделать так, чтобы эта грязная выходка коллаборационистов не имела больших последствий для русско-французских отношений.

Сталин и Иванов переглянулись, после чего советский вождь сказал:

– Все это очень хорошо, господин Бийот, да только вот ваша «Свободная Франция» базируется на территорию Великобритании и критически зависит от этой страны буквально во всем. А мы с господином Черчиллем не друзья, и даже не временные союзники, а всего лишь попутчики, тем более что вечные британские интересы на данный момент на сто процентов совпадают с интересами господина Гитлера. Им обоим важно любой ценой задержать продвижение Красной Армии в Европу. И жизни простых французов не имеют для Черчилля ровным счетом никакого значения. Много он о них думал, когда после поражения Франции приказал осуществить злосчастную операцию «Катапульта»[33]? Поэтому боюсь, что британские власти будут всеми силами мешать вашим действиям, направленным на срыв планов Гитлера и Петена. А если они не одобрят вашу «Свободную Францию», то она этого неодобрения уже не переживет. По крайней мере, это касается руководства вашей организации, находящегося сейчас в Великобритании.

– Да, господин Сталин, – немного помявшись, произнес капитан Бийот, – вы правы. «Катапульта» расставила все на свои места и показала – чего стоит британская дружба. Если ему будет надо, то Черчилль поцелуется в десны хоть с Гитлером, хоть с самим Сатаной. Но мы все равно должны что-нибудь сделать для того чтобы помешать врагу послать на смерть миллионы французов, к тому же осквернив их память пособничеством с Гитлером. С французской нации хватит и этого подлеца Даладье, который вместе с Чемберленом заварил эту войну.

Сталин, который отошел к своему столу для того, чтобы набить трубку, внимательно посмотрел на француза, потом на российского посла.

– Товарищ Иванов, – сказал советский вождь, – вы что-нибудь можете сказать по этому вопросу. Я же вижу, что у вас уже сложилось определенное мнение.

– В любом случае, – сказал тот, – вы только не обижайтесь, Пьер, но сорвать мобилизацию у вашей организации не получится. Вы сможете только затормозить процесс и при этом изрядно разозлить как немцев, так и англичан. Немцы ответят на ваши действия репрессиями против мирного населения во Франции, англичане ударят по руководству вашей организации в Великобритании, а французские солдаты все равно попадут на Восточный Фронт, только чуть позже и в чуть меньших количествах…

– Но что же тогда делать, господин Иванов? – спросил Пьер Бийот.

– Все очень просто, – ответил тот, – если чего-то нельзя предотвратить, то это следует возглавить, и только чуть-чуть незаметно притормозить, чтобы ваши солдаты оказались на фронте в нужный для нас момент. И не беспокойтесь. Французы нужны нам не мертвыми, убитыми во славу людоедского Третьего Рейха, а живыми и здоровыми на нашей стороне фронта. Поэтому офицерам, которые, представляя вашу организацию, вызовутся командовать французскими частями и подразделениями в составе немецкой армии, необходимо довести сигнал, означающий, что настало время уводить подчиненных им людей на сторону Красной Армии. Все это необходимо проделать одновременно, быстро и так, чтобы, кроме специально посвященных людей, никто и ничего не понял.

– Но тогда, – сказал капитан Бийот, – немцы и их прихлебатели все равно узнают о том, что французские солдаты массово сдавались вам в плен, и станут сажать в концлагерь их ближних родственников…

– Как раз в тот момент, о котором я вам говорю, – ответил Иванов, – начнется большое наступление Красной Армии, и вы уж поверьте, никому и в голову не придет спрашивать, куда делись попавшие под этот удар французские дивизии. Разве что Гитлер скажет, что он так и знал, и как бойцы французы совсем никуда не годятся. Мы собираемся показать местному цивилизованному миру такой жаркий канкан, что и бойцы покруче, венгры с немцами, будут сгорать там как охапки хвороста в праздничном костре. А мы, в свою очередь, обещаем вам не хвастаться большим количеством пленных французов, тем более что это будет почти правдой. Если мы с вами договоримся и подпишем соответствующее соглашение, то у французов в Советском Союзе будет статус не военнопленных, а союзников по второй антигитлеровской коалиции.

– Да, это так, – кивнул Сталин, раскуривая свою знаменитую трубку, – мы готовы сформировать на свой территории новую французскую национальную армию, одеть ее, обуть и вооружить за свой счет. Разумеется, это возможно только при том условии, если ваш генерал де Голль подпишет договор о союзе с СССР. Впрочем, и в противном случае мало что поменяется. Просто если ваш генерал откажется подписать такой документ, вашим солдатам и офицерам придется вступать во Французскую Красную Армию, которой будет командовать товарищ Морис Торез. Это придется по душе не каждому французу, но зато мы вместо той аморфной массы, которая не сумела отстоять свое Отечество, будем иметь компактную и политически мотивированную вооруженную силу, вполне пригодную для переделки Франции полностью по советскому образцу. Тысяч триста-четыреста просоветски ориентированных и мотивированных бойцов и командиров мы наберем. Как говорил по аналогичному поводу товарищ Ленин: «лучше меньше, да лучше». А костяком этого формирования станут французские ветераны интербригад, дравшиеся с фашизмом еще пять лет назад, когда еще никто не подозревал о нависшей над миром коричневой угрозе.

– А в первом случае, господин Сталин, – спросил капитан Бийот, – если наш генерал согласится подписать нужное вам соглашение, то вы тоже будете переделывать все во Франции на советский лад?

– Во-первых, – сказал Верховный, – договор о союзе между Советским Союзом и Свободной Францией больше необходим не нам, а вам, ибо он позволит нам проигнорировать акт о капитуляции и признать вашего генерала законным временным главой новой Четвертой Республики. Как у вас говорят: «король умер, да здравствует король» и этим «королем» будет отнюдь не коллаборационист Петен. Во-вторых – в случае подписания договора о союзе судьбу Франции будет решать ее собственный народ, в самом широком смысле этого слова, и, разумеется, после того, как мы накажем и исключим из демократических процессов те политические силы, которые были поджигателями войны вроде господина Даладье, или прислуживали нацистам. Есть мнение, что нас вполне устроит, если Четвертая Республика, о которой мы уже говорили, станет демократическим, социально ориентированным и дружественным Советскому Союзу государством, распространяющим свои блага не только на жителей Метрополии, но и на обитателей колоний…

– Хорошо, господин Сталин, – кивнул Пьер Бийот, выслушав перевод, – я передам ваши пожелания генералу де Голлю. Думаю, что, скорее всего, он примет ваше предложение и тогда можно будет переходить к обсуждению практических вопросов.

– Также передайте ему еще мой совет, – сказал Сергей Иванов, – руководство «Свободной Франции» должно как можно скорее покинуть территорию Великобритании. Едва Черчилль поймет, что вы ускользаете из-под его влияния, то его действия станут непредсказуемыми. Не исключена еще одна «Катапульта». Лучше всего, если штаб-квартира «Свободной Франции» разместится в Сирии, в Дамаске, где мы в случае британской агрессии сумеем ее защитить, перебросив по воздуху ограниченный контингент своих войск. Не думаю, что англичане будут нарываться на вендетту с нашими экспедиционными силами.

– И еще, – сказал Сталин, – передайте своему генералу, что французские солдаты нужны нам не в качестве пушечного мяса. У нас и у самих в строю Красной Армии двенадцать миллионов штыков, при том, что одновременно на фронте нам нужно не более шести миллионов солдат…

– Двенадцать миллионов, господин Сталин? – с удивление в голосе переспросил французский военный атташе, – Но почему же тогда…

– … Германия еще не разгромлена? – продолжил фразу советский вождь, – А мы теперь никуда не спешим. По крайне мере настолько, чтобы ради ускорения продвижения вперед нести дополнительные потери и терять людей сверх необходимого. Убедившись в неизбежности нашей Победы, мы решили не доводить войска до истощения, регулярно заменяя на фронте уставшие дивизии – свежими и заботясь о том, чтобы все они равномерно приобрели боевой опыт. Кроме того, по мере выпадения гитлеровских союзников и сокращения линии фронта мы начинаем задумываться о частичной демобилизации старших возрастов и ценных научно-технических специалистов. Французские части, по мере их перехода на нашу сторону, получат участки фронта соответствующие их квалификации. И не более того. На этом мы считаем наш разговор пока законченным, до того самого момента, пока вы не получите ответ своего генерала.

– Отлично, господа, – сказал Пьер Бийот, – я передам ваши слова своему начальству, а сейчас разрешите мне откланяться. Желаю вам и вашим странам всего наилучшего и дальнейших успехов в борьбе с нашим общим врагом.

Там же пять минут спустя.

Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин и Сергей Иванов.

Когда за французом закрылась дверь, вождь хмыкнул себе под нос нечто неопределенное и спросил:

– Товарищ Иванов, как вы думаете: будет из всей этой затеи толк или мы зря тут распинались перед этим человеком? Вот ваш крысиный волк начал откалывать такие коленца, что остается только даваться диву. Скажи мне кто раньше, что такое вообще возможно, я бы не поверил.

– Гейдрих, – ответил собеседник Сталина, – пытается решить классическую неразрешимую задачу о том, как влезть на елку и не оцарапаться, или провести отару жирных баранов через стаю голодных волков – отсюда и вся его цирковая эквилибристика. Ему и Германию хочется спасти от разрушения, и самому уцелеть и провести остаток жизни не во внутренней тюрьме НКВД, а на относительной свободе и поближе к власти… Вот он и пытается изобразить что-то такое, пригодное в качестве базы для переговоров о своем будущем. Отсюда и смягчение отношения к советским военнопленным и совершенно исчезнувшая из германской пропаганды риторика об унтерменшах, и окончательное решение еврейского вопроса, намеченное как депортация этих людей в Палестину. Формально по сравнению с предыдущим вариантом политическая ситуация – небо и земля, но и вероятность, что это не более чем политический маневр, тоже не стоит сбрасывать со счетов. С де Голлем ситуация значительно проще. Грехов, которые могли бы не пустить его в наш рай, почти нет, и подписанию договора может помешать только личный взбрык генерала или его смерть. На этот случай, нам необходимо раскрутить альтернативную фигуру, которые мы выдвинем как главу французского просоветского сопротивления и капитан Пьер Бийот это далеко не самый худший вариант на эту роль. Не в пример другим французам, он храбр, честен, демократичен и упорен в достижении своей цели.

– А вот это, – сказал советский вождь, – очень интересный вариант. Над ним требуется внимательно подумать.

Часть 19. Операция «Меркурий»

28 апреля 1942 года, вечер, Юго-западный фронт, Днепропетровский плацдарм.

подполковник Петр Васильевич Погорелов, командир 4-й отдельной десантно-штурмовой мотострелковой бригады РККА.

Уже три недели наша бригада сражается на Днепропетровском плацдарме в составе частей качественного усиления, выделенных для поддержки второй ударной армии – так теперь называется бывшая армейская группа генерала Горбатова. Делая ставку на проверенные в другой истории кадры и отстраняя тех, кто и в ПРОШЛЫЙ РАЗ не оправдал доверия, товарищ Сталин и СССР вообще резко выигрывают в темпе, в то время как в Германии наступило что-то напоминающее наш тридцать седьмой год. Как пишет газета «Правда» (информацию для которой наверняка сливает наша разведка), гестапо ищет и успешно находит среди германских генералов заговорщиков против фюрера, а также английских агентов и прочих врагов народа.

Тут, под Днепропетровском, нашим главным оппонентом работает генерал Холлидт – он командует штурмующим наш плацдарм сводным бедламом, то есть армейской группой своего имени, состоящей из остатков немецкой 50-й дивизии, а также румынских и итальянских частей, солдаты которых считают себя потомками древних римлян, хотя имеют к последним весьма опосредованное отношение. Пока этот германский генерал находится вне списка тех, кого гестаповцы подозревают в противогосударственных преступлениях, и в меру своего разумения стремится в них никогда не попадать. Чтобы его не сочли советским шпионом он с энтузиазмом, достойным лучшего применения, гонит против нас своих подопечных волна за волной, требуя у румынского и итальянского командования все новых и новых маршевых пополнений. А весь секрет – в немецких пулеметных командах, что ставят позади атакующих частей с приказом стрелять в любого, кто без приказа прекратит атаку. Холлидт жалеет только немцев, а остальных тратит с особым азартом. Неарийских жизней ему не жалко. До нас довели информацию, что в самое ближайшее время на фронте появятся еще и французы с бельгийцами (причем в своей довоенной форме), но пока таких экзотических зверьков мы тут не видели.

Именно поэтому нас пополнили людьми и техникой прямо на передовой, а не отвели в тыл. Наши взводные опорные пункты как волноломы встроены в полевую оборону стрелковых полков, а средства артиллерийской разведки и управления огнем нашего самоходного артдивизиона координируют действия нескольких дивизионных и армейских гаубичных полков. Стандартная схема качественного усиления линейных частей, отработанная еще при переходе ко второй фазе Смоленского сражения, когда броня, и огневая мощь частей и соединений экспедиционных сил складывались с многочисленностью советского пехотного заполнения. Обычным советским стрелковым дивизиям пока не хватает огневой мощи для того, чтобы без остатка размолоть в мясной фарш набегающую грудь в грудь, отчаянно вопящую по-румынски и по-итальянски полупьяную человеческую массу. Пространство перед нашими окопами засыпано сплошным ковром мертвых разлагающихся тел, и, несмотря на то, что еще далеко не лето, смердит настрелянный нами зверинец со страшной силой добротной свалки пищевых отходов.

Ну и, конечно же, на поле боя имеется воронье, шакалье и трупные черви. Последние – самые спокойные и приятные, ибо они делают свое дело, не оглашая окрестности мерзким хохотом, воем, а также карканьем. Тут не бывает перемирий для уборки погибших, и даже опытные бойцы и командиры, прошедшие Испанию, Китай, Халкин-Гол и Финскую войну, тихо сходят с ума от омерзительного зрелища. Но все равно каждое утро немцы начинают с лобовой атаки, стремясь добавить новых трупов в эту мешанину. Картина практически такая же, как в нашей истории подо Ржевом, но только тогда из жесткой необходимости оттянуть немецкие резервы от Сталинграда землю трупами устилала именно советская сторона. Но теперь, без всякой военной необходимости, только исходя из приказа Гитлера «восстановить положение», так же поступает противник, стремящийся любой ценой сбросить нас в Днепр. Только генерал Холлидт готов платить любую цену только жизнями румын и итальянцев, как будто стремится вытеснить нас с позиций не мытьем так катаньем. В результате сносно существовать в окопах возможно только при восточном ветре. Тогда миазмы приходится глотать уже нашим оппонентом. Идея сжечь всю эту смердящую падаль зажигательными снарядами наталкивается сразу на несколько возражений. Во-первых – таких снарядов потребуется очень много, а это долго и дорого. Во-вторых – запах у горелой падали будет ничуть не лучше, чем сейчас, а даже хуже. В-третьих – стоит нам тут прибраться хотя бы таким варварским способом, как немцы накидают нам новых свежих трупов. За Холлидтом не заржавеет.

Одним словом, больше всего это похоже на истерику, которую до недавних пор никто не торопился пресекать. Правда, по данным разведки, несколько дней назад Муссолини назначил командующим итальянской экспедиционной армией наследного итальянского принца Умберто, и тот сразу же начал собачиться с Холлидтом по поводу неоправданных потерь своих войск. Ну ничего: милые бранятся – только тешатся. Однако сегодня утром вместо традиционной атаки, в которую бросали подошедшие за ночь маршевые пополнения, над линией фронта неожиданно наступила тишина. Видимо, итальянский принц добился своего – и Холлидта сняли за бестолковую растрату человеческого материала. Но все равно так называемые союзники Гитлера должны уже понять, что их держат в этой антикоминтерновской банде исключительно в качестве предназначенного в расход дешевого пушечного мяса.

И вообще, затишье – это повод оглядеться по сторонам и подвести некоторые итоги. Ветер сегодня дует с востока, из заднепровских степей, и несет он не вонь разлагающихся трупов, а свежую прелесть цветущих трав. Это запах не только вступившей в свои права весны, но и грядущего наступления. Земля под ногами почти подсохла и лишь кое-где на мягкой почве остается отпечаток каблука. На восточном берегу Днепра накапливаются четыре свежие стрелковые дивизии. Это предназначенный для будущего наступления второй состав[34] армии генерала Горбатова – части с опытом ликвидации котла под Пярну и прорыва на Карельском перешейке. И можно не сомневаться, что то же самое творится и на других плацдармах, а в районе Киева и под Херсоном накапливается не только пехота, но и тяжелые танковые кулаки, в том числе и дивизии славных экспедиционных сил. А это значит, что скоро все танцы с бубнами, исполняемые вокруг нашего плацдарма румынскими и итальянскими хлопчиками, уже не будут иметь ровным счетом никакого значения.

Придет месяц май; завоют, заулюлюкают над Днепром «Катюши» и «Грады», слитными залпами ударят тяжелые гаубицы и, наконец, взревут моторы и побегут по степи стремительные как ртуть подвижные соединения под красными боевыми знаменами. Как это бывает, мы видели (то есть сами участвовали в боях) во время Смоленской операции и прорыва под Ригой. И враг, даже если и захочет, ничего не сможет поделать против этого натиска, ибо мощь на нашей стороне собрана неодолимая. И дело тут не только в славных экспедиционных силах. Красная Армия уже совсем не та, что была прошлым летом. Теперь даже обычные стрелковые дивизии РККА способны не только к стационарным оборонам и лобовым штыковым атакам на вражеские позиции. Сейчас, после полугода упорных боев с «подстраховкой» наших экспедиционных сил местные красноармейцы значительно ближе к идеальным солдатам сорок пятого года, чем к бойцам и командирам сорок первого, терпевшим от немцев одно поражение за другим.

А всего-то для этого потребовался новый боевой устав, из которого по настоянию наших товарищей выкинули нереалистичные заморочки в стиле «малой кровью, на чужой территории», немного нового оружия, возросшее доверие к командирам, потому что их назначают теперь не за красивые глаза и не по знакомству. В прошлое ушла тупенькая генеральская масса мирного времени: разные Павловы, Тимошенки, Еременки, Голубевы (и несть им числа), а на их место заступили Рокоссовские, Черняховские, Василевские, Горбатовы и прочие «гинденбурги» отечественного разлива, зачастую перескакивая через звания и должности. И это радует. Некогда ждать, когда подполковник Черняховский естественным путем дорастет до маршала. Маршалы Победы нужны нам уже сегодня, в крайнем случае, завтра. Вот и растут военные гении под чутким руководством Верховного как грибы после дождя, при тягостном недоумении тех, кого, наоборот, разжалуют и понижают в должности. И жить теперь становится легче, жить становится веселее. Впрочем, это кому как… немцам в ближайшее время будет явно не до веселья.

30 апреля 1942 года, 23:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генштаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Командующий Юго-Западным фронтом – генерал армии Георгий Константинович Жуков;

Командующий Южным фронтом – генерал-полковник Иван Степанович Конев;

Командующий экспедиционными силами генерал-лейтенант Андрей Николаевич Матвеев;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов.

Все было как всегда в таких случаях: на длинном столе в кабинете вождя, за которым обычно рассаживаются совещающиеся, была расстелена большая карта-склейка, охватывающая территорию Европы от Москвы до Вены с востока на запад и от Ленинграда до Стамбула с севера на юг. А больше и не надо: на эту весенне-летне-осеннюю кампанию дальше меридиана Вены планы советского командования не распространяются. Впрочем, на данные момент на карте были изображены только этапы развития первой наступательной операции кампании под кодовым наименованием «Меркурий», намеченной на май – начало июня.

Вождь прошелся рядом с этой картой, внимательно рассматривая нанесенные на нее условные обозначения и, обведя взглядом генералов, спросил:

– Товарищи, а почему вы назвали операцию «Мэркурий» – у вас что, для названия не нашлось какого-нибудь бога посолиднее этого мелкого древнегреческого прохвоста?

– А потому, товарищ Сталин, – ответил командующий экспедиционными силами генерал-лейтенант Матвеев, – что Меркурий – это, говоря языком двадцать первого века, покровитель гибридной войны, где воедино сплетаются общевойсковые боевые действия, тайные операции, дипломатия и самая обычная торговля, когда деньги или дефицитный товар меняют на военные и политические преимущества. Кроме того, Меркурий – покровитель скорости, а именно за счет скорости мы планируем переиграть противника. В современной войне побеждает не тот, кто сильнее (не зря же говорят: «сила есть – ума не надо»), а тот, кто умнее и быстрее. Наоборот бывает только в том случае, если силы совсем уж неравны.

Вождь с некоторым с удивлением посмотрел на командующего экспедиционными силами.

– Скажите, товарищ Матвеев, а тогда прошлым летом, немецкий вермахт тоже оказался быстрее и умнее нашей Красной Армии? – спросил он.

– Быстрее – да, – ответил тот, – но не умнее. Подлость – не ум, а весь расчет плана «Барбаросса» основывался на вероломном нарушении пакта о ненападении, которое должно было привести к фатальному опережению в развертывании застигнутой врасплох Красной Армии. Большого ума во всем этом плане не было, потому что случись Западным округом командовать товарищу Жукову, а Прибалтийским товарищу Коневу – и план «Барбаросса» немецкие генералы уже на рубеже старой границы отправили бы в сортир, где ему и место. Да и в реальности это случилось всего-то на триста километров восточнее Минска, так что гениальным германский план нападения на Советский Союз назвать нельзя. Подлым, вероломным и коварным – можно, а вот гениальным или даже хоть сколько-нибудь умным – нет. Пройти от границы до Москвы за шесть недель, при этом растянув коммуникации на тысячу километров – да раньше такое нормальному немецкому генералу, педанту и аккуратисту не могло даже прийти в голову. Смоленское сражение, несмотря на то, что оно развивалось крайне неблагоприятно для Красной Армии, с немецкой точки зрения было уже чистейшей импровизацией. А это было начало конца, даже без помощи с нашей стороны. А уж когда пришли экспедиционные силы, то немцев перестала спасать даже скорость, поскольку наши подвижные соединения оказались в разы быстрее моторизованных корпусов вермахта. Впрочем, товарищ Сталин, мы с вами об этом уже беседовали, и не раз.

Когда Жуков и Конев услышали свои фамилии в таком сугубо положительном ключе, то сразу приосанились; однако Сталин, кивнув, сухо заметил:

– Да, товарищ Матвеев, мы прекрасно помним, как вы говорили о том, что нэмцы составляя свои замечательные планы, грубо недооценили стойкость и упорство советских бойцов. Теперь мы хотим знать, не сделали вы подобной ошибки, составляя СВОЙ замечательный план «Меркурий». Немец – противник серьезный и до сих пор способен больно наказывать за ошибки.

– Нет, товарищ Сталин, – вместо Матвеева ответил генерал-лейтенант Василевский, недавно утвержденный на должность начальника Генштаба[35], – подобной ошибки мы не сделали и силу возможного вражеского сопротивления учли точно. В отличие от немцев, которые до двадцать второго июня прошлого года с Красной Армией не сталкивались и силу ее возможного сопротивления определяли, исходя из бредней господина Розенберга о сверх- и недочеловеках, а не из фактических данных. У нас история совсем другая; мы с этими немцами воюем уже десять месяцев, и при этом видели их всякими: и когда они, радостно гыгыкая, перли вперед не разбирая дороги, и когда бежали от нас поджав хвост. Последним тестом на немецкую вшивость стали операции по захвату плацдармов на правом берегу Днепра. Они-то и показали, что хоть первый страх перед экспедиционными силами у немцев уже прошел, но тем не менее их армия уже далеко не та, какой была всего год назад.

– Скорее, – добавил генерал-лейтенант Матвеев, – это Красная Армия совсем не та, что была прошлым летом. Насколько нам известно, стрелковые дивизии, введенные на плацдармы для поддержки ударных частей, выполнили свои задачи в полном объеме и точно в срок, да и потом не попятились ни на шаг, несмотря на все истерическое стремление командования противника скинуть советские десанты в воду.

– В успехе операций на днепровских плацдармах, – хмыкнул Сталин, – основную роль сыграли мотострелковые десантно-штурмовые бригады РВГК, вооруженные и оснащенные скорее по вашим, чем по нашим стандартам. Можно сказать, товарищ Матвеев, что эти войска нового строя выполнили все главные задачи: они и Днепр форсировали в кратчайшие сроки, и плацдармы с боя взяли, и, встав в оборону вместе со стрелковыми дивизиями, стали той костью, которую враг так и не сумел разгрызть… В старой армии такие войска, чтобы отличить их от обычной пехоты, называли гренадерами…

– В своем подавляющем большинстве личный состав этих бригад – это ваши же бойцы и командиры с боевым опытом, – парировал командующий экспедиционными силами, – «настоящие люди», как писал о них в нашем прошлом ваш писатель Борис Полевой. Наших добровольцев там совсем немного, да и то, по сути, они уже больше ваши, чем наши люди. Чтобы из 21 века пойти в добровольцы РККА, надо быть совершенно особенным человеком, чуждым нашему миру. Технику и оружие – не хуже тех, что поставляются нами из-за Врат – вы делать научитесь, дело это нехитрое, а вот без настоящих людей, которых у вас как раз в достатке, эта самая техника не будет стоить ровным счетом ничего. Хороших генералов можно подыскать, хороших командиров – обучить и воспитать, но все будет без толку, если у вас не будет хороших солдат.

– Так вы считаете, – вождь кивнул в сторону карты с нанесенным на нее планом «Меркурий», – что для нашей Красной Армии при поддержке ваших экспедиционных сил такая сложная наступательная операция является вполне выполнимой? Это же как Смоленская операция и прорыв к Риге вместе взятые. А то, как нам известно, в вашем прошлом в данный период войны проваливались значительно более простые наступательные замыслы, и нам бы очень не хотелось попусту растратить подаренное нам преимущество…

Генерал Матвеев пожал плечами.

– Красная Армия образца ТОГО сорок второго года, – сказал он, – действительно не была готова ни к чему кроме локальных наступательных и контрнаступательных операций. Причин тому множество. Не хватало опыта, хорошего оружия, не была разработана новая тактика и еще не завершилась чистка генеральского корпуса. Сейчас все эти проблемы закрыты. Противник, наоборот, за десять месяцев войны понес буквально невосполнимые потери и не только в живой силе и технике, но и в способных командирах и генералах. Почти все немецкие генералы, что в другой истории противостояли нашим войскам в весенне-летней кампании, на сегодняшний день либо мертвы, либо сидят у нас в хранилище для отработанных кадров… В результате Красная Армия относительно нашего прошлого значительно усилилась, а германская, наоборот, сильно ослабела…

– Ну хорошо, товарищ Матвеев, – сказал Верховный, набивая табаком свою «фирменную» трубку, – можете считать, что вы нас убедили и мы действительно напрасно тревожимся за исход операции. А теперь давайте узнаем – как на перспективу плана «Меркурий» смотрит командующий Юго-Западным фронтом товарищ Жюков.

– Я, товарищ Сталин, – откликнулся упомянутый, – на Брянском фронте вместе с ними, – (кивок в сторону Матвеева), – уже не одного Манштейна съел. Ну и научился кое-чему тоже, в том числе и их патентованной наглости. Так что вы не опасайтесь, артиллерия прорыва и первые эшелоны армий у нас уже развернуты и готовы к наступлению, подвижные соединения – 2-я Таманская и 4-я Кантемировская дивизии экспедиционных сил, мехкорпуса Катукова и Лизюкова, а также кавалерия Доватора и Белова – выведены на исходные рубежи на Киевском плацдарме и готовы войти в прорыв сразу по получении приказа. Стрелковые дивизии вторых эшелонов и прочие резервы свернуты в походные колонны и также ждут команды двигаться вперед. С киевского плацдарма удар механизированными частями будет нанесен встык между немецкой шестой армией и венгерскими частями в общем направлении на Белую Церковь. После прорыва фронта основные силы механизированных частей продолжат двигаться в общем направлении на Умань, а кавалерия обойдет немецкий фланг и с юга на север пройдет гребенкой по вражеским тылам, чтобы Паулюс не скучал. Одновременно с основной группировкой фронта наступление начнется на Кременчугском и Днепропетровском плацдармах, только там все намного проще. Наступать с малых плацдармов будут только стрелковые дивизии, и на глубину порядка ста, а не пятисот километров. Но там мы тоже можем быть уверены, что товарищи Черняховский и Горбатов нас не подведут…

– Очень хорошо, товарищ Жуков, – кивнул Вождь, выпустив первый клуб плотного белого дыма, – мы рады, что вы уверены в собственных силах. Теперь нам хотелось бы послушать, что по этому поводу скажет командующий Южным фронтом товарищ Конев.

– У нас тоже все готово, – кивнул плотный бритоголовый генерал, – 27-я Севастопольская и 6-я Ченстонховская дивизии экспедиционных сил на Херсонском плацдарме во взаимодействии с мехкорпусом товарища Лелюшенко нанесут удар в направлении на Николаев-Умань. Тем временем кавалерия, подрезая тылы румынской армии, двинется на Кировоград и Кривой рог, где должна будет соединиться со стрелковыми дивизиями, наступающими с Запорожского и Никопольского плацдармов. Отдельно с Одесского плацдарма, также в направлении на Умань наступает 144-я мотострелковая дивизия экспедиционных сил и мехкорпус Рыбалко…

– Замечательно, товарищ Конев, что вы наизусть выучили свою диспозицию, – перебил генерала Сталин, – вы мне лючше скажите – уверены вы в успехе операции «Меркурий» или нет?

– Полностью уверен, товарищ Сталин! – твердо ответил генерал-полковник Конев, – операция подготовлена в полной тайне и со всей возможной тщательностью, так что враг о ней даже не подозревает. Наш удар должен стать для немцев и их пособников полной неожиданностью.

– Ну вот и хорошо, – кивнул Вождь, – что все и во всем уверены, и только товарищ Сталин будет беспокоиться до самого последнего момента. Кстати, на полный эффект внезапности можете не рассчитывать. Не так ли, товарищ Матвеев?

– Так точно, товарищ Сталин, – подтвердил командующий экспедиционными силами, – немецкое командование ожидает нашего удара в период с десятого по двадцатое мая – то есть ровно в тот момент, когда они сами год назад были готовы начать операцию «Барбаросса». При этом никакого нарушения секретности с нашей стороны не было. Гальдер вычислил нас на кончике пера, исходя из конфигурации линии фронта, трехмесячного затишья на фронтах, а также подготовительных десантных операций на Днепре. Поскольку войска ударных группировок уже выведены на исходные позиции и находятся в двадцатичасовой готовности, то рекомендую начать наступление на рассвете второго мая.

– Очень хорошо, товарищ Матвеев, – сказал Верховный и спросил у новоиспеченного начальника генерального штаба: – А вы, товарищ Василевский, как относитесь к такому предложению?

– Поддерживаю, товарищ Сталин, – ответил тот, – наступление полностью подготовлено, и дальнейшие задержки и отсрочки пойдут только во вред.

– В таком случае, – сказал Сталин, – есть мнение, что хорошим специалистам своего дела необходимо оказывать полное доверие. Второго мая так второго мая. Исполняйте, товарищи!

Вождь поставил свой автограф «И-Ст.» в правом-нижнем углу карты и Директивы Ставки о начале наступления, после чего обвел взглядом присутствующих.

– Ну вот и все, товарищи, – сказал он, после некоторой паузы, – исторический, можно сказать, момент. Начало полного изгнания немецко-фашистских оккупантов и их прихвостней с нашей территории. А сейчас товарищи генералы могут быть свободными, а вот товарища Иванова я попрошу пока остаться. Есть еще один важный разговор.

30 апреля 1942 года, 23:59. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов.

Когда тяжелая дверь в приемную закрылась, начисто отрезав самый главный кабинет страны от внешнего мира, Верховный молча с вопросительным выражением на лице посмотрел на посла Российской Федерации.

– Есть несколько «горячих» новостей из-за Врат, – пояснил тот, – которые пока необязательно знать ни вашим, ни нашим военным, но которые я должен официально сообщить вам как главе Советского государства.

– Товарищ Иванов, – насторожился Верховный, – эти ваши «новости» как-то связаны с предстоящим наступлением?

– Прямой связи нет, – пожал плечами собеседник советского вождя, – сообщение, которое я намерен вам передать, касается скорее фундаментальных вопросов мироздания, которые тем не менее, в силу природы вещей, неизбежно повлияют на все принимаемые нами и вами военные и политические решения.

– Так, – с подозрительностью в голосе сказал Сталин, – надеюсь, вы мне не сообщите, что ваша Российская Федерация вдруг решила прекратить поддержку Советского Союза в его борьбе с немецко-фашистскими захватчиками?

– Совсем наоборот, товарищ Сталин, – Сергей Иванов улыбнулся «фирменной» мефистофельской улыбкой, – принято решение по максимуму, в пределах проницаемости Врат форсировать нашу помощь Советскому Союзу, чтобы тот как можно скорее покончил с гитлеровской Германией и установил контроль над всей территорией Европы вплоть до ее Атлантического побережья.

В кабинете вождя на некоторое время наступила тишина. Потом Сталин медленно, будто растягивая удовольствие (а на самом деле собираясь с мыслями) взял со стола трубку и принялся набивать ее табаком из раскрошенных папирос «Герцеговина Флор».

– Товарищ Иванов, – произнес Верховный, не отрываясь от своего священнодействия, – как выражались в прежние времена – скажите на милость, а с чего это вдруг такая немыслимая щедрость? Ведь ваш президент, товарищ Путин, помимо всех своих положительных достоинств, еще и скуп как Шейлок, чахнущий над грудой злата.

– Станешь тут Шейлоком, после наших девяностых, – проворчал посол Российской Федерации, – и вообще – Владимир Владимирович у нас не скупой, а сильно бережливый, ни рубля не даст на то, что не сможет контролировать. Но вам ничего давать не надо, за все вы платите сами, а посему скупость тут не имеет к делу отношения. Главная причина в том, что наши ученые-физики, исследуя Врата, получили довольно неожиданные сведения о структуре Мироздания, внутри которого существуют два наших мира плюс еще неизвестное количество иных миров…

– Та-а-ак! – сказал советский вождь, уминая большим пальцем табак в трубке. – А вот с этого момента, пожалуйста, поподробней. Каким образом структура, как вы говорите, Мироздания, понятие сугубо отвлеченное и оторванное от политической действительности, была способна повлиять на уровень поддержки, которую ваша буржуазная Российская Федерация оказывает нашему Союзу Советских Социалистических Республик?

– Прежде наши ученые считали, что Врата имеют сугубо естественное происхождение и представляли их в виде эдакого пространственно-временного смерча, Мальстрёма, соединившего два наших мира, случайным образом совпавших по пространственной кривизне. Но чем дальше шли исследования, тем больше эта гипотеза казалась притянутой за уши. Более того, выяснилось, что Врата, соединяющие наши миры, имеют не естественное, а вторичное техногенное происхождение и являются следствием интерференции помех от значительно более мощных первичных врат, имеющих неоспоримо техногенное происхождение. И те Врата соединяют предельно близкую к нам пару миров, опережающую нас с вами, как говорят ученые, буквально на один исторический квант.

– Еще один товарищ Сталин и еще один президент Путин? – скептически хмыкнув, спросил Верховный.

– Что-то вроде того, – кивнул Сергей Иванов, – при этом их Врата не имеют ограничения по пропускной способности, а если такие ограничения вдруг появляются, то они строят дополнительные установки, источником энергии для которых, как правило, являются атомные электростанции. И как раз грузопоток, порожденный этой неограниченной межмировой торговлей, расшатывает стенки реальности, вызывая образование в наших мирах вторичных Врат. Наши ученые считают, что потенциал наших Врат растет не столько в силу наших собственных усилий, сколько в результате все время нарастающего грузопотока между теми двумя мирами.

– Да уж, картина, – сказал Сталин, чиркнув спичкой, – прямо коммунизм или рог изобилия в каждый дом. Даже зависть берет – за то, что кому-то целая река, а кому-то тощий ручеек. А нельзя ли и нам, товарищ Иванов, тоже разработать такую машину, чтобы она создавала Врата в нужном нам месте и с нужной мощностью?

– Пока до такого наши ученые еще не додумались, – ответил Сергей Иванов, – пока на очереди стоит испытание установки, при небольших затратах энергии создающей Врата там, где уже естественным путем накопилось достаточное количество вторичной энергии и ослабла ткань реальности. И только после того как будет исследован такой наполовину естественный прокол между нашими мирами, можно будет приступать к следующему этапу исследований. А так как один конец таких полурукотворных Врат будет находиться в вашем мире, то без вашего содействия и разрешения нам точно не обойтись.

– Ну что же, – после некоторых раздумий сказал Верховный, – упрочнение связей между нашими мирами – дело хорошее. Но только прежде чем давать свое разрешение, хотелось бы знать, где именно ожидается появление новых Врат и как их возможное появление связано с желанием вашего руководства поскорее отдать нам всю Европу.

– На самом деле, – ответил Сергей Иванов, – это вопрос взаимосвязанный. Для начала надо сказать, что следующие Врата могут образоваться в окрестностях Сталино (по-нашему Донецка), на спорной территории непризнанной Донецкой Народной Республики, отделившейся в результате Гражданской войны от буржуазно-националистической Украины. На данный момент это пока единственный район местности с таким потенциалом, других не обнаружено. Но формирование новых Врат в непосредственно близости от линии фронта вялотекущего конфликта приведет к его мгновенной гальванизации, ибо иностранные хозяева нынешних украинских властей будут толкать их к тому, что это место должно быть немедленно захвачено. Это к нам они лезть боятся, а вот в случае с республиками Донбасса их жадность может стать больше осторожности.

– Да… – сказал Верховный, – как там у вас там все запущено. Власть на Украине захватили какие-то бандиты, и вы даже не можете их приструнить.

– Это, товарищ Сталин, – парировал Сергей Иванов, – реальность, данная нам в ощущениях. Не мы придумали такой мир, он достался нам в наследство от потерпевших полное фиаско руководителей коммунистической партии Советского Союза. В их неумелых руках первое в мире государство рабочих и крестьян, а также вторая по мощи мировая держава превратилась в руины, распавшись по границам бывших братских республик, а слово «социализм» еще двадцать лет ассоциировалось только с отсталостью и нищетой. Мы сами шаг за шагом вытаскивали себя за волосы из такого положения, и чем больше были наши успехи, тем сильней давил на Россию коллективный Запад. И Украина с Республиками Донбасса – это тоже точка давления, вынуждающая нас к капитуляции и заставляющая растрачивать материальные ресурсы и политический авторитет…

– В таком случае, – жестко сказал Сталин, – вам следовало драться за свои интересы и своих людей, а не прятать голову в песок так называемых Минских соглашений. Вы должны были бы уже знать, что мировая буржуазия держит свое слово, только пока ей это выгодно, и тот, что желает сэкономить, обойдя неприятность, потом будет платить дважды или трижды сверх того, что он потерял бы сразу, объявив злу открытую войну.

