Бессмертие графини

Надежда Сакаева

Слоган: Проклятие вечности никогда не приносит счастья... лишь ЖАЖДУ и БОЛЬ

Книга является 2-ой в трилогии "Сказки для вампира", приквелом.

Если вы не читали "Сказки для вампира", то все равно поймёте смысл, так как истории отдельные (но лучше соблюсти очередность).

Пролог

Зачем я сделала это? Почему поддалась соблазну, согласилась на твои уговоры и обрекла на мучения, растянутые в вечности?

Я ведь знала, что граф не оставит этого. Не простит мое непослушание, потому что он просто не способен на прощение. Но наказывать меня... нет, зачем? Будучи моим мужем, он вдоволь осквернил мое слабое человеческое тело. А потом вынул из меня израненную душу. Потому что монстр, в которого я обернулась после, не имеет души.

Отчего же трепетный рыцарь Иероним превратился в циничного вампира Эшварда? Как граф смог сделать это и навязать тебе свой мир, а ты даже не воспротивился?

Моя вина, мое проклятие.

Я обрекла тебя на муки из-за своей слабости, своего эгоизма.

Тебя, мою кровь и плоть. Последнего, кто связывал меня с той девушкой, счастливой и беззаботной.

Человечной.

Той, кем я была, прежде чем попала в руки к графу, изменив свое имя, жизнь и судьбу. Прежде чем он сломал меня, исковеркал, а после скомкал и выкинул.

Прости меня за это.

И за то, что я планирую сделать.

Но больше так не может продолжаться.

Глава 1.

Стояла середина мягкого, теплого июля, девятьсот восемьдесят пятого года, когда я с трепетом и волнением готовилась к самому важному для меня событию – к собственной свадьбе. Ведь жизнь любой девушки (по крайней мере, в нашем, Западно-Франкском королевстве), будь то крестьянка, баронесса, или дочь торговца, делится на два этапа: до и после брака. Причем, второй – куда более длительный, осознанный и ответственный.

Отчасти, это страшно – провести остаток отмеренных господом дней с малознакомым, если не сказать, совсем незнакомым, человеком. Но ведь «стерпится-слюбится»?

По крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться, иначе жизнь обернется кошмаром. Хотя, моя мать, кажется, была счастлива в браке и никогда не жаловалась на выбор ее родителей. Я же решила, что приложу все усилия, дабы полюбить будущего супруга. И не просто полюбить, а прилежно исполнять роль заботливой жены – быть для него поддержкой и опорой в любой ситуации, сделать дом местом, куда он захочет возвращаться, родить ему детей.

Сама я видела своего жениха всего несколько раз. Не знаю, почему он выбрал именно меня, чем я смогла привлечь его, но родители мои радовались неимоверно. Еще бы, ведь породниться с графом, чьими вассалами мы и являлись, вовсе не плохо для дочери барона.

А я боялась, хотя и отчаянно боролась со своим непонятным, отчасти суеверным страхом.

Граф с первого взгляда показался мне опасным человеком. Нет, он был безукоризненно вежлив и галантен, но это были холодные, острые вежливость и галантность. А глаза его оставались мертвыми, пустыми. Он словно источал запах опасности, как источает его хищный волк, оскаливший зубы, готовый вот-вот вцепиться тебе в горло.

Сердце мое замирало рядом с графом, а душа по-крестьянски уходила в пятки.

Но меня готовили к семейной жизни, и я не могла противиться выбору родителей, тем более, такому выгодному. Даже если и не испытывала к своему будущему мужу ничего кроме страха.

Для самого графа это так же был первый брак. Когда-то он имел невесту, что погибла при очень странных обстоятельствах. Говорили, будто он сам погубил ее.

Ходили упорные слухи, что после помолвки, они стали оставаться наедине и граф жестоко над ней издевался. Он бил и унижал ее, а она ничем не могла ему противиться. В конце концов, она осознала, что не сможет терпеть это всю оставшуюся жизнь, и, не видя иного выхода разрешить свою судьбу, она покончила с собой.