– У нас, – сказал Сергей Иванов, – страна, до предела уставшая от схватки с мировым злом за счастье всего человечества. Вы думаете, что наши добровольцы идут к вам на помощь сражаться за торжество Мировой революции и Всемирную Коммунистическую Республику? В гробу они видали такие идеалы! Они сражаются за Советский Союз как за Большую Россию, чтобы ни одна тварь больше не смела приходить с мечом на нашу землю, они встают плечом к плечу в один строй со своими дедами, потому что те – родные им люди, за которых только и стоит воевать. Правда, надо сказать, что именно это война подвела и наш народ и руководство к пониманию, что нынешняя Украина – это явление нетерпимое, чего бы там ни говорил тот самый коллективный Запад. Сколько бы мы ни пытались, как вы метко заметили, прятать голову в песок Минских соглашений, бандитская по своей сути власть на Украине никуда не денется. А Гордиевы узлы, как учил Александр Филиппович, положено разрубать мечом, а не распутывать ногтями и зубами.

– Какой Александр Филиппович? – не понял Верховный.

– Македонский, товарищ Сталин, Македонский, – ответил Сергей Иванов. – Он тоже был политик и полководец, который думал, что сражается за счастье всего человечества, но человечеству его счастье, видимо, не особо-то было и нужно… Ну да ладно, давайте вернемся к нашим баранам, точнее, к хохлам, которые от этих баранов не особо и отличаются. Все норовят увязаться за каким-нибудь козлом: то за Петлюрой, то за Бандерой, то за кровавым пастором Турчиновым, в юности советским комсомольским вожаком. Одним словом, я уполномочен сообщить, что если вы даете добро на принудительное открытие новых Врат, то со своей стороны мы заблаговременно признаем республики Донбасса в качестве независимых государств в границах соответствующих областей и правопреемников домайданной Украины. После этого мы заключим с этими республиками договоры об обеспечении их безопасности, на основании которых введем к ним ограниченные контингенты своих войск и под угрозой применения силы потребуем от вооруженных сил Украины покинуть территории признанных нами независимых государств.

– На таких условиях мы согласны на открытие дополнительных Врат, – кивнул Сталин, – тем более что, насколько я вас понял, некоторое время спустя формирование этого явления может произойти самопроизвольно. А что касается вашей Украины, то навести там порядок лучше поздно, чем никогда. Со своей стороны должен вам сказать, что мы сейчас предпринимаем все возможные меры, чтобы ваша история у нас никогда не повторилась.

– Но и Украина – далеко еще не самая главная новость, – сказал Сергей Иванов. – По вполне вероятному предположению наших ученых ТОТ товарищ Сталин СВОЮ Европу уже взял и вовсю пользуется всеми ее ресурсами, в том числе и золотыми запасами. Так что не исключено, что дикие, никем не контролируемые Врата могут начать появляться не только на территории Советского Союза, но и в Западной Европе. Одно дело, когда на этой стороне эти территории будет контролировать союзная нам Красная Армия, и совсем другое – если недобитый Третий Рейх… Если только это случится, то НАТО влезет сюда мгновенно без всякого мыла и мы опять будем иметь ту же картину, только в профиль…

Некоторое время Сталин молчал, как бы собираясь с мыслями, потом спросил:

– Товарищ Иванов, скажите, а почему вы думаете, что эти самые войска НАТО сразу же не нападут на нашу Красную Армию – так же, как ваши экспедиционные силы напали на немецкий вермахт?

– Во-первых, – ответил Сергей Иванов, – на вермахт наша армия не нападала. Он сам вторгся на нашу территорию, после чего, с учетом предыдущего анамнеза, боевые действия были уже в порядке вещей. Во-вторых – за оставшееся время мы обязуемся так натаскать и вооружить части Красной Армии, что американцы просто побоятся на них нападать, а если нападут, то пожалеют, потому что наши экспедиционные силы тоже будет стоять с Красной Армией в одном строю. А иначе нас там, дома, в двадцать первом веке, просто не поймут люди. Ведь мы же с вами союзники и обязались помогать вам не только против Гитлера, но любого агрессора, кем бы он ни был…

– Ну что же, товарищ Иванов, – с достоинством кивнул Верховный, – я рад, что вы придерживаетесь такой взвешенной позиции. Конечно, перспектива того, что в нашу войну с Гитлером может влезть Америка вашего мира, не особо радует. Хотелось бы мирной передышки лет на двадцать-тридцать, но тут уж ничего не попишешь. Ни вы, ни мы, как я понимаю, не в силах тут ни на что повлиять, а до ТЕХ товарища Сталина и президента Путина, которые все это у себя затеяли, НАМ просто не достучаться…

– Вы все правильно все понимаете, – согласился Сергей Иванов, – как говорил умнейший человек Марк Аврелий: «делай, что должно и да случится что суждено.»

Сталин свое мягкой тигриной походкой прошелся туда-сюда по кабинету.

– Ну хорошо, товарищ Иванов, – сказал он, – а теперь последний вопрос. Наши военные говорят, что кампания этого года и без всяких дополнительных условий спланирована с расчетом на максимально быстрое продвижение Красной Армии вглубь Европы, правда, пока только на южном направлении. На севере мы планировали оттеснить врага до линии госграницы в расчете на то, что все остальное ваш крысиный волк сдаст нам без боя под угрозой тотального уничтожения. Скажите, какие еще дополнительные силы и средства вы готовы предоставить в наше распоряжение, чтобы еще больше ускорить продвижение Красной Армии на запад?

Сергей Иванов пожал плечами.

– В основном наша поддержка Советского Союза будет косвенной, – сказал он, – дополнительных дивизий в составе экспедиционных сил не планируется. В условиях, когда там у нас, также нарастает градус противостояния, это было бы неразумно. Наша авиация интенсифицирует свои полеты, и удары высокоточным оружием по объектам в глубоких вражеских тылах станут для врага обычным явлением. Кроме того в распоряжение вашего командования будут переданы дополнительные подразделения сил специальных операций, которые займутся тем, чем у немцев занимался Бранденбург-800. Пусть ни Муссолини, ни адмирал Хорти, ни кто еще из этой своры, не спят по ночам спокойным сном. Кроме того, вам окажут помощь наши дипломаты, которые будут договариваться с теми, кто хочет договориться. Только условия с вашей стороны должны быть достаточно мягкими. Как нам кажется, будет достаточно, если страны, решившие перейти в этой войне на сторону нашей Антигитлеровской коалиции, станут народными демократиями и конституционными монархиями, а не подвергнутся тотальной советизации. В послевоенной политике ивам предстоит пройти между Сциллой оппортунизма, сдающего врагу действительные завоевания Революции, и Харибдой троцкизма, стремящегося к огосударствлению всего и вся. Кроме всего прочего, товарищ Сталин, вы уже знаете, что бывает с социалистическим государством, если оно тотально монополизирует в своих руках все, вплоть до продаж штанов и починки ботинок. Мы это проходили на своей шкуре и не советуем вам даже пробовать. Ничего хорошего из этого не получится. Но этого же боятся и наши потенциальные союзники и попутчики в Европе. Можно сказать, что добрым словом и пистолетом можно сделать гораздо больше, чем просто добрым словом или просто пистолетом…

– Да уж, – хмыкнул Сталин, – наговорили вы тут. Иудушка Троцкий в гробу, наверное, от злости перевернулся. ТАКОЙ нашей победы в Европе он всяко не предвидел. А ведь у него в нашей партии еще очень много сторонников. Прямо они сказать ничего не смеют, но мы знаем, сколько злобы способна затаить эта публика. Но поскольку марксизм – это не догма, а руководство к действию, то кого-то мы переубедим, а кого-то… ну да ладно, не стоит сейчас о плохом, хотя нам совершенно не жалко людей, которые вредные указания руководства исполняли даже с большим энтузиазмом, чем полезные…

Выслушав эту тираду, Сергей Иванов пожал плечами, показывая что судьба коммунистических ультраортодоксов – это ВНУТРЕННЕЕ дело руководства ВКП(б) и Советского Союза, а Российской Федерации оно совершенно не касается. Если так называемая «оттепель» наступит еще при жизни нынешнего вождя и одновременно резко сократится давление на нее извне, то тогда в стране, уставшей от политических бурь и военных невзгод, полностью исчезнет социальная база для какого-либо подобия хрущёвщины. А уже одно это стоит очень дорогого.

2 мая 1942 года, 04:55. Киевский плацдарм, юго-западный сектор обороны, урочище Теремки.

Командир 1-го механизированного корпуса генерал-майор Михаил Ефимович Катуков.

После того как зимнее контрнаступление в Белоруссии завершилось стабилизацией линии фронта по реке Березина, нашу бригаду вывели в тыл (как и предсказывал еще в Пуховичах майор Кунгуров), на переформирование в механизированный корпус нового поколения. Переформировывали нас долго, можно сказать, со вкусом, тем более что на фронтах все это время стояло затишье. Повторение зимней войны двухлетней давности при этом было не в счет, потому что лесисто-болотистая местность даже зимой не очень хорошо подходит для действий крупных подвижных соединений. Самыми большими тактическими единицами, задействованными в той операции, были танкосамоходные батальоны: рота на запортальных Т-55 и две роты наших местных 122-миллиметровых штурмовых самоходок на шасси Т-34. Служат на таких самоходках асы стрельбы прямой наводкой, попадающие в амбразуру дота уже вторым-третьим снарядом. И никаких тебе героев, ползущих к вражеской огневой точке со связкой гранат.

А знаю я это потому, что два таких батальона после завершения боевых действий в Финляндии вошли в состав моего корпуса, став ядром для формирования двух новых механизированных бригад. Всего таких мехбригад в составе корпуса пять – как пальцев на руке. В составе каждой механизированной бригады: один танкосамоходный батальон – десять Т-55 и двадцать штурмовых артсамоходов СУ-122; два танковых батальона на Т-34-М2 по тридцать машин; два мотострелковых батальона – тридцать модернизированных запортальных БМП-1, часть которых вооружена 37-мм автоматической пушкой, а часть 23-мм зенитной спаркой. Последняя по цели типа «атакующая пехота» производит эффект, сравнимый только со взмахом косы-литовки на росистом лугу. Вжик! – и все кончено. В качестве средств огневой поддержки мотострелковые батальоны имеют по одному автоматическому миномету «Василек» на роту и батарею из четырех 120-мм минометов. И то и другое – на шасси БТР-50. Ну и на сладкое – дивизион запортальных самоходок 2С1 с тонкой противопульной броней, но нормальными углами возвышения. С учетом наличия в бригаде двадцати штурмовых артсамоходов танкосамоходного батальона, а в составе корпуса буксируемого артполка, укомплектованного пушками-гаубицами МЛ-20, даже хорошо укрепившийся противник жить будет недолго, зато бурно и интересно.

Но главное – не в технике, а в умении бойцов и командиров ею владеть. Кого-то (в основном из состава переданных в корпус танкосамоходных бригад) прежде уже учили как следует, а всем остальным, пришедшим из госпиталей с маршевым пополнением, пришлось устраивать дополнительные фронтовые университеты. На войне так: сколько живешь – столько учишься. Учишься у других своих товарищей, знающих и умеющих больше тебя, у инструкторов с той стороны Врат и даже у противника. Тот, кто забронзовел в своем превосходстве, как правило, упускает инициативу и вскоре сам оказывается битым; побеждает же тот, кто не просто учится, но и делает это быстрее, чем его враг.

С учетом нашей боевой подготовки и уровня техники эффективность у наших мехбригад нового поколения не идет ни в какое сравнение с танковыми дивизиями времен начала войны. Я прекрасно помню, как моя двадцатая танковая, брошенная командованием в лобовую атаку на вражеские противотанковые позиции, за один бой потеряла все свои танки. Дальнейшие подвиги мы совершали в пешем порядке, сдерживая рвущихся вглубь советской территории немецких захватчиков. Случись мне выполнять ту же задачу мехбригадой нового штата, с учетом опыта, полученного за десять месяцев войны, я бы и дело сделал, и потерь серьезных не понес. В том числе и потому, что автоматические пушки модернизированных БМП очень хороши в качестве средства ПВО. По реальным воздушным целям мы пока не стреляли, не довелось; навыки стрельбы по самолетам отрабатывались на конусах[36]. Но даже при таком упражнении было понятно, что одиночные вражеские самолеты, атакующие нашу колонну, будут обречены, да и от массированного налета не удастся отбиться без серьезных потерь. А дело в том, что и 37-мм автоматическая пушка, и 23-мм спарка в своих первых жизнях были зенитными орудиями. А как мы мучились в начале войны! Тогда даже одиночный мессер, мающийся от безделья ввиду отсутствия в небе советских самолетов, мог обстрелять нас из своих пулеметов или сбросить пару осколочных бомб. И это не говоря уже о массированных налетах, подставиться под которые означало заполучить совершенно ненужные тяжелые потери. А теперь пусть люфты боятся нас, а не наоборот.

И ведь боятся. Когда нас перебрасывали к фронту (в эшелонах, с целью самообороны от вражеской авиации), часть боевых машин находилась на платформах с расстопоренными башнями и дежурными наводчиками на боевых постах. Стервятники Геринга, собравшиеся было совершить налет на наш эшелон, едва заметив разворот поднимающихся стволов в их сторону, шарахнулись от эшелона стаей вспугнутых ворон. Вот это я понимаю – авторитет. Но все-таки – это кто же тут приучил их бояться с виду таких безобидных машин? Или, может, дело в том, что сверху мы слегка напоминаем соединение экспедиционных сил, а этих веселых ребят белокурые бестии боятся просто до икоты, потому что те никогда не поленятся обидеть одинокого люфта. Впрочем, немецкой авиации под Киевом совсем немного, и то был единственный случай, когда мы увидели в небе вражеские самолеты. Уже позже я узнал, что немецкий «ас» тут очень пуганый и предпочитает атаковать какие-нибудь вовсе беззащитные цели вроде санитарных поездов или маршевых пополнений стрелковых дивизий, а то и вовсе срывать зло на каких-нибудь мелких населенных пунктах, не имеющих прикрытия сил ПВО.

И вот сейчас мой корпус сосредоточен неподалеку от Одесского шоссе в лесном массиве под хутором Теремки. Тут же, только на другой стороне дороги, сосредоточена вторая гвардейская Таманская дивизия экспедиционных сил. Я знаю, что по ту сторону Врат она числится одним из лучших соединений, что и подтвердилось уже здесь, в Смоленской битве, когда гвардейцы-таманцы лихо гоняли всяческих покорителей Европы. Немного южнее, у Днепровского шоссе точно так же в лесном массиве сосредоточены механизированный корпус генерала Лизюкова и 4-я гвардейская Кантемировская дивизия – не менее славная, чем Таманская, таким же образом гонявшая фрица под Смоленском и при прорыве к Риге. А Голосеевский лес, расположенный между двумя этими бронированными кулаками, весь без остатка заполнен кавалерийскими корпусами генералов Доватора и Белова. А уже за нами и кавалеристами, ввернутые в походные колонны, стоят стрелковые дивизии второго эшелона, готовые войти в прорыв вслед за подвижными соединениями. И вся эта сила в серых предутренних сумерках ждет только одного – сигнала к наступлению. До линии фронта тут всего три километра, а там, на той стороне – позиции двадцать девятого армейского корпуса немцев, и его солдатам и офицерам жить осталось несколько минут.

В тот момент, когда стрелки часов показывают пять ноль-ноль, а ночная тьма едва-едва сменилась предутренними сумерками, неверную фронтовую тишину вдруг разрывает грохот артподготовки. Даже на слух понятно, что плотность огня в два, а то и в три раза превышает то, что наша артиллерия выдавала на Жлобинском плацдарме полгода назад. Точно так же откуда-то из района Жулян бухают двенадцатидюймовые морские транспортеры, частым огнем бьют артполки РВГК и артиллерия экспедиционных сил. Сборная команда орудий двух времен и стволов – в несколько раз больше, чем под Жлобиным. Огонь ведут и наши местные, советские, гаубицы: Б-4, МЛ-20 и А-19, и тут же импортные из-за Врат: «Гиацинты», Д-20 и «Мста-Б», а также самоходные орудия экспедиционных сил «Пионы» и «Мста-С». Где-то у самой передовой тяжело кашляют двухсот сорока миллиметровые минометы, расчищающие пехоте путь от вражеских долговременных укреплений, и грохочет что-то очень крупнокалиберное, выведенное на прямую наводку (как бы не «Ее Величество Б-4»). Фронт тут стоит с середины августа, и после Смоленского побоища немцы, понимая, что однажды мы придем за своим добром, зарылись в землю как последние кроты, обросли бетонными укреплениями, опутались колючей проволокой и отгородились минными полями. Но, как говорят, против лома нет приема, особенно если вместо лома используется сверхтяжелый миномет или гаубица Б-4, прозванная «Сталинской кувалдой»…

Чтобы обозреть полосу предстоящего прорыва, я поднимаюсь на наблюдательную вышку, смотровая площадка которой замаскирована среди крон деревьев, и вижу: в самом деле, вместе с минометами М-240, по дотам первой линии немецкой обороны прямой наводкой бьют сверхтяжелые рубочные штурмовые артсамоходы. Во время переформирования нас, командиров будущих мехкорпусов, свозили в Кубинку и показали образцы новой техники, в том числе и той, что нам пока не по чину. Если смотреть на штурмовой артсамоход спереди, со стороны противника, то возникает ощущение сокрушающей мощи и непреклонной решимости. Сплошной, не пробиваемый никакими противотанковыми средствами, наклоненный под острым углом лобовой лист, прикрывающий собой мотор, место мехвода и гусеницы, массивный наплыв маски орудия и – не короткий, не длинный, а вполне себе пропорциональный восьмидюймовый ствол. Т-55 по сравнению с этой «красавицей» выглядит как изящный балетный танцовщик рядом с профессиональным цирковым силачом. Воистину «Сталинская Кувалда» – так что гарнизонам немецких дотов, увидевших ТАКОЕ, вышедшее на них в пятистах или восьмистах метрах, остается только исповедоваться и молиться. Два-три фугасных снаряда раскидывают в стороны земляную обваловку и открывают бетонное тело дота, а потом один утяжеленный бетонобойный пробивает метр-полтора фортификационного железобетона и рвется внутри. И взять этого монстра в лоб им совершенно нечем, разве что чем-то подобным, монструозным, выведенным на прямую наводку.

Перетряхивающее кишки грохотание артподготовки продолжалось час двадцать минут. Когда наша артиллерия перенесла огонь в глубину вражеской обороны, а на первой линии немецких траншей все более-менее стихло, румяное майское солнышко успело уже высоко подняться над горизонтом. И теперь его розовые лучи подсвечивали повисшую над полем боя пелену из пыли и пороховой гари, которая медленно оседала на истерзанную землю. Вот это я понимаю – перепахать… Воронка на воронке, с торчащими из этого месива обломками бетонных плит, какими-то бревнами, покосившимися столбами с висящими на них лохмотьями проволочных заграждений. В то же время западнее полосы будущего прорыва, на границе подвергшейся артиллерийской обработке вражеской обороны, что-то продолжало гореть багровым, чадным пламенем.

В отличие от наступления под Жлобиным, первыми на нейтралку вышли не стрелки-пехотинцы, а ощетинившиеся бульдозерными отвалами массивные инженерные машины разграждения, катя перед собой тяжелые шипованные колеса минных тралов. В верхней части корпуса этих машин, по размерам и форме напоминавших довоенные танки КВ-1, были установлены маленькие башни со спаренными автоматическими пушками, которые, поворачиваясь из стороны в сторону, подслеповато высматривали потенциальную опасность. И только вслед за ними, пригнувшись и стараясь укрываться за бульдозерными ножами, мелко семенили бойцы штурмовых групп, вооруженные автоматами и реактивными пехотными огнеметами. Но даже такой шквал огня отнюдь не гарантировал тотального поражения. Под тралами захлопали мины – чаще противопехотные, но время от времени и противотанковые; да и немцы в окопах умерли не поголовно и кое-кто старался дать отпор даже в такой, безнадежной для них, ситуации. То тут то там начинали татакать пулеметы и хлопали винтовочные выстрелы, но только все это было уже не более чем бессмысленное сопротивление. Бульдозерный нож пулями и осколками не пробивается даже в упор, а в ответ в немцев летели плевки из огнеметов и ручные гранаты, стрекотали спаренные автоматические пушки разградителей. Штурмовые группы – они для того и созданы, чтобы с минимальными потерями давить разрозненное сопротивление в такой местности, где сам черт сломит ноги, руки и свернет себе шею.

Потом по следам, проделанным тяжелыми машинами и означающими безопасность, сначала жидкой цепочкой, а потом все гуще и гуще, вперед побежала наша советская пехота – занимать полностью разбитую и разрушенную первую траншею. Мало-мальски тактически грамотному человеку было понятно, что как раз сейчас из глубины вражеской обороны к линии фронта спешат наспех сколоченные временные кампфгруппы из писарей, поваров и сапожников, задачей которых будет хоть немного приостановить наше наступление. А ведь впереди, в четырех километрах от только что прорванной линии траншей, находится передовой рубеж фортов Киевского Ура, оставленных нашими войсками еще в начале августа, во время первого немецкого штурма города, и наверняка приспособленная фашистами под свои нужды. Ага, восьмидюймовые артсамоходы вслед за пехотой тоже потянулись на проделанные проходы, и туда же летят снаряды продолжающих артподготовку гаубичных батарей – а значит, прежде чем мы сумеем вырваться на оперативный простор, там, на линии фортов, предстоит вторая серия эпического представления, именуемого «прорыв вражеской долговременной обороны». Наше время наступит позже, когда командование даст добро и сначала Таманская дивизия, а потом уже и мой мехкорпус, устремятся вперед, в проделанную пехотой и штурмовыми частями дыру в немецких боевых порядках.

2 мая 1942 года, полдень. Правобережная Украина, полоса ответственности группы армий «Юг», город Фастов.

Рядовой французского легиона СС (бывший сержант французской армии) Поль Жаккар (31 год)

Ну, у этих бошей все не как у людей. Как я ни доказывал, что во французской армии носил звание сержанта, в легион меня записали в звании рядового. А все дело в том, что полковник Симон Перье, который вызвался командовать набранной в нашем лагере восемнадцатой пехотной бригадой, на все командные посты (до командиров отделений включительно) расставил своих людей. При этом немецкое начальство отнеслось к этим безобразиям наплевательски. Как нам сказали, наше дело – сдохнуть за Великую Германию и фюрера под русскими пулеметами прежде немцев, а то, как это будет организовано, их не касается. Тем более что ни о какой добровольности и речи не шло. Подождав три дня и, несмотря на все призывы Старика[37], не получив никакого по-настоящему массового потока добровольцев, немцы просто объявили мобилизованными всех содержащихся в лагере французских военнопленных. И только такие как я, что сами вызвались служить бошам, на всю оставшуюся жизнь заполучили клеймо предателей-коллаборационистов.

На те же мысли наводило то, что формирование бригады было организованно из рук вон плохо. Все делалось наспех и кое-как. Нам выдали нашу же военную форму образца сорокового года и почти сразу стали грузить так называемую бригаду в эшелоны. При этом прибывшие с полковником Перье сержанты едва успели познакомиться со своими солдатами, а офицеры с сержантами. Радио Виши, которое нам дозволялось слушать, говорило, что прямо сейчас на Днепре идут тяжелые бои, в которых европейские армии (венгры, румыны и итальянцы) отбивают ожесточенный натиск свирепых большевистских орд и непостижимых «марсиан», стремящихся ворваться в Европу и установить тут свои порядки. И какого черта я записался добровольцем? Воевать с большевиками – это всегда пожалуйста, но вот против «марсиан» не потянули даже боши, всего за месяц разгромившие нашу французскую армию. Но выбора у меня уже не было, и поэтому не оставалось ничего кроме как смириться со своей судьбой.

Типа, что был назначен командиром моего отделения, зовут сержант Анри Дюран. Он из клики полковника Перье (то есть прибыл в лагерь вместе с ним), и единственный из нас имеет настоящий боевой опыт. А еще мне известно, что он «красный» до кончиков ногтей и первой его войной была гражданская война в Испании, где он воевал на стороне республиканского правительства. Но тут никому нет до этого дела, потому что всем нам так или иначе предстоит умереть – ради того, чтобы европейская цивилизация продолжала жить. Впрочем, большинство моих товарищей со мной не согласны. Нет, говорят, никакой европейской цивилизации, а есть Милая Франция, которая страдает под пятой бошей. Мало кто хочет умирать за Гитлера и Германию, и совсем никто не верит, что это пойдет на благо французскому государству и народу.

С такими настроениями мы и тряслись в эшелоне через половину Европы. Сначала нас везли под конвоем, будто мы продолжали быть военнопленными, а наше оружие – старые винтовки Лебеля и Бертье, а также ручные пулеметы Шоша – находилось в отдельном опломбированном вагоне (вот вам и желание выйти из лагеря свободным человеком, в форме и при оружии). Говорят, что это из-за того, что мы можем потревожить тихую жизнь местного немецкого населения, которое уже привыкло, что все неарийцы могут передвигаться только под конвоем. Еще говорили, что мы, французы, настолько испорчены, что можем прямо так, на ходу, соблазнять немецких девушек и тем самым портить кровь высшей арийской расе. Да уж, сейчас в Германии легче встретить древнего пещерного человека, чем здорового, не израненного до полной инвалидности, мужчину в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. И в полях, и на заводах все больше работают пленные, какими мы были до недавнего времени, да белобрысые арийские фрау и фройляйн. Все зрелые мужчины бошей – от юных молокососов до ветеранов прошлой войны – или служат в рядах вермахта или уже гниют в русской земле, завоевать которую они хотели для расширения своего жизненного пространства. При этом, по словам парней, уже имевших тут, на работах, интрижки с женским полом, особенно падки до скромной мужской ласки не юные девицы, а молодые вдовы, которым уже некого ждать с Восточного Фронта. Какая жалость, что боши сначала напали на Францию, а не на Большевистскую Россию – тогда нам и вовсе не о чем было бы беспокоиться… И вот теперь мы, так же, как и боши, будем гнить в сырой земле, а большевики с «марсианами» придут в Германию и будут в свое удовольствие мять на сеновалах этих сметанно-белых арийских баб. Как подумаю об этом – аж зависть берет. За что этим русским такое счастье?

Потом, когда поезд пересек венгерскую границу, охранявший нас немецкий караул сошел с эшелона – и мы, французы, оказались предоставлены сами себе. При этом гауптман Лемке, прежде командовавший этим караулом, продолжил состоять при полковнике Перье в качестве представителя германского командования, – вероятно, потому, что неплохо владел французским… Как говорят люди, этот самый Лемке немец родом из Эльзаса. Их семья была вынуждена уехать из родных мест после того, как после прошлой Великой Войны Эльзас вернулся в состав Франции, – и вот теперь он лютует, вымещая на нас невзгоды своего бездомного детства. По его мнению в те моменты, когда он пьян (а пьян он всегда), все мы – неблагодарные безродные собаки, не понимающие своего счастья сдохнуть за фюрера и Великую Германию, и он будет только рад, когда всех нас зароют в тамошнюю жирную землю… Впрочем, чего взять с боша, особенно боша, потерявшего голову он страха и злобы, ведь Восточный Фронт все ближе, и смерть там ждет не только нас, но и его тоже.

Если по Венгрии мы ехали почти с ветерком, останавливаясь только на крупных станциях, чтобы сменить паровоз, то после въезда на оккупированные земли Совдепии наше продвижение замедлилось. Чем дальше на восток, тем медленнее шел эшелон, а если смотреть по сторонам, взгляд постоянно натыкался на признаки войны, идущей неподалеку. То на разъезде прогремит навстречу нам санитарный поезд, увозящий от войны тяжелораненных белокурых бестий, то под откосом обнаружится безнадежно разбитый паровоз, то чуть поодаль от путей под стук колес промелькнет кладбище, полное новеньких березовых крестов, под которыми лежат те завоеватели этой земли, которым уже не суждено вернуться в свой фатерлянд. Разнесенные в щебень станционные здания и плохо засыпанные воронки от бомб крупных калибров на этом фоне кажутся мелочью, как и то, что оружейный вагон по приказу полковника Перье давно вскрыт, и винтовки с пулеметами розданы солдатам. Патроны (по одной обойме) выдаются тем, кто заступает в караул, потому что в лесах, мимо которых проезжает наш поезд, много прокоммунистических бандитов-партизан.

Разрушения на железной дороге тут настолько велики, что наш эшелон едва ползет. У железнодорожников бошей усталые, безнадежные лица. Видно, что они уже не ждут от этой войны ничего хорошего и что нечто страшное тут может наступить уже в самое ближайшее время, буквально с минуты на минуту. Поэтому они любой ценой стремятся протолкнуть очередную порцию пушечного мяса поближе к фронту, иначе голодный Зверь, которого перестали кормить свежатиной, возьмет и их жизни тоже. Уже несколько раз нам приходилось вылезать из вагонов, чтобы, взяв в руки кирки и лопаты, помогать восстанавливать разбитые бомбами пути. По таким наспех отремонтированным участкам, которых по мере приближения к фронту становилось все больше, поезд тащился едва ли не со скоростью пешехода. Таких разрушений на войне никто из нас не видел даже в сороковом году, когда боши, ошалевшие от свой неожиданной победы над лучшей армией Европы, парадным шагом маршировали по нашей Милой Франции. Честное слово, мы, пожалуй, быстрее попали бы туда куда стремимся, если бы просто вылезли из вагонов и пошли пешком. Тогда я еще подумал, что мы имеем все шансы не доехать до фронта и погибнуть где-нибудь здесь от авиационного налета, потому что чем дальше на восток, тем чаще мы видели пролетающие в небе большевистские и марсианские самолеты. Последние, как правило, были без винтов, с отогнутыми назад крыльями, но и у тех и у других опознавательными знаками служили красные пятиконечные звезды. Неужели правду говорят о том, что «марсиане» с большевиками состоят в прямом родстве и потому вступились за них как за самую свою ближайшую родню?

В течение нескольких дней с восточной части горизонта доносилась постоянно усиливающаяся фронтовая канонада. Сначала это было отдаленное громыхание, слышное только в те моменты, когда поезд стоял неподвижно, но это ворчание все приближалось и приближалось, пока вчера вечером не стало таким громким, что его не мог заглушить даже стук колес. Мы приближались к тому рубежу, который еще не удавалось пересечь ни одному живому человеку. Настроение среди моих товарищей совсем упало: нам было жалко своих никчемных жизней; а я еще и клял себя за то, что добровольно записался в легионеры, получив за это прозвище «коллаборационист», хотя правильнее было бы назвать меня идиотом. Только человек, полностью лишенный умственных способностей, из сиюминутных соображений мог добровольно вскочить в поезд, на полном ходу несущийся прямо в ад.

Единственным, кто в нашем вагоне оставался бодр и весел, был сержант Дюран и еще несколько ему подобных. Помимо всего прочего, сержант рассказывал, как он сражался в интербригадах, причем не столько против испанских франкистов, сколько против немцев и итальянцев, которые, готовясь к новой Великой Войне, воевали на стороне Франко целыми дивизиями. И русские большевики тоже присылали к республиканцам своих добровольцев воевать против Франко. Мол, нормальные ребята, хорошие бойцы, верные товарищи, младенцев не едят и все такое. И вообще, чтобы не было новой Великой Войны, надо было останавливать Гитлера и Муссолини еще в Испании, а наше правительство пошло у них на поводу – вот и заполучило немецкий парад на улицах Парижа, как семьдесят лети назад….

Одним словом – чистейшая коммунистическая пропаганда, и ничего более.

И ведь вокруг этого Дюрана сразу же образовался кружок поклонников и почитателей с увлечением слушавших его рассказы. Явных «красных», как сам Дюран, среди них не было, в основном это были наши «патриоты», яро ненавидящие бошей. Можно сказать, что, поскольку офицеры ехали отдельно, сержант стал неформальным командиром нашего вагона. Но при этом я не понимал причин оптимизма его сторонников, ведь вряд ли большевики и их покровители будут разбираться в том, кто из нас какие исповедует. Точнее, в этом не будут разбираться их пулеметы, которые одинаково настригут и «красных» и «коллаборационистов», и французских «патриотов», и тех, кому на все напревать и хочется прожить подольше и желательно получше.

Конечно, стоило бы доложить об этом «красном» гауптману Лемке, только это бесполезно. Были уже прецеденты. Следующим утром доносчика, такого же добровольца, как и я, просто не обнаружили в вагоне. «Пытался погадить в открытую дверь и выпал на повороте», – не моргнув глазом доложили очевидцы. Да как же выпал – скажите прямо, что тюкнули беднягу по башке тяжелым предметом и вышвырнули, взяв за руки, за ноги, спиною вперед как куль с дерьмом! И ведь никто не стал разбираться; просто никому из немцев не было интересно, кто из нас и как сдохнет. А среди наших коллаборационист – это почти покойник, который живет только до первой ошибки, которая станет для него последней. Вот поэтому я и молчу, только поддакивать этому Дюрану не буду, все равно не поверит, что я стал сторонником большевизма. Пусть лучше все идет как раньше. Я – дурак, который по неразумию вляпался в дерьмо и теперь не знаю, как от него очиститься. А насчет того, что будет в дальнейшем – все мы надеемся на лучшее, и сержант Дюран с его сторонниками не исключение.

Сегодня утром, когда наш эшелон буквально из последних сил втащился на станцию Фастов, громыхание канонады достигло максимума. Казалось, сотни тяжелых орудий стреляют где-то поблизости, и знающие люди поспешили сообщить, что мы уже совсем близко к фронту – километров пятьдесят, не больше. К тому же перед самым нашим прибытием по станции был нанесен бомбовый удар (явно не первый за последнее время) и теперь, когда эшелон пытался затормозить у того места, где недавно стояло здание вокзала, перед нами предстала картина ужаса и разгрома. Почти все здания на стации были разрушены и горели. Повсюду стелился удушливый черный дым, а на путях, которых тут было не менее десятка, стояли остатки того, что совсем недавно было вагонами. Вся станция перед нашим прибытием была забита поездами, но лишь небольшая часть из этих составов являлась военными эшелонами, а остальные… В основном из разбитых вагонов по путям рассыпались груды самых разнообразных вещей, словно под бомбовый удар попала кочующая лавка старьевщика… но больше всего впечатлял большой белый рояль, вдребезги разбитый вместе с вагоном.

– Никто не грабит завоеванные земли с таким энтузиазмом, как боши, – сплюнув, сказал Дюран, – но этим уже точно ничего не потребуется, потому что в аду их примут даже без молитвы.

И ведь точно – стоило мне присмотреться, как я обнаружил, что среди обломков вагонов, вещей и прочего хлама в художественном беспорядке валяются трупы в серых мундирах немецких солдат и зелено-коричневой униформе венгерской армии, а также мертвые эсесовцы в своем пятнистом камуфляже. Последних было особенно много на перроне у здания вокзала, к которому сейчас и подходил наш эшелон. Видно, место для него во всей этой кутерьме освободили еще до того, как начался налет, а потом всем стало уже не до нас. Соседний путь до налета занимал эшелон с какой-то венгерской частью. Сейчас от вагонов остались только голые остовы, вокруг которых валялись посеченные осколками трупы в мундирах табачного цвета. Очевидно, когда начали падать бомбы, венгры только начали разгрузку, потому что часть солдат еще находились в изрешеченных в щепы вагонах, другие же валялись по соседству между путями. Создавалось впечатление, что пока не прозвучали первые взрывы, никто ни о чем не подозревал. Обычно по сигналу воздушной тревоги люди успевают отбежать от эшелона значительно дальше, и раненых бывает в несколько раз больше, чем убитых, не говоря уже о том, что большая часть подвергшихся налету солдат вообще не получает ни царапины. Но тут все было не так, совсем не так. Только некоторые выжили во время налета и сейчас стонали или звали на помощь; остальные умерли почти одновременно, даже не успев испугаться, словно самолеты, сбросившие бомбы, были быстрее молнии или совсем бесшумными[38].

– Если бы мы прибыли сюда полчаса назад, то лежали бы рядом с этими уродами, – кивнул на трупы эсэсовцев сержант Дюран, – чувствую, что здесь не обошлось без тех, о ком немцы совсем не любят говорить вслух. Ясно, что сегодня утром русские начали наступление, прорвали фронт – и теперь боши кидают в эту дыру все, что оказалось у них под рукой.

«Ну вот и все, – обреченно подумал я, – сейчас мы умрем…»

Но, как оказалось, полковник Перье имел по этому поводу совершенно особое мнение. Выйдя на перрон и оглядевшись по сторонам, он первым делом обернулся и из своего револьвера пристрелил этого упыря Лемке. Говорят, в ту Великую войну наш полковник был лейтенантом штурмовиков, и ему не впервой выбивать мозги бошу, глядя тому прямо в глаза. Эльзасский алкаш даже пикнуть не успел, как очутился у врат ада. И что радует – он уже там, а мы пока живы…

Покончив с представителем германского командования, который в виде еще одного трупа присоединился к своим приятелям, полковник произнес перед восхищенными слушателями горячую речь, которая произвела на нас гораздо большее впечатление, чем воззвание маршала Петена.

«Солдаты, – сказал он, – Милая Франция стонет под пятой бошей, но сейчас судьба дала нам шанс выбрать, на чьей стороне нам сражаться: на стороне наших жестоких угнетателей или на стороне их врагов. Два года назад наша родина была унижена и ограблена, и здесь мы тоже видим, что боши первым делом занимаются как раз грабежом. Лично я всегда выбираю Францию. И это не Франция предателя Петена, которого мы еще будем судить и повесим, а Свободная Франция генерала де Голля, которому законный президент Лебрен негласно передал свои полномочия[39]. Среди нас есть люди, которые по неразумию добровольно вступили в этот французский легион и сейчас уже в этом раскаиваются. Мы посмотрим на их поведение и, если они делом докажут верность нашей Милой Франции то мы их простим. А тот, кто думает по-другому, пусть проваливает в ад. К черту Петена, Лаваля и других предателей нашего народа; наши настоящие союзники – это русские, которые сейчас бьют бошей в хвост и в гриву. Пришло время повернуть винтовки в правильном направлении и показать бошам, что зря они напали на нашу милую Францию. Ура! Ура! Ура!»