Подтвердить эти слухи, разумеется, никто не мог, ведь женское сердце нельзя назвать открытой книгой. Да и, в конце концов, она могла выпасть с крепостной стены совершенно случайно – зубцы не так высоки, а у юной леди всегда может закружится голова. Но сплетни продолжали крутиться, а граф не спешил их опровергать. Он просто не обращал внимания на злые языки.

После этого случая граф больше не интересовался девицами в плане замужества, по тем же самым слухам, предпочитая довольствоваться служанками и распутными девками.

Несмотря на все сплетни, граф продолжал считаться в свете крайне завидным холостяком. Но все попытки владетельных сеньоров соседних графств заключить с ним союз оканчивались полной неудачей. Граф холодно отказывал, не желая выбирать себе спутницу жизни.

Из-за этого ползли все новые и новые слухи, начиная от того, что он раскаивается в смерти невесты и поэтому наложил на себя обет безбрачия, и, заканчивая тем, что он любил покойную и теперь не желает предавать ее свадьбой с другой. А особо злые языки и вовсе утверждали, что после того случая граф больше не интересуется девушками.

На фоне всего этого его сватовство ко мне выглядело еще страннее. Я не знала и никогда уже не узнаю, отчего именно я приглянулась ему, почему именно меня он выбрал...

Возможно, я просто была похожа на кого-то из прошлых его жизней. Кого-то, кого он любил (если такой человек, как граф вообще когда-нибудь был способен на любовь), но это так и останется тайной.

Все сплетни, насчет его предыдущей невесты, отнюдь не прибавляли мне уверенности в нашей будущей совместной семейной жизни. Но, разумеется, я оставалась покорной воле родителей.

Да и как могло быть иначе? Тогда для девушки не существовало такого понятия, как «свободный выбор». Замужество в пятнадцать лет, а после ты полностью во власти мужчины. Ты ждешь его у окна с очередной войны и рожаешь ему детей. А максимум своеволия и выбор, который ты можешь себе позволить – это выбор, вышивать тебе гладью, или крестиком.

Слухи о жестоком нраве графа отчасти подтверждал и статус захватчика церковной собственности. Этим он славился далеко за пределами графства, по всему Западно-Франкскому королевству. И это так же не радовало меня.

Но тогда я даже представить не могла, что могу воспротивиться указу родителей. А потому со страхом и ожиданием готовилась к семейной жизни с возможным тираном, искренне надеясь, что даже если часть слухов и окажется правдой, то моя покорность сможет смирить и его.

Я не отличалась дерзким нравом, как мой брат, хотя, это только мужчине можно и даже должно, быть дерзким. Именно брат унаследовал каштановые волосы отца и его неимоверную упрямство, фамильную черту баронов Фарго. А я пошла в мать, светловолосую, скромную, как и полагается приличной женщине.

Потому, я лишь ждала, пока родители устроят мою судьбу, готовая принять свою новую жизнь, какой бы она не была (хотя эта готовность вовсе не избавляла меня от волнений).

К тому же, в браке с графом было много положительного, что перевешивало все сплетни о нем – у него были деньги, власть, титул. Все, что так ценится в мужчине, и, несмотря на свой страх, я считала, что мне повезло с партией.

Брак с графом должен был поднять мое значение и позволить мне часто бывать при дворе герцога, или короля. Сам граф имел немалый вес в обществе, хотя не любил покидать пределы своего замка и на первый взгляд казался нелюдимым. Он являл собой поистине странное сочетание затворца, которому не нравится бывать на приемах, и одновременно графа, активно расширяющего свои владения, добавляя к своему имени все новые земли.

Значение короля неизменно уменьшалось в пределах его графства, а сам граф был самым могущественным феодалом на юге Западно-Франкского королевства. Кроме графства Тулузского, хозяйкой которого вскоре мне предстояло стать, он смог присоединить к своим владениям Готскую марку, а также был сеньором Нима, Альби и Керси. Неудивительно, что его значение при дворе было так велико.

Я отчаянно волновалась перед днем свадьбы и своей будущей жизнью, что ждала меня, как только я покину родительский дом. Сердце мое колотилось слишком часто, а сама я то пунцовела, сливаясь цветом с лепестками роз, что росли в нашем саду, то бледнела, как покойница.

Это волнение поселилось во мне с нашей первой встречи и не покидало меня ни днем, ни ночью, заставляя просыпаться задолго до рассвета. Было удивительным, что при таком раскладе мне удалось сохранить ровный цвет лица, приличествующий благородной девушке, а не поймать сыпь, или лихорадку.

Впервые я увидела его на помолвке, хотя до этого много слышала о нем от матери и отца. Больше, разумеется, от отца, что часто обсуждал с моим братом обстановку сил как в графстве, так и в королевстве.

Несмотря на свои тридцать пять, граф был удивительно хорош собой – глядя на него буквально захватывало дух. Конечно, я слышала сплетни о его красоте, но не ожидала, что они окажутся настолько ПРИУМЕНЬШЕНЫ. Мне едва удалось справиться с собой и опустить взгляд, как и должно незамужней девушке в присутствии взрослого мужчины.

Густые черные волосы, непривычно длинные, до плеч, мужественный овал лица, волевой подбородок и бледная, мраморная, кожа. Неудивительно, что многие дамы мечтали выдать за него своих дочерей (иногда казалось, что с тайной надеждой посещать его самого под благовидным предлогом, оставаясь на ночь).

Единственное, что выбивалось из ангельски-прекрасного облика – дьявольские глаза. Алые, голодные, они внушали настоящий ужас. Если бы не они – я бы могла влюбиться в графа без оглядки.

Он предлагал женитьбу, нисколько не сомневаясь в ответе, разглядывая меня своими голодными алыми глазами дьявола. Да и как он мог сомневаться в том, что барон, его вассал, согласиться отдать за графа свою единственную дочь?

Тогда нас представили друг другу и оставили познакомиться немного ближе наедине. Ну, настолько наедине, насколько может себе позволить оставаться незамужняя девушка со взрослым мужчиной – дверь была распахнута, и мои служанки ожидали меня сразу за порогом. Достаточно далеко, чтобы не подслушивать, но достаточно близко, чтобы видеть нас и не позволить нам вольностей.

Хотя сам граф ни о чем таком явно не помышлял.

– Рад был увидеть сегодня вас лично, – проговорил он таким холодным голосом, что об него, пожалуй, можно было заморозить пальцы. – Я много слышал о вашей красоте, и теперь вижу, что она действительно достойна всех этих похвал. Выша кожа нежна, как цветки фрезии, а глаза сияют ярче звезд.

– Благодарю вас, милорд, – ответила я, благосклонным кивком принимая полагающиеся в таких делах комплименты.

А про себя отметила, насколько прекрасен голос графа, разливающийся по комнате, точно мед. Пускай и очень холодный, кристально-острый мед.

– Сегодня я переговорил с вашим отцом, бароном Фарго. Он дал свое согласие на помолвку, – тем временем продолжал граф, отстраненно глядя куда-то в сторону.

– Ваше предложение – честь для нас, – размеренно отвечала я, держа спину ровно, а подбородок вздернуто.

Этот разговор (скорее дань вежливости, чем действительный способ узнать друг друга) совершенно не мешал мне размышлять о том, отчего граф решил вдруг внезапно просить моей руки.

Сам он уж точно не походил на пылкого возлюбленного, что увидев благородную девицу, потерял голову. Скорее наоборот, голову теряли девицы, но не сам граф. Так почему он выбрал именно меня, если у него были куда более достойные варианты? Нет, я, безусловно, была правильно воспитанной и красивой, со своим облаком пышных волос цвета спелой пшеницы и васильковыми глазами. Но на территории герцогства Аквитанского, а также соседних графств, были не менее красивые, зато более родовитые, незамужние девушки.

Однако графа, казалось, не интересовало, ни то, что я дочь барона, ни общественное мнение, ни даже мое приданное. Равно так же, как его не интересовала и я сама.

Хотя, стоило ли мне ожидать жарких юношеских слов любви? Граф был уже состоявшимся, серьезным мужчиной, вряд ли способным на глупости, какие творят распаленные чувствами молодые рыцари. Пусть комплименты его и были изысканными, но голос оставался ровным.

– И, разумеется, любой почел бы за честь быть на моем месте, – все также спокойно ответил мне граф, сверкнув своими дьявольскими глазами.