Едва полковник Перье закончил говорить, как наши солдаты, высыпавшие вслед за ним на перрон, разразились восторженными криками одобрения и запели «Марсельезу». Да это и не удивительно, ведь полковник предложил им не только жизнь, но и честь. В том числе и таким как я – которые совершили ошибку, но потом в ней раскаялись. Тем более что большая часть офицеров и почте все сержанты заранее находилась с ним в сговоре, а в таких условиях, при отсутствии всяческого контроля, заговор просто обречен на победу. Еще я подумал, что эсесманы, сейчас в виде трупов валяющиеся на перроне, ждали не кого-нибудь, а именно нас. В эту пользу говорили пулеметы, которые были расставлены так, чтобы держать под обстрелом весь наш эшелон. Но они там же, где и гауптман Лемке, а мы пока живы и намереваемся оставаться в живых и дальше. Русские будут тут через пару-тройку часов, и наше дело, как сказал сержант Дюран, занять оборону на станции и удерживать ее от разрозненных вражеских частей, отходящих от места прорыва. А потом можно поднимать белый флаг и стройными рядами идти в русский плен, который будет для нас, надеюсь, даже и не пленом, а шагом к истинной свободе.

2 мая 1942 года, вечер. Правобережная Украина, Юго-Западный фронт, город Фастов.

Патриотическая журналистка Марина Андреевна Максимова, внештатный корреспондент «Красной Звезды» и некоторых других государственных СМИ по обе стороны Врат.

Я снова на фронте и полной грудью вдыхаю воздух, полный ароматов опасностей и приключений. И ведь что интересно: чтобы попасть в эту фронтовую командировку из насквозь безопасного Суража, мне даже не пришлось канючить в стиле незабвенной Елены Воробей: «Ну возьмите меня, пожалуйста, я вам пригожусь». Без всяких уговоров взяли как миленькие – и меня, и Варю, и даже нашего водителя Васю, а уж Николай Шульц и так был прикомандирован к штабу объединенной группировки и мотался за ним по принципу куда нитка, туда и иголка. А может, тут похлопотал Константин Симонов, с которым мы сработались еще прошлой осенью. Насколько мне известно, сейчас он в своей любимой Одессе, освещает прорыв наших старых знакомых из 144-й дивизии на север, навстречу наступлению Юго-западного фронта с Киевского плацдарма. Да и что мне как журналистке было делать вдали от фронта, и, соответственно, от самых «вкусных» новостей? Ведь если в прошлом году, рассуждала я, наши сломали фашистскому зверю хребет и выбили зубы, то теперь его тушу начинают рубить на куски. Если посмотреть на карту, то картина будущего разгрома группы армий «Юг» рисуется сама собой, а уж для того, чтобы все было наверняка, в операции задействованы соединения экспедиционных сил. А значит, и мне дорога туда же, потому что иначе я не оправдываю своего журналистского предназначения.

И вот мы на станции Фастов. Еще утром эту землю топтали немцы, чувствуя себя здесь полными хозяевами, а теперь станция больше всего похожа на Черкизон, который с азартом разгромили какие-нибудь борцы за цивилизованную торговлю. Предчувствуя наше скорое наступление, немцы начали грабить оккупированную землю по принципу «что не съем, то понадкусаю». При этом грабеж проводился, так сказать, на всех уровнях. Немецкое государство грабило по-крупному. Его интересом, к примеру, были экспонаты попавших в оккупацию музеев. Немецкие солдаты и младшие офицеры, которым крупные гешефты были недоступны, норовили как можно чаще отправить на родину посылки с награбленными у местного населения шмотками. Промежуточное положение между грабежом на государственном уровне и мелким крясятничеством простых белокурых бестий занимали немецкие интенданты, которые возвели мародерство в ранг высокого искусства. Они делали фактически то же, что и рядовые солдаты, только посылки отправляли в товарных количествах, целыми вагонами. Ну что сказать – европейская цивилизация как она есть.

И вот теперь, после ракетного удара по станции, вагоны с награбленным добром оказались разбиты, тюки вспороты осколками и разбросаны по путям. Чего там только не было! От детских игрушек до пуховых платков, драповых пальто и аккордеонов. И даже белый рояль, наверняка сжиженный оккупантами из какого-нибудь районного Дворца Культуры. Ну типа того, из которого у Димы Билана на Евровидении вылезали балерины. Но только из этого уже никто не вылезет, поскольку его разбило вдребезги. А ведь жалко инструмент. Народное имущество как-никак. Да и вообще… А ведь то же самое творилось у нас в Красновичах, когда вермахт ненадолго влез в двадцать первый век. Там белокурые бестии тоже тащили все, что не раскалено докрасна. И только наши армейцы, сначала выбившие этих потомков ландскнехтов-мародеров из единственного оккупированного российского селения, а потом и захоронившие их в слегка расчлененном виде, пресекли этот апофеоз беспредельного военного грабежа.

Вот и теперь и тут, в Фастове, воры и грабители в серых мундирах германской армии и в табачной венгерской униформе после уничтожающего удара нашей реактивной артиллерии валяются повсюду грудами грязного окровавленного тряпья. Да, тут явно видна рука экспедиционных сил, потому что местная Красная Армия еще так не умеет. И дальнобойность у их «катюш» значительно меньше, и разрушительные возможности слабее. И теперь изуродованные трупы белокурых бестий и их мадьярских сообщников стаскивают в кучи перешедшие на нашу сторону солдаты французского национального легиона СС. Они тут повсюду, и, что самое интересное, все живые, здоровые и даже непрерывно улыбающиеся. А все дело в том, что их эшелон опоздал к раздаче люлей, а потом их командир, полковник Перье, по самые гланды впечатлившись открывшейся картиной, не будь дурак, взял да и совершил в подчиненной ему части антигитлеровский переворот. Говорят, что другого выхода у него просто не было. Патронов у этих французов было по две обоймы на винтовку и по магазину на пулемет, а это значит, что их считали даже не пушечным мясом, а жертвенными барашками, кровь которых должна была умилостивить разозлившегося русского бога войны.

Три раза «ха»! Во-первых – слухи о нашей кровожадности сильно преувеличены, и это могут подтвердить тридцать тысяч немецких солдат, что согласились на почетную капитуляцию и были отправлены в Германию будущего на вечное поселение. Хотя, если глянуть с другой стороны, еще неизвестно, что гуманнее: убить сразу или заставить с головой нырнуть в выгребную яму. А Германия двадцать первого века, переполненная толерантностью, гомосексуализмом и афро-арабскими «беженцами», для здешних ортодоксальных и патриархальных немцев выгребная яма и есть. Во-вторых – никакие потери противника не отвратят наших военных от выполнения боевой задачи. Чистого «гуманизьма» они не понимают, и лучшее, что могут сделать солдаты противника, чтобы остаться в живых, это поднять руки и сдаться «у плен». Что, собственно, французы и сделали, избавив наших солдат от необходимости их убивать.

А потом, когда люди полковника Перье, уже от лица Свободной Франции, заняли станцию Фастов, на нее с разбегу выскочил разведбат прорвавшей фронт Таманской дивизии. Его бойцы премного удивились, когда навстречу им вышел парламентер под белым флагом и на ломаном русском (привет испанским интербригадам и Коминтерну) сообщил, что занявшая город Фастов восемнадцатая пехотная бригада французского легиона восстала против фашистов и желает перейти на сторону Красной Армии. А потом от командования пришло подтверждение, что французов не надо не только убивать, но и разоружать. Мол, есть такая советско-российско-французская договоренность, где за французов подписался Де Голль, а не этот старый маразматик Петен. И случилось братание, причем с эпитетом «восторженное». Как нам рассказали, тут было прямо индийское кино, когда все пляшут и поют революционную Марсельезу… Правда, к тому моменту, когда мы приехали, этот цирк уже закончился и французы занялись полезным делом – то есть стаскиванием немецких и венгерских трупов в одну большую кучу, чтобы они не валялись где попало и не мешали бойцам и командирам железнодорожного батальона РККА приводить станцию в работоспособное состояние.

Потом, немного подумав, я пришла к выводу, что в действиях полковника Перье не было ровным счетом никакой случайности, а все заранее так и было им задумано: довести свою часть до фронта, а потом в последний момент развернуть штыки в обратную сторону. Французы бошей (то есть немцев) любят немногим больше, чем месье Сатану, так что эта идея была удачной. А навели меня на эту мысль мои старые знакомые из разведупра Экспедиционных сил: полковник российской армии Семенцов и подполковник РККА товарищ Голышев, которые тут, в Фастове, объявились практически одновременно с нами, журналистами. И ходят они с таким видом, будто получили на день рождения по большой шоколадной конфете. Эту же версию подтверждает и то, что французы, несмотря на свою бывшую принадлежность к национальному легиону СС, считаются не военнопленными, а союзниками, перешедшими на сторону второй антигитлеровской коалиции. Я так понимаю, по законам жанра операция должна была называться «Реверс» и касаться не одной этой пехотной бригады. Но об этом молчок, ведь это не больше чем мои домыслы и догадки.

Кстати, пока французов не отправили в тыл, интересно было бы встретиться с этим полковником Перье и взять у него интервью. Наверняка ему есть что рассказать российским и советским корреспондентам. А я едина в двух лицах, поскольку имею контракт не только с телеканалом «Звезда» по ту сторону Врат, но и с советской армейской газетой «Красная звезда», которой меня сосватал Константин Симонов. Говорят, над интервью с Гудерианом там просто рыдали, да и генерал Обстфельдер получился неплох… Если вы не любите немцев, то это значит только то, что вы не можете их грамотно приготовить. А я могу. Германские генералы «в собственном соку» получаются у меня просто объедение.

Но прежде чем встречаться с французским полковником, мне необходимо получить разрешение от армейского начальства. Это местных жителей по поводу зверств фашизма я могу интервьюировать в свое удовольствие, а на остальное требуется получать одобрение. А ну сболтнет полковник красивой девушке какой-то чужой секрет – и что потом мне делать, если материал уже уйдет в эфир?

Когда я обратилась за разрешением, полковник Семенцов некоторое время молчал, очевидно, решая, как поступить правильней: одобрить мою инициативу или прогнать нахальную журналистку прочь. С Обстфельдером и Гудерианом разрешение я получала гораздо быстрее – наверное, потому, что это были враги, да и враги эти уже не могли выдать никаких действующих секретов, ибо подчиненные им соединения были разгромлены, а сами эти немецкие генералы утратили контроль за ситуацией. Тут же все было иначе. Наверняка в интервью могут быть упомянуты люди, находящиеся сейчас по другую сторону фронта, и неуместное упоминание их фамилий или даже намек на их существование может изрядно осложнить чью-то жизнь.

Как оказалось, мысли полковника Семенцова и вправду текли в том же направлении.

– А теперь, товарищ Максимова, – сказал он, глядя на меня с оценивающим прищуром, – в двух словах объясните нам с товарищем Голышевым, какова на самом деле цель и задача этого интервью. Ну взяли вы его – и что дальше?

– Задача этого интервью, – уверенно ответила я, – показать, что на самом деле Европа, ее народы, стоят не на стороне Гитлера, а на стороне тех, кто бьет фашистов и в хвост и в гриву. Показать, что Франция не сломлена, что она готова сражаться, что капитуляция ее нынешнего политического класса – это не конец, а только самое начало войны. Плюс один к карме – нам, и по большому минусу – Гитлеру и его прихвостню Петену.

Семенцов с Голышевым переглянулись. Ну точно: вся эта комбинация с переходом французов на нашу сторону – дело рук этих двоих, или, по крайней мере, они в курсе этих дел, находясь на подхвате у старших товарищей. Вон какие заговорщицкие лица – что у одного, что у другого. Это они думают, что физиономии у них непроницаемые как у сфинксов, но настоящий журналист, кормящийся с сенсаций, сразу определит, что оба они знают значительно больше, чем могут рассказать.

– Ладно, – сказал наконец подполковник Голышев, – антифашистская пропаганда – дело хорошее. Но, дорогая Марина Андреевна, скажите нам – на каком языке вы будете общаться с этим полковником Перье? Насколько мне известно, товарищ Истрицкая владеет только немецким, а у вас лично в запасе только английский, да и тот в зачаточном состоянии…

Я подобно пай-девочке опустила глаза в землю и сказала:

– Если вы на какое-то время одолжите мне Николая Шульца, то я справлюсь. Ведь он, как-никак, по мирной профессии преподаватель романо-германской филологии, а значит, способен общаться хоть по-французски, хоть по-испански, хоть по-итальянски…

– Оба-на… – сказал полковник Семенцов, доставая из кармана галифе пачку сигарет, – а мы и забыли, что Шульц у нас товарищ с актуальным высшим образованием. В отличие от технических дисциплин в наше время романо-германская филология не требует специальных курсов по повышению квалификации. Так что нехорошо получается, товарищи: перспективный кадр, оказывается, у нас товарищ Николя, особенно в связи с последними директивами…

– Скажите, Марина Андреевна, – хмыкнул подполковник Голышев, в пику своему коллеге извлекая на свет пачку «Казбека», – а почему при всех своих достоинствах ваш Николай в вермахте служил унтер-офицером в дивизионном разведбатальоне, а не офицером в учреждении более высокого полета?

– Для абвера, – ответила я, – мой Коля оказался слишком чистоплотен, а для гестапо, СС, СД и прочих нацистских контор прямо брезглив…

Эти двое снова переглянулись, а потом полковник Семенцов щелкнул зажигалкой, по правилам хорошего тона сначала дав прикурить товарищу.

«Ну все, – подумала я, – сейчас эти двое поставят такую дымовую завесу, что к ним и близко не подойдешь…»

– Ладно, Максимова, – махнул рукой полковник Семенцов, – дадим мы тебе поговорить с этим Перье; можешь считать, что ты нас уговорила. И Николая Шульца в качестве средства поддержки на руки тоже выдадим. Вон он, как раз, летит сюда на крыльях любви, голубь наш сизокрылый…

Естественно, я обернулась – нормальная реакция влюбленной женщины. К нам быстрым шагом приближался мой Коля с широкой улыбкой на лице (предназначенной исключительно мне).

– Замуж выходить будешь, Максимова – не забудь позвать на свадьбу, – по-доброму усмехнувшись, произнес подполковник Голышев. – Не чужие, чай, люди – и тебе, и Николаю…

– Вот именно, – поддержал коллегу полковник Семенцов, – позови. Свадьба – дело хорошее. Ну а пока, извини, интима не обещаем. Пока вы с Николаем будете беседовать с полковником Перье, мы с товарищем Голышевым будем стоять рядом и, как говорится, «держать руку на пульсе», ибо такова наша служба.

– А нам сейчас интим и не нужен, – довольно резко ответила я, – обойдемся, а то советами замучают. А если серьезно, Павел Сергеевич, то мне этот полковник Перье нужен в естественной среде обитания, чтобы я видела, каков он есть на самом деле, без распушенных перьев. Поэтому, если возможно, будьте рядом, но так, чтобы не выглядеть стоящими над душой конвоирами. И дымите, дымите… Со времен Колумба и до наших дней никто не воспринимает всерьез курящего человека – всем кажется, что он полностью погружен в собственные переживания.

– Вот, Федор Матвеевич, – усмехнувшись, сказал полковник Семенцов, – век живи – век учись. Простая, в принципе, мысль, а подметил ее не наш с вами коллега, а работник нашей самой свободной в мире прессы, да еще и очаровательная девушка.

На этой оптимистической ноте согласование условий интервью завершилось; я взяла подошедшего Николая под руку и, по пути объясняя поставленную задачу, двинулась на поиски полковника Перье. Оператор Сергей Дьяченко, его помощник Дмитрий и водитель Вася, игравшие роль службы поддержки, двинулись за нами, держась чуть в сторонке. Дорогой я мимоходом заглянула в свою сумочку, которая на манер командирского планшета висела у меня на боку. Типичнейший джентльдамский набор: тени, пудра с зеркальцем, помада, тушь для ресниц, а также пачка тонких сигарет с ментолом и зажигалка. Курю я редко, но метко, и пачки обычно мне хватает надолго. Вот и сейчас, увидев, как дымят два этих паровоза, я усилием воли подавила в себе желание уронить свое достоинство и присоединиться к их компании, а потом вспомнила, что в Третьем Рейхе, откуда к нам попал интервьюируемый, с куревом вроде бы вообще никак. Натуральный табак доступен только самым жирным шишкам, а остальным в сигареты крошат сушеные капустные листья, пропитанные синтетическим никотином. Угости клиента натуральной сигареткой – и он будет твой по гроб жизни или, по крайней мере, изрядно размякнет. Правда, курить дамские сигареты крутому мужику будет не совсем комильфо, а стрелять для этого Перье сигареты у полковника Семенцова я не хочу – слишком много чести… Что же придумать?

– Коля, – вполголоса сказала я своему ухажеру-переводчику, – у тебя курить есть?

Тот сначала посмотрел на меня с обалдевшим видом, а потом, нерешительно кивнув головой, вполголоса спросил:

– А что, твои кончились? А то у меня кубинские, из обрезков сигарного табака… Крепкие, больше двух затяжек не сделать.

– Это не для меня, – так же тихо сказала я, – перед интервью надо будет угостить полковника Перье. После этих ваших германских эрзацев у него наверняка пухнут уши, и вид наших смолящих как паровозы офицеров подвигнет его не на самые лучшие мысли. И тут ты со своей сигареткой: «Силь ву пле, месье полковник…» – и все, клиент в шляпе, то есть в кармане: откровенен, как на исповеди, и преисполнен доверия.

– Не месье, а монсеньор, – поправил меня Коля, – а в остальном ты, наверное, права. Колумб, когда привез из Америки табак, существенно упростил ритуал знакомства между мужчинами. А вот, кажется, и тот, кто нам нужен…

«Тот, кто нам нужен» оказался довольно интересным мужчиной. Ни худой, ни толстый, скорее, крепко сбитый, среднего роста и неопределенного возраста, лет так под сорок пять, морщины на лице не глубоки, но вид клиенту придают скорее благообразный, чем поношенный. Но главным было вот что: вышитое на петлицах число «18» и по пять желтых лычек на обшлагах рукавов его мундира. Как объяснил Коля, в сороковом году уже имевший дело с французской армией, у этих лягушатников все не как у людей. Номер части и род войск наносится на петлицы, а звания на обшлага рукавов, причем звездочки – это уже генеральский разряд. Еще звание теми же лычками обозначается на тулье кепи, но сейчас по полевой форме одежды полковник Перье, как и все его солдаты, носит каску с гребнем, слегка напоминающую такой же предмет снаряжения пожарного, только не бронзового, а камуфляжного цвета.

Направляюсь прямо к клиенту. Тот уже заметил наше приближение и теперь с некоторым удивлением и даже оторопью наблюдает новое для себя явление природы. Стиль милитари тут еще не совсем в моде. То есть в Советском Союзе вы, конечно, можете довольно часто видеть девушек и женщин, одетых в гимнастерки и юбки защитного цвета, но это не дань моде, а констатация факта, что эта представительница слабого пола тянет армейскую лямку наряду с мужчинами: санинструктором, летчицей, зенитчицей или снайпером. Фильм «А зори здесь тихие» местные смотрят как документальное кино. Случай из фронтовой жизни. Легкое недоумение у публики в зале возникает только при просмотре китайского ремейка, смешавшего советскую военную классику и стиль кунг-фу.

Так вот, в Европах ничего подобного нет[40]. Модой это еще стать не успело; такое случается только на волне победы, и в армиях европейские женщины тоже не служат, разве что элитными проститутками, в европейских домах терпимости (как душка Паулина и ее приятельницы).

Ну точно – этот Перье вылупился на нас с Колей так, будто увидел парочку привидений или неупокоившихся мертвецов. С чего бы такое удивление от вида джинсового брючного костюма цвета хаки, берета того же цвета и брезентового жилета с огромным множеством карманов в стиле «Анатолий Вассерман»? А что – удобно, практично и немарко… Неужели этот полковник Перье такой отсталый индивид, что женщина, выпавшая из привычного дресс-кода, а тем более женщина в брюках, вызывает у него шок и удивление? Жаль, а ведь с первого взгляда он показался мне вполне приличным человеком. Тем не менее интервью у него брать надо; было бы неудобно сейчас дать задний ход, и вообще – если вино налито, то его надо пить. И не таких раскручивали.

– Добрый вечер, господин полковник, – говорю я, – разрешите представиться. Я Марина Максимова, военный корреспондент газеты «Красная звезда».

Николай переводит мои слова – и я вижу на лице будущего интервьюируемого первый проблеск понимания. Ну, слава тебе, Великий Ктулху, теперь я идентифицирована, классифицирована и помещена в картотеку как прежде неизвестный науке вид, который теперь стал доступен для изучения.

– И вам вечер добрый, мадмуазель Марин, – отвечает мой собеседник, приподняв каску и обнажив седеющую шевелюру, – я полковник Симон Перье, командую всем этим бедламом, который боши назвали восемнадцатой пехотной бригадой – по номеру того лагеря, в котором они набрали рядовой состав.

Не замечаю в нем признаков особой настороженности. Он даже пытается шутить… Впрочем, тут не стоит сбрасывать со счетов того, что я – довольно привлекательная девушка, а эти французы, как известно, славятся своей любвеобильностью по отношению к противоположному полу… ну, в смысле – ТЕ французы. Нынешние-то, из моего времени, уже не те (сорри за каламбур)…

Что ж, пожалуй, и курева не понадобится. У полковника не трепещут ноздри, не шевелится кадык, он совершенно равнодушно (в отличие от меня) вдыхает сигаретный аромат, доносимый ветерком от двух мужчин, что лениво о чем-то беседуют метрах в двадцати от нас (ну, мы-то с Колей знаем, что они не просто так стоят). Словом, нет в нем признаков заядлого курильщика, это видно даже по его цвету лица; и я даже ощущаю легкий укор своего разума: сама я-то как раз любительница никотинового стимулятора, не часто, но нуждающаяся в регулярной «подзарядке». И хотела бы бросить, но больше двух дней без сигареты продержаться у меня не получается…

Впрочем, к черту отвлеченные рассуждения. Разговор получится – я уже это чувствую.

– Господин полковник, – спрашиваю я, – скажите, а правда, что вы все добровольно, практически единогласно и без колебаний перешли на сторону Красной Армии? И что не было никого, кто бы вдруг засомневался, испугался или предпочел службу Гитлеру войне на стороне русских большевиков?

– Знаете, мадмуазель Марин, – отвечает полковник Перье, – для меня удивительно то, что вместо кадровых офицеров, которые бы определили место нашей бригады в боевых порядках, ко мне подсылают молоденькую девушку-газетчицу, которая начинает задавать мне самые обыкновенные газетные вопросы.

– Во-первых – отвечаю я, – эта война ведется не только за территорию, но и за умы, и ведут ее с последователями господина Геббельса такие, как я, бойцы информационного фронта. Когда мы проигрываем свои позиции, то нашим солдатам, ведущим горячую войну и льющим за Родину свою кровь, становится тяжелей, а если выигрываем – то тяжелее становится нашим врагам… Во-вторых – на этой войне нет ни женщин, ни мужчин, ни молодых, ни старых; все мы как один делаем свое дело: кто-то воюет, кто-то пашет землю, кто-то стоит у станка, кто-то у инженерного кульмана, а я вот, например, работаю архитектором человеческих душ, ободряю в бою своих и повергаю в отчаяние чужих.

– Я вас понял, мадмуазель Марин, – кивнув, произносит мой собеседник, – и, разумеется, отвечу на ваши вопросы. Мы, французы, по большей части ненавидим бошей. И эта ненависть не из-за Эльзаса и Лотарингии и не из-за того, что наша Милая Франция была наголову разгромлена в сороковом году, и не потому, что мы воюем с ними третью войну подряд (а если считать походы Наполеона, то и четвертую). Просто мы не любим бошей – и они также отвечают нам ненавистью и презрением. То, что мы будем воевать за Гитлера – такая идея могла возникнуть только в воспаленном и перекошенном уме беспринципных интриганов. Зато вы, русские, на протяжении последних ста лет не делали Франции ничего плохого. Мы действительно единогласно выбрали этот путь, и теперь ни о чем не жалеем. Надеюсь, вам понятен мой ответ?

– Да, господин полковник, – говорю я, – ваш ответ мне понятен и он делает вам честь. Вы – первые, но далеко не последние из тех, кто готов до конца бороться с фашизмом.

– Боши, – говорит несколько расслабившийся полковник Перье, – всегда были немного сумасшедшими. В то время как французская нация подарила миру лозунг «Свобода, равенство, братство», они в своей немереной гордыне провозгласили себя расой господ, которой предназначено править миром.

А вот это мне уже не понравилось. Тоже мне нашлись белые и пушистые – так что и клейма уже ставить негде. Внутри меня стало нарастать какое-то возбуждение. Я знала, что в данном случае это не есть хорошо, но меня уже несло…

– Ваша Милая Франция, – понизив голос, сказала я, – подарила миру пример самого беспардонного политического террора, когда во имя своих абстрактных идей Робеспьер и его компания отправили на гильотину миллионы французов. И мало кого утешает то, что они сами сгинули в устроенной ими же мясорубке, потому что их пример не стал никому наукой. Так с тех пор и повелось, что желающие блага для всего человечества сами творят такое, что потом потомки с удивлением хватаются за голову. Франция дала миру пример того, как великая империя может быть построена на руинах старого мира, на протяжении жизни всего одного поколения, а потом, при живом еще основателе, рушится в грязь, потому что тот не рассчитал своих сил. И еще. Франция была одним из поджигателей этой войны. Во-первых – потому что была главным инициатором Версальского мира, создавшем у немцев чувство национального унижения. А именно это чувство и стало главной питательной средой для реваншистских настроений немецкого народа, вскормивших режим Гитлера. Во-вторых – именно французские и британские политики на конференции в Мюнхене зажгли перед агрессором зеленый свет по пути на восток. Ах, как вашим политиканам, Даладье и прочим, хотелось чужими руками уничтожить Советский Союз, а потом напасть на обессиленного победителя в момент его триумфа! Но Гитлера можно было называть как угодно: бесноватым, одержимым, сумасшедшим и так далее, но кем он уж точно не является – это доверчивым деревенским простаком. Да, он сразу решил пойти в поход на восток, но только при условии, что так называемые европейские демократии не смогут открыть против него на западе второй фронт. Так что, месье Перье, в нашей истории каждый народ сам кузнец своего счастья и несчастья: и французы, и немцы, и даже англичане с американцами, у которых еще все впереди.

– Да… – немного отшатнувшись от меня, произнес полковник Перье, – такая милая девушка – и такой шквал эмоций. Хотя должен признать, что никто из нас не без греха и все ваши упреки в значительной степени справедливы. Действительно, наш Робеспьер загнул лишнего по части истребления своих политических оппонентов, а император Наполеон замахнулся на то, на что ему не следовало замахиваться. Удивительно только слышать такие речи от советского пропагандиста, ведь во время своей Великой Революции вы, большевики, и сами немало преуспели в политических репрессиях, и к тому же Советский Союз перед самой войной тоже вступил в сговор с Гитлером, подписав с ним Пакт о ненападении.

– Уважаемый господин полковник, – сказала я, – да будет вам известно, что я не советский пропагандист, а журналистка из двадцать первого века, и суждения мои гораздо шире, чем у обитателей этого мира. Сотрудничество с некоторыми советскими изданиями для меня всего лишь попутная обязанность, ведь мы делаем одно дело, как делают его наши солдаты, громящие фашистскую гадину. Что касается политических репрессий и всего прочего, то должна напомнить, что это Европа всегда была впереди России на шаг или два и именно европейски ориентированные революционеры и либеральные демократы, укрывающиеся от гнева царского правосудия по Швейцариям, Франциям и Британиям, после падения самодержавия привезли эту заразу в Россию. А что касается Пакта о Ненападении, то он был всего лишь следствием Мюнхенского сговора, на который европейские, так называемые демократические, политики пошли совершенно осознанно и без постороннего давления. Точно так же, как примерно в то же время они скормили набирающему силу фашизму республиканскую Испанию. Да, никто из нас не идеален, но некоторые неидеальнее всех прочих…

Полковник Перье некоторое время внимательно вглядывался в меня.

– Значит, мадмуазель Марин, – кивнул он наконец с серьезным видом, – вы «марсианка». Пришелица с той стороны Врат, существо могущественное и непостижимое по своей сути. Как же я сразу не догадался об этом, увидев перед собой девушку не от мира сего – можно сказать, самоуверенную, убежденную в своей правоте? Скажите же, о уважаемая пифия, что ждет нашу Милую Францию после того, как закончится весь этот кошмар и отгремят сражения? Ждет ли нас тотальная большевизация и повсеместные колхозы, или все останется таким, каким было до сорокового года?

– Знаете, что я вам скажу, господин полковник, – с легкой насмешкой ответила я, – таким, как прежде мир больше уже не будет никогда, ибо нельзя дважды войти в одну и ту же реку, особенно после таких потрясений. Так и передайте своим людям. Что касается большевизма, колхозов и прочего – то все это зависит только от вас: чем больше вы будете вести себя как настоящие союзники, а не иждивенцы-нахлебники и попутчики, желающие по возможности избежать потерь, тем больше вам будет доверено самостоятельности и возможности самим решать свою судьбу. Начало этому делу положено, стартовый капитал уже есть; учите ваших людей военному делу настоящим образом и воюйте с фашистами так, как воевали французские солдаты во времена вашего Великого Императора Наполеона – и тогда будет вам счастье. Все в ваших руках. Ничем другим ободрить вас не могу.

– Ну что же, мадмуазель Марин, – сказал полковник, пожимая мне руку, – вы сказали вполне достаточно, и большего нам и не надо. Мы запомним ваши слова, вышьем их на нашем знамени и, будем надеяться, пронесем его до самого Парижа.

На этом интервью было закончено. Я отошла в сторону, крайне недовольная собой. Что-то пошло не так – не интервью получилось, а черт знает что и сбоку бантик… Короткую статейку о французах, перешедших на сторону Красной Армии, на основании этого визита написать можно, а вот пускать материал в эфир в таком виде – ни в коем случае. Расслабилась, одним словом, и сама наговорила лишнего. С нашими героями, да с пленными немцами общаться намного проще. С первыми разговор идет только обо всем хорошем, а над вторыми я могу издеваться как вздумается. Все равно они пленные враги, которые с самого начала виноваты как бы во всем. С так называемыми «союзниками» дело иметь тяжелее, их обижать ни в коем случае нельзя, а они, жертвы антисоветской пропаганды, так и стремятся тебя поддеть. Но и этот полковник Перье тоже хорош – думает, что его за этот поступок тут в попу будут целовать. Возможно, кто-то и будет, но только не я. Все в следующий раз напрошусь на поездку в корпус Катукова – это должно быть значительно интересней…

5 мая 1942 года, утро. Правобережная Украина, Винница, штаб группы армий «Юг».

Генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт[41] (67 лет)

В здании штаба группы армий Юг (прежде там располагался Винницкий обком ВКП(б)) царила суета, красноречиво свидетельствующая о том, что эта солидная по местным меркам организация спешно сматывает свои удочки. Суетящиеся как на пожаре солдаты и офицеры в поте лица таскали в грузовики железные ящики с документами и картами, разбирали и упаковывали все, что можно было разобрать и упаковать (вплоть до того, что скручивали с обкомовских дверей большие бронзовые ручки). Они бы забрали и сами двери, такие хорошие, из полированного мореного дуба, и оконные рамы, и мебель и стекла и все-все-все, что не раскалено докрасна и не приколочено гвоздями – но на это не было уже ни времени, ни транспортного тоннажа. Командованию группы армий «Юг» требовалось как можно скорее собрать манатки и спасаться по способности, дабы не пополнить ягдташ марсианских охотников за генеральскими головами. Любят они отлавливать вражеских генералов живьем, а о том, что «марсиане» потом делают с захваченными в плен, генерал-фельдмаршалу не хотелось даже и думать.

Мир за Вратами представлялся ему почему-то исключительно в темных тонах, как какое-то преддверие ада, где жизнь – это сплошная пытка. Пугал же Геббельс немцев в нашем прошлом ужасной ледяной Сибирью, в которой живут только белые медведи и такие же свирепые и беспощадные люди – сибиряки. А услышит такие страшилки настоящий сибиряк, покрутит пальцем у виска и спросит: «Йося, ты вообще дурак или как?» Но о Сибири немцам хоть что-то известно, а вот о том мире, что лежит за Вратами штатные работники гитлеровского Министерства Пропаганды, могут сочинять разные байки долго и со вкусом. И нет никакого сомнения, что пленных германских генералов покровители русских большевиков держат именно в своем ужасном мире, где подвергают самым изощренным пыткам. Конечно, Гейдриху, Гальдеру и некоторым другим германским генералам уже известна суровая правда жизни, но они пока не торопятся делиться ею с теми, кто не относится к узкому кругу посвященных. В противном случае, если генералы будут знать, что им ничего особенного не грозит, фронт начнет расползаться как прелая портянка. И какова будет тогда цена заговора, составленного Гейдрихом? Ноль без палочки – и не более того.

Но марсианский плен – еще не худший вариант судьбы германского генерала. В свое время командующий группы армий «Юг» побывал на месте груды развалин, оставшейся от штаба 6-й армии в Белой церкви, когда из-под нее начали доставать изуродованные тела генералов и офицеров. В момент удара командующий 6-й армией проводил оперативное совещание с подчиненными ему командующими корпусами и командирами дивизий, так что на какое-то время активная деятельность вермахта на Киевском направлении была парализована. А причиной всему был приказ по 6-й армии «О поведении войск в восточном пространстве», изданный ее командующим Вальтером Рейхенау, и также частное следствие этого приказа – расстрел еврейских детей в городе Белая Церковь, совершенный по личному распоряжению командующего армией. По крайней мере, так объясняли эту ликвидацию марсианско-большевистские листовки, назвавшие деятельность покойного «военными преступлениями, за которые не может быть прощения». А ведь он, фельдмаршал Герд фон Рунштедт, восхищался решимостью и бескомпромиссностью командующего 6-й армией и ставил его в пример другим командующим армиями. И возникла мысль: а что если и его вот также прибьют как таракана – только чтобы снять с доски фигуру, которая может помешать успешному развертыванию наступления?

А впрочем, чем он может помешать? Сил у противника в два, а то и в три раза больше, и командуют этими силами не деревенские увальни вроде Тимошенко или Кирпоноса, а прожженные насквозь стратеги «марсиан» и их протеже из талантливых большевистских командиров. Стремительный и победоносный взлет некоторых из них говорил о том, что марсиане знают что делают, когда выдвигают того или иного командира на вышестоящий пост. А вот вермахт, наоборот, постиг кадровый голод: слишком много генералов и старших офицеров погибло или попало в плен, все меньше остается людей с качественной довоенной подготовкой, так что еще неизвестно, кем можно заместить образовавшиеся вакансии, и делать это приходится наугад. На должности командиров дивизий фельдмаршал фон Рунштедт был вынужден назначать вчерашних майоров, а командовать корпусами – полковников и подполковников. По сравнению с теми отборными кадрами, которые начали восточную кампанию, это были молодые недоучки или жалкие посредственности, пересидевшие в своих чинах.

Поэтому, как ни готовилась группа армий «Юг» к вполне ожидаемому большевистскому наступлению, все равно оно стало внезапным и сокрушительным. Большевики начали наступление на неделю раньше самого раннего ожидаемого срока и собрали для него гораздо больше сил, чем докладывала разведка. По данным, добытым абвером, главное наступление должно начаться на новых плацдармах, специально для этого захваченных большевиками в начале апреля, после чего немецкие, венгерские, итальянские и румынские войска фронтальным натиском будут выдавлены к довоенной границе. А вместо того наступление с четырех новых плацдармов носило отвлекающий или же дополняющий характер, а главные удары сокрушительной силы наносились от Киева, Херсона и даже Одессы.

Первые несколько часов, пока большевистские войска продавливали германскую оборону вокруг плацдармов, ситуация, казалось, находилась под контролем командования группы армий «Юг», но потом, во второй половине дня второго числа, когда в прорывы вместе с пехотой пошли марсианско-большевистские подвижные соединения, обстановка сразу стала резко ухудшаться. ОКХ, ожидавшее наступления на Берлинском направлении, все свои резервы сосредоточила в полосе группы армий «Центр», и теперь для переброски их на юг требовалось время. К тому же много сил и средств сожрали попытки сбросить в Днепр укрепившиеся на новых плацдармах большевистские войска. Поэтому в тот момент, когда началось настоящее генеральное наступление большевиков и «марсиан», парировать его было нечем. Уже к концу дня, прикрыв свои фланги развертывающейся веером кавалерией, марсианские панцеры рванули вперед на семьдесят-восемьдесят километров и ворвались в Белую Церковь и окраины Николаева. Ночной бой – это «конек» «марсианской» пехоты – и в результате тыловые гарнизоны этих двух городов оказались уничтожены, а противник получил важные транспортные узлы, опираясь на которые, он мог планировать дальнейшие операции.

Следующие два дня вражеского наступления принесли группе армий «Юг» катастрофу. Вечером четвертого мая все три подвижные марсианско-большевистские группировки, наступавшие с Киевского, Херсонского и Одесского плацдармов, с лязгом соединились в районе южнее Умани. Рекорд Гудериана, продвинувшегося за 22-25 июня 1941 на те же двести километров от Бреста до Барановичей, они, может, и не побили, но для фельдмаршала фон Рунштедта это было слабым утешением. Наступление с новых днепровских плацдармов развивалось медленнее, чем на основных направлениях, но именно оно превратило планомерное отступление венгерской, итальянской и румынской армий в неуправляемое бегство. При этом находившиеся в состоянии переброски, французские, бельгийские, голландские, датские и норвежские части национальных легионов СС, вступая в бой вразнобой и без поддержки германских частей, вообще испарились в неизвестном направлении, как испаряется ком снега при соприкосновении с раскаленной докрасна броневой плитой. Зная боевые качества французской и прочих армий, фельдмаршал фон Рунштедт охотно верил, что большая часть этих, с позволения сказать, солдат уже намотана на гусеницы марсианские панцеров, а меньшая сдалась в плен. О, если бы у него было еще пара недель, чтобы закончить переброску этих эрзац-резервов и хотя бы немного подтянуть их боеспособность – возможно, тогда большевики и марсиане не смогли бы провести свое наступление как на плохих учениях, когда заранее расписаны все победители и побежденные.