После этого наш личный разговор увял сам собой, и мы перешли из уединенных покоев в общую залу.

По случаю нашей помолвки отец закатил пир, что длился неделю. Все это время граф со своей свитой жил у нас.

Я привыкла к мужчинам в замке – у отца постоянно останавливались то шевалье*, то отдельные герои, спешащие на турнир в соседнее графство, а то и вовсе бароны из прилегающих земель. Однажды нас почтил и сам король Лотарь, проходящий со своим войском в графство Пуату.

Но граф (и его рыцари) вел себя на удивление тихо. Все его манеры, жесты и слова были холодны и отточены, и только в дьявольских глазах полыхало алое пламя. При своем статусе затворника, редко бывающего в обществе, он вел себя исключительно по-светски. Пил он мало и только привезенное с собой вино, хотя ради него отец опустошил погреба, достав лучшее. Еду же всегда оставлял почти нетронутой, что заставляло задаться вопросом, откуда же он берет силы?

А силы у него действительно были немереные.

Тяжелый двуручный меч он мог держать двумя пальцами и поговаривали, что он с легкостью переносит на себе рыцарского коня в полном обмундировании и даже с наездником.

В эту неделю мне довелось лично убедиться в его физических способностях.

Мы гуляли по саду, вышагивая впереди длинной процессии из оруженосцев, рыцарей и моих служанок. Мы делали это каждый день, после заката – граф предпочитал ночной образ жизни и не покидал пределов замка при свете солнца. Впрочем, этой его особенностью я была довольна – мне и самой нравились сумерки, когда не надо беречь кожу и укрываться зонтиком.

Эти прогулки были для графа чем-то вроде досадной обязанности жениха. Нет, его лицо оставалось холодным и непроницаемым, а голос исключительно вежливым, но адский взгляд полыхал скукой и ожиданием. Тем не менее, он исправно приглашал меня на вечерний променад, а я исправно соглашалась, хотя зачастую мы молчали, глядя в разные стороны, или говорили о какой-нибудь ерунде, вроде погоды.

Я стала замечать, что боюсь его присутствия все сильнее – сила зверя, которую он источал, заставляла желать быть от него как можно дальше. Когда же мы оказывались наедине, я тревожно опускала взгляд – дьявольские глаза прожигали мою душу насквозь, вспыхивая, словно тлеющие угли.

Я даже выказала свои чувства матери, но она лишь посмеялась, списав все на волнение после помолвки – страх граф внушал только мне. Брат, как и мать, считал его весьма завидным женихом, вежливым и обаятельным. И, разумеется, так же, не замечал его звериных повадок и дьявольских глаз.

Что ж, возможно, они оба правы – и все это лишь игра моего воображения? После разговора с родными я всю ночь убеждала себя перестать относиться к графу предвзято. Ведь виной моим опасениям были слухи и волнение.

Мне удалось успокоиться, и к завтраку я спустилась вполне счастливая. По крайней мере, до тех пор, пока не встретилась с графом. Его дьявольские глаза, полные крови, прожгли меня насквозь, а губы исказила жесткая усмешка. Пожалуй, это был первый раз, когда он изменил своему холодно-вежливому выражению.

В какой-то суеверной панике я огляделась по сторонам, но никто ничего не замечал, а граф вновь нацепил на себя привычную маску, спрятав звериную ухмылку.

– Дорогая, с тобой все в порядке? – ласково спросила меня мать, сохраняя на лице улыбку благовоспитанной замужней баронессы.

– Oc, ma maire**, – кивнула я и поспешила опустить взгляд в тарелку.

Когда же я, вновь подумав о графе, рискнула посмотреть на него из-под опущенных ресниц, клянусь, он снова ухмылялся!

Тем же вечером, на прогулке, я размышляла об этом, вышагивая рядом с графом, манерно опустив кончики своих пальцев на его холодный, даже через одежду, локоть.

И вот, когда мы проходили мимо складских построек – кузнечной, конюшни, пекарни – раздался неимоверный грохот. Я испугалась, но не успела ничего сделать, кроме как побледнеть. Граф среагировал моментально.