Ну а сейчас ситуация у группы армий «Юг» такая же, как у англо-французов в конце мая сорокового года. Подвергшиеся главному удару венгерские, итальянские и румынские войска отступают без всякого порядка навстречу совершившим глубокий обход моторизованным частям противника, а те, что этим ударом пока не затронуты, в ближайшее время могут оказаться в глубоком окружении. Ведь из-под Умани так и напрашивается удар одной подвижной механизированной группировкой – на северо-запад, через Винницу-Бердичев-Житомир-Коростень, отрезающий осаждающую Киев 6-ю армию от фатерлянда и ставящий ее в положение между молотом и наковальней. И ничуть не меняет дела то, что сейчас немного восточнее, развернувшись широким веером и обходя опорные пункты по тылам шестой армии, идут большие массы большевистской кавалерии. Возможно, это отвлекающая операция, а возможно, и подготовительная. В любом случае, фланг 6-й армии открыт и прикрыть его нечем, не говоря уже о том, чтобы нанести контрудар подвижными резервами под основание прорыва. Таких резервов в распоряжение командования просто нет.

Поэтому, чтобы избежать ненужного риска, фон Рунштедт уже отдал генералу Паулюсу приказ отступать на запад с целью выравнивания линии фронта. Спасти венгров, итальянцев, румын и некоторое количество немцев – всех тех, кто обречен на гибель в окружении – уже невозможно; сейчас надо думать о том, как сберечь последние боеспособные соединения. И кто же виноват, что среди мечущихся из стороны в сторону и теряющих последние остатки управляемости итальянских частей, затерялся наследник савойской династии Умберто? Впрочем, точно так же, потеряв свой сгоревший на прямо аэродроме самолет, бредет по горьким дорогам войны Иштван Хорти, старший сын и наследник венгерского диктатора. Впереди у окруженных – панцеры марсиан, позади – многочисленная, хорошо вооруженная и злая большевистская пехота. Теперь понятно, что в этот удар большевики вложили все накопленные за несколько месяцев резервы, и это привело их к полному успеху. Пройдет еще несколько дней (ну, может быть, две или три недели) – и с группой армий «Юг» будет окончательно покончено.

8 мая 1942 года, утро. Правобережная Украина, Черкасская область, райцентр Тальное, полоса ответственности 2-й венгерской армии.

Старший сын и наследник венгерского диктатора Иштван Хорти (37 лет)

Война, которая началась для венгерской армии как легкая прогулка в компании с непобедимым германским вермахтом, годом спустя[42] обратилась в настоящий кошмар. Сначала все было хорошо. Подвижный корпус венгерской армии, укомплектованный кавалерией и легкими танками и имевший численность в сорок тысяч штыков, был включен в состав 17-й немецкой армии и принимал участие в операциях на правобережной Украине. Среди прочего в его послужном списке – соучастие в окружении 6-й и 12-й советской армии под Уманью, больше известной как Уманская Яма. Командующий корпусом Бела Миклош за такие успехи в борьбе с большевиками даже был пожалован помпезным званием фельдмаршал-лейтенант, соответствующим германскому генералу пехоты.

А потом, не успели отгреметь бои под Уманью, венгерское счастье отрезало будто ножом. В конце августа под Смоленском разгорелось эпическое сражение с участием русской армии из другого мира, которое досуха высосало германские резервы. От семнадцатой германской армии к декабрю сорок первого года осталось одно только название – Один четвертый армейский корпус, дислоцированный сразу за правым флангом 6-й армии. Вся армия теперь – это три дивизии из бывших десяти, и те наполовину не немецкого состава. В четвертой пехотной дивизии два из трех пехотных полков укомплектованы хорватскими усташами и боснийскими мусульманами. В тридцать третьей пехотной дивизии два полка переданы из словацкой армии. В девяносто четвертой – один полк из французских добровольных борцов против большевизма, второй из испанских фалангистов. («Голубая дивизия» в полном составе прибыла позже и не на Украину, а в состав восстановленной 18-й армии под Ригу.) Убыль немецких соединений, отправившихся в Белоруссию и Прибалтику латать дыры с названиями «группа армий Центр» и «группа армий Север», пришлось восполнить венграм, увеличившим численность своих войск на Восточном Фронте до трехсот восьмидесяти тысяч солдат и офицеров. Тем временем отгремели Бобруйско-Борисовская операция (придвинувшая фронт вплотную к Минску), Рижский прорыв и наступление Красной Армии на Карельском перешейке (повторившее Зимнюю Войну 1939-40 годов, но на этот раз с летальным исходом для Финляндии). Именно эта операция по ликвидации финской независимости отозвалась у венгерского диктатора неприятным посасыванием под ложечкой: кто бы с той стороны Врат ни направлял большевиков, он явно не являлся фанатичным сторонником сохранения довоенного статус-кво.

И хоть на первых порах венгерские позиции от противника отделял Днепр, обстановка уже не была такой томной, как в самом начале кампании. В связи с тем, что люфтваффе понесли тяжелые потери и значительно сократили свою активность, авиация большевиков активизировалась, что вынудило венгерское командование отправить на Восточный Фронт все свои военно-воздушные силы, на тот момент находящиеся в боеспособном состоянии. Убыла к новому месту службы на аэродром под Черкассами и истребительная эскадрилья 1/1 «Донго», в которой наследник венгерского диктатора служил старшим лейтенантом. К тому времени как он попал на фронт, итальянские бипланы «Фиат CR 32/42», служившие основой венгерской истребительной авиации до войны, уже выгорели и в части начали поступать «Ястребы» – лицензионные копии итальянского же истребителя Reggiane Re.2000 Falco. Если «Фиаты» были аналогами И-15 и «Чаек», с которыми они дрались в небе Испании, то «Ястреб» по характеристикам напоминал «Ишака» последних серий и, естественно, не мог являться в советском небе соперником ни «Якам», ни МиГам, ни ЛаГГам.

Впрочем, до определенной поры наследнику венгерского регента[43] везло. Второстепенный участок фронта – он и есть второстепенный, и в истребительные авиаполки советских 14-й и 15-й смешанных авиадивизий направлялись летчики без большого боевого опыта. Но, несмотря на это, два раза за зиму Иштван Хорти был серьезно потрепан в бою и чудом вернулся на аэродром, а однажды ему пришлось садиться прямо в заснеженном поле «на вынужденную». К его счастью, бой проходил над оккупированной территорией, и к тому же первыми к его самолету успели венгерские солдаты, а не злые советские партизаны. Впрочем, этот случай в карьере старшего лейтенанта Иштвана Хорти так и остался проходным моментом. Разбитый и не подлежащий восстановлению самолет заменили, а окрики отца и просьбы матери вернуться в Будапешт и принять на себя часть государственных обязанностей молодой человек просто проигнорировал.

Тем временем миновал март, а в начале апреля первая истребительная эскадрилья поучаствовала в прикрытии бомбардировщиков, пытавшихся атаковать переправы на кременчугском плацдарме. Тогда-то старшему лейтенанту Хорти чуть было опять не пришлось сажать свой истребитель на брюхо. Впрочем, после тех налетов в эскадрилье осталось всего шесть летчиков на два исправных самолета, а бомбардировщики сгорели над целью в полном составе – ведь именно по ним сосредоточила свой огонь зенитная артиллерия большевиков. После этого эскадрилья почти утратила боеспособность, нуждаясь в пополнении техникой и новыми пилотами. С двумя самолетами много не навоюешь, поэтому для эскадрильи «Донго» наступила пора безделья, прерываемая редкими вылетами на патрулирование своей территории. В последних числах апреля прибыли десять новых «Ястребов» в деревянных ящиках (набор «Сделай сам» для перевозки по железной дороге) и еще шестеро молодых пилотов. Все же для эскадрильи, в которой служил наследник диктатора, все необходимое выделялось в первую очередь.

Но все это счастье закончилось на рассвете второго мая налетом «адских гребешков», – они подавили на аэродроме зенитную артиллерию и изрядно повредили имеющиеся в распоряжении эскадрильи автотранспорт, а также самолеты – и те, что уцелели в предыдущих боях, и те, что только начали собирать авиамеханики. Едва улетели «гребешки», как со стороны восходящего солнца на аэродром зашли два десятка «Мясников» и в ручном режиме принялись устранять недоделки своих старших товарищей. Когда они улетели, аэродром оказался полностью разорен, а большая часть венгерских солдат и офицеров ранена или убита. А уже к середине дня стало известно, что фронт прорван и объединенные подвижные части большевиков и их покровителей с той стороны Врат вошли в этот прорыв. А то, как быстро они умеют двигаться, если захотят, было уже известно всем. Правда, приказ на отступление командующий второй армией генерал-полковник Густав Яни отдал только после полудня третьего числа, потеряв почти сутки драгоценного времени.

Клещи большевистских механизированных соединений сомкнулись в ста пятидесяти километрах западнее позиций второй армии, которая в безнадежной попытке выскочить из захлопывающейся ловушки пешком двинулась по многочисленным проселочным дорогам. И вместе со всеми шел старший лейтенант Иштван Хорти. Расстояние, которое он на своем истребителе пролетал за четверть часа, теперь пришлось преодолевать долгих пять дней. Сначала венгерское командование возлагало некоторые надежды на механизированные бригады, но оказалось, что венгерские легкие танки «Толди» и трофейные чешские LT-35/38 с противопульным бронированием – это не смешно даже против бронетехники, вооруженной крупнокалиберным пулеметом Владимирова. А уж модернизированные БМП-1 с боевыми модулями Кливер-2/3 из флангового охранения мехкорпуса генерала Катукова били венгерские легкие танки как на зачетных полигонных стрельбах – одним словом, навылет…

Вся эта типа «бронетехника» была рассчитана на то, что воевать венгерским солдатам придется против русских дикарей, вооруженных исключительно винтовками Мосина и пулеметами «Максим». Собственно, даже в нашей истории, без всякого вмешательства из-за Врат, уже к осени сорок второго года венгерские механизированные бригады не вызывали ничего, кроме здорового смеха. Таким образом, осторожные попытки пробить кольцо окружения «огнем и гусеницами» привели к тому же, к чему в сорок первом году приводили контрудары советских танковых дивизий, укомплектованных танками Т-26 и БТ. После нескольких боев венгерские танкисты потеряли все свои танки и бронеавтомобили, и дальше были вынуждены воевать как пехота.

А кольцо окружения тем временем сжималось все сильнее и сильнее. Впереди, за тонкой цепочкой механизированных соединений, маневрирующих так, чтобы по возможности перекрыть пути отхода, по рокадному шоссе вперед продвигались советские стрелковые дивизии, создающие все уплотняющееся внутреннее и внешнее кольца окружения. Позади – точно такие же стрелковые дивизии, дышащие отступающим венграм буквально в затылок. В качестве же средства усиления и подвижного резерва большевики использовали большие массы кавалерии верхом на маленьких косматых лошадках. Кавалерийские корпуса русских, непрерывно висящие у отступающих на флангах, то и дело стремились совершать обходы с целью изолировать венгерские части и соединения друг от друга. Но сущим Бичом Божьим была непрерывно висящая в воздухе вражеская авиация. Обычно это «Мясники», назойливые как мясные мухи, но порой честь венгерским армейским колоннам оказывают «Адские гребешки» и «Газонокосильщики». Основная цель воздушных налетов – автотранспорт и колонны артиллерийских частей. Иногда стреляет дальнобойная артиллерия, а иногда скучившиеся на каком-нибудь перекрестке войска подвергаются внезапному уничтожающему удару неизвестным оружием.

Худшее для отступающей армии заключалось в том, что, решившись на этот анабазис, она смогла увезти и унести с собой только малую часть имеющихся запасов. Снаряды, патроны, продовольствие, медикаменты, – все, что возможно, было приказано раздать в войска (еще дополнительно отсрочив начало отступления), остальное же – взорвать или сжечь. Страдали раненые, погруженные на телеги или в грузовики (те, кого успели, отправили санитарными поездами), но за время отступления венгерская армия тоже несла потери, а по статистике на одного убитого приходится трое раненых. Также вместе с солдатами отступали насильно мобилизованные в рабочие команды молодые мадьярские евреи, которые так же, как и солдаты, погибали при авиационных налетах и артиллерийских обстрелах. Так что надежды не было ни для кого; над обреченными людьми витал призрак смерти.

Уже на третий день отступления Иштвана Хорти разыскал адъютант генерала Густава Яни и попросил его присоединиться к штабной колонне. Ведь сын и наследник своего отца является продолжателем его воли и в случае, если придется принимать ответственные решения, он должен быть рядом. Хорти-младший подумал и согласился, ведь ему не было никакой разницы, с какой колонной брести вперед: с обычной пехотной или со штабной. При этом он понимал, что необходимость его присутствия при штабе объясняется тем, что генерал Густав Яни хочет снять с себя как можно больше ответственности.

И вот он, конец… Неприметная речка, а точнее, ручей, а над ним – свежевырытые траншеи большевистской пехоты. Еще дальше, на гребне высот, вместо второго рубежа протянулась цепочка опорные пунктов мотострелковых взводов механизированных бригад, дарующих пехотинцам боевую устойчивость и огневую мощь, а позади них, где-то на обратном скате высот, наверняка расположены артиллерийские позиции и подвижные резервы, прикрывающие пульсирующее от напряжения шоссе Киев-Одесса. Последний суточный переход до вожделенного рокадного шоссе, который венгерской пехоте уже никогда не преодолеть. Слишком быстро прибывают перебрасываемые автотранспортом по шоссе большевистские резервы и слишком серьезную поддержку оказывают им их Покровители. Позади венгерских частей обстановка тоже не лучше. Мехкорпус генерала Лизюкова при поддержке потусторонних покровителей большевиков, в отличие от группировки, прорвавшейся от Киева на Умань, развернулся широким веером, вычищая от немецких и венгерских частей территорию от берега Днепра до полосы основного прорыва. А сопровождающие этот «бульдозер» механизированные части Покровителей обеспечивают его натиску такую силу, что у всех, кто под него попал, остается только выбор между отступлением, капитуляцией и бесславной гибелью.

А дальше – у кого к чему лежит душа. Немецкие и хорвато-боснийские части попытались оказать по возможности упорное сопротивление и оказались перемолоты в фарш и втоптаны в землю. Возможно, дело в том, что еще летом хорваты и босняки отличились в зверствах против мирного населения (украинские националисты успевали не везде) и поэтому им была назначена показательная порка. Словацкая пехотная бригада (два полка), не моргнув глазом (ну не любят словаки со времен Двуединой империи ни мадьяр, ни немцев), в полном составе перешли на сторону русских, предварительно разоружив несколько немецких частей, включая артиллерийский полк. А испанские фалангисты и идейные французские борцы с большевизмом бросили свои позиции и, смешавшись с венгерскими частями, стремительно отступили, даже не позаботившись предупредить своих немецких хозяев, в результате чего ядро дивизии из чистокровных арийцев оказалось почти полностью уничтожено. И вообще, как организованная сила оба этих полка прекратили свое существование, попытавшись раствориться среди отступающих венгров.

Но с сегодняшнего дня отступать уже больше некуда. Помимо заслона спереди, наступающие от Киева механизированные части большевиков обошли венгерскую армию со стороны Днепра и в районе Новомиргорода соединились с группировкой, наступавшей с Кременчугского плацдарма в общем направлении на Кировоград. Обе венгерские армии оказались стиснуты на неровном пятачке земли размерами восемьдесят километров с севера на юг и около пятидесяти с запада на восток, – и этот клок шагреневой кожи, над которым господствует авиация большевиков и их покровителей, непрерывно уменьшается в размерах. В связи с такой чрезвычайной ситуацией было принято решение объединить обе армии под единым командованием, которое принял фельдмаршал-лейтенант Бела Миклош, ветеран боев на Восточном Фронте; генерал Густав Яни стал его заместителем. Старший лейтенант Иштван Миклош в этом штабе никакой должности не занимал, но при этом все помнили о его официальном титуле наследника. Поэтому, когда встал вопрос о жизни и смерти нескольких десятков тысяч венгерских солдат, то сын и наследник регента Венгрии тоже оказался среди тех, кто в тени цветущих яблоневых деревьев, под растянутой маскировочной сетью, сидя на раскладных походных брезентовых табуретах, вырабатывал окончательное решение.

Столь пасторальную картину портило лишь одно: артиллерийская канонада, громыхание которой доносилось буквально со всех сторон. С севера, востока и юга – едва слышно, зато с западного направления выстрелы из орудий и разрывы снарядов доносились вполне отчетливо. Батареи большевиков, явно не испытывающие проблем с подвозом боеприпасов, вели беспокоящий огонь с целью сковать маневр резервами, а также помешать венгерским солдатам заниматься оборудованием позиций. И это в то время у венгерской артиллерии запаса снарядов хватит всего на час такой стрельбы, а потом можно будет кидаться в противника камнями.

– Итак, господа, – начал совещание Бела Миклош, – мы окружены, можно сказать обложены со всех сторон как медведь в берлоге, и это кольцо непрерывно сжимается. Мелкие группы, которые пытаются просочиться в обход вражеских опорных пунктов, неизменно обнаруживаются и уничтожаются до последнего человека. Я уже такое видел в августе прошлого года и в этих же местах. Только тогда мы были с внешней стороны кольца, а внутри оказались две армии большевиков, отрезанных от основных сил блестящим маневром генерала Клейста. И так же, как они тогда, мы не можем занять оборону и ждать тут до бесконечности. У нас на исходе медикаменты, боеприпасы и продовольствие, солдаты устали, а раненые в походных лазаретах умирают десятками…

Со своего места встал генерал Густав Яни. Было видно, что безнадежное отступление последних дней стало для него тяжелым шоком. Взять реванш за унизительное поражение в прошлой Великой Войне и одновременно уничтожить мировой большевизм в самом его гнезде он был согласен, а вот терпеть унизительное поражение в войне, начатой по его же инициативе[44], ему очень не понравилось.

– Если мы сдадимся, – сказал бывший командующий второй армией, – то большевики сделают с нами то же самое, что немцы в прошлом году делали с их пленными…

– Не сделают, – уверенно сказал Бела Миклош, – во-первых – нынешние русские большевики не немцы, они не одержимы расовой теорией и не практикуют убийств ради убийств; во-вторых – предложение о почетной сдаче исходит не от них самих, а от их покровителей. Каждому солдату и офицеру, если тот, конечно, не совершал военных преступлений в отношении русского мирного населения и военнопленных, будет предоставлен совершенно свободный выбор из трех вариантов своей судьбы. Первый – репатриироваться в Венгрию двадцать первого века и не возвращаться в нашу Венгрию, по крайней мере, до завершения этой войны, а возможно, что и никогда. На это у Покровителей есть просьба тамошнего премьер-министра Виктора Орбана. Наши потомки помнят о нас и хотят снизить количество жертв среди венгров. Второй путь – вступить в Венгерскую Красную Армию и закончить эту войну в статусе союзника русских. Третий – до конца войны оставаться в русском плену, работать на тыловых работах, а потом вернуться домой в качестве солдат побежденной армии, у которых нет никаких заслуг перед новым правительством.

– Господин фельдмаршал-лейтенант, – не вставая со своего места, лениво спросил Иштван Хорти, – неужели вы считаете, что Центральные державы, то есть Тройственный Союз, непременно потерпят в этой войне поражение?

В данный момент сын и наследник венгерского диктатора (а как еще назвать регента в королевстве, где нет и не предвидится правящей династии) успешно играл в эдакого опьяневшего от вседозволенности представителя золотой молодежи. На самом деле все было несколько не так, в противном случае Иштван Хорти мог бы вовсе не покидать Будапешт, но взятая им на себя роль обязывала к определенной игре. Фельдмаршал-лейтенант Бела Миклош, напротив, был представителем небогатого венгерского служилого дворянства (традиционным источником средств к существованию которого была военная служба) и весьма неодобрительно относился к прожигающим жизнь молодым хлыщам. По его мнению, основанному на большом жизненном опыте, было совершенно непонятно, для чего вообще Густав Яни ввел в генеральское общество этого молодого человека. Ведь его отец, властелин жизни и смерти простых венгров, находился по ту сторону кольца окружения и не мог повлиять на сложившуюся ситуацию.

– Господин старший лейтенант, – с некоторой иронией ответил командующий окруженной группировкой, – мы уже проиграли эту войну, когда позволили большевикам завершить мобилизацию…

– Вы совершенно неправы, господин командующий, – с ленцой в голосе произнес молодой человек, – эта война была проиграна нами еще до того как был сделан первый выстрел. Еще, когда вот эти (кивок в сторону побагровевшего Густава Яни) уговорили отца присоединиться к Гитлеру в его походе на восток, я понял, что для нашей Венгрии все кончено. Слишком уж несоизмеримы масштабы противников. Весь вопрос был только в том, сколько эта война продлится и сколько людей погибнет ради борьбы с мировым коммунизмом, или же, напротив, во имя торжества мировой революции. И даже если вдруг случится невозможное и тактика сумеет победить географию (чего не получалось ни у Александра Македонского, ни у стариков римлян, ни у Наполеона), то любого мыслящего человека, если он, конечно, не принадлежит к немецкой нации, должна пугать одержимость Гитлера вопросами крови. Кто даст гарантию, что, когда Третий Рейх победит всех нынешних врагов, недочеловеками не объявят вчерашних союзников: венгров, румын, болгар и итальянцев? Именно для того, чтобы не увидеть конца, каков бы он ни был, я и пошел добровольцем на фронт – с намерением погибнуть в бою как герой. Но сейчас это уже, наверное, не имеет значения, потому что Господь явил нам свое милосердия и впустил в наш мир через свои Врата тех, кто покончит с войной и сумасшедшими идеями нацизма быстро и с минимальными жертвами… Лично я, господин командующий, выбираю уход в мир будущего… Воевать против своего отца и своей страны я не буду, и сидеть в плену у большевиков тоже не хочу. Быть может, там, в будущем, мне удастся чему-то научиться и что-то понять, чего я не мог понять до сих пор. Возможно, я стану ценить то, к чему прежде относился с пренебрежением. Думаю, что это будет самым лучшим выходом для меня и таких как я. А все остальные, особенно те, что захотят служить большевикам… что ж, Бог им судья.

– Это невозможно! – вскричал вскочивший со своего места Густав Яни, – все мы солдаты и на нас лежит долг защищать свою страну, а также у нас союзнические обязательства перед Великой Германией…

– Великая Германия, – парировал Бела Миклош, – заблаговременно убрала из полосы русского наступления большую часть своих войск, чтобы они, не дай Бог, не понесли ненужных потерь. А те, что остались… В настоящее время, вместо того чтобы оказать нам помощь, шестая армия немцев спешно отступает на запад, чтобы тоже не попасть в окружение. Вот каковы их союзнические обязательства по отношению к венграм. А у русских большевиков и их покровителей все готово к тому, чтобы решить наш вопрос самым решительным образом. Сопротивление перед лицом многократно сильнейшего врага, предлагающего почетную капитуляцию, бессмысленно и просто глупо. Все дальнейшие жертвы лягут на совесть того, кто отвергнет предложение большевистских Покровителей о сдаче. А вы, господин генерал полковник, лучше молчите! Старший лейтенант Хорти, несмотря на свою молодость, совершенно прав в том, что это вы на пару с господином Сомбатхейи (генерал-полковник, начальник штаба обороны Венгрии) проиграли эту войну еще до ее начала – тем, что убедили нашего регента ввязаться в эту авантюру Гитлера. Если найдете в себе мужество, то лучше застрелитесь прямо сейчас, потому что иначе те, кого вы завели в эту ловушку, спросят вас за все…

После этих слов наступило молчание, на фоне которого близкая артиллерийская канонада казалась особенно громкой. Слова были сказаны, силы расставлены; оставалось понять, за кем пойдут офицеры и солдаты потерпевшей поражение армии. Офицеры, по крайней мере штабные, присутствующие на этой генеральской тусовке в качестве статистов, всем своим видом показывали, что у них нет никакого желания умирать в бою без смысла и надежды, и если будет соответствующий приказ, то они без малейшего ропота сложат оружие. Одно дело – сражаться в безнадежном бою за свою страну, когда ей грозит уничтожение, и совсем другое – умирать за амбиции иноплеменного вождя временного союзника, который в случае своей победы сам станет врагом. Бела Миклош сказал им достаточно. В мире будущего, где правят Покровители большевиков, сохранились и венгры, и независимая Венгрия – а значит, сражаться в этой ситуации до полного уничтожения нет никакого смысла.

Тем временем Густав Яни медленно, как сомнамбула, расстегнул кобуру и постепенно, как бы борясь с собой, стал поднимать ствол пистолета к голове. В последний момент, когда все ожидали, что сейчас второй в иерархии венгерский генерал, сторонник союза с Германией и сам на четверть немец, застрелится и дело само разрешится наилучшим образом, тот быстро вытянул руку в сторону иронически кривящего губы Иштвана Хорти и произвел в него два выстрела. Потом он так же быстро попытался перевести ствол в сторону Белы Миклоша, но тут уже очнувшийся адъютант ударил его под локоть. Третий выстрел прозвучал куда-то в небо, потом на безумца навалились сразу несколько офицеров, отобрали ствол и скрутили в бараний рог. Никакого почтения к генеральским сединам. Потом все посмотрели на Иштвана Хорти, лежащего на вытоптанной траве. На левой стороне табачного френча, высоко, под самой ключицей, и чуть ниже накладного кармана расплывались два больших красных пятна. Ранения очень тяжелые, возможно, даже смертельные, а при отсутствии медицинской помощи и тем более… Где то уже кричали: «врача, врача!», а фельдмаршал-лейтенант Бела Миклош, тяжело дыша, бросил взгляд на распростертое тело наследника регента и сказал:

– Господин Яни, вы арестованы за покушение на Иштвана Хорти, старшего сына нашего регента. Но мы не будем судить вас военно-полевым судом и расстреливать. Совсем нет. На это у нас нет времени. Мы просто передадим вас как военнопленного большевикам, тем более что на вас, как на человека, отдававшего приказы о расстрелах мирного населения и военнопленных, условия почетной капитуляции не распространяются. – И уже офицерам, которые держали Густава Яни за руки: – Уведите этого скунса. Подготовьте парламентера, который пойдет к русским под белым флагом и сообщит, что мы согласны на их предложение. На этом все, и позовите же, наконец, доктора!

9 мая 1942 года, вечер. Третий рейх, Восточная Пруссия, ставка ОКХ «Мауэрвальд».

Получив известие об отступлении шестой армии от Киева, приправленное новостью о капитуляции венгерской армии, Адольф Гитлер не удержался и все-таки лично вылетел в Ставку ОКХ, имея жгучее желание наконец разобраться в том, что же все-таки происходит на Восточном Фронте, и покарать всех виновных в измене. Одновременно с принятием решения о перелете из Берлина по зеленой улице в Восточную Пруссию выехал эшелон с личным составом двух моторизованных батальонов восстанавливаемой мотопехотной бригады СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», которые получили приказ обеспечить безопасность визита. Вместе с Гитлером в Зальцбурге в самолет сел и Рейнхард Гейдрих, у которого эта выходка «любимого» фюрера вдруг вызвала острое ощущение подступающей катастрофы. В такой критический момент мешать кадровым генералам делать свое дело мог только самоубийца или человек, полностью потерявший представление о политической реальности.

Время от времени вождь германского народа забывался, и тогда ему начинало казаться, что стоит придумать какой-нибудь гениальный ход – и можно будет сделать все таким, каким оно было прежде, вернуть назад эпоху головокружительных побед, когда Германия за месяц разгромила сильнейшую армию Европы и от границы дошла до Новгорода, Смоленска и Киева. Трехмесячное затишье на фронтах, установившееся после разгрома Финляндии, подпитывало в Гитлере эти настроения, и он уже воображал, что ему не придется кончать свою жизнь самоубийством или даже, инсценировав свою смерть, уходить в глубокое подполье. Опять появилась иллюзия, что достаточно придумать какой-нибудь гениальный военный или политический ход – и тогда стратегическое преимущество снова вернется на сторону Германии. Планы фюрера построить пять тысяч тяжелых панцеров, бросив на это дело металл, соскобленный со всей Европы, или поднять на крыло тысячу реактивных истребителей «Мессершмитта», а также поссорить англосаксов (в первую очередь США) и советско-российский альянс, для любого трезвомыслящего человека выглядели оторванными от реальности или даже прямо безумными.

Гейдрих, который не без оснований считал себя умнее своего вождя и учителя, тщательно просчитал все эти варианты (и еще кое-что). В результате он пришел к выводу, что реализация любого из этих планов потребует в несколько раз больше времени, чем русским большевикам и их потомкам из будущего потребуется для того, чтобы стереть Третий Рейх в мелкий порошок. Вот если бы о Германии попросту забыли примерно на пять-шесть лет… но на такой исход по известным причинам надеяться нельзя; все кончится гораздо скорее – за год, максимум за два. Причем в конце это будет уже агония; все самые важные события произойдут еще до конца лета сорок второго года. Но Гитлеру об этом говорить было нельзя: он снова почувствовал себя великим вождем и гениальным прозорливцем, который одной силой воли удерживает от наступления вторую антигитлеровскую коалицию. А потом, когда большевики и русские из будущего все-таки наступили на группу армий «Юг», это вызвало у вождя германской нации форменную истерику.

А ларчик, по мнению Гейдриха, открывался очень просто. Длительная оперативная пауза была вызвана тем, что пришельцы из будущего использовали для подготовки операции неблагоприятный для активных действий период весенней распутицы. Тщательно готовились сами и готовили союзников, проводили предварительные операции и вели разведку на всем пространстве от линии фронта и до Ламанша. И это при том, что уже к ним самолеты-разведчики из эскадры полковника Ровеля летать не смели, ибо любой такой полет был чреват гарантированным уничтожением. К сведениям, которые добывал абвер, Гейдрих относился скептически. Если немецкая разведка сумела выяснить факт переброски к фронту какой-либо из резервных дивизий, то значит, эту дивизию абверовцам «показали» намеренно и это зачем-то надо по-азиатски коварному вождю большевиков и не менее хитрым русским из будущего. Случайно услышанную в будущем аббревиатуру ХПП (Хитрый План Путина) Гейдрих на всю оставшуюся жизнь зарубил на своем длинном носу. А каков поп, таков и приход. Все они там хитрецы, готовые в любой момент обвести вокруг пальца простодушных немецких генералов.

Когда наступление и в самом деле началось, Гейдрих на мгновение ощутил осознание своей полной правоты. Информация, которой владели Гальдер, Йодль и прочие «боги» и «полубоги» Ставки Верховного Командования Сухопутных Сил, оказалась извращенно искаженной и даже близко не соответствующей действительному расположению ударных группировок Красной Армии и Экспедиционных сил русских из будущего. А дальше тщательность и кропотливость подготовки полностью соответствовали силе нанесенного удара. Смоленская операция все-таки в значительной степени была импровизацией, а прорыв к Риге – локальной операцией, развившейся во что-то большее только благодаря тому, что роль подвижных соединений взяли на себя дивизии русских из будущего, развалившие на куски группу армий «Север». Своих подвижных соединений такого класса у большевиков на тот момент имелось еще крайне мало и сосредоточены они были на центральном, Берлинском, направлении. Но вот сейчас дивизии и полки Экспедиционных Сил были только режущей кромкой большевистских ударных группировок, а вот все остальное – и пехота, и танки и даже авиация – и у Красной Армии были свои и достаточно высокого качества, значительно лучше, чем имели французы и англичане в мае-июне сорокового года… Против этого сплава ударной мощи пришельцев и крепкого среднего уровня Красной Армии группа Армий «Юг» была обречена. То есть обречена она была в любом случае, но то, что немецкой разведке не удалось заблаговременно определить направления главных ударов, превратило предстоящее поражение в полный разгром.

Примерно это Гейдрих и пытался объяснить Гитлеру, пока они почти шесть часов летели в тарахтящем как кукурузник Ю-52 из Зальцбурга на аэродром в Восточной Пруссии.

– Мой фюрер, – говорил он, перекрикивая шум моторов, – даже наши улучшенные панцеры моделей «три» и «четыре» едва способны на равных противостоять довоенным новым панцерам большевиков, и то только за счет низкого качества заводского производства. Те панцеры улучшенных моделей, которые большевики выпускают сейчас, в бою пока не опробованы, но, по некоторым данным, для того, чтобы получить превосходство и над ними, нашим инженерам фирм «Хеншель» и «Порше» потребуется трудиться не менее года. Но если речь идет о противостоянии панцерам из будущего (тип «семьдесят два», тип «восемьдесят» и тип «девяносто»), то даже у новых «четверок» и «троек» нет абсолютно никаких шансов. Враг будет уничтожать их с расстояния в полтора-два километра, а они не смогут пробить его броню даже в упор.

– Но, мой добрый Рейнхард, неужели с этим ничего нельзя сделать? – воскликнул Гитлер после некоторых раздумий.

– Разумеется, можно попытаться, – ответил Гейдрих, – но для этого нужно время – чем больше, тем лучше. И еще нужно сохранить от уничтожения боевое ядро вермахта, иначе борьба и вовсе станет безнадежной. Именно этим наши генералы сейчас и занимаются, выигрывают время и по возможности сохраняют жизни немецких солдат, подставляя под удар разных французов, бельгийцев, венгров, итальянцев и румын.

– Мой добрый Рейнхард, – неожиданно спросил Гитлер, – а почему на Восточном Фронте нет болгарских солдат? Неужели этот прохвост царь Борис, который только притворяется немцем, а сам наполовину итальянец, по-прежнему пытается уклониться от ведения священной для всех нас войны с большевизмом?

Хоть разговора по поводу Болгарии с герром Ивановым у него никогда не было, чисто инстинктивно Гейдрих понимал, что за «братушек», к которым русские испытывают необъяснимую тягу, с него могут спросить очень сурово. Настолько сурово, что достигнутые договоренности перестанут действовать, и все его реальные и мнимые грехи начнут оцениваться полной мерой.

– Мой фюрер, – с вполне серьезным видом сказал он Гитлеру, – наша разведка получила сведения, что после всех наших поражений турецкому президенту Иненю надоело дружить с Германией, зато у него вдруг возникли дружеские чувства к Великобритании. Если вы помните, то он уже вступал в союзнические отношения с англо-французской коалицией в сороковом году, еще до того, как мы наголову разгромили эту склочную Францию. Потом, на волне побед вермахта в Европе, он переметнулся к нам, а как только мы начали терпеть неудачи, снова завел шашни с британским боровом… Именно из-за этих британских интриг турки строят планы нападения на Болгарию и перебрасывают свои войска с закавказского на европейское направление. Если это случится, то под ударом окажутся наши коммуникации в Греции, а англо-турецкие войска получат возможность открыть второй фронт против Румынии и вторгнуться в Югославию. Поэтому каждый болгарский солдат нужен там, где он находится, ибо турки только и ждут момента, когда они смогут нанести нам коварный удар в спину.

В ответ Гитлер ничего не сказал, но тема Болгарии, а тем более Турции, в их разговорах больше не поднималась. И так понятно, что у победоносной армии сразу же образуется множество добровольных помощников и союзников, а стоит начать терпеть поражение, так сразу становится непонятно, куда все подевались. И вообще в Ставку «Мауэрвальд» фюрер германской нации прибыл уже в более-менее вменяемом состоянии, настроенный действительно разбираться в ситуации, а не снимать генералов с должностей и отдавать под военно-полевой суд. Лучших специалистов ему все равно не найти, к тому же Гейдрих убедил его, что не стоит брать на себя ответственность за почти неизбежное поражение. Пусть он, Гитлер, войдет в историю как мастер политического маневра и автор гениальных стратегических озарений, а генералы останутся серыми тупыми болванами, не умеющими выполнить даже простейших указаний своего великого вождя.

Впрочем, Гальдер тоже не подкачал: он встретил Гитлера со спокойным деловитым видом и четко и ясно доложил ему обстановку на фронте, также пояснив, по какой причине он разрешил фельдмаршалу Рунштедту отвод шестой армии на линию старых польских укрепрайонов на бывшей советско-польской границе.

– Мой фюрер, – сказал он, блеснув в электрическом свете стеклышками пенсне, – мощь, которую большевики и их покровители вложили в свой удар, говорит о том, что они рассчитывали, что мы бросим в эту битву свои лучшие резервы. Вражеское командование рассчитывало, что, пытаясь парировать его удары, мы без толку сожжем во встречных боях все наши заново восстановленные моторизованные корпуса и лишимся последних подвижных соединений. Но пришельцы и большевики растратили ярость своих ударов лишь на разгром и принуждение к капитуляции венгерских, итальянских и румынских армий. Потери же немецких войск при этом оказались минимальными. Конечно, жаль, что венгры сдались русским почти сразу, думаю, что они могли бы еще сопротивляться около недели или десяти дней, но все равно необходимость противника ликвидировать окруженные группировки дала нашей шестой армии возможность отойти почти без потерь. В противном случае нас ждал бы еще один котел, в котором оказались бы невосполнимые для Рейха немецкие солдаты. Двести километров чистого прорыва и отличные дороги, выводящие панцеры большевиков в наши глубокие тылы – это совсем не та опасность, которую позволительно игнорировать.

– В то время как в Смоленском котле и в Эстонии немецкие солдаты дрались до последнего патрона и последней капли крови, венгры сдались в русский плен почти сразу, не исчерпав всех возможностей для сопротивления! – возбужденным тоном произнес Гитлер. – Брали бы пример с румынских и итальянских войск, которые, прорываясь из окружения, яростно бьются с большевиками изо всех сил. Разумеется, я сообщу регенту Хорти свою оценку его армии, которая не смогла выполнить союзнический долг, и буду настаивать, чтобы семьи изменников были отправлены в концлагерь…

Гальдер посмотрел на своего фюрера примерно так же, как взрослый вменяемый человек – на умственно отсталого ребенка, который несет первое, что приходит на ум.

– Итальянцы и румыны, окруженные западнее Кривого Рога и Кировограда, конечно же, пытаются вырваться из захлопнувшейся ловушки и тем самым отнимают у большевиков и их покровителей дополнительное время и боевые ресурсы, – сказал он. – Но надолго их не хватит. К счастью, нам стало достоверно известно о намерении Сталина нанести основной удар на Балканском направлении, что дает нам определенный выигрыш во времени. Пока русские будут заниматься пешкоедством на Балканах, мы получим время строить оборонительные рубежи и приводить вермахт в порядок. А чтобы еще больше замедлить продвижение русских на запад, у Венгрии, помимо первой и второй армий, разгромленных в украинских степях, есть еще третья армия, которая, усиленная резервистами, занимает в настоящий момент оборону на Карпатских перевалах, своим левым флангом смыкаясь с позициями шестой армии. Южнее венгров, по рубежу Прута, пытаются закрепиться третья и четвертая армии Румынии. И Венгрия, и Румыния при наступлении большевиков потеряли примерно половину своего боевого потенциала, и им пока еще есть кого послать на фронт. Драться они будут яростно, потому что победа большевиков по образцу Финляндии будет означать для них лишение собственной государственности.

– Венгерская и румынская советские республики в составе Советского Союза – это совсем не тот исход, который может обрадовать кондукатора Антонеску и регента Хорти, – добавил Гейдрих, – и они сделают все возможное, чтобы остановить большевистский потоп. В случае с итальянцами дело обстоит не так благостно: Италия находится далеко, напрямую нынешнее наступление большевиков ей не угрожает, и дуче, сосредоточенный на войне в Африке против англичан, не торопится посылать нам на помощь дополнительные контингенты…

– Что касается Африки, мой фюрер, – сказал Гальдер, – то я бы посоветовал, наконец, отозвать оттуда одного из лучших наших танковых генералов вместе с его корпусом. Когда речь идет о самом существовании Германии, не время тратить невосполнимые ресурсы и людей на то, чтобы удержать никому не нужные ливийские пески. Свои подвижные соединения мы должны использовать только против большевиков и только для арьергардных боев на выгодных рубежах и действий из засад. Лишь в таком случае у нас получится выиграть для себя как можно больше времени и нанести врагу максимальные потери.

Выслушав дозволенные речи, Гитлер некоторое время стоял молча, как бы переваривая услышанное. Не самые радостные новости, но в то же время не грозящие ему немедленной катастрофой и необходимостью срочно глотать цианистый калий.

– Хорошо, господа, – сказал он, – я лично поговорю с дуче, чтобы он дал на Восточный фронт еще солдат. Он должен понимать, что неразрывно связан с нами борьбой против большевизма. А если брать в расчет покровителей большевиков, то от них он не отсидится ни в Италии, ни даже в Аргентине. Свой конец он сможет оттянуть только честной и добросовестной борьбой на общее благо. На этом все, господа; надеюсь, вы до конца выполните свой долг честных немецких офицеров и генералов – так же как я честно выполняю долг вождя германской нации. А сейчас прошу нас не провожать. Мой добрый Рейнхард, за мной.

И Гитлер стремительно вышел прочь, а вместе с ним, предоставляя генералов самим себе, ушел и Рейнхард Гейдрих. Визит фюрера закончился, в ставке ОКХ снова потекли рабочие будни (если так можно назвать процесс, когда Красная Армия и Экспедиционные Силы совершают активные операции, а немецкие генералы могут только наблюдать за тем, как развиваются дела).

Часть 20. Операция «Скобелев»

12 мая 1942 года. 12:15. Болгария. Варна. Загородный царский дворец Евксиноград.

В последние два месяца царь Борис все больше времени проводил с семьей в Евксинограде, и все меньше в Софии. Правящие в Болгарии профашистские круги были этому откровенно рады, ибо либерально настроенный царь не лез им под руку со своими дурацкими замечаниями. Правда, отсутствие царя в столице ничуть не мешало набирающим силу общественно-политическим процессам. Отечественный фронт[45] образовался тут несколько раньше, чем в нашей истории, и две его главные составляющие – коммунисты-сталинисты из БРП и офицеры-монархисты из «Звена» – совершенно осознанно создавали устойчивую политическую платформу для будущего государственного переворота, целью которого был переход Болгарии из Четверного союза во Вторую Антигитлеровскую Коалицию. Впрочем, к этим двум силам, как и в нашей истории, не замедлили присоединиться союзники помельче, создав самый широкий альянс людей, видавших Гитлера вместе с его людоедскими идеями в гробу и белых тапках. За всю свою историю Болгария не видела от немцев ничего хорошего; наоборот, под их руководством она регулярно впутывалась в разные проигрышные войны, из которых потом выходила с большими потерями.

Для Болгарии такое не в первый раз. Военные перевороты в стране уже случались. В 1923 году переворот, свергнувший правительство Александра Страмболийского, совершила так называемая Военная лига, в 1934 году – группа Звено, и почти сразу же, в 1935 году – снова Звено, потому что лидеры переворота 1934 года загнули много лишнего. Ишь чего удумали – присоединиться к Югославии на правах автономии! Болгарское общество во всех его слоях таких идей не понимает и не принимает, даже если бы столицей объединенного государства стала София. Правда, лидеров и основателей «Звена», замысливших такое, Дамяна Велчева и Кимона Гергиева, не расстреляли и не посадили в тюрьму (попытка их интернирования стоила лидеру переворота 1935 года поста премьера и политической карьеры), а всего лишь отодвинули в сторону. Ничего им не сделали и фашиствующие премьер-министр Богдан Филов и военный министр генерал Никола Михов, обладавшие в стране почти абсолютной властью, потому что «Звено» в Болгарии – это очень серьезно. И вот теперь эти двое получили возможность сделать новый подход к снаряду, на этот раз в союзе с коммунистами, которых они в 1934 году, напротив, разгоняли. Ну что поделаешь: политика – очень суровая мадам и способна уложить в одну постель самых разных людей.

Но вся эта деятельность не могла не остаться в полной тайне. Если Богдан Филов и Никола Михов предпочитали не обращать на эту возню внимания, ибо ссориться с армией (в которой «Звено» имело авторитет) им было не с руки, то мимо младшего брата царя, Великого князя Кирилла (который негласным образом курировал всю болгарскую разведку и контрразведку) эта информация пройти не могла. Также ему удалось выяснить, что основатели и руководители «Звена» действуют не по собственному наитию и разумению, а с ведома и по поручению его венценосного брата. Встревоженный этой информацией, Великий князь Кирилл бросил все и примчался в Евксиноград на встречу с братом. Кстати, на эту поездку тоже никто не обратил внимания, ведь куратором спецслужб Кирилл был тайным, а в обыденной, открытой жизни он представал как светский человек, бабник, мот, жуир и бонвиван. И относились к нему соответственно. Да и разведка с контрразведкой для него скорее были разновидностью азартной игры, которой можно успешно пощекотать свои нервы.

При этом надо сказать, что этой утечке информации помогло то, что после начала советского наступления на группу армий «Юг» все подспудные политические процессы в Болгарии невероятно ускорились. Тысячи болгар по ночам приникали к коротковолновым приемникам – только для того, чтобы услышать слова: «От Советского Информбюро…». А те, у кого приемников не имелось, довольствовались листовками со сводками, которые печатали подпольные типографии. Германия, несмотря на свой «союзнический» статус, была в Болгарии весьма непопулярна, так что замыкание кольца окружения под Уманью в некоторых местах праздновали почти открыто.

Правда, кому-то счастье, а кому-то не совсем. Болгарская царица Джованна Савойская очень переживала за брата, в настоящий момент вместе с другими итальянцами претерпевавшего в России злосчастные приключения. Простор для отступления у итальянской армии был раза в два больше, чем у венгерской, и подчиненные принцу Умберто войска в своем анабазисе еще не дошли до той стенки, дальше которой хода просто нет. Собственно, никто даже и не знал, что там и как. О ликвидации окруженной итальянской группировки Совинформбюро пока не сообщало, но связи с итальянской экспедиционной армией не было уже неделю. В связи с этим испереживалось как королевское семейство в Риме (где у принца были отец, мать и жена с детьми), так и его замужние сестры. Как-никак единственный брат на весь их женский сестринский монастырь. Правда, никто из них не думал о том, что в этот момент чувствуют сестры, матери, жены и невесты итальянских солдат и офицеров, которых фашистско-королевский режим послал воевать с большевизмом за две тысячи километров от границ Италии. Очередная авантюра дуче завершилась крахом, но оплатить ее своими жизнями предстояло простым итальянцам.

И тут так совпало, что как раз накануне в гости к царице Джованне приехала ее старшая сестра Мафальда, которая была замужем за ландграфом Филиппом Гессенским, по совместительству обер-президентом (губернатором) провинции Гессен-Нассау. Сама Мафальда Эммануиловна женщиной была более чем приличной (Гитлер считал ее своим личным врагом и противницей войны), однако на ее муже клейма ставить было уже негде: член национал-социалистической партии (куда он вступил по убеждению), член охранных отрядов СА, личный друг Геринга, один из соучастников-исполнителей нацистской евгенической «Программы умерщвления Т-4»[46], да и в качестве обер-президента Гессен-Нассау герр Филипп тоже не цветочки собирал. Крепил всеми силами обороноспособность Рейха и боролся с его врагами. Но это так, к слову.

Причина сестринского визита Мафальды к Джованне была проста. С самого начала наступления армии большевиков на Восточном Фронте бомбардировщики Ту-22М3 авиагруппы Экспедиционных сил и бомбовозы Ту-95, поставленные в Авиацию Дальнего Действия РККА, будто с цепи сорвались – они принялись совершать налеты на транспортную и промышленную инфраструктуру Германии. Таких бомбардировщиков по эту сторону Врат было немного, но они использовали систему автоматического бомбометания «Гефест» и с невероятной точностью кидались бомбами неприятно крупного калибра или высыпали на объект, подлежащий разрушению, целый град «пятисоток». Один налет – и авиационный (или танковый) завод, разрушенный в щебень, на целый месяц прекратит производство, не говоря уже о том, что уцелевшим представителям администрации потребуется срочно найти замену убитым и искалеченным при налете рабочим, инженерам и техникам. Бомбили не только заводы, электростанции, мосты и военные объекты, в руины (точечно) превращались дворцы и особняки тех представителей германской элиты, которые делом и телом поддерживали нацистскую идеологию.

Вот Филипп Гессенский и забеспокоился насчет семьи. Решил отправить жену с детьми туда, где не бомбят. В Италию им тоже было нельзя. Молитвами дона Бени (Муссолини) по части бомбежек там творилось то же, что и в Германии, плюс значительно увеличилась активность партизан-гарибальдийцев, получивших подпитку оружием, боеприпасами и инструкторами. Теперь бывает и так, что несколько объединившихся отрядов захватывают целые городки и вершат в них суд и расправу. Зато на Болгарию, которая против СССР не воюет, бомбы не падают, даже напротив, эта страна превратилась в своего рода островок безопасности, тем более что после того памятного разговора Джованна сама приглашала сестер погостить в Евксинограде, пока в Европах все не утрясется.

Просто Мафальда приехала первой, следом за ней ждали самую старшую сестру Иоланду с тремя дочерьми и одним сыном, а также самую младшую, Марию Франческу, беременную на позднем сроке и со старшим сыном двух лет от роду. Звали погостить и тещу царя Бориса, итальянскую королеву Елену Черногорскую, но она наотрез отказалась уезжать из Рима, хотя дочерей выпроваживала в безопасное место со всей возможной решимостью. Мол, я уже старая, мое место рядом с мужем, а вы езжайте, вам еще жить и жить. Помимо сестер жены, в Евксиноград приехали сестры Бориса и Кирилла: незамужняя и бездетная Евдокия (старшая) и обремененная пятью детьми Надежда (младшая). Причем старшему сыну Надежды Фердинанду Ойгену Вюртенбергскому в апреле стукнуло семнадцать лет, и в связи со слухами об очередном снижении призывного возраста его могли не пропустить через границу.

В мирное время система призыва в Третьем Рейхе функционировала следующим образом: в восемнадцать лет молодой человек проходил медкомиссию и зачислялся в резерв первой очереди, откуда его в любой момент могли призвать на действительную службу. Обычно это «любой момент» случался первого октября того года, когда ему исполнялось двадцать лет. В мирное время армия была относительно немногочисленной, и большая часть призывников, пройдя начальное обучение, возвращалась в статус «резервистов» только с эпитетом «обученные»; остальные до выхода в резерв по закону от тридцать шестого года должны были служить два года… На самом деле уже в тридцать девятом году Германия развязала вторую мировую войну и никаких уволенных в запас военнослужащих срочной службы так и не появилось. Вместо того сначала был вычерпан обученный резерв, потом планка фактического призыва на военную службу поползла вниз. Двадцать лет, девятнадцать лет, восемнадцать лет… В нашей истории порог в семнадцать лет был пробит в октябре сорок четвертого, за полгода до краха «тысячелетнего» Рейха. В реальности Врат потери вермахта за первый год войны против СССР соответствовали трем годам нашей реальности, поэтому в связи с исчерпанием качественного призывного ресурса военное ведомство было готово хвататься за семнадцати- и даже шестнадцатилетних.

А уклонение от военной службы было серьезным преступлением. За это полагался расстрел. В ожидании грядущего краха Третий Рейх исходил ужасом от своей предстоящей судьбы, и судья так называемого «народного суда» мог отправить домохозяйку на гильотину за обыкновенный анекдот, высмеивающий гибнущее нацистское государство, хотя прежде за это полагался денежный штраф. В НАШЕМ прошлом такие случаи стали происходить к сорок четвертому году, но ТУТ события текли и быстрее, и страшнее. Но юному царскому родственнику то ли просто повезло, то ли ему сделали скидку… Семейство Надежды Болгарской пропустили через болгарско-югославскую границу изрядно напуганным, но в полном составе. Правда, означенному Фердинанду Ойгену пришлось дать письменное обязательство, что если он до первого октября сорок второго года не вернется на территорию Рейха, то лично явится в немецкое посольство в Софии, которое и отправит его к месту службы.

В связи с этим нашествием родственниц женского пола и их детей (частично ожидаемым, частично уже состоявшимся) царь Борис начинал ощущать себя Ноем на Ковчеге, которому не хватает только весла и боцманской дудки, необходимой для того, чтобы наводить порядок во всем этом бедламе. И тут еще на его голову падает непутевый младший братишка, который невесть зачем приперся в Евксиноград из Софии на своем личном авто в сопровождении лишь водителя и адъютанта. Но Кирилл оказался настроен вполне серьезно, отказался от вина с дороги и потащил старшего брата на прогулку в Ботанический сад для приватного разговора. Но что поделаешь: люди, замешанные в политике, не доверяют четырем стенам, ибо и у них тоже есть уши. А в саду, значит, безопасно… О том, что уши, то есть микрофоны, могут быть даже у деревьев, в наивном двадцатом веке еще никто не подозревает. ТУТ микрофон – это громоздкая конструкция, которую следует вмонтировать в стену или в мебель, и это изделие никак не может притаиться, например, на стволе дерева в виде малозаметного сучка или сухой веточки. Впрочем, на этот раз обошлось без подобных хитростей. Некому было подслушивать, да и незачем.

– Брат, – сказал Кирилл, оглядываясь по сторонам, – объясни, что происходит? Твои люди из «Звена» водят шашни с коммунистами…

– Они не мои, – покачал головой Борис, – они патриоты Болгарии. В свое время наш отец сделал ошибку, из-за которой в двух войнах наша страна сражалась на неправильной стороне. Душа болгар была с Россией, а воевали они за Германию и за Австрию…

– Много ты понимаешь в ошибках, брат, – хмыкнул Кирилл, – наш отец был, есть и будет до самой смерти в душе австрийским офицером, даже несмотря на корону, которую он носил на голове. Потому-то в восемнадцатом году он так легко отрекся от престола, бросил все и уехал в Кобург…

– Вот именно, – сказал Борис, – он был чужой не только этой стране, но и в собственной семье. Мама была для него лишь племенной кобылой, самкой, которая должна принести как больше потомства, и он заездил ее насмерть, не испытывая при этим ни раскаянья, ни даже простого сожаления. Он был чужим даже собственным детям. Я освободился от него раньше остальных, да и вы сбежали от него в Болгарию как только появилась возможность. Вот ты, Кирилл, из всех нас был ближе всех к нашему отцу; почему ты не остался рядом с ним в Кобурге, а вернулся в Софию?

– Знаешь, – серьезно сказал Кирилл, – легче переносить цирроз печени, чем нашего отца, поэтому я и сбежал[47] от него сюда к тебе. Но все равно, брат, ты мне так и не ответил, почему «Звено» якшается с коммунистами, а ты смотришь на это спокойно, как будто так и должно быть?

– Потому что и в самом деле так и должно быть, – ответил Борис. – Отец разбросал камни, теперь мне предстоит их собрать. Быть может, по крови я наполовину немец, наполовину итальянец, но в душе чувствую себя болгарином. Эта моя страна, мой народ, вверенный мне Богом, и я за него отвечаю, а не просто сижу на троне, как это делал мой отец.

– Да ты с ума сошел, брат! – воскликнул Кирилл, – эти последователи Ленина и Маркса сожрут тебя вместе со всеми нами и не поморщатся!

– Т-с-с, – ответил Борис, – не ори так громко. На меня вышли очень серьезные люди и дали гарантии, что если мы поможем им значительно сократить войну, то они прикроют нас от всего: и от местных коммунистов, и от немцев и от турок, вторжение которых нам угрожает с того момента, как Черчилль решил, что о нем все позабыли. Британский боров – это еще та скотина, нагадить может так, что потом с разбега не перепрыгнешь.

– Какие люди? – не понял Кирилл.

Борис потыкал большим пальцем в кроны деревьев, над которыми голубело майское небо, и сказал:

– Серьезные, оттуда!

– Марсиане?! – ахнул Кирилл. – Да ты что?! Это же изверги похлеще русских большевиков.

– Знаешь что, брат, – ответил Борис, – поменьше слушай на ночь народных немецких сказок дядюшки Геббельса. К планете Марс русские из будущего имеют отношение не больше нас с тобой, и к извергам тоже. Обыкновенные люди, только опережающие нас в развитии на семьдесят шесть лет. Они русские и отнюдь не большевики, однако имеют на тех влияние, и не только потому, что те от них зависят. Переговоры ведут жестко, но о чем-то договорившись, держат слово. Они поклялись, что сотрут Третий Рейх вместе с его Гитлером в мелкий прах, и тот из его союзников, кто не успеет перейти на их сторону, разделит судьбу Германии. Я своей стране такого исхода не хочу, и поэтому, когда со мной пошли на контакт, почти сразу дал согласие. Надеюсь, что ты со мной, брат?

– Даже не знаю, что сказать… – ответил Кирилл, потирая шею. – Ты уверен в том, что твои покровители сумеют сдержать ярость борцов за народное счастье? А то мне под старость лет как-то не хочется болтаться в петле…

– Не такой уж ты и старый, – хмыкнул Борис, – и не бойся, твоя шея вне опасности. Подписан трехсторонний договор, в котором взаимоприемлемо изложены все подобные моменты. Я, представитель тамошнего русского президента Путина, господин Иванов, и господин Сталин. Как ты понимаешь, условия неприкосновенности распространяются только на нашу семью и тех, кто нужен для существования государства. Нынешние премьер и военный министр в круг неприкосновенных не входят, и именно на них коммунисты выместят все свое зло. А что касается тебя, то, если ты приложишь определенные усилия в деле борьбы с германским фашизмом или турецким феодализмом, то, может быть, даже заработаешь какой-нибудь большевистский орден. Ты же у нас мужчина не без талантов…

– Ладно, – Кирилл провел рукой по усам, – обойдемся без орденов, тем более большевистских. Сам наградишь чем-нибудь, если сочтешь нужным. А турки – это серьезно. Их армия почти открыто накапливается на нашей границе.

– Кто предупрежден, тот вооружен, брат, – сказал Борис, – мы знаем об этой опасности, и если Иненю все же посмеет напасть, то на нашей стороне будут все силы Ада.

15 мая 1942 года, 02:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

Присутствуют:

Верховный главнокомандующий, нарком обороны и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генштаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Посол РФ в СССР – Сергей Борисович Иванов;

Командующий экспедиционными силами генерал-лейтенант Андрей Николаевич Матвеев.

Верховный разглядывал карту боевых действий с итогами первого этапа операции «Меркурий», как это говорится в таких случаях, с чувством глубокого удовлетворения. Юго-западный фронт в основном стабилизировался по линии старой границы. Шестая армия немцев под угрозой окружения как дрессированный хомячок, на цыпках, отбежала на двести километров западнее и сделала попытку зацепиться за укрепления старой польской границы в полосе от края Полесских болот до Ямполя. Противостоящие 6-й немецкой армии 5-я и 37-я армии РККА преследовали противника достаточно энергично, но все равно в полной мере помешать деятельности нацистских факельных команд не удалось. Можно было бы, конечно, пнуть армию Паулюса и дальше, к линии госграницы сорок первого года, где организация «Тодта»[48] спешно возводила еще один рубеж обороны по реке Западный Буг, но перед этим требовалось провести перегруппировку войск, подтянуть тылы и артиллерию, а также восстановить работу изрядно поврежденных путей сообщения. Кроме того, следовало дождаться, пока пополненная людьми и техникой подвижная группа[49] генерала Лизюкова займет исходные позиции в районе Новограда-Волынского, куда оно в настоящий момент передислоцируется из-под Черкасс.

Южнее, от Ямполя до Каменец-Подольска, занимала позиции третья венгерская армия, напротив которой на рубеж старой госграницы вышли 26-я, 38-я и 1-я ударная армия Черняховского, а во втором эшелоне, в районе Проскурова (нынешний Хмельницкий) была сосредоточена подвижная группа генерала Катукова. Положение у противника здесь было почти таким же, как и в полосе 6-й немецкой армии, основная линия обороны венгерской армии проходила не по рубежу старой польской границы, а по Карпатским перевалам, как в Первую Мировую войну. Территория между двумя этими рубежами явно считалась предпольем и в случае необходимости могла быть оставлена без упорного сопротивления. Разница заключалась в том, что занимавшие здесь оборону венгерские части не отступили с рубежа Днепра, а были переброшены с территории самой Венгрии и из оккупированной Югославии, где, по данным разведки, остался только самый минимум сил, необходимых для гарнизонной службы.

Еще южнее передовых венгерских позиций, по рубежу реки Прут и до самого Черного моря (то есть уже по госгранице сорокового года) закреплялись румынские армии, остатки 4-й, при прорыве под Одессой отброшенные на запад, а также 1-я и 2-я армии (причем 1-я считалась учебной и состояла по большей части из новобранцев). Кондукатор Антонеску, как и его коллега из Венгрии, тщательнейшим образом выскреб свои сусеки, ничего не оставив на черный день. Разумеется, румыны предпочли бы встать нерушимой стеной не по Пруту, а на своей старой границе по Днестру, да только Приморская армия и свернувшие от Умани на запад дивизии Экспедиционных Сил в нескольких местах с ходу форсировали Днестр и захватили плацдармы на его правом берегу. Потом, после нескольких достаточно скромных попыток вернуть утраченные позиции, разрозненные румынские части начали отходить на рубеж реки Прут, не желая связываться, как они говорили, с нечистой силой. Лучше бы сразу сдавались – целее бы были. На этом рубеже румынам противостояли: бывшая Приморская (а ныне 51-я армия), 6-я и 12-я армии второго формирования, а также 2-я ударная армия генерала Горбатова и 4-я ударная армия генерала Федюнинского. Эта группировка, нацеленная на Румынию, была самой мощной и имела в своем втором эшелоне сразу две подвижных группы: генерала Лелюшенко (под Бельцами) и генерала Рыбалко (под Кишиневом).

Армии бывшего Южного фронта – 9-я и 18-я, а также 3-я ударная армия генерала Берзарина – юго-восточнее Умани изо всех сил «любили» сбившуюся в один ком кучу-малу из остатков немецкой 11-й армии, итальянских частей, а также 3-й румынской армии. Несмотря на то, что они занимали один общий район, единого командования у окруженных не было. Командующий 11-й армией генерал Холлидт претендовал на верховное главенство, но румыны и итальянцы предпочитали класть с прибором на его «мудрые» указания. Хватит, набегались в атаки под шквальным огнем, растрачивая невосполнимые людские резервы. Ликвидация этого странствующего балагана была делом ближайших нескольких дней, ибо никто даже и не пытался организовать снабжение окруженных через воздушный мост, и разноплеменные солдаты, скучившиеся на ограниченной территории, терпели нужду буквально во всем.

Ориентировочно возобновление наступления по всему фронту от Полесья до Черного моря планировалось на начало июня, после того как закончится ликвидация итало-румынского котла и силы, занятые сейчас этим богоугодным делом, перейдут в статус валентных резервов. Отдельных наступлений против разных вражеских группировок решили не проводить, а вместо того ударить сразу по всему фронту, и в тот же момент должна будет «выстрелить» связанная с Болгарией операция «Скобелев», а также некоторые другие задумки, призванные максимально облегчить успех второй фазы операции «Меркурий». Помимо действий на фронте, планировалось резко активизировать действия югославских и итальянских партизан, способствующие наступлению на фронте и облегчающие инверсию Болгарии.

Дело в том, что отток венгерских контингентов из оккупированной Югославии давал определенную свободу действий для югославской народно-освободительной армии, потому что немецкие силы, выделенные для подавления партизанского движения, тоже оказались изрядно урезанными. В достатке имелись только итальянцы, хорватские усташи, да карательные батальоны, набранные из боснийских мусульман, – но по сравнению с немцами и венграми бойцы они так себе. Еще в стороне от схватки, как известная субстанция в проруби, болтались четники полковника Драже Михайловича, а также осевшие в Югославии белогвардейские формирования. И те, и другие одинаково шарахались и от немцев, и от прокоммунистических партизан, хотя при отсутствии центрального командования и внятной идеи все в их отрядах зависело от отдельных полевых командиров. Поэтому с колеблющимися отрядами выходили на контакт представители российской разведки, а тех, кто воевал за немцев, уничтожали со всей возможной решимостью. А еще там не было прощения таким людям как Краснов и Шкуро, и дело тут не в Гражданской войне. Тот, кто пошел на сотрудничество с Гитлером, вне зависимости от заявленных мотивов, достоин только презрения и уничтожения любыми средствами.

Конечно, не вся эта информация была нанесена на карту, лежащую сейчас перед Верховным. Просто были и другие встречи по частным вопросам и присылаемые на ознакомление рапорта и доклады. А Сталин как раз и славился тем, что мог из разрозненных элементов мозаики при остром дефиците информации воссоздать полную картину событий во всем ее многообразии.

– Итак, товарищи, – сказал вождь, отойдя от карты, – первый этап операции «Меркурий» мы откатали как по нотам. Хотя во многом это заслуга товарища Матвеева и его коллег, но и наши генералы и командиры также показали, что многому научились.

– Самое главное, товарищ Сталин, – сказал Василевский, – заключается в том, что нам удалось дезинформировать вражескую разведку и скрыть, какие направления ударов будут основными, а какие второстепенными. Именно это позволило нам быстро и с минимальными потерями окружить крупные вражеские группировки и не допустить их отход на запасные рубежи обороны.

– А теперь, – сказал Верховный, – важно как можно скорее ликвидировать последнюю окруженную группировку врага для того, чтобы высвободить наши соединения, занятые этим цыганским табором, для совершения других операций. Скажите, товарищ Василевский – почему венгры сдались почти сразу, а эти деятели вот уже неделю крутят нам фиги? У них, что, скатерть-самобранка в запасе имеется или полевой синтезатор «Мидас»[50] в портативном исполнении?

– Нет, товарищ Сталин, – вместо Василевского ответил генерал Матвеев, – никаких источников снабжения у румын и итальянцев не имеется. Их упрямство объясняется их верой в то, что сразу после капитуляции мы их расстреляем или сошлем в ужасную Сибирь, где даже птицы замерзают на лету. Об этом им во все уши дудят племянники покойного дядюшки Геббельса. Покладистость венгров объясняется тем, что нам удалось организовать для их командования письмо от венгерского премьер-министра из нашего мира, который и уговорил их сложить оружие, пообещав всем желающим убежище в Венгрии двадцать первого века. От румынских или итальянских властей мы такого послания явно не дождемся. Румыния в нашем мире настроена резко антироссийски, и их президент с премьером ничего подобного писать не будут, напротив, приложат все усилия, чтобы мы тут захлебнулись кровью – если не своей, то чужой. А что касается Италии, то там царит свойственной парламентской республике бардак, и если одна равновеликая сила готова написать послание в стиле венгерского, то другая тут же аннулирует все обещания первых.

– По поводу итальянцев товарищ Матвеев ошибается, – саркастически улыбаясь, сказал Сергей Иванов, – у нас есть одно письмо, которое может поколебать решимость принца Умберто сопротивляться нашим войскам до последней капли крови. Только оно не из двадцать первого века, а написано его сестрами Джованной, Иоландой, Мафальдой и Марией Франческой, которые сейчас собрались в Болгарии под крылышком царя Бориса…

– Так-так, – сказал вождь, – если мы правильно помним, то Джованна приходится этому Борису женой, а остальные своячницами. И отчего же этот королевский бабий выводок так интересует судьба погибающих в нашем окружении итальянских солдат?

– Зря вы так, товарищ Сталин, – с упреком покачал головой Иванов, – если Иоланда старается держаться вне политики, то Мафальда и Мария Франческа являются записными противницами войны. В нашем прошлом после капитуляции Италии они даже были брошены за это Гитлером в Дахау, где принцесса Мафальда погибла под американскими бомбами. Здесь, как видите, они тоже не остались в стороне от политики, и если их письмо ускорит капитуляцию итальянской армии, то это будет стоить очень дорогого.

– Ну, это другое дело, товарищ Иванов, – кивнул Верховный, – оказывается, и королям не чуждо ничто человеческое… Думаю, мы найдем способ наградить этих храбрых женщин.

– Прежде чем передать это письмо адресату, – сказал российский посол, передавая Сталину несколько бумаг, – мы должны получить ваше согласие как главы советского государства на изложенные в нем условия. Вот итальянский оригинал, а вот точный перевод на русский язык… Иначе потом могли бы возникнуть недоразумения.

– Непременно бы возникли, – кивнул Сталин, погружаясь в чтение письма, – это очень хорошо, товарищ Иванов, что вы согласуете свои инициативы с советским руководством…

Прочитав перевод, заверенный кремлевским переводчиком (Ильич, например, работал бы с оригиналом, но у вождя мировой революции были свои недостатки), Верховный думал недолго. Затем подошел к столу, взял знаменитый красный карандаш и украсил левый верхний угол обеих бумаг своей резолюцией: «Согласен! И-Ст.».

– Товарищ Матвеев, – неожиданно спросил он, отдавая письмо итальянских принцесс своему брату и перевод Сергею Иванову, – а как себя чувствует сын венгерского диктатора Иштван Хорти? Это правда, что он принял на себя чужую пулю и тем самым способствовал успеху бескровной капитуляции венгерской армии?

– Правда, товарищ Сталин, – сказал российский генерал, – только он не закрывал Белу Миклоша своей грудью, а просто вел себя так нагло и вызывающе, что этот бесхвостый дятел Густав Яни не утерпел и возжелал пристрелить сначала его, а только потом главного сторонника капитуляции. Можно сказать, он вызвал огонь на себя – что есть поступок, достойный всяческого уважения. Сейчас он находится в нашем госпитале в Сураже на этой стороне Врат и его жизнь уже вне опасности.

– Очень хорошо, – сказал вождь, – но еще лучше бы было, чтобы венгры вообще не пошли на нас войной. С другой стороны, что ни делается, все к лучшему. Теперь у нас есть шанс вовсе избавить Европу от опасности будущих войн. А теперь поведайте, как обстоят дела с подготовкой операции «Скобелев». «Андромеду» наши и ваши дипломаты провели так, что не подкопаешься; теперь требуется закрепить этот успех силовой составляющей.

– Для десанта на побережье Болгарии, – доложил генерал Матвеев, – подготовлена сводная десантная группировка первого эшелона в составе четырех недавно сформированных бригад морской пехоты Черноморского флота РККФ, а так же три сводных батальона морской пехоты из состава экспедиционных сил. При этом костяк новосформированных бригад МП РККФ составили ветераны прошлогодних боев в дельте Дуная и обороны Одессы, а также инструкторский состав из двадцать первого века. Это как раз тот сплав, чтобы мало не показалось никому. Хотя мы надеемся, что именно в Болгарии вашим и нашим морским пехотинцам воевать не придется, а выдающиеся боевые качества понадобятся им позже. Во втором эшелоне, пароходами Черноморского Морского Пароходства, из Одессы на Варну планируется перебросить армейскую группировку, которая сейчас занимается ликвидацией румынско-итальянского котла, что даст нам возможность сразу развернуть на Балканах самые активные операции на всю глубину театра военных действий.

– Ну что же, товарищи, – подвел итог Верховный, – все к тому и идет. Чем раньше мы ликвидируем вражеский котел, тем быстрее может продолжиться наше наступление вглубь Балкан. Есть мнение, что на этом обсуждение вопроса стоит прекратить и приступить к его непосредственному осуществлению. Вся надежда сейчас на людей из Службы Специальных Операции экспедиционных сил и на известное вам письмо. Если оно сработает, то, как говорит товарищ Иванов, это будет стоить очень дорого. И не только потому, что сократятся сроки операции и потери Красной Армии, но и потому, что мы, большевики, не звери и не садисты, и нас совсем не радует необходимость для достижения победы убивать большое количество румынских и итальянских рабочих и крестьян. Чем меньших жертв на этой войне будет стоить наша победа, причем для обеих сторон – тем лючше.

17 мая 1942 года, раннее утро. Правобережная Украина, Кировоградская область, Ольшанский район, село Добрянка, штаб 8-й итальянской армии.

Единственный сын и наследник итальянского короля Виктора Эммануила Третьего принц Умберто Пьемонтский (38 лет)

Утро в итальянском колхозе началось с того, что принц Умберто, проснувшись, обнаружил на прикроватной тумбочке невесть как там появившийся большой конверт из плотной белой бумаги, на котором женским почерком с завитушками было написано: «принцу Умберто Пьемонтскому от его дорогих сестер Джованны, Иоланды, Мафальды и Марии Франчески». А ведь неизвестные, сделавшие это, могли бы не только принести что-нибудь с собой, но и забрать – например, голову принца, завернутую в плотный черный пакет. При этом денщик принца, носивший громкое дворцовое звание «камердинер», а также двое часовых, стоявших у хаты, не могли объяснить появление этого письма и вообще все ночные события, ибо бессовестно дрыхли. Сила этого сна была такова, что они не проснулись ни тогда, когда их расталкивали при помощи тумаков, ни тогда, когда обливали холодной водой из колодца. Доктор, осмотревший бесчувственные тела, нашел места уколов «шприцом с очень толстой иглой» – у денщика-камердинера на шее, а у часовых на спине и ягодицах.

«Очень хороший наркоз, – сказал доктор, моя руки после осмотра, – мне бы такой на операциях. Все трое проснутся сами, когда закончится действие препарата. Прежде этого времени будить бесполезно. Сейчас они как дерево. Никакой реакции на внешние раздражители…»

Предложение расстрелять всех троих, не дожидаясь пробуждения, за то, что подпустили к себе неизвестных со шприцами, принц отверг сразу. Пока он жив, такого не будет. И вообще, это сделали не люди, а какая-то нечистая сила. Все произошло в самом центре расположения итальянских войск, а никто и не заметил. Ведь должен же быть какой-никакой порядок хотя бы там, где находятся штабные подразделения, ведь уже третий день румынско-итальянская армия, прежде напоминавшая кочующий цыганский табор, не продвигается вперед ни на шаг, вместо обычных заслонов уткнувшись в хорошо подготовленный рубеж усиленной полевой обороны, прикрывающий рокадное шоссе. Попытки найти в этом заборе щели закончились ничем. Пройдя с боями (точнее с мелкими стычками) двести пятьдесят километров объединенное войско «потомков римлян» уперлось в конец своего анабазиса, и этим концом было отнюдь не море. И все эти три дня итальянский принц Умберто и командующий 3-й румынской армией генерал Петре Думитреску не могли прийти к взаимоприемлемому решению о том, что делать дальше. Да и существовало ли такое решение?

Чего может стоить попытка лобового прорыва через боевые порядки окопавшихся стрелковых дивизий, с перспективой нарваться во втором эшелоне на подвижные соединения батальонного или бригадного уровня, итальянцы и особенно румыны за два последних месяца выучили хорошо. Ситуацию усугубляло то, что советские войска имели полноценное снабжение, а запас автономности румынских и итальянских войск был почти исчерпан. Из-за пустых баков давно брошены танкетки и грузовики, осталась только конная тяга, которой не нужен бензин. В пехоте запас патронов по две обоймы на винтовку и по пятьдесят штук на пулемет, а в артиллерии – один-два ящика снарядов на орудие. Пятнадцать минут боя средней интенсивности – и все. Потом, когда все эти запасы закончатся, винтовки итальянских солдат превратятся в дубины со штыками, а фронт, по некоторым данным, за минувшие две недели успел откатиться аж до Прута – а это столько же, сколько «потомки римлян» уже прошли с боями с рубежа Днепра. А тут еще маячащие на горизонте «марсиане», авиация которых регулярно обрабатывает тянущиеся по степи колонны, особенно интересуясь тяжелой артиллерией. Две трети орудий уже брошены по пути – частично из-за повреждений, но в большинстве из-за того, что не осталось соответствующего конского состава, способного тащить тяжелые пушки. Обозных лошадей в артиллерийские упряжки не поставишь – силы у них не те.

В таком-то траурном настроении, разогнав по углам своих адъютантов, итальянский принц в одиночестве сел читать письмо, доставленное таким экстравагантным способом. При этом он не опасался яда на бумаге, или других подобных штучек в стиле Цезаря Борджиа. Хотели бы убить – убили бы сразу, и часовым вместе с камердинером перерезали бы глотки, а не впрыснули из шприца дозу снотворного. Видна рука потусторонних Покровителей большевиков, которых некоторые еще называют марсианами. В бою они свирепы и безжалостны, но, говорят, если враг пал ниц и молит о пощаде, то они готовы предложить ему три (у русских это священное число) достойных, по их мнению, выхода из ситуации.

Первое, что принцу бросилось в глаза после того как он вскрыл конверт – там было не только написанное по-итальянски послание его сестер (по большей части почерк болгарской королевы Джованны), но и еще несколько бумаг: машинописный текст на русском языке, верхний левый угол которого украшала начальственная пометка красным карандашом (такая же пометка стояла в левом верхнем углу на письме его сестер), а также написанное по-немецки короткое послание на бланке со старорежимным имперским двуглавым орлом, подписанное неким господином Ивановым. Чуть ниже шел текст на русском языке, под которым стояла такая же подпись. На самом деле этот герб Российской Империи на официальной бумаге – явление гораздо более удивительное, чем автограф большевистского вождя на послании, доставленном таким странным способом.

Отложив в сторону все остальное, Умберто взялся за чтение письма своих сестер.

«Чао, брат наш Умберто, – писала Джованна, – мы тут все волнуемся за тебя и всех наших бедных солдат, которых этот сумасшедший дуче послал на войну в Россию. Мы боимся, что никто из вас не вернется домой, как не вернулись итальянские солдаты, отправившиеся вместе с Наполеоном покорять Россию. Многие хотели это сделать, но большинство оставило в ее земле свои кости, а меньшинство с трудом унесло ноги. Добиться же своего не удалось никому, не зря же эта страна такая большая и могучая, во много раз больше всей Европы.

Что касается нас, то не беспокойся, все твои сестры: и Иоланда, и Мафальда, и Мария Франческа – приехали к нам в Болгарию вместе с детьми и сейчас гостят в нашем дворце в Евксинограде. Также с нами золовки Евдокия и Надежда со своими детьми. Болгария против русских не воюет, поэтому тут вполне безопасно. Живем мы тесно, но дружно. Мы с мужем, как и маленький Симеон, тоже благополучны и тебе желаем того же. Еще мы беспокоимся за ПаПа и МаМа, которые наотрез отказались уезжать из Рима в безопасное место. Но тут ничего не поделать: такова королевская доля – всегда быть на своем посту и последним уходить из столицы при угрозе захвата ее врагом.