Оказалось, старая рассохшаяся яблоня, что росла во дворе, не выдержала груза плодов. Огромная ветка с треском отвалилась и летела на нас, но граф легко, едва ли не одним пальцем, откинул ее так далеко, что она улетела за крепостную стену.

«Зверь», – промелькнуло в моей голове.

Я больше испугалась не возможных увечий, а какой-то сверхчеловеческой силы графа.

Словно услышав мои мысли, он повернулся и на губах его вновь проскользнула та же ухмылка, напугавшая меня утром.

– Вас не задело? – несмотря на адский огонь в глазах и зверский оскал, голос был безукоризненно вежлив, и даже скучающ.

– Все в порядке, – успела пробормотать я перед тем, как к нам подбежали рыцари и челядь.

После этого случая отец проникся к графу еще большей симпатией (если, конечно, это было возможно), да и брат, казалось, видел в нем своего кумира. Впрочем, от брата, прежде служившего при графе оруженосцем несколько лет, ожидать иного было бы странно.

И только мне одной он изредка показывал свою усмешку зверя.

С того дня я стала невольно следить за графом и заметила еще пару странностей. Он, казалось, передвигался слишком быстро, хотя его походка всегда оставалась размеренной, как и должно правителю таких обширных земель. Кроме этого, иногда у меня возникало чувство, будто он читает мои мысли. А когда же я подумала об этом при нем, он усмехнулся, а кровавое пламя в его глазах вспыхнуло ярче. Также, он всегда оказывался там, где про него говорили, а его взгляд порой просто порабощал. Это было странное ощущение, когда он смотрел на тебя, и ты вдруг прирастала к месту, а в голове появлялось какое-нибудь нелепое, словно ЧУЖОЕ, навязанное желание.

Определенно, с каждым днем этой долгой недели граф пугал меня все больше и больше, и иногда мне казалось, что это его веселит.

А однажды произошло нечто такое, что вовсе едва не заставило меня упасть в обморок. И снова это было связано с графом (ну, или просто мне так показалось из-за его дьявольских глаз).

В последнюю ночь перед отъездом графа мне не спалось, и я вышла из замка, решив немного освежиться. Конечно, юной девушке не пристало разгуливать в темноте без сопровождения, но, во-первых, я уже была фактически замужем, во-вторых, знала замок как свои пять пальцев и в-третьих, я надеялась вернуться к себе в комнату, прежде чем кто-то заметит мое отсутствие.

В донжоне было темно, и только тусклый свет факелов отбрасывал на каменные стены рыжие тени. Я тихонько прокралась к выходу на крепостную стену и уже там смогла вздохнуть спокойно, не опасаясь быть замеченной. Конечно, стража патрулировала здесь, обеспечивая охрану нашего замка, но у меня оставалось в запасе еще несколько минут, прежде чем один из них пойдет сюда.

Я притаилась в тени от стены донжона.

Полная луна ярко освещала все окрестности, и с высоты мне было хорошо видно поле, окружающее наш замок, дорогу, ведущую к воротам и лес, что темнел вдалеке. И среди всего этого отчетливо выделялся чернильный силуэт, что очень быстро двигался к замку со стороны ближайшей деревни.

Я бы решила, что это дикий зверь, но силуэт был слишком высок и явно принадлежал человеку, хотя и двигался с поистине нечеловеческой скоростью. Не знаю, почему, но я вдруг четко осознала, что это граф.

Зажав себе рот рукой, чтобы ненароком не выдать себя звуками, я поспешила укрыться в замке и вернуться в свою комнату. Я не имела понятия, откуда взялась эта твердая уверенность: от того ли, что граф вечно разгуливал ночами, или же потому, что мне показалось, будто там, где у этого силуэта должно было быть лицо, я заметила два алых уголька глаз. Таких же, как у графа.

На утро следующего дня, я вновь увидела, как в отблеске света факела вспыхнули его глаза и уверилась окончательно, что по ночам он выбирается из замка. Когда он повернулся ко мне, сказать что-то учтивое, для поддержания беседы, я во всю размышляла, что же он мог забыть там, куда ходил и почему он двигался так невероятно быстро.