Дорогой брат, если ты читаешь это письмо, то наверняка задаешь себе вопрос, как оно могло к тебе попасть, когда твоя армия находится в окружении и нет никакой надежды на спасение. Ты думаешь, кто мог пробраться к тебе через кольцо врагов, чтобы передать привет от любящих тебя сердец? Так знай, что надежда есть всегда, что враг может обернуться другом и что из каждого безвыходного положения может найтись неожиданный выход. Все дело в том, что Покровители большевиков не так страшны, как это принято считать. Они ведут свою священную войну не ради порабощения народов Европы или торжества мирового коммунизма, а против Гитлера, одержимого вопросами крови. Италия по глупости Муссолини сама влезла в эту войну, не сулящую ей ничего, кроме потерь. Что итальянские солдаты забыли в украинских степях, землю которых им приходится поливать своей кровью? В то время как мы, твои сестры, переживаем за тебя, миллионы других итальянок молятся за своих мужей, женихов, сыновей и отцов. Неужели все вы должны сложить свои головы только за то, чтобы Гитлер и Муссолини прожили на один день или час дольше? Не забывай, что все мы наполовину итальянцы, наполовину славяне, ведь наша МаМа – дочь гордой Черногории. Я думаю, что тебя специально послали на смерть в самое опасное место, потому что Муссолини сам хочет сесть на трон нашего отца или посадить на него своего сына.

Знай, что Покровители уже бывали здесь, в Евксинограде, так как мой муж решил тайно перейти на их сторону, чтобы спасти свой народ и свою семью от полного уничтожения. Я взмолилась перед ними о судьбе моего брата и тех несчастных, которые вместе с ним стоят на краю гибели. В ответ мне сказали: ваша судьба в ваших руках; пока вы с оружием топчете чужую землю, то нет вам пощады, но если вы готовы принять условия почетной капитуляции, то ваши жизни будут спасены. При этом каждому предоставят свободный выбор между пленом с хорошим содержанием и вступлением в организацию «Свободная Италия», а все больные и раненые получат, сверх того, полноценную медицинскую помощь. Как это можно сделать написано в письме господина Иванова, приложенном к нашему посланию. Желаем, чтобы ты сделал правильный выбор и вернулся к нам живым.

Твои любящие сестры: Джованна, Иоланда, Мафальда и Мария Франческа.

Писано 13 мая 1942 года, Болгария, Варна, Евксиноград.

П.С. Мафальда: Когда я первый раз увидела Покровителей, которые регулярно бывают в Евксинограде, то сильно испугалась за себя и детей, ведь мой муж – довольно известный наци, но Джованна сказала, что Покровители, как и все русские, с женщинами и детьми не воюют. Мой муж сам по себе, а мы с детьми сами по себе, каждый сам несет свой крест и отвечает за свои грехи. Мы все надеемся, что, находясь в России, ты не совершил ничего такого, что заставило бы нас стыдиться такого брата. Возвращайся скорей, мы очень тебя ждем.

П.С. Иоланда: Возвращайся, братец Умберто, мы очень тебя любим.

П.С. Мария Франческа: Присоединяюсь ко всем пожеланиям и надеюсь увидеть тебя живым и здоровым. А самое главное – позаботься о тех малых, кто вверен твоему попечению, чтобы не пришлось плакать их матерям, женам, сестрам и невестам. Ведь каждого из твоих солдат ждут дома, как ждем тебя мы. Спаси их жизни, и Господь тебя благословит.»

Дочитав до конца, Умберто отложил письмо сестер в сторону и задумался. Война против мирового коммунизма, как которую он как верующий католик пошел почти с радостью, в итоге обратилась чуть ли не в свою прямую противоположность. Веселые и жизнерадостные[51] итальянские солдаты, отправлявшиеся в Россию освобождать ее народ от ужасов жидобольшевизма, на самом деле оказались оккупантами и пособниками жестоких грабителей и убийц. Русские сражались за свою страну и свои идеалы яростно и беззаветно. И если поначалу ожесточенное сопротивление еще можно было списывать на большевистских фанатиков, то вскоре стало понятно, что фанатиками является почти все население, а готовых сотрудничать с оккупационными властями насчитываются единицы. И еще. Русские превосходили итальянскую армию и силой духа, и стойкостью, и готовностью к самопожертвованию, а после того как явились Покровители и взяли их под свою опеку, у них появилось еще и превосходящее мастерство. В Африке англичане, превосходя во всем итальянцев, терпели тяжелые поражения от немецкого Африканского корпуса, и в то же время русские большевики под руководством своих Покровителей драли Вермахт так, что во все стороны летели пух и перья. Нет, сейчас, когда ситуация безвыходна, его долг как командующего армией – спасти жизни подчиненных ему людей, ведь нет никакой причины гибнуть им здесь до последнего человека. Героизм хорош, когда ведет к победе, а сейчас, когда итогом ненужного упрямства может стать только смерть, он превращается в свою прямую противоположность.

Приняв окончательное решение, принц взял в руки послание господина Иванова. Все просто. В случае согласия на почетную капитуляцию он должен послать к советским войскам парламентера под белым флагом, который будет иметь при себе это письмо. Человек, уполномоченный вести переговоры о почетной капитуляции, их уже ждет. Решено. Он сам будет этим парламентером и пойдет к русским под белым флагом. Если в предложении Покровителей большевиков спрятано какое-то коварство, пусть оно падет только на его голову.

19 мая 1942 года, утро. Югославия, партизанская Ужицкая республика, город Ужице, Верховный штаб Народно-освободительных партизанских отрядов Югославии.

Несмотря на то, что события в Югославии оставались вне рамок предыдущего повествования, катастрофические для вермахта события на советско-германском фронте, начиная с конца августа 1941 года, сильно отразились и на обстановке в Югославии. У немцев просто не было лишних фронтовых пехотных дивизий (даже потрепанных), чтобы снимать их на подавления партизанского движения в Югославии. Напротив, тончайший слой германских войск, подобно серому презервативу натянутый Гальдером и Йодлем на Восточный Фронт, постоянно где-то рвался, потому что Красная Армия и Экспедиционные силы тыкали в него разными острыми предметами, так что его приходилось раз от разу штопать, в основном, снимая войска с тыловых гарнизонов. Так что ни о какой ликвидации в ноябре-декабре сорок первого года повстанческой Ужицкой республики речи даже не шло. И автор этой операции фельдмаршал Лист к тому моменту уже убыл из Югославии для того, чтобы возглавить воссоздаваемую из праха Группу армий «Центр», и количество оккупационных войск, в том числе венгерских и итальянских, несколько раз приходилось судорожно подвергать серьезному сокращению, в результате дойдя до самого минимума.

С зимы 1941-42 годов, когда вслед за группой армий «Центр» «накрылась» группа армий «Север», основу антипартизанских формирований составили хорватские усташи и домобран (регулярная армия), формирования боснийских мусульман (часть которых носила статус национальных частей СС, а часть была откровенными бандами), а также добровольческие дивизии СС (горнострелковая «Принц Ойген» и кавалерийская «Мария Терезия»), набранные среди немецких колонистов области Банат, которых не брали в вермахт. Правда, и германское командование относилось к созданию этих эрзац-войск с большим энтузиазмом, чем в НАШЕЙ истории. Воевать с партизанами все равно кто-то должен, а этих хотя бы не жалко. Немногочисленные части вермахта были размещены только в Белграде, Нише, и гарнизонами вдоль железных дорог вплоть до южной границы Сербии, где ответственность переходила к болгарской армии (при этом железные дороги на территории севернее Белграда контролировали венгры и пять же хорватский домобран).

Отдельную и зачастую весьма неприятную роль в истории Югославского Сопротивления играли четники полковника Драже Михайловича (или так называемая «Югославская армия на родине»): формирование в первую очередь антикоммунистическое, националистическое, формально пробританское и антинемецкое, но сотрудничающее с этими самыми немцами по самым разным вопросам. Иногда они действовали в союзе с партизанами, но никогда нельзя было понять, в какой момент они закончат дружить и начнут враждовать. Первый раз такая измена произошла в начале ноября сорок первого года, когда четники неожиданно прекратили борьбу против немецких оккупантов, атаковав позиции прокоммунистических югославских партизан. Позже удалось выяснить, что это было сделано по приказу из Каира, где обосновалось контролируемое англичанами югославское королевское правительство в изгнании, – что аукнулось для этого правительства весьма серьезными последствиями в будущем. Серьезные Игроки, которыми являются участники второй антигитлеровской коалиции, таких безобразных выходок никому не прощают.

В остальном четники действовали как зеркальное отражение хорватских усташей, точно так же отвергая идеи единой югославской нации, а также устраивая чистки по этническому и религиозному принципу. Если усташи жгли православные церкви, то последователи Драже Михайловича разрушали католические храмы и мечети. Ближайший их аналог – украинские националистические отряды УНА-УНСО, с которыми организация Драже Михайловича даже плела дипломатические шашни, намереваясь вступить в политический союз. Также отдельные отряды четников не брезговали вступать в контакт с немецкими, итальянскими и даже хорватскими властями и получать у них вспомоществование на борьбу против прокоммунистических партизан. Это их и сгубило. Российские экспедиционные силы, как и Сталин, знать не желали таких «союзников», хотя те, действуя по принципу «ласковое теляти всех маток сосет», набивались и в состав в антифашистской коалиции. У нацизма множество разных масок, но лицо у него всегда одинаковое.

При этом сторонники короля Петра действовали в интересах своих британских кураторов, для которых было желательно, чтобы прокоммунистическое повстанческое движение было подавлено еще в ходе оккупации. Единственной на настоящий момент незадачей британцев была география. Британские военно-транспортные самолеты Си-47 могли долететь до района действий усташей и вернуться обратно только с аэродромов на острове Мальта, и то на пределе дальности. Малейшие неприятности вроде сильного встречного ветра – и на обратном пути экипажу предстояло купание в водах Средиземного моря. Также существовала опасность действия итальянских истребителей, – разумеется, в том случае, ели транспортные самолеты будут пролетать мимо Калабрии и Апулии в светлое время суток. Поэтому полеты британских транспортников в Югославию совершались не часто, а грузы доставлялись минимальном объеме, достаточным для того, чтобы рыба не сорвалась с крючка. У немцев и особенно итальянцев четники выцыганивали гораздо больше, чем получали от англичан.

Впрочем, снабжая четников Михайловича, «джентльмены» все равно действовали по принципу «и вашим и нашим», сбрасывая грузы и советников не только им, но еще и партизанам Тито. А как же иначе – ведь численность партизанских формирований в разы превышала количество четников и эта массовость партизанского движения являлась следствием того влияния, которое коммунисты имеют на все слои югославского общества, а не результатом мобилизационных мероприятий государственной машины. Так что для трезвомыслящих людей, к которым относился и Черчилль (время Терез Мэй и Борисов Джонсонов еще не пришло), было очевидно, что разгромить партизанское движение в Югославии еще по ходу оккупации является недостижимой мечтой политиканов из эмигрантского правительства. А то, что нельзя победить, надо попробовать возглавить или хотя бы приручить.

Вот британцы и приручали партизан, в качестве инструмента используя Иосипа Броз Тито и отчасти Александра Ранковича. Нет ни о какой работе на британскую разведку, расписках о сотрудничестве и прочей шпионской дребедени речи не шло. Да и не пошли бы Тито и Ранкович, вложившие свои жизни в карьеры партизанских вожаков, на такую профанацию высокого искусства. Вместо того британские советники постарались внушить вождям югославских партизан идею особого третьего пути, отдельного от того магистрального курса на марксизм-ленинизм, что задавала Москвой. Также этих двоих подзуживали по поводу возможности построения Большой Югославии, включающей, помимо уже имеющихся территорий, часть Австрии, Италии, Венгрии, всю Болгарию и всю Албанию, Южную Добруджу от Румынии и северные районы Греции приблизительно до греко-турецкой границы 1898 года. Сталину такие идейки в случае попытки их реализации понравиться могли едва ли, и из этого должен был получиться знатный советско-югославский конфликт.

Однако до этого дело не дошло, потому что в нашем прошлом Тито остановился сам, поняв, что в Грецию, Италию и Австрию его не пускает Запад, а требовать территории у Венгрии, Румынии, Албании и Болгарии не дает Советский Союз, ставший покровителем стран, выбравших социалистический путь развития. Да и народы этих стран (даже братско-славянской Болгарии) вовсе не хотели объединения в рамках новоявленной Югославской империи. Но тут, в мире Врат, еще ничего не было предрешено, тем более что советские возможности влиять на ситуацию выросли, а британские значительно сократились.

Но тем не менее англичане были упрямы. В своих действиях они учитывали тот факт, что Тито и Ранкович по происхождению были хорватами и не являлись плотью от плоти и кровью от крови основной партизанской массы, на девяносто процентов состоящей из сербов и черногорцев. Например, так называемые «боснийские» бригады состояли из сербов на девяносто пять процентов, ибо партизанское движение для боснийских сербов являлось путем к национальному выживанию. Следует заметить, что люди массово шли не к четникам, которые их тоже к себе звали, а в прокоммунистическое сопротивление. Наверное, это потому, что коммунисты не болты болтали, а действительно боролись с немецкими фашистами и их пособниками, а четники имели приказ ждать с прикладом у ноги, чтобы, когда союзники (читай англичане) освободят Югославию, вылезти и заорать, что «это мы здесь власть!».

Но начиная с начала ноября сорок первого года эхо открывшихся Врат докатилось и до Югославии. Во-первых – так называемое первое антипартизанское наступление немцев из-за недостатка ресурсов, захлебнулось, не дав никакого особенного военного результата. 704-я, 714-я и 717-я пехотные дивизии, до того составлявшие костяк оккупационных сил, вслед за фельдмаршалом Листом уехали на Восточный Фронт, и туда же из Франции прямиком убыла 342-я пехотная дивизия. Зато вместо убывших частей немцы и их пособники понабрали разный усташеско-боснийско-коллаборационистский сброд. Расстреливать заложников у этих «вояк» получалось ничуть не хуже, чем у кадровых солдат вермахта, а вот воевать на пересеченной местности с подвижными и злыми партизанскими отрядами они уже так хорошо не могли. Они вообще не могли воевать: например, сербских жандармов на немецкой службе не рекомендовалось использовать меньше чем в составе батальона, а иначе могут разбежаться. Именно тогда из Каира поступил тот роковой приказ четникам Михайловича (причем точно в те же сроки, что и в нашем мире) оставить в покое немцев и развернуть наступление против партизан. Впрочем, достоверно известно, что еще с лета сорок первого года Драже Михайлович якшался с сербскими коллаборационистами из правительства Милана Недича, так что не одно правительство в изгнании просило четников сменить приоритеты…

Впрочем, большого успеха четникам тактика вероломства не принесла. Отбив атаку на столицу партизанского края Ужицу, партизаны перешли в контрнаступление и, пользуясь численным превосходством и более высоким боевым духом, отбросили четников прочь, выбивая их из одного опорного пункта за другим. К середине ноября объединившиеся партизанские отряды смогли вытеснить потерпевших поражение четников к их «столице» – селению Равна Гора, в результате чего Драже Михайлович запросил у партизан пардону, а также личных переговоров с высшим партизанским командованием. Иосип Броз Тито приказал приостановить наступление на цитадель четников и назначил переговоры в городке Чичак, на границе Ужицкой республики и оккупированных территорий. 17-го ноября Тито, Ранкович, два британских советника и батальон личной охраны прибыли в Чичак на встречу с Михайловичем, которого сопровождало эквивалентное количество соратников.

В НАШЕЙ истории эта компания договорилась о перемирии, но переговоры о совместных действиях против немцев результата уже не дали. Но в мире Врат случилась неожиданность, которая в немецких документах фигурировала под названием «операция «Сколопендра»». В самый разгар переговоров четыре полнокровных горнопехотных батальона из состава дивизии СС «Принц Ойген» (единственный боеспособный компонент в оккупационном сброде) ворвались в Чичак и после короткого, но ожесточенного боя уничтожили обе договаривающиеся стороны, сами при этом понеся серьезные потери. Ни Тито, ни Ранкович, ни их британские советники, ни даже Драже Михайлович живыми в плен не попали. Дрались до последнего, прорываясь из кольца окружения (правда в разные стороны) и пали при этом смертью храбрых. А все дело в том, что немецкому командованию заблаговременно стала известна информация о предстоящей встрече, и больше всего командующего немецкими оккупационными силами генерала Франца Беме возмутило участие в этих переговорах Михайловича, который одновременно просил помощи у немцев в борьбе против партизан. Бывают такие моменты, когда многовекторность не только не приносит дивидендов, но и наоборот: такого деятеля начинают с энтузиазмом пинать сразу со всех сторон.

Но это был последний успех немцев в их контрпартизанской деятельности и первое знаковое изменение на Югославском ТВД по сравнению с нашей реальностью. Несмотря на победный рапорт, ушедший в Берлин, осиротевшее партизанское движение не захирело и не зачахло. За главного политического руководителя встал тридцатипятилетний сербский коммунист Благое Нешкович, уроженец Крагуеваца (это километров сто от Ужице и столько же от Белграда), прежде находившийся в тени Тито. Вот тут действительно плоть была от плоти и кровь от крови. Уж такой не будет отдавать приказов расстреливать кадровых югославских офицеров, пришедших к партизанам бороться с немцами, только за то, что они сербы[52]. Начальником Верховного штаба партизан остался черногорец, кадровый офицер капитан первого класса Арсо Йованович, авторитетный командир и сторонник союза с СССР.

И ведь что интересно: почти сразу после Чичакской бойни над Ужице пролетел огромный краснозвездный аэроплан (Ил-76) из состава Экспедиционных сил и сыпанул на город и окрестности парашютными контейнерами с разными нужными в нелегкой партизанской жизни вещами. В том числе с трофейными едиными пулеметами (югославская армия использует тот же патрон от винтовки «маузера», что и вермахт), ручными противотанковыми гранатометами, реактивными пехотными огнеметами и ПЗРК первых поколений. Хорошим людям ничего не жалко, даже тридцати тонн оружия, снаряжения, боеприпасов и медикаментов. При этом вместе с грузом на партизанскую столицу опустились два десятка парашютистов – инструкторский состав и совместная советско-российская военная миссия. С этого момента лезть на партизанскую республику для оккупантов стало совсем бесперспективно, даже если они для своего наступления где-нибудь раздобудут полнокровный танковый корпус СС и бомбардировочную эскадру люфтваффе (что в данной реальности было невозможно).

И тогда же, в начале декабря, в двенадцати километрах от Ужицы, на плоскогорье Поникве начали строить полевой аэродром с грунтовой полосой протяженностью два километра двести метров – для того, чтобы иметь возможность принимать как самолеты Ан-22 переданные в ВВС РККА, так и Ил-76. Но реактивные лайнеры в партизанскую столицу (получается уже почти международный аэропорт) смогут прибывать только в том случае, если грунтовая полоса станет бетонной. Впрочем, зимой ни о каком серьезном строительстве речи не шло; провели разметку, составили проект, а к основным работам приступили только весной. До этого общение с центром в Москве у югославских партизан было односторонним. То есть доставить к ним грузы и людей (причем не только в Ужицу) было возможно, а вот вывезти кого-то или что-то – уже нет.

Впрочем, воздушное пространство над оккупированной территорией Югославии посещали не только транспортники. В середине февраля полуторатонной корректируемой бомбой в Белграде был уничтожен штаб оккупационных сил, вместе с кровавым палачом сербского народа генералом Францем Беме. Одновременно в Берлин через Стокгольм поступило предупреждение, что если оккупационные власти попробуют отреагировать на эту ликвидацию в своем любимом стиле, устроив резню в каком-нибудь подвластном им сербском городке, то на территории Германии ядерной боеголовкой мощностью в триста пятьдесят килотонн будет сожжен один из городов-заложников: Нюрнберг, Кельн, Аахен, Дортмунд… и еще два десятка наименований. И тишина. Никаких заложников, расстрелов и прочих кошмаров. Ведь прекрасно же понимают люди, когда с ними начинают разговаривать на родном языке. Никто не стал проверять, выполнят экспедиционные силы свою угрозу или нет. Воистину: сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация начинает работать на тебя.

А в начале марта пришла новость, которая, конечно, никого не потрясла, но для четников стала последним гвоздем в их гроб: в Каире одним из фанатичных арабских сторонников Великого муфтия Иерусалима Аль-Хусейни был убит юный югославский король Петр Второй; после этого династия югославских королей формально пресеклась. Последний принц по прямой линии, происходящий от Петра Первого из династии Карагеоргиевичей, дядя покойного Петра Второго и старший брат его отца короля Александра, принц Георгий еще много лет назад был лишен прав на престол – после грязной провокации, организованной предшественниками нынешних четников. Но потом кому-то это показалось недостаточным, и опального королевского родственника (который по законам престолонаследия и должен был быть следующим сербским королем) безосновательно заточили в персональной психиатрической клинике, где тот провел двадцать лет. Выпустили его оттуда только оккупировавшие Югославию немцы, предложив отверженному принцу должность марионеточного сербского короля. В ответ тот послал оккупантов по адресу, известному каждому русскому человеку, теми словами, которые он выучил, когда обучался в славном городе Санкт-Петербурге в Пажеском корпусе. Но немцы не обиделись, не вернули Георгия в психушку, и не посадили в концлагерь, а позволили ему жить жизнью частного лица. Он и раньше был известен тем, что резал в глаза правду-матку, невзирая на титулы и чины. Так, императора Франца-Иосифа после аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцоговины он назвал вором, а русского императора Николая Второго, отказавшегося препятствовать австрийцам в этих поползновениях – трусом и предателем.

Но если посмотреть на дело с другой стороны, теоритически принц Георгий, конечно, был лишен прав на престол, а практически – еще неизвестно, что и куда повернется. Правда, и представители четников, уцелевших в Чичакской резне (потому что их там не было) предложившие опальному принцу виртуальную югославскую корону, отправились по тому же адресу, что и немцы. Люди, не представляющие никого, кроме себя, в понимании Георгия просто не имели права делать подобных предложений.

А дальше освобожденные районы жили своей жизнью, там отмобилизовывалась и готовилась к боям будущая регулярная Народно-Освободительная Армия Югославии. Оккупированные территории, включая Белград и Ниш, влачили свое существование, и люди оттуда бежали на освобожденные земли в горы, желая свободы. Но тем временем события во внешнем относительно Югославии мире шли своим чередом. Прошел март, за ним апрель; в начале мая сводки Совнинформбюро громыхнули новостями, всколыхнувшими не только Югославию, после чего застывший почти на полгода фронт с лязгом покатился на запад. В итоге сверхдлинная посадочная полоса на аэродроме Поникве оказалась не нужна. Для Ли-2, которые теперь с запасом долетали сюда из-под Кишинева, хватало и полукилометра грунтовки. И вообще, в воздухе, помимо весны, запахло чем-то таким, что казалось, совсем скоро враг будет разгромлен и изгнан с югославской земли. Еще людям хотелось верить, что их внутренние враги – вроде хорватских усташей, карателей из батальонов мусульман-босняков, фанатичных поклонников Гитлера из банатских немцев, коллаборационистов генерала Недича, бывших четников Михайловича (так и не понявших, по какую сторону баррикад находится югославский народ) – теперь вспыхнут синим пламенем, как нечисть с восходом солнца, после чего исчезнут без следа. Однако сам по себе никто никуда не исчезнет, но бороться со всей этой поганью, когда Красная Армия уже перешла в свое генеральное наступление, будет гораздо проще.

Тогда же и примерно там же, объединенная военная миссия СССР и РФ.

Командир батальона спецназначения и военный советник НОПОЮ гвардии майор Алексей Пшеничный.

Уже два с лишним месяца наш батальон считается группой российских военных советников при верховном штабе Народно-освободительных партизанских отрядов Югославии. Конечно, обучение и консультации местных командиров тоже входят в наши служебные обязанности, но в основном этот процесс проходит по принципу «делай как я». Все как обычно. Мы похищаем тех, кого следовало бы допросить, убиваем тех, кого допрашивать бессмысленно, взрываем то, что должно быть взорвано, освобождаем заложников и занимаемся другими нужными и полезными делами. По факту наш батальон стал костяком и инструкторским составом для бригады югославского спецназа, которой командует известный черногорский партизанский командир Пеко Дапчевич. И вообще его земляков в нашей бригаде больше половины. Они все безбашенны, храбры до безумия и, как правило, участвуют в войне целыми семьями. Если есть в природе люди, генетически предрасположенные к службе в спецназе, то это нынешние черногорцы. В двадцать первом веке их потомки уже не те, совсем не похожие на сербов и черногорцев из сороковых годов века двадцатого.

Еще зимой черногорский партизанский отряд, которым командовал Пеко Дапчевич, знатно отличился, гоняя по заснеженным горам отряды четников и итальянские подразделения. А то эти убогие (я имею в виду итальянцев) решили, что если их королева приходится дочерью последнему черногорскому королю, то им тут будут открыты все двери. А вот шиш. Народ Черногории погнал новоявленных хозяев ссаными тряпками. Правда, в этих боях героический отряд Пеко Дапчевича понес значительные потери, поэтому его, разбавив новичками, и присоединили к нашему батальону, назвав первой ударной партизанской бригадой Особого Назначения имени героя народно-освободительной войны Иосипа Броз Тито. Пока название нашей бригады до конца договоришь – язык сломаешь. Но звучит оно красиво и, главное, правильно в политическом смысле. Роль мертвого героя подходит этому человеку гораздо больше, чем роль вождя альтернативного социалистического проекта, созданного Западом специально для раскола мирового коммунистического движения и отрыва народов Балкан от России. Для меня печально, что полвека нейтрально-враждебных отношений с Советским Союзом закончились для Югославии крахом и безобразнейшей гражданской войной, в которой России не могла (да и не хотела) оказывать помощь своим младшим братьям на Балканах. Тогда мы тоже устали от тяжелой и бесцельной борьбы во имя мира во всем мире и просто хотели отдохнуть.

Это умозаключение подтверждается тем, как быстро внутренние деструктивные силы сумели уничтожить Югославию после того как у коллективного Запада отпала надобность в соцстране – спойлере СССР. Не прошло и года с момента распада Советского Союза, как благополучное государство со смешанной системой экономики и, казалось бы, без фатальных национальных противоречий, погрузилось в горнило кровавой гражданской войны, приправленной массированной иностранной интервенцией. И главными жертвами этой геополитической подлости стали в первую очередь сербы. Именно их геноцидили и изгоняли со своих земель под одобрительное гоготание так называемого «мирового сообщества» – сначала на периферии, в анклавах на территории Хорватии и Боснии, а потом и в самом сердце Сербии, в Косовском крае, некогда неразумно заселенном албанцами.

Не думаю, что такой конечный итог деятельности товарища Тито понравился бы главному фигуранту, но теперь этого уже не узнаешь. Пока он был жив, никто его о подробностях истории будущего не информировал, а потом стало поздно. Да и с самой гибелью Тито не все ясно. То ли это само так получилось с эсесовской засадой (своего рода флуктуация исторического процесса), то ли это «наши» организовали аккуратный слив информации, то ли товарищ Сталин решил таким образом избежать больших проблем в будущем… Но, в любом случае, информация по этому вопросу будет секретной еще лет сто, не меньше, а потом все возможные документы окажутся безвозвратно утрачены (например, съедены мышами). Ну и, естественно, никто и не пытался информировать местных товарищей по поводу особенностей карьеры их бывшего шефа в нашем мире. Чем меньше они знают, тем крепче спят.

Одним словом, покойся с миром, дорогой товарищ Тито. Мы непременно возьмем на вооружение и разовьем лучшие из твоих идей и постараемся поглубже закопать все то плохое, что ты уже успел или только собирался сделать. Но сейчас наша работа заключается в том, чтобы помочь сербам и черногорцам очистить эту землю от оккупантов и их пособников. И самое неприятное во всем этом то, что время от времени нам приходится работать против частей так называемого русского охранного корпуса, который немцы после оккупации Югославии сформировали из белоэмигрантов. Нет, никаких сентиментальных чувств к этим людям (если их так можно назвать) у меня нет. Тот, кто из ненависти к большевикам, а фактически к своему народу, пошел служить Гитлеру с оружием в руках, для меня не русский, а бешеный мутант.

Отношение к нацистам и их вождю – это и есть настоящий водораздел, линия, отделяющее добро от зла и агнцев от козлищ. Среди партизан тоже есть русские эмигранты с гражданской войны, но они пошли служить не к Гитлеру, а к приютившему их народу. Таков Владимир Смирнов, до нападения немцев на Югославию работавший инженером в частных строительных фирмах, а в партизанской армии возглавивший инженерно-саперную службу. Вот кому приятно пожать руку, а в редкие свободные минуты переговорить за жизнь под сигаретку и стакан красного вина. В какой-то мере Володя наш коллега, поскольку умеет не только строить мосты, но и взрывать их. И вообще, с момента окончания гражданской войны тут прошло уже более двадцати лет. Те, что смогли понять, что на самом деле в гражданской войне они воевали не против большевиков, а против самого русского народа, уже очнулись и пришли в себя, а остальным застит глаза ненависть к восставшему быдлу.

И их нам совершенно не жалко, имеет место только определенная гадливость. Русские дореволюционные погоны, налепленные на немецкое фальдграу, выглядят до предела убого, и смерть выряженных таким образом гитлеровских подручных выглядит закономерным итогом всей их предшествующей жизни. Надеюсь, что в этой истории на территории Европы не возникнет ни англичан, ни американцев, которым эти нелюди могли бы сдаться в плен и получить убежище, и мы загоним эту публику к чертовой матери по пояс в воды Атлантики. Команда «пленных не брать» – и нехай добираются до Америки вплавь.

А еще мы должны сделать так, чтобы хотя бы в этом мире больше никто и никогда не смог натравливать один народ на другой. Руководитель нашей группы полковник Мальцев в свои лейтенантские годы под руководством генерала Юнубека Евкурова участвовал в броске наших десантников на аэродром Слатину. Тогда это был демонстративный жест поддержки изнемогшей Сербии, который уже ничего не мог изменить. Сербские власти и сами простые сербы уже сдали все позиции, которые только можно, и изменить дальнейшие события было уже не в человеческих силах. Зато здесь и сейчас мы сможем полностью изменить судьбу этой страны, тем более что время для того уже пришло… Как говорил небезызвестный Остап Ибрагим Мария Бендер-бей: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели»…

Вчера Совинформбюро сообщило, что южнее Умани наконец капитулировала окруженная итало-румынская группировка, командование которой поняло бесперспективность дальнейшего сопротивления, а уже сегодня наша объединенная миссия с очередным самолетом получила опечатанный пакет с новыми указаниями от Москвы, и по этому поводу у нас состоится совещание с местными товарищами. С югославской стороны по партийно-государственной линии будут присутствовать находящиеся сейчас в Ужице члены ЦК компартии Югославии Благое Нешкович и Сретен Жуйович, а также начальник главного штаба Арсо Йованович – все товарищи надежные, проверенные, сторонники курса на тесный альянс с Советским Союзом (других в югославском руководстве и не осталось). Вообще-то в Главном штабе партизан народа сейчас значительно больше, но для сохранения мер секретности на этом совещании присутствует только самая проверенная верхушка. Советский Союз и Ставку его Верховного главнокомандования будет представлять генерал-майор РККА Бирюзов Сергей Семёнович, а со стороны Экспедиционных Сил будем присутствовать мы с Андреем Сергеевичем Мальцевым. Товарищ полковник у нас специалист по политике на Балканах (в том числе и национальной), а мое дело – определить, сколько и кому вешать в граммах.

Кстати, о генерал-майоре Бирюзове. Интересной судьбы человек. 132-я стрелковая дивизия, которой он командовал в начале войны, с первых чисел августа дралась в Смоленском сражении, понесла тяжелые потери, попала в окружение и с боями отступала из-под Кричева в направлении Трубчевска. Двадцать первого августа компактная группа бойцов и командиров под командованием Сергея Семеновича, имея при себе боевые знамена дивизии и 498-го стрелкового полка, вышла на позиции передовых тактических групп из состава 144-й мотострелковой дивизии Экспедиционных Сил и влилась в их боевые порядки в качестве пехотного наполнения. Всю вторую фазу Смоленского сражение генерал-майор Бирюзов, дивизия которого была восстановлена до штатной численности за счет маршевых пополнений, провоевал рука об руку с нашими товарищами. При ликвидации окруженной вражеской группировки в окрестностях Смоленска был тяжело ранен, награжден орденом Ленина, лечился по нашу сторону Врат, а после излечения его назначили советским представителем к югославским партизанам. Ну а этим товарищам (особенно таким волкам как Пеко Дапчевич и Арсо Йованович), пришлось по душе, что к ним прислали не какого-нибудь партийного деятеля, а заслуженного боевого генерала, с равным успехом действовавшего и во время безнадежно-оборонительной, и во время победоносно-наступательной фаз Смоленского сражения.

Если я и мои товарищи можем научить югославских партизан действиям малых разведывательно-диверсионных групп на пересеченной местности в бою против многократно сильнейшего противника, то товарищ генерал-майор – настоящий мастер управления общевойсковыми соединениями уровня дивизия-корпус-армия. Уж нам-то, людям из будущего, это прекрасно известно. Иногда полезно заглядывать в конец учебника, чтобы увидеть там готовые ответы на задачи. Есть у меня чуйка, что если вдруг будет решено создать объединенное советско-югославское соединение армейского или даже фронтового уровня, то командовать им будет непременно генерал Бирюзов, и никак иначе.

Полтора часа спустя там же. Совещание верховного командования НОПОЮ и руководства объединенной советско-российской военной миссии.

– Итак, товарищи, – сказал генерал Бирюзов, обведя присутствующих пристальным взглядом, – должен сообщить вам весьма важную новость. Полное освобождение вашей страны произойдет в самом ближайшем будущем, и мы уже получили по этому поводу соответствующую директиву Генштаба.

– Но как же это может быть, ведь между нами и фронтом еще почти тысяча километров? спросил начальник главного партизанского штаба Арсо Йованович. – Понадобится еще не одно наступление вроде того, что завершилось совсем недавно, чтобы Красная Армия преодолела эта расстояние и подошла к границам Югославии.

– Поверьте моему личному опыту, – хмыкнул советский генерал, – когда в деле экспедиционные силы, то невозможное может в короткие сроки стать вполне возможным. А сейчас, когда Красная Армия быстро учится воевать, эта истина становится особенно справедливой. Для начала я ставлю вас в известность и прошу распространить эту информацию в массах – что с момента смерти короля Петра Второго советское правительство признает Антифашистское вече народного освобождения Югославии единственной законной властью в статусе временного правительства до момента проведения всеобщих выборов и созыва Учредительной Скупщины. Кроме того, советское правительство предлагает Народной Югославии вступить в дипломатические отношения, а также стать полноправным членом Второй Антигитлеровской коалиции…

– Товарищ Бирюзов, – немного растерянно сказал Благое Нешкович, еще не привыкший к тому, что широкая спина Тито не заслоняет его от внешнего мира, – но у нас пока нет никакого Антифашистского веча народного освобождения Югославии. Мы еще только задумываемся о его созыве…

– Нет – значит, должно появиться в самые кратчайшие сроки, – вместо генерала Бирюзова сказал полковник Мальцев, – вы тут коммунисты или просто погулять вышли? Для начала в качестве временного веча подойдет совет партизанских командиров, которые, в отличие от регулярной армии, все были избраны своими людьми, а значит, получили право формировать первичные органы власти. Впоследствии, когда спадет первая горячка, в освобожденных районах вы сможете провести настоящие выборы в вече второго созыва, и закончится все после полного освобождения Югославии созывом Учредительной Скупщины.

– Да, товарищ Нешкович, – подтвердил генерал Бирюзов, передавая пока еще неформальному главе Народной Югославии послание главы советского правительства, – детские игры в партизанщину закончились и теперь у вас все по-взрослому: и права, и обязанности, и ответственность. Если говорить навскидку, в первом приближении, то сейчас перед нами сидят верховный главнокомандующий (то есть глава государства), он же министр иностранных дел, а также министр финансов и военный министр, то есть костяк нового правительства, с которым мы уже можем вести дела…

– Хорошо, товарищи, – кивнул Благое Нешкович, перечитав послание товарища Сталина, – мы сделаем все как тут сказано, поскольку это и в наших интересах…

– Вакуум власти непременно должен быть заполнен, – сказал генерал Бирюзов, – без этого военная победа может обернуться настоящим политическим поражением. Но это еще не все. Должен предупредить – то, что я вам скажу дальше, пока не подлежит широкому оглашению. Эта информация предназначена только и исключительно для высшего руководства Народной Югославии, и только потому, что без этого будет невозможно планировать дальнейшие совместные операции. При этом все указания, отдаваемые конкретным исполнителям, должны быть до предела конкретными, без разъяснения причин и ожидаемых последствий. Объяснять свои действия будем потом.

После этих слов Благое Нешкович, Сретен Жуйович и Арсо Йованович переглянулись и только что признанный советским руководством глава Народной Югославии сказал:

– Хорошо, товарищ Бирюзов, мы готовы выслушать ваше сообщение и клянемся сохранить его в тайне даже от наших товарищей. Если так надо для дела, то значит, так мы и поступим.

– Во-первых, – сказал генерал Бирюзов, – вам следует знать, что по достижении текущих рубежей наступление лишь приостановлено, а не прекращено. Наступательный потенциал не исчерпан, потери в наступающих группировках меньше плановых. Пауза требуется для того, чтобы подтянуть с исходных рубежей резервы, наладить железнодорожное сообщение, подвезти к новой линии фронта тяжелую артиллерию, топливо и боеприпасы. А еще части и соединения, занимавшиеся ликвидацией вражеских окруженных группировок, должны успеть выйти в новые районы сосредоточения. А потом все начнется сначала; и если немцы с венграми успеют отступить на запасные рубежи, для румынской армии это будет последняя битва в этой войне. Некуда им будет отступать. Так что еще месяц-два – и все бои будут идти уже на югославской территории. Вот тогда ваши усташи, четники, босняки и прочий сброд поймут, что значит воевать с югославскими партизанами, когда в одном строю с ними находится регулярная Красная Армия, а также солдаты экспедиционных сил. И прислать им помощь немцы не смогут, потому что к тому времени наше командование сделает им бо-бо где-нибудь в другом месте.

– Это есть добро, – сказал Арсо Йованович. – Но за Румынией есть еще Болгария, которую любите вы, русские, и которая не любит Сербию. Воевать, как я понимаю, вы с болгарами не будете, значит, придется идти в обход через Венгрию… А мадьяры – очень упрямые люди.

– Болгария – это второй секрет летней кампании, – ответил главный советский военный советник, – но об этом лучше расскажет товарищ Мальцев.

– Постойте, – сказал Сретен Жуйович, – позвольте, я скажу сам. Думаю, что вы как-то сумели переманить болгар на свою сторону, и поэтому строите по их поводу определенные планы. Если это так, то должен сказать, что это весьма ненадежные союзники, склонные к тому, чтобы всегда нападать на своих бывших друзей…

– Нормальные из болгар союзники, – проворчал полковник Мальцев, – просто не надо жульничать и брать чужое при дележе добычи. Вы, сербы, забрали себе Македонию, наплевав на то, что ее жители скорее считают себя болгарами, чем сербами – и из-за этого уже вторую войну регулярно получаете нож в спину. Когда враги со всех сторон, то поражение каждый раз становится неизбежным. И при этом Македония, то есть Вардарская Бановина, у ваших правителей – словно неухоженная падчерица среди родных детей. Там самые плохие дороги, самая низкая продолжительность жизни и самый высокий уровень безграмотного населения. Взять-то взяли, но сами не поняли зачем. Скорее всего, только ради транзитной железной дороги из Ниша в Салоники, где греки от барских щедрот выделили вам экстерриториальный причал…

– Мы, коммунисты, – вспыхнул от возмущения Сретен Жуйович, – хотим сделать все народы Югославии равноправными, и чтобы у каждого была своя союзная республика, как у вас в Советском Союзе…

– Ни у нас, ни у вас эта конструкция себя не оправдала, – с горечью сказал полковник Мальцев. – Впрочем, в свое время на эти грабли наступил еще древнеримский коммунист товарищ Спартак, когда начал формировать свои легионы по национальному признаку, и те сразу же начали разбредаться в разные стороны, итогом чего стало общее поражение освободительного восстания. Если вы хотите, чтобы Македония стала равноправной со всеми остальными народно-демократической республикой, то идите до конца и позвольте македонцам на плебисците самим решить, в составе какой федерации будет находиться эта республика – югославской или болгарской. Мы не торгуем людьми как на базаре, и не предрешаем за них, в каком государстве им жить, поэтому только плебисцит способен определить будущее спорных территорий.

– Вы говорите прямо как Гитлер, который любую свою агрессию оправдывает плебисцитами… – недовольно проворчал Жуйович.

– Гитлер использовал плебисциты только в том случае, если результат голосования для него ожидался положительный, – ответил полковник Мальцев. – В остальных случаях он брал понравившиеся ему территории силой, ни на минуту не задумываясь даже о формальной легитимности своих действий. Мы ставим перед собой совсем другую задачу. Линии, расчленяющие разделенные народы, необходимо стереть с карты Европы. Болгарам следует жить в Болгарии, сербам в Сербии, хорватам в Хорватии, а если вы хотите создать действительно многонациональное государство, то в нем не должно быть титульных и нетитульных национальностей. Впрочем, плебисциты в Македонии и на некоторых других территориях были главным условием, которое на переговорах о переходе на сторону Антигитлеровской коалиции поставил перед нами болгарский царь Борис Третий. Мол, пусть население Македонии наконец само решит свою судьбу. Сначала пятьсот лет их угнетали турки, потом, когда сила русского оружия освободила их от этого гнета, европейские страны собрались на конгресс в Берлине и решили, что во имя борьбы с русской угрозой этих людей следует вернуть в турецкое рабство. Второй период турецкого владычества продолжался тридцать лет, потом вконец одряхлевших турок погнали из Европы; но македонцы вместо родственной им Болгарии попали под власть Сербии, властям которой требовалось выходное геополитическое положение этой земли, но был безразличен ее народ… Одним словом, если македонцы без всякого постороннего принуждения проголосуют за Болгарию, то виновны в этом будут только те югославские политики, которые на протяжении тридцати лет относились к ним как к людям второго сорта.

– Понятно-понятно, товарищ Мальцев, – замахал руками Благое Нешкович, – действительно получается скверно. Но население Сербии нас не поймет, если мы, коммунисты, начнем направо и налево разбрасываться провинциями, которые королевский режим собирал почти сто лет.

– А вы проведите плебисциты по всей Югославии, – сказал полковник Мальцев. – Еще раз повторю, пусть сербы живут в Сербии, хорваты в Хорватии, а бошняки-мусульмане – в своих автономных районах. Если из Боснии и Герцеговины вырезать районы, населенные сербами, и присоединить их к Сербии, а земли хорватов прирезать к Хорватии, то тогда то, что осталось – земли, населенные собственно бошняками – едва ли потянут на еще одну союзную республику… Вашей Югославии необходимо государствообразующее ядро, и это ядро может быть только сербо-черногорским. Интернационализм – это хорошо, но с ним тоже нельзя перегибать палку. Нельзя допустить того, чтобы народы Сербии и Черногории, внесшие большую часть вклада в создание югославского государства и вынесшие на своих плечах основную тяжесть борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, вдруг обнаружили, что под предлогом борьбы с мнимым сербским национализмом их начинают унижать и третировать представители наций, которые в своем большинстве, напротив, во всем поддерживали Гитлера…

– Товарищ Мальцев, вы говорите это на основании опыта своего мира? – осторожно спросил Благое Нешкович.

– Да, товарищ Нешкович, – ответил российский военный советник, – я лично наблюдал последний акт драмы, именуемой «распад Социалистической Федеративной Республики Югославия», и лучше бы вам не плясать по этим граблям. Мы все тут искренне надеемся, что вы, как завещал товарищ Ленин, пойдете совсем другим путем. Вы же по гражданской профессии врач, а потому в своей политической деятельности должны руководствоваться главным принципом Гиппократа: «не навреди». Впрочем, будущие межнациональные отношения в Югославии не предмет нашего сегодняшнего обсуждения. В настоящий момент вы должны сделать все, чтобы заскорузлые как застаревшая мозоль сербо-болгарские противоречия оказались свернуты в трубочку и засунуты куда подальше. Братья вы или нет; а если братья, то пришла пора мириться. Причем в первую очередь примириться должны югославская и болгарская компартии. А то в настоящий момент македонца, перешедшего из компартии Югославии в такую же компартию Болгарии, подвергают остракизму и называют врагом народа. Это что вообще за безобразные пережитки буржуазного национализма?! Но самое главное – югославские партизаны в Македонии должны перестать действовать против болгарской армии, ибо после получения соответствующего сигнала эта армия из врага станет нашим общим союзником.

– И как вы вообще себе это представляете, чтобы болгарская армия вдруг стала нашим союзником? – с некоторой насмешкой спросил Сретен Жуйович. – Да скорее жабы осенью полетят косяками в теплые края, чем случится описанная вами несуразица.

– Жабы в теплые края не полетят, а вот Болгария четко, как один человек, сторону в войне сменит, – ответил полковник Мальцев, – и это тоже опыт нашего времени. Царь подпишет указ, смещающий нынешних министров и назначающий новых. Потом преданные ему военные, авторитетные в столичном гарнизоне, попросят господ Михова и Филова проследовать в уютные тюремные камеры, уступая свои места и должности сторонникам альянса с Советским Союзом и Россией. Уже через полчаса, даже ничего не заметив, государственная машина Болгарии начнет работать в новых интересах. Одновременно в портах Болгарии высадятся три советские армии, которые, не теряя ни минуты, начнут выдвигаться на сербо-болгарскую, румыно-болгарскую и греко-болгарскую границу…

– Теперь все понятно, – сухо кивнул Арсо Йованович, – вы рассчитываете поставить таким ходом Румынию в положение «в два огня», в результате чего она прекратит сопротивление и выйдет из войны. А после этого ваши войска действительно смогут в кратчайшие сроки вступить на территорию Югославии, потому что болгарская армия сопротивления вам не окажет, а у немцев в Македонии сил совсем немного, ибо основную работу там за них делала как раз болгарская армия. Ну что же – болгарам не впервой проделывать такие штуки и бить в спину; единственное, что нас радует – это то, что жертвой их коварства в кои-то веки станем не мы, а немцы. Только здесь, у нас в Сербии, болгарских солдат не надо, а то народ просто не поймет такого поворота событий.

– В Югославии бок о бок с советскими солдатами будет воевать только югославская народно-освободительная армия, и больше никто другой, – сказал генерал Бирюзов. – Болгарским солдатам работа по специальности найдется в другом месте.

– Ну, если так, товарищ Бирюзов, – сказал Арсо Йованович, вставая, – тогда все в порядке. Вы должны меня извинить, мне надо немедленно идти, чтобы отдать все необходимые указания. Надо торопиться, ибо Македония – это довольно отдаленный театр военных действий, и если приказ не передать немедленно, то он может и не успеть.

20 мая 1942 года, утро. Брянская область, райцентр Сураж, экстерриториальный пункт дислокации тыловых подразделений экспедиционных сил, военный госпиталь.

Паулина Липсиус, бывшая проститутка, а ныне сиделка-переводчица при Иштван Хорти.

Я очень горжусь собой. Мой русский, я бы сказала, совершенен. Остался только легкий акцент, да и то он заметен лишь в те моменты, когда я волнуюсь. Это все благодаря фройляйн Марин. Она была моим первым учителем. Старалась, разговаривала со мной, начиная с самого простого; в ней просто был какой-то азарт научить меня… И вообще, она изначально относилась ко мне по-особенному. Я бережно храню тот самоучитель русского языка, что она подарила мне – эта книжка, уже изрядно затрепанная, для меня что-то вроде талисмана. Книжка вообще с юмором. В ней, на сто пятьдесят третьей странице, есть картинка-упражнение, изображающая признание в любви: мужчину протягивает женщине букет. Под картинкой – строчки, в которые нужно было карандашом вписать предполагаемый диалог между этими двумя. Чем эта картинка привлекла мое внимание: изображенная фрау была удивительно похожа на фройляйн Марину (мужчина же был нарисован со спины). Я долго смотрела на картинку, изумляясь сходству, и как-то сам собой в моей голове тут же сложился довольно ладный диалог на русском языке, который я тут же и записала:

«Дорогая Марин! Вы самая прекрасная женщина! Это цветы для вас…»

«О, какая прелесть! Спасибо, Коля! Я очень люблю розы!»

«А вместе с этим букетом примите мое признание. Я вас люблю, Марин! Выходите за меня замуж!»

«Ах, как это неожиданно… Но я хочу сказать, что тоже люблю вас, Коля!»

«О, я так счастлив! Выйдите ли вы за меня замуж, Марин?»

«Конечно, Коля, я с радостью выйду за вас замуж! Ведь я тоже люблю вас!»

«Я рад это слышать! (чмок-чмок) Хотите ли вы иметь детей, Марин?»

«О да, конечно!»

«А сколько детей вы хотели бы иметь?»

«Двух или трех.»

«Очень хорошо! Я совсем не против.»

Словом, я просто увлеклась и остановилась только тогда, когда строчки для вписывания диалога закончились. Естественно, впоследствии я собиралась отредактировать диалог, заменив имена; но тогда я не смогла преодолеть желание написать именно так – это было что-то типа озорства. Отношения фройляйн Марин с герром Шульцем были очевидны для всех. И я от души желала этим двоим счастья. Он – образованный молодой человек из хорошей дворянской семьи, она – дочь генерала, и, кроме того, сильная, целеустремленная особа, а следовательно, подходящая для него партия.

Но произошла досадная оплошность – и я так и не изменила имена в своем вдохновенном опусе. Меня что-то отвлекло в тот момент, и потом я вообще забыла о том, что собиралась подчистить написанное. Впрочем, о составленном мной диалоге фройляйн Марин едва ли могла бы узнать – она не проверяла меня по этой книге, говоря, что на то он и самоучитель, чтобы заниматься самой. Однако случилось так, что на следующий день, придя к нам с Клариндой «закрепить языковые навыки» за чаепитием, она машинально взяла эту книгу и принялась листать. Я в это время, старательно подбирая слова, рассказывала ей о том, как прошло мое дежурство в госпитале.

И вдруг она замерла. Затем поднесла самоучитель поближе к глазам. Потом медленно опустила его на колени и пригвоздила меня к месту пристальным взглядом. Я замолчала. Мы с Клариндой в удивлении смотрели на фройляйн Марин, не понимая, чем вызван этот ее странный взгляд.

– Паулина… – наконец медленно произнесла она тихим голосом, – это что такое? – И она, повернув книгу разворотом ко мне, потыкала пальцем в строчки под той картинкой, исписанные аккуратными карандашными строчками.

И только тогда я все поняла… И мгновенно испытала жгучий стыд. Я смотрела на фройляйн Марину, лихорадочно ища русские слова, чтобы объяснить свой хулиганский поступок, но, как назло, все необходимые слова вдруг испарились из моей головы, – и я могла только молча и виновато моргать, постепенно заливаясь краской от стыда и неловкости. Что сейчас будет? Она бросит в меня книгу, встанет со стула и с холодным презрением скажет, что не позволит смеяться над ней и герром Шульцем. Что я – неблагодарная, подлая сплетница… Что я должна знать свое место и не следить за тем, кто с кем встречается…

Но вместо этого… она вдруг принялась хохотать. Да-да – хохотать! Весело – так, словно прочитала очень смешную шутку. «Вот ведь загадочная русская душа! Почему она смеется?» – думала я, совершенно потрясенная столь неожиданной реакцией на мою чудовищную бестактность. Кларинда же вообще ничего не понимала. Она сидела, поджав губы, и лишь быстро переводила взгляд с нее на меня и обратно.

Просмеявшись, фройляйн Марин, промокнув глаза платочком, сказала:

– Ой, Паулина, ну надо же… Почти в точности все так и было… Ну ты и молодец, однако… Да не смущайся ты! Я совсем не обиделась и не расстроилась. Наоборот, мне даже приятно… Оказывается, не только я пишу о людях, обо мне тоже пишут… И главное, без единой ошибки! Лестно… очень лестно…

И она вновь с явным удовольствием углубилась в чтение написанного мной «шедевра». Я же с облегчением выдохнула, в очередной раз дивясь пресловутой русской загадочной душе… Ведь с этими людьми никогда не угадаешь, на что они рассердятся, а что воспримут как шутку.

С той поры прошло достаточно много времени, и сейчас самоучитель стал мне уже не нужен. Марин запретила мне стирать диалог. Время от времени, бывая у меня в гостях, она, хитро подмигивая, говорила: «Ну-ка, где там твой репортаж с любовного фронта? Дай-ка сюда…». И, читая, она улыбалась счастливо и мечтательно, видимо, воображая те времена, когда закончится война и они с герром Шульцем смогут пожениться. Жить они будут, разумеется, в России двадцать первого века и все у них будет хорошо… А вот меня стало мучить невнятное беспокойство, вызванное, очевидно, тем, что стала понимать, что не знаю, чего вообще хочу от жизни.

То есть чего я ХОЧУ, я знаю. Я тоже хочу выйти замуж за привлекательного и успешного мужчину. При этом мой будущий муж не должен порицать меня за то, чем я занималась во время войны. Собственно, меня устроит крепкий брак по расчету, в котором обе стороны умеют соблюдать приличия. Но я НЕ ЗНАЮ, как этого добиться, потому что, как говорит фройляйн Марин, моя мечта – это ненаучная фантастика. Наш «любимый» фюрер, сто гвоздей ему в печенку, кажется, скоро добьется того, что молодые, привлекательные, успешные и, самое главное, здоровые парни после войны станут в Германии исключительной редкостью. А выходить замуж за какого-нибудь турка или араба я вовсе не желаю.

Уж лучше попроситься в Россию… в самую глухую Сибирь, где зимой птицы замерзают на лету – только для того, чтобы выйти замуж за настоящего мужчину. Но попасть в Россию можно только в том случае, если ты там родился (как герр Шульц) или если обладаешь какой-нибудь ценной специальностью. Но, к сожалению, профессия бакалавра философии, диплом о которой у меня имеется, в список ценных специальностей не входит. Это вообще не специальность, а просто диплом, не дающий никаких особых преимуществ, помимо того, что по важным датам его можно показывать гостям. То, что я теперь могу разговаривать по-русски, дает мне определенное преимущество при наличии профессии, а ее-то как раз и нет… Можно, конечно, попытаться завлечь какого-либо начальника, но… кажется, это мало отличается от проституции, и потом, если история выйдет наружу, получится скверно. Здесь и сейчас наше положение не определено. Я, а также другие «девочки», не принадлежали к числу военнослужащих, а значит, нас нельзя отправить в концлагерь, и в то же время никто из нас не пожелал репатриироваться в Германию двадцать первого века. Остается только ждать, пока закончится война и мы получим возможность вернуться в НАШУ Германию или выбрать другой путь. А я, помимо этого, еще ищу возможность для того, чтобы самой определять свою судьбу, а не брести покорно в указанном направлении. Я девушка способная, я справлюсь.

С недавних пор моя «карьера», как говорится у русских, неожиданно «пошла в гору». Десять дней назад «за хорошее поведение и прилежание» меня перевели из госпиталя для немецких пленных в госпиталь русских из будущего – туда, где они лечили своих раненых и особо важных персон из пленных, которых не доверяли нашим коновалам (таким как доктор Грубер). Так получилось, что меня назначили сиделкой-переводчицей к… Иштвану Хорти, сыну венгерского регента, который недавно попал в плен. При этом мне дали понять, что на меня возложена чрезвычайно важная миссия, которая сделала бы честь любой девушке. Естественно, я ликовала и втайне гордилась своим умом и своим талантом, благодаря которым меня выделили из всех остальных и доверили ответственное дело… Мое усердие (правда, пока только в изучении русского языка) уже стало приносить свои дивиденды.

Конечно же, я старалась быть образцовой сиделкой, и у меня это получалось. В госпитале я привыкла делать «грязную» работу: подставить судно, подмыть лежачего раненого, или накормить с ложечки беспомощного человека. К счастью, пациент мой имел покладистый и миролюбивый характер. Меня не оставляло чувство, что ему неловко из-за, что за ним ухаживает посторонняя женщина – не мать, не жена и не доверенная служанка, которая знала его еще с пеленок. Он разговаривал со мной тихим голосом, очень вежливо, и то и дело извинялся, когда ему казалось, что он доставляет мне слишком много хлопот. Короче говоря, идеальный пациент – спокойный и воспитанный. Радовало то, что мы с ним понимали друг друга – он отлично владел немецким и говорил на нем с приятным, мягким акцентом. Да это и неудивительно: ведь когда он родился, его страна называлась Австро-Венгрия, а его отец, нынешний регент, тогда служил адъютантом у самого императора Франца Иосифа. В восемнадцатом году, когда все рухнуло, Иштвану было уже целых четырнадцать лет – вполне зрелый и сформировавшийся молодой человек.

Первое время он больше молчал. Очевидно, его раны болели и ему было не до бесед. Но потом, когда его сильный организм начал активно восстанавливаться, он становился все разговорчивее. Также по мере выздоровления менялось и его настроение.

– Любезная фройляйн Паулина, – как-то обратился он ко мне, – простите меня, но я должен вам это сказать – вы такая красивая! Я любуюсь вами с первого дня, и, сказать честно, удовольствие от созерцания вашей красоты существенно улучшает мое состояние… Правда-правда. Красота – это тоже лекарство! Причем чем больше доза, тем лучше самочувствие!

– Спасибо, вы так милы… – Я улыбнулась ему без всякого кокетства: именно так, как и следует это делать сиделке, поправляющей больному подушку.

– Наверное, ваш молодой человек счастлив, что у него такая очаровательная невеста? – продолжал он.

– У меня нет молодого человека, – просто ответила я.

– О… как же так? – непритворно удивился он. – Кругом столько бравых героев – неужели никто из них не смог покорить ваше сердце?

Говоря это, он даже и не догадывался, какой мучительный отклик в моей душе нашли его слова. Они всколыхнули во мне все то глубоко женское, настоящее, что я не ощущала в себе прежде: жажда любви, материнства… Раньше все это было погребено во мне под толстым слоем льда и я рассуждала обо всем как бы теоретически… Но сейчас вдруг я испытала горечь – оттого, что у меня, собственно, даже и не было никогда всего этого… молодого человека, свиданий, признаний… почему-то вспомнился тот диалог, который я написала в самоучителе по русскому языку и который так развеселил фройляйн Марин. И внезапным озарением на меня снизошло понимание того, что раньше вызывало недоумение: фройляйн Марин не обиделась и смеялась так добродушно потому, что ее отношения с герром Шульцем – настоящие и искренние, и ничто не может осквернить их. Они не стыдятся своих чувств и потому легко воспринимают такие вещи, как мой дурацкий «диалог». Очевидно, для двух влюбленных весь мир вокруг является источником радости…

Но я… я не знаю, каково это. И данный факт вдруг почему-то сделал меня какой-то ущербной в собственных глазах. Проститутка, работница сексуальной индустрии… Пусть это в прошлом – но такова была моя суть очень продолжительное время. Тогда я была вполне довольна и искренне считала, что у меня неплохая работа. А ведь, будучи девочкой, я мечтала о принце… а совсем не о генеральском борделе!

Герр Хорти даже не догадывался, какую бурю чувств вызвали во мне его слова, которые являлись обычной простодушной любезностью. Я стояла к нему спиной, делая вид, что протираю полки шкафчика влажной салфеткой. На последний его вопрос я лишь пожала плечами; главное, чтобы он не видел моего лица…

– Ну ничего, вы еще встретите своего героя, фройляйн Паулина, – ободряюще сказал он. – Непременно, я вам это точно говорю. И вот что еще скажу: как полюбите друг друга, так не тяните со свадьбой… Семья – это самое дорогое, что есть у человека. По семье всегда скучаешь… и семья тебя ждет всегда, что бы ни случилось с тобой. Когда любишь семью свою, так ничего больше так же сильно не полюбишь, хоть и много соблазнов на жизненном пути встречается… Эх, я бы многое отдал, чтобы с супругой своей увидеться сейчас, с сынишкой… Он у меня такой забавный…

Стоя к нему спиной, я чувствовала, что он улыбается, что в глазах его теплый блеск… Своими мыслями он со своей семьей. Не меня он видит сейчас, не эту палату, а свою жену, сына, свой дом… Все то, что и есть для него истинное богатство.

И в этот момент мне до боли захотелось почувствовать то же самое, что и он. Что меня где-то ждут, любят, молятся обо мне… Нет, я больше не проститутка, я человек, я женщина! Разве я недостойна любви, хорошего мужа, которого я сама любила бы всей душой? Я стала другой. Я думаю по-другому, поступаю по-другому. И я буду и дальше работать над собой! И очень надеюсь, что когда-нибудь у меня тоже будет семья… дети… любимый, заботливый муж…

Когда я наконец снова повернулась в герру Хорти, на моем лице, как мне казалось, уже ничего нельзя было прочитать. Тем не менее мой пациент всмотрелся в меня долгим и внимательным взглядом и тихо сказал:

– У вас добрая, нежная душа, фройляйн Паулина… Ваш герой, которого вы встретите, непременно оценит это, а ваше красивое лицо и изящное тело достанутся ему просто как приятное дополнение ко всему остальному…

Это были самые правильные слова, которые только могли прозвучать для меня в этот момент. И я уже знала, что всегда буду помнить этого темноволосого мужчину с теплым взглядом, который смотрел на меня не с презрением и не со скотским вожделением, и даже не с ледяным равнодушием… а с уважением и благодарностью, он искренне желал мне всего самого хорошего. Он почувствовал меня так, как я сама не чувствовала, своими простыми словами невольно проник в самые сокровенные уголки моей души, тем самым заставив меня внезапно увидеть свою новую, изменившуюся суть…

И что-то дрогнуло у меня внутри, и в носу стало покалывать; губы мои предательски дрогнули…

– Простите… – пробормотала я каким-то изменившимся голосом и поспешно вышла из палаты.

И только там, в коридоре, я отпустила себя. Слезы текли по моим щекам – и вместе с тем приходила удивительная легкость. Этот человек, мой пациент, сделал для меня очень многое одними лишь добрыми, искренними словами…

24 мая 1942 года, полдень. Париж, VI округ, бульвар Монпарнас.

Нина Николаевна Берберова, эмигрантка, журналистка, писательница.

Париж – как много в этом слове для сердца русского сплелось… особенно для такого сердца, которое и слышать ничего не хочет о России, которую мы потеряли. Иллюзия того, что наша Святая Русь стонет под пятою большевиков, рассеялась еще год назад, когда вермахт вторгся на территорию Совдепии и наши записные оракулы вдруг обнаружили, что русский мужик не торопится выносить немецкому солдату-освободителю хлеб-соль, а, напротив, нашаривает припрятанную до поры дубину народной войны. Францию германцы завоевали чуть больше чем за месяц, и после нападения Германии на Большевистскую Россию многие из наших эмигрантов решили, что даже с учетом ее размеров советская власть кончится уже в конце лета. Однако Красная Армия погибала, но не сдавалась; на месте полков и дивизий, разбитых в приграничных сражениях, как по волшебству, из глубины необъятных просторов появлялись все новые и новые – только для того, чтобы с яростью кинуться на врага, погибнуть, отняв часть германской силы, и дать на поле боя место следующим. Кровь на русских полях потекла рекой. Германцы, и без того не отличающиеся особым человеколюбием, совсем озверели и обратили свою ярость даже против баб и ребятишек.

И в этот момент всесильное Проведение, бесстрастно наблюдающее за этой бойней с горних вершин, сжалилось над истекающим кровью русским народом и создало огромные Врата, распахнутые в другой мир. Звонко протрубила фанфара – и на поле боя появились ОНИ. Одни за непостижимость и непобедимость называли их «марсианами», по аналогии с известными порождениями фантазии Герберта Уэллса. Другие говорили, что они явились в наш мир для того, чтобы покровительствовать большевикам – уж слишком быстро власти Совдепии и пришельцы нашли общий язык. Но так ли это важно, тем более что вести из России доходили до нас с большим запозданием и сильно искаженными? Теперь уже германцы швыряли свои дивизии в горнило сраженья, будто сухие поленья, и победное пламя поднималось в небеса, возвещая о гибели тысяч врагов. Пришельцы из иного мира были стремительны и вездесущи, они окружили вермахт сеткой смертельных ударов, планомерно истребляя группу за группой. Германцам не помогли ни тысячи бронированных боевых машин[53], ни орды дрессированных белокурых убийц. Группа армий «Центр», сильнейшее объединение германской армии, пало под ударами пришельцев и большевиков, и в Третьем Рейхе впервые объявили государственный траур.

И вот тогда мы все поняли, что теперь живем в совершенно другом мире. Кого-то это порадовало, а кого-то – совсем наоборот… Одни радовались о спасении России от ужасов вражьего нашествия, другие с трудом расставались с надеждой еще при жизни увидеть крах большевизма, а некоторые предавались обоим этим чувствам одновременно (но таких было мало). В основном преобладали либо любовь к Родине, либо лютая ненависть к большевикам и принявшему их народу. Если первые были довольно молчаливы и выражали свои чувства только перед самыми близкими людьми, то последние соблюдали траур вместе с немцами, а когда им доводилось высказаться, изливали на слушателей потоки неистовой желчной злобы в отношении России и ее покровителей. И не большевикам покровительствует та сила, что пришла изменить наш мир (они лишь ее инструмент), а самой Великой Руси, раскинувшейся на одной шестой части суши. Много у нас таких – готовых идти хоть с самим дьяволом, лишь бы против большевиков, и их голоса перекликаются из радиорепродукторов и страниц оккупационной прессы. Но я не хочу о них говорить и называть их имена; пусть эти люди сгинут в безвестности подобно Герострату. И пусть все мы уже смирились с тем, что никогда не вернемся под родные березы, но это еще не значит, что мы не хотим нашей Родине счастья и процветания. Большевики рано или поздно уйдут в прошлое, а Россия останется, потому что она вечная.

Некоторые из нас, у кого имелись запрещенные коротковолновые приемники, слушали с их помощью Би-Би-Си или даже радио Коминтерна. И вот где-то полгода назад, под большевистский праздник Октября, среди других радиостанций, вещавших на коротких волнах, такие счастливчики услыхали вдруг позывные Голоса России. А если немного покрутить ручку настройки, то ту же станцию можно было услышать на немецком, английском, итальянском, французском, испанском и некоторых других языках, которые оказалось невозможно определить сразу так с ходу. Широчайший охват пропаганды, доступное изложение материала и почти полное отсутствие большевистских штампов. Эта радиостанция не собиралась агитировать слушателей за объединение пролетариев всех стран на платформе большевизма или за мировую революцию и неизбежное светлое будущее. Нет, главным ее интересом была война с Гитлером, которая по обычаям пришельцев велась буквально с рукой на пульсе событий. Слушатели оказывались в курсе всех важнейших событий, корреспонденты вели беседы как с солдатами и офицерами красных, ведущими войну с немецкой армией, так и с военнопленными двунадесяти языков, пошедших войной на Совдепию.

При этом надо отметить, что на каждом языке материал подается со своим определенным оттенком. Для русских эмигрантов по-своему, для французов по-своему, ну и так далее. Я девушка образованная и имею возможность сравнивать. Нам говорят, что Россия всегда остается Россией и что долг каждого русского – сражаться с напавшим на нее врагом. Если ты русский человек, то будешь любить свою Родину несмотря ни на что, и никогда не пойдешь на нее войной. Гражданская война закончена – и все те, кто после одна тысяча девятьсот двадцать пятого года не поднимал на Большевистскую Россию оружия, подлежат безусловной амнистии и реабилитации. Для остальных, кто решил с оружием в руках вернуться на родную землю вместе с немецкой армией, нет ни понимания, ни прощения, они достойны только вечного проклятия и забвения в веках.

Ну и, конечно же, звучали рассказы о том, что творила германская армия на оккупированных русских территориях, от которых у всякого нормального человека буквально кровь застывает в жилах. В германском министерстве пропаганды орут, что все это неправда, но наши друзья и русские и из французов, имевшие дело с немцами в прошлую Великую Войну, говорят, что бесчеловечные зверства против беззащитных как раз в национальном характере бошей.

Вместе с тем французам и представителям прочих оккупированных народов твердят, что освобождение близко, что Красная Армия и русские экспедиционные силы в скором времени разобьют вермахт и пройдут насквозь всю Европу – до самого Атлантического океана. Не знаю, как насчет танков, а вот огромные самолеты (как обычные четырехмоторные, так и похожие на наконечник копья) над нашими головами уже летают. Немцы называют их «убийцами городов», но, насколько я знаю, ни одного города они еще не разрушили. В основном их бомбы чрезвычайно метко падают на военные заводы. Если цели бомбардировок расположены в оккупированных странах, то «Голос России» заранее предупреждает о налете, чтобы мирное население держалось от этих мест подальше. Остальное доделывают слухи. Никакая полиция не сможет загнать на обреченный завод рабочих, так что его после этого можно было бы и не бомбить.

В последнее время среди интервьюируемых пленных все чаще стали встречаться французы – и те, кто пошел воевать против Совдепов добровольно, и те, кого мобилизовали по принуждению. Добровольные борцы с коммунизмом слезно плачутся за свою несчастную жизнь и молят о прощении, а насильно мобилизованные неприкрыто радуются тому, что остались живы в этом аду. Многие и многие полегли под пулеметным огнем и артиллерийскими обстрелами, прежде чем смогли поднять руки вверх. Из рассказов выживших получается, что в жестоких боях уцелели единицы. А еще этот «Голос России» сообщил, что большевики вступили в союз со «Свободной Францией» полковника де Голля (в Виши считают, что в генералы де Голль произвел себя сам) и поэтому всех пленных французов теперь передают функционерам этой организации. Мобилизованные насильно считаются военнообязанными и их тут же зачисляют во Французскую народно-освободительную армию, а добровольных борцов с большевизмом, естественно, сразу расстреливают. У тех французов, которые не признали капитуляции 1940-го года по отношению к своим соотечественникам, которые пошли воевать за Гитлера, нет ничего, кроме глубочайшего омерзения и лютой ненависти. И что самое интересное, руки у господина Сталина и его соратников при этом остаются чистыми, ведь расстреливают коллаборантов не их чекисты и даже не французские коммунисты, а офицеры контрразведки месье де Голля. Такая вот хитрая политика советских властей.

Англичан, помимо сводок боевых действий на Восточном фронте и отчетов-репортажей о бомбардировках Германии, усиленно потчуют предысторией нынешней Великой войны от Версальского договора, обусловившего глобальный конфликт в Европе, до Мюнхенского сговора, открывшего Гитлеру дорогу к завоеванию жизненного пространства. А потом детально, буквально по буквам, разъясняется, почему все произошло так, а не иначе, и почему, прежде чем напасть на Советский Союз, Гитлер атаковал своих покровителей из Англии и Франции. Мысль, которая при этом преподается радиослушателям, чрезвычайно проста. Если немецкие бомбы разрушили твой дом, на войне погибли родственники и друзья, то не вини в этом, дорогой Джонни[54], никого, кроме собственного правительства и депутатов парламента, который, ты Джонни, избрал собственными руками. Не пеняй ни на недостаточно стойких французов, ни на отошедших в сторону русских, ни даже на кровожадных немцев, а только на вечные британские интересы. И благодари Господа за то, что так легко отделался; в следующий раз Британия и вовсе может исчезнуть с лица Земли.

Ну а немцам и прочим представителям вражеских наций внушается, что Германия обречена на поражение, а Гитлер – на хорошую порцию яда, дабы ему живым не пришлось попасть в руки победителей. Участь его в таком случае будет печальна, могут даже отправить в клетку зоосада на потеху победителям. Ну и, конечно же, «Голос России» во всех подробностях рассказывал слушателям о зверствах германской солдатни, санкционированных этим человеком. В основном немцы в Третьем Рейхе стараются не вникать в то, что творят в других странах их отцы, братья, мужья, женихи и сыновья. Страусиная позиция: если голова спрятана в песок, то проблемы как бы не существует. Совсем наоборот – всю германскую нацию ждет коллективная ответственность за содеянное, и чем дольше продлится война, тем больше будет перед Россией и другими оккупированными странами долг начавших ее. На Германию надвигается военная машина неодолимой силы. Чем раньше немецкий народ спохватится и решится капитулировать, тем меньше будут его страдания.

В оккупированном немцами Париже в некоторых кругах эмиграции эти передачи вызвали взрыв ярости, ибо палец пропаганды русских пришельцев из двадцать первого века попадал им не в бровь, а прямо в глаз. Такими, например, оказались писатель Илья Сургучев, считавшийся неформальным главой союза русских писателей-эмигрантов, а также член нацистской партии Юрий Жеребков, ранее возглавлявший «Комитет взаимопомощи русских беженцев во Франции», а нынче заправляет делами в чисто германском «Управлении по делам русских эмигрантов». Эти организации оккупационные власти создали для контроля за русскими эмигрантами силами самих русских эмигрантов, настроенных самым антисоветским и прогерманским способом. Под эгидой этих организаций на оккупированной территории действует профашистское «Объединение русской молодёжи» и созданный по инициативе Жеребкова «Театр русской драмы», а также русскоязычный рупор германской пропаганды – газета «Парижский вестник», в которой все тот же Жеребков подвизался в роли главного редактора. Помимо всего вышеперечисленного, сей господин является связующим звеном между крайне правыми кругами эмиграции: Великим князем Владимиром Кирилловичем, считающим себя главным претендентом на российский престол, и генералом Бискупским, в настоящее время занимающийся формированием русского армейского корпуса в составе вермахта.

И вот двадцать второго ноября прошлого года, после двойного прорыва большевиков под Минском и крайне болезненной для немцев бомбардировки Берлина, в Париже созвали собрание, куда Жеребков пригласил наиболее видных представителей русской эмиграции. Я там была в качестве представительницы господина Милюкова, который по состоянию здоровья не мог приехать с неоккупированного юга Франции. В этом собрании господин Жеребков и произнес свою речь о том, к чему должны стремиться «истинно русские люди», живущие сейчас во Франции. Не могу сказать, что его слова понравились всем присутствующим (скорее, наоборот), но мнение определенной части эмигрантов, еще недавно готовых вместе с вермахтом идти в Россию наводить истинный порядок, он при этом высказал. Большая часть его выступления оказалась посвящена тому, чтобы обосновать политическую и этическую позицию этих людей, а квинтэссенцией этой речи стала чистая, незамутненная ненависть к русскому народу в обеих его ипостасях[55] – и наших современников, и пришельцев из двадцать первого века:

«…Вольные или невольные английские и советские агенты… – брызгая слюной в сторону аудитории, говорил Жеребков, становясь похожим на заходящегося лаем пса, – стараются разжечь в эмиграции ложнопатриотические чувства и постоянно твердят некоторым простакам: «Как, неужели вы, русские люди, радуетесь победе немецкого оружия? Подумайте: немцы убивают миллионы русских солдат, разрушают города, течёт русская кровь!» Есть даже такие (к счастью, очень малочисленные), которые уверяют, что долг русских – всеми силами поддерживать советскую армию, которая является русской армией, а Сталин – защитником национальных интересов. Тех же, кто с этим не соглашается, они обвиняют в измене Родине. Да, течёт русская кровь, гибнут русские жизни – но о них как-то меньше волновались, когда жидовское правительство в Москве уничтожало ежегодно еще большее количество людей. Неужели же жизнь в европейских странах заставила вас забыть все ужасы большевизма и то, чем является сам по себе большевизм? Вспомните миллионы жертв советского террора, сотни тысяч офицеров и солдат, десятки тысяч священнослужителей, десятки миллионов русских рабочих и крестьян, уничтоженных властью, которую некоторые уже готовы были принять за национальную! Наконец, вспомните ту страшную июльскую ночь, когда в подвале Екатеринбургского дома пролилась кровь Императора-Мученика и Царской семьи!! Ни один истинно русский человек не может признать убийц Царя, убийц миллионов русских людей национальным русским правительством, и советскую армию – русской».

Монархист, что с него возьмешь… Забыл, что только император Николай Второй в царствование которого было проиграно две войны и разгорелось две общенациональные Смуты, был главным и единственным виновником того, что произошло с Россией. Это ж надо было – все проиграть и при этом ничего не понять! И нечего все валить на одних большевиков. Думаю, что в деникинской контрразведке ОСВАГ пытали и убивали с ничуть не меньшим энтузиазмом, чем в ЧК, и степень братоубийственности в той гражданской войне была абсолютно одинакова с обеих сторон. Я не сторонница партии большевиков и их идей всемирного братства рабочих. Всегда были бедные и богатые, менялись только общественные формы, поэтому то, что господа революционеры делали тогда, взяв павшую в грязь власть, и по сей день кажется мне сейчас дикостью и безумием. Но я свидетельствую, что по части зверств все стороны Смуты были одинаковы. Я глубоко уверена, если бы мы все (правящий класс, как говорят большевики), помещики и капиталисты, включая царское семейство, не подготовили им почву, то никакие большевики ничего не могли бы поделать, невзирая ни на какой гений своего Ленина.

Проживая в Петрограде до 1918 года в самые свои юные годы, я лично была свидетельницей того, что позже большевики назвали Великой Октябрьской Революцией. А потом в самые горячие годы гражданской войны – девятнадцатый и двадцатый – мы с родителями проживали в Ростове-на-Дону, где красные, белые, казаки генерала Краснова (это отдельная песня), сменяли друг друга как в калейдоскопе. Только Махно не доходил до нас со своими отрядами. И вот ведь какая удивительная вещь: поезда из красного Петрограда в белый Ростов ходили пусть и не так регулярно и аккуратно, как до тринадцатого года, но все же ходили, несмотря на братоубийственную смуту и перечеркнувшие страну линии фронтов. И точно так же, на поезде, мы вернулись из Ростова в красный Петроград в двадцатом году…

И уезжали мы из Совдепии не на переполненных пароходах из Одессы, Новороссийска или Севастополя, и не ползком через финскую или эстонскую границу, а вполне культурно, на поезде, в двадцать втором году из Петрограда через Берлин, имея на то официальное разрешение советской власти. Мы с ней (советской властью) разошлись, но развод наш был оформлен полюбовно, без скандала и битья посуды. Мой тогдашний муж (Владислав Ходасевич) получил разрешение выехать в Европу для поправки здоровья, а я – для углубления образования. Не могу сказать, что все происходившее тогда доставляло мне премного удовольствия, но свидетельствую, что русский народ в своей подавляющей части встал на сторону большевиков, отчего их оппоненты и проиграли гражданскую войну, которую сами же и начали. И именно этот факт стал поводом для нашей эмиграции (ведь никто нас не гнал), а также причиной ненависти господ Жеребковых по отношению к собственному народу.

А может, эта злоба из-за того, что иногда дикторша «Голоса России» торжественным и строгим голосом начинает зачитывать сообщение о том, что где-то точечным бомбовым ударом самолета воздушно-космических сил уничтожен еще один немецкий военный преступник или враг собственного народа. Пришельцы из другого мира вообще любят точечные бомбовые удары, когда посреди внешне нетронутого квартала на месте важного учреждения или особняка высокопоставленного нациста зияет огромная воронка, обрамленная по кругу развалинами и домами с выбитыми окнами. Совсем другое дело англичане: чтобы добраться до такой цели, они ночными слепыми бомбежками зачастую готовы разворотить полгорода…

Пока я размышляла, мой пригородный поезд, на котором я время от времени добиралась в Париж из деревни Лоншен, склеротически скрипя сочлениями, остановился на вокзале Монпарнас. Все, конечная станция, состав дальше не идет. В деревню, в сорока километрах на запад от французской столицы, мы с Николаем Васильевичем (второй муж) перебрались еще в сороковом году. Там жизнь и дешевле, и сытнее, к тому же после оккупации Парижа немцами я потеряла работу в газете «Последние новости» – она закрылась перед самым приходом оккупантов; так что меня больше ничего не привязывало к большому городу. К тому же никому не придет в голову бомбить сельскую местность, в то время как Париж вполне мог стать целью вражеских ударов. Его и в самом деле бомбили, но уже после начала оккупации, и не немцы, а англичане, которые старались повредить отличные железные дороги Франции. По счастью, чтобы добраться до железной дороги, мне требовалось еще час ехать на велосипеде до ближайшей станции, так что место нашего жительства в этом смысле было вполне безопасно.

Но иногда мне все равно требовалось появляться в Париже, несмотря на угрозу бомбежек или попадания в облаву. Время от времени я навещала обитающего в городе, поблизости от вокзала Монпарнас, престарелого семидесятитрехлетнего Василия Алексеевича Маклакова, последнего русского посла, назначенного в Париж еще Временным Правительством, и его сестру Марию, сморщенную сухонькую старушку. Вот и сейчас в корзине у меня немудреные деревенские гостинцы для стариков, в том числе банка прошлогоднего домашнего варенья из черной смородины. С моей стороны это жест солидарности с этим умным и незаурядным человеком, прожившим бурную и яркую жизнь и в конце ее оказавшимся выкинутым на обочину.

В те времена, когда я еще ходила пешком под стол, это был блестящий адвокат, ученик Плевако и участник множества общественно значимых процессов. Одним из самых громких дел, выигранных им в те годы, было так называемое «дело Бейлиса». С момента образования в России кадетской партии Василий Алексеевич стал одним из ее лидеров, был депутатом второго, третьего и четвертого созывов Государственной Думы. В годы Великой войны он работал во Всероссийском земском союзе и в одном из передовых отрядов Красного Креста. Участвовал в деятельности оппозиционного Прогрессивного блока и оказался причастен к подготовке убийства Распутина. После свержения самодержавия участвовал в работе Временного правительства, в августе семнадцатого года был назначен послом в Париж, но прибыл к новому месту службы в день большевистского переворота в Петрограде, и верительных грамот вручить уже не успел. Де-факто вплоть до признания Совдепии Францией в двадцать четвертом году исполнял обязанности русского посла в Париже. Это именно он принял нас с Ходасевичем, отказавшихся от большевистского гражданства и ставших апатридами, и помог устроиться в новой для нас жизни во Франции.

Да и после того, как господин Маклаков потерял официальный статус, он до самой немецкой оккупации принимал бурное участие в общественной жизни русской эмиграции и связанных с ней французских и международных кругов… Ныне же все это превратилось в прах. Василий Алексеевич постепенно теряет слух, пользуется каким-то допотопным рожком, в который каждый раз требуется кричать. В свои немногочисленные наезды я старалась, как могла, развлечь его, просила говорить о прошлом. И он говорил. Но он уже был далеко не тем, каким я его знала до войны… его мучили немощи, и глухота, и одиночество, и, вероятно, предчувствие ареста. Начав терпеть новые поражения, оккупанты могут ответить на них только одним способом: арестами недостаточно лояльных им русских эмигрантов, даже если это абсолютно безвредный старик.

Один раз его уже арестовывали год назад, в апреле сорок первого. В тюрьме, где немцев он не видел, все делалось французами; его заставили написать «Записку» о русском масонстве. Там он объясняет, что: «потерявшие родину помогали друг другу», «на чужбине люди объединялись, чтобы вспомнить родину», «ни политики, ни каких-нибудь нарушений закона не было», – все только на почве личной, интимной привязанности; французы, которые его допрашивали, не хуже него знали все это. Его выпустили через четыре месяца. Он пришел домой. Ему забыли вернуть шнурки для ботинок, и он говорил мне, что вернули часы и брелки на цепочке, и слуховую трубу, а про шнурки забыли, и он сам забыл, и на площади Этуаль (почему он очутился на площади Этуаль, я забыла) он заметил, что волочит ноги…

Ну вот, подумав о бомбежках, я накаркала. Едва я успела выйти из здания вокзала и направиться в сторону одноименного бульвара вдоль улицы дю Депар, как в Париже начали выть сирены воздушной тревоги. Оглядываюсь по сторонам, потом смотрю в небо. Один только вопрос: это русские (в смысле советские) или англичане? Если русские, то бояться нечего. Тут поблизости просто нет ничего такого, что может вызвать их гнев. А если англичане, то надо срочно искать где укрыться, потому что бомбят они городские кварталы по принципу «на кого пошлет Бог, то есть черт». Звук мощных моторов приближается с востока, но там, откуда он исходит ничего не видно. Присматриваюсь к восточной части горизонта, откуда исходит звук – и наконец замечаю среди кучерявых облаков, уже значительно ближе к зениту, три маленьких блестящих крестика, разматывающие за собой в воздухе тонкие белые нити инверсионных следов.

Господи, думаю я, это именно они – «Убийцы Городов»! Летают всегда по три, и их моторы так шумны, что их слышно даже с очень большого расстояния. И хоть я не верю в страшные сказки, которые рассказывает берлинское радио о бомбах разрушительной силы, дотла выжигающих города одним огненным ударом, мне все равно становится не по себе. Сирены воют, люди мечутся по улице, торопясь в ближайшие бомбоубежища, а я вдруг понимаю, что на самом деле никакой опасности нет. Внутренний голос (несомненно, находящийся под влиянием российской пропаганды) говорит мне: «ничего не бойся, это же русские, а не какие-нибудь англичане»; я подхватываю поудобнее большую плетеную корзину и иду по улице прямо навстречу приближающимся самолетам. Деревянные подошвы моих туфель (мода военного времени) громко стучат по асфальту тротуара, корзина оттягивает руку, глаза невольно косят вверх, а губы шепчут: «Господи, спаси и сохрани…» Люди смотрят на меня как на сумасшедшую, и в тот момент, когда я вижу падающие вниз темные точки, вдруг понимаю, что внутренний голос впервые в жизни меня подвел.

И вдруг где-то высоко над нашими головами раздаются звуки: «хлоп, хлоп, хлоп, хлоп»… и падающие на город точки рассыпаются чем-то подобным пуху из вспоротых подушек. С некоторым запозданием я догадываюсь, что это листовки. Миллионы листовок, которые теперь ветер разнесет по Парижу и его окрестностям; сейчас они величаво опускаются на город призрачной пеленой. И вслед за этим листовками начнутся облавы, проверки документов и взятия заложников. Одним словом, это будет имитация бурной деятельности, которая позволит оккупационным властям думать, что они успешно борются с большевистским и российским влиянием на умы французов. И хоть количество немецких солдат в Париже за последнее время изрядно уменьшилось, на то, чтобы хватать безоружных людей, их вполне хватит. А потому теперь руки в ноги – и бегом…

Подошвы стучат по асфальту чаще и моя цель уже близка. Свернув на бульвар Монпарнас, я вижу на другой стороне старинную церковь Нотр-дам-де-Шам, а за ней, в глубине квартала, на маленькой тихой улочке, находится дом, где живут старики Маклаковы. Осталось триста шагов, двести, сто… Надеюсь, они предоставят мне убежище до той поры, пока все не утрясется? Уж лучше слушать повторяющиеся рассказы Василия Алексеевича о славных старых денечках, чем давать объяснения подозрительным жандармам, почему именно в этот день и час я приехала в Париж из деревни, или, попав в число заложников, ждать расстрела по какому-нибудь дурацкому поводу.

31 мая 1942 года, вечер, Южный фронт, селение Джуджулешты, неподалеку от впадения Прута в Дунай.

подполковник Петр Васильевич Погорелов, командир 4-й отдельной десантно-штурмовой мотострелковой бригады РККА.

Багровое солнце лениво садится на западе, бросая из-под нависших облаков последние золотые лучи. Это последний закат той эпохи, когда Красная Армия вела бои только на своей территории. Финляндия не в счет. Последние четверть века ее существования после аннулирования декрета о признании ее независимости оказались как бы не в счет. Вот бы и у нас так поступили с Украиной! Аннулировали задним числом – и все, нет такого государства, да здравствуют народные республики, хорошие и разные, которые после прохождения карантина, через референдумы можно принимать обратно в состав России. Примерно так, а не как у хохлов, для которых идефикс являются якобы отторгнутые у них территории, а проживающие на той земле люди для них не более чем крепостные, мнение которых никому не интересно. Но оставим пока хохлов в покое. Именно «пока». Когда вынесем здесь Гитлера ногами вперед – тогда вернемся и разберемся с теми, кто жег живьем людей, обстреливал города и ходил по Киеву в «маршах скорби», когда наши Экспедиционные Силы одну за другой перекручивали на колбасный фарш группы армий «Центр», «Север» и «Юг». Но это будет потом, а сейчас наша задача лежит по другую сторону реки Прут.

После полудня в бригаду доставили приказ: с наступлением темноты выдвинуться к береговой линии и с ходу, без артподготовки и прочего музыкального сопровождения, форсировать Прут. Можно было подумать, что это какая-то ошибка, но на самом деле ларчик открывается просто. Ширина русла реки тут, в нижнем течении, метров шестьдесят; но если левый, молдавский, берег – высокий и сухой, с четкой береговой линией, то на румынской стороне береговой линии как таковой нет: вода плавно сменяется камышовыми зарослями и ивняком, постепенно переходящим в заболоченный кустарник. Атаковать с запада на восток тут бессмысленно. На молдавской стороне условия для обороны вполне приличные, на румынском же берегу наступающим просто не от чего оттолкнуться. Именно по этой причине год назад на этом участке советские войска два месяца удерживали линию госграницы – ровно до тех пор, пока немцы, одержавшие победу в Уманском сражении, не замкнули кольцо окружения аж под Николаевым. Зато оборонять береговую линию с румынской стороны реки невозможно, да и не нужно; единственное направление, пригодное для наступления – насыпь, по которой проходят железная и шоссейная дороги, оканчивающиеся мостами через Прут. Мосты, которые сейчас, естественно, взорваны, расходятся от румынского берега подобно ножкам буквы «А». Там румыны устроили свой передовой опорный пункт – с расчетом на то, что заболоченный берег севернее и южнее этого места непроходим.

Настоящие рубежи обороны (которых несколько) проходят на несколько километров западнее Прута, вдоль ирригационных каналов, сбрасывающих в Дунай лишнюю воду с полей. Также в сильный оборонительный узел превращен город Галац, где с относительным комфортом квартирует большая часть румынских войск. Ведь именно через этот город, являющийся транспортным узлом местного значения, в данной местности проходят все железные и шоссейные дороги: что с востока на запад (вдоль берега Дуная), что с юга на север. Расчет румынского командования основывается на том, что пока советские войска будут форсировать реку в районе мостов и штурмовать узел обороны, румынские части успеют занять позиции, не попав при этом под артподготовку.

Задача наших войск, напротив – форсировать реку и уничтожить опорный пункт без всякого лишнего шума, чтобы не перебаламутить спящих румын. Этим займутся боевые пловцы, подразделения которых недавно пополнили Экспедиционные Силы. Их задача – уничтожить гарнизон опорного пункта, – так, чтобы тот не смог подать сигнала тревоги, – после чего наша бригада приступит к форсированию Прута севернее мостов, а саперно-мостовые батальоны начнут сборку наплавных переправ. Прут – это далеко не Днепр, и при насущной необходимости они смогут его буквально замостить своими понтонами, так что войска будут переправляться через реку аки посуху. В то время как войска, форсировавшие Прут в районе мостов, ударят по застигнутым врасплох румынам в лоб, нашей задачей будет обойти Галац по большой дуге и на рассвете, форсировав реку Сирет, захватить переправы через эту реку в тылу у румынской группировки.

После того, как мы выполним эту задачу, положение зажатых между Прутом и Сиретом румынских войск станет невыносимо тяжелым, особенно если со стороны Дуная по ним начнут работать мониторы нашей Дунайской военной флотилии. Ну а после того как Галац будет взят и все румыны в нем либо перебиты, либо пленены, перед войсками нашего фронта откроется прямая дорога на Бухарест, где уже не будет никаких вражеских войск, за исключением мелких гарнизонов.

31 мая 1942 года, 23:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего

К грядущему наступлению, назначенному на первый день лета, готовились не только майор Погорелов (бригада которого вот-вот получит наименование гвардейско-гренадерской) и дышащие ему в затылок войска подвижной группы генерала Рыбалко, 2-й ударной армии, а также 6-й и 12-й общевойсковых армий, нацеленных на Бухарестское направление. Хозяин главного кабинета Советского Союза также знал, что и прочие соединения Юго-Западного и Южного фронтов готовы к наступлению и на рассвете сделают очередной шаг на запад. Если перед войсками Южного фронта стояла задача выбить из войны Румынию и повернув на север, атаковать Венгрию со стороны слабо защищенной румынской границы, заставляя режим Хорти распылять и без того невеликие ресурсы, то перед Юго-Западным фронтом цели ставились значительно скромнее. Его соединениям требовалось без всяких хитростей оттеснить врага на двести-двести пятьдесят километров и с некоторыми изъятиями выйти на рубеж границы 1941 года.

Но прежде чем наступать дальше в Польшу, в западноукраинских областях требовалась капитальная зачистка от националистического элемента, поэтому во втором эшелоне вслед за армейскими частями вперед двинутся дивизии НКВД. Папка с названием «План Висла-2»[56] недавно побывала в этом кабинете, украсилась автографом «Согласен. И-Ст.» и вернулась в ведомство товарища Берии уже в виде документа, подлежащего безусловному исполнению. Территория СССР гораздо больше территории Польши, и «социальную базу» украинских националистов можно загнать в такие глубокие углы, что их потом не найдет никакой Шлиман. Отдельно документ предусматривал, что все лица, хоть в малейшей степени замаранные связями с бандитами, ни при каких условиях не должны иметь возможность сделать карьеру по партийной или государственной линии. И причина тому – не только история будущего, уже хорошо изученная как самим вождем, так и его помощниками по госбезопасной части, но и тот погром, который в Украинской компартии после смерти «Никитки» устроил временно пристроенный на хозяйство товарищ Мехлис. Иногда, разумеется, этот человек был слишком суров и бескомпромиссен (запрет на расстрелы сильно смягчил дело), но в основном он свою задачу выполнил: гноящуюся язву вскрыл и вычистил ее как умел.

Но операции Южного и Юго-Западного фронтов были, как говорится, только фасадом. В Южной бухте Севастополя на лидеры, миноносцы, тральщики и торпедные катера грузились подразделения четырех бригад морской пехоты, которым предстояло высадить десант на черноморском побережье Болгарии. Отдельно, в Камышовой бухте, подальше от посторонних глаз, на два тяжелых СВП, переброшенных из двадцать первого века, грузились батальоны морской пехоты Экспедиционных Сил. Один батальон высадится в Варне, один – в Бургасе. В морском порту Одессы на пароходы, прежде входившие в состав «Одесского экспресса», грузились войска будущего Балканского фронта, части 9-й, 18-й и 3-й ударной армии генерала Берзарина, которые должны высадиться в Болгарии вслед за морской пехотой. И если уж сопротивление Румынии не сможет сломать Южный фронт, то советско-болгарская группировка, вне всякого сомнения, поставит ее на колени. Со стороны болгар это будет возврат долга, образовавшегося после Вероломного нападения Румынии на братушек во Вторую Балканскую (межсоюзническую) войну.

При этом в тыл Румынии ударит только 18-я армия. 9-я армия повернет на юг и вступит на территорию Греции, дабы помочь тамошним антифашистским силам избавиться от немецкой и итальянской оккупации. Основную задачу операции решала 3-я ударная армия под командованием генерала Берзарина, которая, вкупе с частями морской пехоты, кораблями Дунайской флотилии и югославскими коммунистическими формированиями, двинется на север, вверх по течению Дуная, по направлению к Белграду. При этом советскому командованию требовалось продумать, как в одном экономическом флаконе совместить зараженных националистическими предрассудками греческих, болгарских и югославских товарищей. Как оказалось, есть вещи, которые впитываются сознанием с молоком матери и против которых потом бессилен даже пролетарский интернационализм. По крайней мере, поведение предводителей компартий этих трех стран мало отличалось от поведения буржуазных политиков тех же национальностей. Ну что поделать, если их подсознательные реакции, национальные симпатии и антипатии ни к коей степени не зависели от партийной принадлежности.

А ведь, помимо этих трех игроков, в составе второй антигитлеровской коалиции могут оказаться еще и румыны, потому что когда в Бухаресте поймут, что: «баста, карапузики, кончилися танцы», Антонеску может в тот же момент кувырком слететь со своего места под напутственные крики королевской семьи: «Пшел вон, проходимец!». При этом главным героем такого переворота станет не молодой король Михай, которому еще не исполнился и двадцать один год, а его мать, королева Елена Греческая и Датская – особа чрезвычайно деятельная, своевольная и настроенная в резко антифашистском ключе. Там железа в характере хватит на трех Маргарет Тэтчер. Впрочем, для местной Румынии еще ничего не предрешено. Королевская семья в Бухаресте может просто не успеть отреагировать, как в полном составе окажется в советском плену. Тогда им останется только каяться и молиться. Хватит с Советского Союза и царя Бориса, который выторговал себе совершенно шоколадные условия. Но со стороны его семьи перед СССР уже имелись довольно серьезные заслуги, а потому для хорошего человека Верховному Главнокомандующему ничего не жалко. Тем более что сработают все эти замечательные преференции для царской семьи только в том случае, если Борис Третий со своей стороны выполнит все условия тройственного соглашения.

Впрочем, на данный момент румыны для товарища Сталина выглядели как бесплатные мальчики для битья и источник большого количества неквалифицированной рабочей силы на стройках восстановления народного хозяйства. Правда, и восстанавливать нужно не так много, как в той, другой истории. Многие промышленные и сельскохозяйственные районы, в прошлом потомков разоренные почти дотла, тут совершенно не пострадали и продолжали давать военную продукцию, постоянно наращивая ее качество и количество. Харьков, Донбасс, Сталинград, Москва, Ленинград – заводы в этих старых промышленных городах работали с полной отдачей, зато на новых площадках уже устанавливалось оборудование, закупленное в будущем за золото. Конечно, Красноярскую ГЭС за полгода не построишь, но некоторые предприятия (или, скорее, отдельные цеха), расшивающие слабые места советских производств, уже начали давать первую отдачу. Жить с каждым днем становится лучше, и даже в чем-то веселее. Однако главное веселье начнется завтра, когда немцы и их союзники получат исторический пинок, от которого, как надеялся Верховный Главнокомандующий, они уже не оправятся.

Сноски 2

15

Это то явление, которое Дима-Колдун из «Закоулков Мироздания» называет «Энергией Хаоса».

16

Трежерис – обобщенное название долговых обязательств правительства США, происходящее от английского слова «Treasury», от которого возникло слово «treasuries»

17

Если отстраниться от курсов валют и пересчитывать оплату на унции (или килограммы) звонкого металла, то за счет научно-технического прогресса цена на промышленные изделия одинакового назначения и сопоставимого качества упала на порядок или больше.

18

ТНС-37 – танковая автоматическая пушка конструкции Нудельмана-Суранова, калибра 37 миллиметров, внебрачный гибрид местной зенитки 61-К и вертолетно-бмпшной 30-мм пушки 2А42. Всем хорошо российское изделие, только боеприпасов под него в СССР не выпускают, так что пришлось скрещивать его с самым близким по калибру советским образцом.

19

АСУО – автоматическая система управления огнем.

20

Уманская Яма – название временного лагеря для пленных, располагавшийся на территории карьера кирпичного завода в августе-сентябре 1941 года. Сами немцы заявляли, что в результате окружения 6-й и 12-й советских армий они взяли в плен 103 тысячи советских бойцов и командиров. Советские оценки потерь скромнее в два раза, но даже цифра в 54 тысячи пленных все равно зашкаливает. Из-за плохих условий содержания многие заключенные погибли в течение очень короткого времени. К тому же в самом лагере и на местах боев немцы со своими пособниками устраивали массовые расстрелы комиссаров, евреев, коммунистов, сильно ослабевших и раненых бойцов и командиров, а также всех тех, кто хоть чем-то не понравился арийским господам.

21

Матерью принца Умберто Савойского, как и прочих детей короля Виктора-Эммануила III, была королева Италии, урожденная Елена Черногорская, дочь последнего короля Черногории Николы Петровича.

22

19 апреля 1937 г. был издан декрет о запрете смешения итальянцев с эфиопами, 30 декабря 1937 г. – декрет о запрете смешения с арабами, а 5 сентября 1938 г. – декрет об ограничении прав евреев.

23

Река Самара, впадающая в Днепр напротив Днепропетровска, не имеет никакого отношения к той Самаре, которая на Волге. В свое время императрица Екатерина Великая привлекла на территорию России множество радикальных протестантских переселенцев из немецких земель, а уже они в местах своего нового поселения украсили ее карту Самарами, Мерефами и прочими библейскими названиями.

24

«Ратник» – российский комплект защитной армейской экипировки.

25

КНП – командно-наблюдательный пункт.

26

Мерефо-Херсонский железнодорожный мост.

27

В ставке ОКХ в бункерах располагались исключительно служебные и технические помещения вроде трансформаторных подстанций, в то же время казармы охраны и обслуги, а также жилье генеральского и офицерского состава размещались в каменных и деревянных строениях на поверхности, причем некоторые из них использовали заглубленные в землю бункеры в качестве фундаментов.

28

В нашем прошлом несколько месяцев спустя после того людоедского приказа 14 января 1942 года, под Полтавой, после охоты при 40-градусном морозе у Вальтера фон Рейхенау произошло внезапное кровоизлияние в мозг. Скончался он 17 января, прямо во время авиаперелёта из Полтавы в Лейпциг на лечение. И в дополнение ко всему, во время промежуточной посадки в городе Львов самолёт с его телом потерпел авиакатастрофу, врезавшись в ангар.

29

Гейдрих отчасти ошибается. Поскольку в этой версии истории потери РККА в начальный период войны гораздо ниже тех, что были в тот же период нашего прошлого, значительная доля командиров является «темными лошадками». Про них неизвестно вообще ничего, кроме того, что они сражались, погибли, пропали без вести или попали в плен. А в случае если боец или командир оказывались перед самой войной призванными на краткосрочные сборы, то их документы не фигурируют нигде и никак. Когда при Хрущеве в военкоматах уничтожали личные дела, в журналы учета перенесли данные кадровых командиров, военнослужащих срочной службы, а также призванных по всеобщей мобилизации, а о тех, кто был призван на сборы, позабыли. А ведь именно такими бойцами и командирами в угрожаемый период до штатной численности пополнялись «сушеные» до невесомого состояния кадрированные дивизии. И именно такие соединения, накачка которых личным составом производилась в конце мая-начале июня, и были брошены в бой в августе во время Смоленского и Киевского сражений.

30

Оценки историков колеблются между полутора и двумя миллионами тихих послушных французских военнопленных, которых Третий Рейх заполучил в результате весенне-летней кампании 1940 года.

31

О разнице в режимах содержания европейских и советских военнопленных говорит количество узников умерших и похороненных на лагерном кладбище в разрезе государственной принадлежности: СССР – 3709 человек; Югославия – 51 человек; Франция – 15 человек; Остальные – 7 человек.

Австрийский историк Кристиан Штрайт в своей работе «Они нам не товарищи…» констатирует: «Советские военнопленные были наряду с евреями той группой жертв, которая претерпела в национал-социалистической Германии наихудшую судьбу». Всего в процентном отношении к числу попавших в плен за все время Второй Мировой Войны в нацистских концлагерях погибло примерно 60 % советских военнопленных и 3,5 % пленных из стран коллективного Запада. Примерно, потому что во многих случаях гибель пленных происходила еще до регистрации их на сборном пункте, а значит, такие случаи никак не попадали в общую статистику.

32

Англичане (и прочие европейцы) называли Ивана Грозного Ivan Terrible, что значит «Иван Ужасный».

33

Операция «Катапульта» – общее название серии британских операций по захвату и уничтожению кораблей французского флота в английских и колониальных портах Франции в ходе Второй мировой войны. Операция была проведена Королевским флотом Великобритании после перемирия Франции и Германии для недопущения попадания французского флота под контроль Германии. Основным эпизодом операции была атака британским флотом французской эскадры в порту Мерс-эль-Кебир неподалеку от Орана (Алжир) 3 июля 1940 года.

34

РККА в мире «Врат» имеет в строю двенадцать миллионов бойцов и командиров (в полтора раза больше РККА нашей реальности) и фронт от Риги до Херсона протяженностью в 1700 километров – почти в два раза короче, чем в нашем прошлом летом сорок второго года. Поэтому армии на основных направлениях строятся в два, а кое-где и в три эшелона, которые в наступлении и при переходе к обороне будут сменять друг друга как пятерки в хоккейной команде. Первый состав воюет, второй – в резерве, третий – на пополнении и переформировании. А у противника, потери которого за сорок первый год были гораздо больше, чем в нашей реальности, все войска построены в один эшелон, при крайне незначительном количестве стратегических резервов.

35

В РеИ Василевский был назначен на должность начальника Генштаба в мае сорок второго года и занимал ее до февраля сорок пятого.

36

КОНУС – буксируемый самолетом матерчатый рукав, по которому ведут стрельбу как по воздушной мишени. Оценку результатов стрельбы производят по количеству пробоин.

37

Старик – прозвище маршала Петена во Франции начала 40-х годов. Потом, когда тактика умиротворения оккупантов себя не оправдала, его фамилию переиначили в Пютен, что значит «шлюха».

38

На самом деле ларчик открывался просто. По станцию Фастов, находящуюся на удалении 55 км от линии фронта, выпустили два полных пакета из реактивной установки «Смерч»: снаряженные ракетами напополам с термобарическими и кассетно-осколочными БЧ. Целью обстрела был эшелон с венгерским пехотным полком, перебрасываемым к месту прорыва из резерва.

39

В нашем мире это произошло только после войны, но тут по наводке советской разведки Свободная Франция могла и подсуетиться.

40

Марина Максимова ошибается, правда, не сильно. Женщин, одетых в военную форму или ее подобие можно встретить не в каждой европейской стране. Только в Великобритании имела место «Вспомогательная территориальная служба – женские отряды самообороны», в рядах которой проходила военную подготовку будущая королева Елизавета Вторая, да в Третьем Рейхе существовал «Союз немецких девушек», фюрерши которого одевались как раз в стиле милитари. Британских вспомогательных женщин полковник Перье видеть не мог, но вот на разнообразных деятелей и деятельниц нацистского режима за время плена насмотрелся предостаточно. И тут, уже на советской стороне фронта, в сопровождении нескольких штатских и военных, навстречу ему идет почти точная копия такой фюрерши, только без нацистской повязки на рукаве, а сопровождающий ее молодой человек одет в военную форму без знаков различия, подозрительно белобрыс и светлоглаз, как любой истинный ариец.

41

В связи с тем, что полоса ответственности группы армий «Юг» в осенне-зимнюю кампанию 1941-42 годов превратилась во второстепенный театр военных действий, лишенный подвижных соединений и пехотных резервов, никто Рунштедта от командования не отстранял. Тем более что его возможный сменщик Вальтер фон Рейхенау, командовавший 6-й армией, успел нагрешить по части военных преступлений достаточно, чтобы вместе со всем своим штабом оказаться удостоенным удара высокоточного оружия.

42

«гулять» вместе с вермахтом венгерская армия начала еще в апреле 1941 года в ходе Югославской кампании.

43

совершенно официальный титул, потому что считалось, что Миклош Хорти слаб здоровьем.

44

С 1938 по 1940 год генерал-лейтенант Густав Яни служил военным адъютантом у регента Хорти и, по всей видимости, входил в так называемую «партию войны». По крайне мере, такое обвинение ему было предъявлено на военном трибунале в послевоенной Венгрии.

45

Отечественный фронт – общественное объединение в нашей истории, возникшее в Болгарии летом 1942 года по инициативе БРП (коммунисты) как широкая коалиция антифашистских сил. В состав Отечественного фронта вошли:

– политическая группа «Звено» (присоединилась с 1943 года, после смерти царя Бориса);

– Болгарская рабочая партия (коммунисты);

– одна из фракций Болгарского земледельческого народного союза;

– Болгарская рабочая социал-демократическая партия (аналог меньшевиков);

46

Программа умерщвления «Т-4» (нем. Aktion Tiergartenstraße 4, «Операция Тиргартенштрассе 4») – официальное название евгенической программы немецких национал-социалистов по стерилизации, а в дальнейшем и физическому уничтожению людей с психическими расстройствами, умственно отсталых и наследственно отягощённых больных. Впоследствии в круг лиц, подвергавшихся уничтожению, были включены нетрудоспособные лица (инвалиды, а также болеющие свыше 5 лет). Сначала уничтожались только дети до трёх лет, затем – все возрастные группы.

47

Кирилл приехал в Болгарию только в 1926 году, через четыре года после сестер.

48

Военно-строительная организация, действовавшая в Германии во времена Третьего рейха. Организация названа Гитлером по имени возглавившего её Фрица Тодта.

49

Подвижная группа – смешанное временно-постоянное формирование, включающее в себя один мехкорпус РККА нового строя, одну мотострелковую или танковую дивизию Экспедиционных сил, одну гренадерскую механизированную бригаду, одну понтонно-мостовую бригаду, одну артиллерийскую дивизию РГК, и два-три кавкорпуса. В будущем такое формирование, возможно, утратит свой временный статус и станет называться танковой или механизированной армией.

50

Интересуясь «образом грядущего коммунизма в литературе 60-70-х годов», Сталин прочел кое-что из Ефремова и Стругацких, в том числе «Полдень, 22-й век», и сделал из прочитанного определенные выводы. А как же иначе он мог стремиться к тому, о чем не имел ни малейшего представления. У Маркса и Ленина про коммунизм только в самых общих чертах, без всякой конкретики, зато буржуазные пропагандисты вылили на этот светлый образ целую лохань дерьма.

51

О жизнерадостности и беззаботности итальянских солдат и офицеров свидетельствует следующая цитата: «Протяжённость итальянского участка обороны составила свыше 250 км. Рубеж проходил по берегу Дона, начиная с позиций 2-й венгерской армии и до позиций 3-й румынской армии в Вёшенской. На своём участке итальянцы создали слабую оборону: не выкопаны траншеи, не созданы эффективные оборонительные позиции.»

52

Партизанским приказом от 23 октября 1944 г. всем пилотам бывших ВВС королевства Югославии, находившимся на освобожденной территории, предписывалось явиться в Панчево (окрестности Белграда) и принять участие в окончательном освобождении родины от оккупантов. На призыв откликнулось 72 летчика, но вместо получения назначения в строевые части партизанские контрразведчики из ОЗНА (Отделения по защите народа), подчиняющиеся Ранковичу, объявили их предателями и расстреляли без суда близ села Ябука, недалеко от аэродрома. Вероятно, имелись опасения, что летчики будут способствовать возвращению в Югославию короля Петра. О подобном отношении Тито (по происхождению он был хорват) к летчикам ВВС Хорватии, которые массово покидали самодельную хорватскую армию, не могло быть и речи. Так, бывший хорватский полковник Франц Пирц стал первым командующим ВВС новой Югославии.

53

Дословный перевод немецкого термина «панцеркампфваген».

54

Джонни – собирательное имя для англичан.

55

Означенная речь действительно была произнесена господином Жеребковым в Париже перед белоэмигрантами 22 ноября 1941 года и воспроизведена здесь по книге Сергея Б. Смирнова «Роман с разведкой. Интернет-расследование».

56

Операция «Висла» – операция, проведенная в 1947 году силами Войска Польского и направленная на подрыв социальной, мобилизационной и хозяйственной базы украинских националистов УПА и ОУН(б), действовавших в юго-восточных районах Польши.

Сноски

1

Город Рованиеми располагается фактически на линии полярного круга.

2

Кайтсели – эстонская буржуазно-националистическая организация, айзасарги – латышская.

3

Франция капитулировала двадцать второго июня сорокового года, ровно за год до нападения на СССР.

4

О ливийской нефти в 1942 году никто и не подозревает. Геологоразведочные работы там начались в 1955 года, а в промышленных масштабах нефть в Ливии начали добывать с 1970 года.

5

В этом варианте истории японское командование не стало замахиваться на Австралию и Новую Зеландию (вследствие чего из их планов выпала и Новогвинейская операция), а сосредоточила усилия на прорыве в Индию.

6

Нёйиский договор – мирный договор (являвшийся частью несправедливой Версальской системы) заключённый между Болгарией, проигравшей Первую мировую войну в качестве участницы блока Центральных держав, и противостоящими блоку странами Антанты. Договор был подписан 27 ноября 1919 года в пригороде Парижа Нёйи-сюр-Сен (фр. Neuilly-sur-Seine).

Болгария теряла часть территории (свыше 11 тыс. км² или 1/10 территории страны и 1/7 населения), которая передавалась Греции, Румынии и Королевству Югославия.

Сумма наложенной на страну контрибуции составила 2,25 млрд франков золотом (407 млн дол. или 1/4 национального достояния), которые Болгария должна была выплатить в течение 37 лет.

Численность сухопутных вооружённых сил ограничена до 33.000, включая 20.000 – армии, 10.000 – жандармерии и 3.000 – пограничников. Призывная служба отменена. Военно-морской флот Болгарии сокращался до 10 кораблей; также Болгарии запрещалось иметь авиацию и любые виды тяжёлого вооружения.

7

Александр Голованов – фанат дальних стратегических бомбардировщиков, огромных, мощных и прекрасных, но он не в курсе, какое впечатление на солдат третьей панцергруппы, перебрасываемой по рокадным дорогам на выручку окруженной второй армии, произвели налеты тех самых «легких» штурмовиков Су-25. До того дня только у люфтваффе получалось срывать перегруппировку вражеских войск в прифронтовой полосе, так что бомбоштурмовые удары самолетов ВКС стали для немцев настоящим шоком.

8

Чтобы в таком случае самолет летел прямо, разворачивающий момент от ассиметричной тяги парируют рулем направления, который создает дополнительное лобовое сопротивление.

9

Газобаллонные автомобили на пропан-бутане изобрели как раз в Германии вол время второй мировой войны, потому что смесь этих газов являлась побочным продуктом при синтезе искусственного бензина.

10

В нашей истории авиация дальнего действия была выделена из состава ВВС РККА только в мае 1942 года, но в этой реальности такое решение было принято почти сразу после завершения Смоленского сражения.

11

Нам, авторам, крайне сложно понять, где эти деятели нашли у болгар арийские корни? Наверное, так же, как хорватские усташи, притянули за уши по принципу: «нашему забору двоюродный плетень». Когда-то предки нынешних болгар обитали на причерноморских равнинах по соседству с крымским готами и ариями-алананами. Родство – седьмая вода на киселе, и ведь туда же…

12

Отречься от престола.

13

Тырновская конституция (болг. Търновска конституция, официально Конституция Болгарского княжества, болг. Конституция на Българското княжество, принята 16 (28) апреля 1879 года) – первая конституция Болгарии (Княжество Болгария).

В разработке конституции принимали участие болгарские эмигранты с западноевропейским юридическим образованием. Принята учредительным Великим Народным собранием в Велико-Тырново. Содержала значительные по тем временам ограничения княжеской власти (правительство было ответственно перед парламентом, депутаты неприкосновенны), допускала избрание князя. Требовала в случае вакансии престола коллективное регентство из трёх человек. Предусматривала разделение властей и официальный статус БПЦ.

В 1893 и 1911 годах при князе (c 1908 царе) Фердинанде I в конституцию были внесены поправки, усилившие власть монарха и ограничившие демократию. Действовала до декабря 1947 года, когда была образована Народная Республика Болгария.

14

Товарищ Сталин имеет в виду королеву Викторию.