Словно вновь прочитав мои мысли, граф усмехнулся, и по моему телу разлился страх. Его дьявольские глаза, в которых плескалась кровь, смотрели на меня жестоко, хотя голос его даже не дрогнул.

– Совсем скоро мы увидимся с вами снова, – проговорил он на прощание, и в его словах мне почудилась явная угроза зверя, что напал на след своей жертвы и вот-вот совершит решающий прыжок.

------

* странствующий, без вассальный рыцарь

**Да, мама (окситанский яз.)

Глава 2.

Оставшееся до свадьбы время, я пыталась убедить себя, что все необычное, произошедшее за прошедшую неделю – лишь мое разыгравшееся воображение. Что во мне сказалось волнение неопытной девы и это просто пустые выдумки и расшалившиеся нервы.

Разве могут глаза человека так блестеть?

Разве может он ТАК усмехаться?

Разве опасность бывает ощутима?

В отсутствие графа (он отбыл сразу после своего зловещего прощания) и его звериной усмешки пополам с дьявольскими глазами, мне удалось хоть как-то внушить себе спокойствие.

Люди не умеют читать мысли и его взгляды просто совпадение. Его алые глаза вовсе не блестят от голода. Его оскал видела только я, а значит, мне показалось. Один человек может ошибаться, но мама, папа и брат – вряд ли. А семья моя просто боготворила графа, считая его не только богатым и родовитым, но и безукоризненно вежливым человеком, воплощенной мечтой будущего зятя. Значит и мне пора начинать так считать.

Вряд ли граф может быть так уж плох, или жесток, как о нем говорят, ведь сплетни всегда преувеличены.

Да, он твердый человек, что само собой разумеется, иначе он просто не смог бы управлять своими обширными землями, столь успешно их расширяя. Но разве станет он избивать собственную жену? Разве нужно ему будет притеснять меня, если в его вассалах так много знатных рыцарей, а благородное дело войны ждет его меча?

Надеюсь – нет и самое худшее, что меня ждет, так это скука одиночества из-за постоянного его отсутствия в своих владениях.

В преддверии торжества слуги суетились, и казалось, весь замок замер в нетерпеливом ожидании. Весь, кроме меня, потому что мое ожидание было больше тревожным и нервозным.

За неделю до дня венчания начали прибывать первые гости. Рыцари со всего баронства – вассалы моего отца – спешили исполнить клятву верности и выказать уважение, преподнеся подарки.

Приглашенных же от графа было мало – сказывалась жизнь затворника. Но, даже несмотря на это, за день до торжества в замке было уже не протолкнуться, а вся долина пестрела флагами – там расположились оруженосцы и менее знатные рыцари, которым не хватило места в пределах крепостных стен.

С вечера ворота не закрывали – крестьяне нескончаемой цепочкой несли талью для отца. Это были мешки муки, скот, птица. Казалось, что такое количество еды излишне, но на деле этого было мало, ведь пир предстоял не рядовой. Еще бы, единственная дочь сеньора выходит замуж.

И вот, наконец, настал апофеоз всего этого – день моей свадьбы.

Я проснулась рано, но в горле словно застрял ледяной комок.

Я безразлично наблюдала за тем, как служанки обтирают меня благовониями и помогают надеть свадебное платье. Я сама шила его с тринадцати лет и теперь могла оценить собственный двухгодовой труд.

Платье вышло красивым, бордового цвета, с верхней частью, усыпанной гранатами и рубинами, с широкими рукавами из ткани более светлого оттенка, и длинным подолом, вышитым золотом. Прежде я любила алый, но за неделю, проведенную с графом под одной крышей, он стал ассоциироваться только с его глазами хищника.

По завершении туалета, Франка, милая круглолицая крестьянка, что не так давно вышла на службу в замке, подпоясала меня широкой лентой, так же вышитой золотом и украшенной камнями, словно брызгами крови.

– Вы просто красавица, моя госпожа, – восторженно прошептала она, убирая мои волосы под платок.

– Спасибо, – я улыбнулась.

Ее замечание, такое простодушное, но искреннее, немного подняло мне настроение.

Наконец, к замку подъехал и сам граф со свитой.

Точнее, свита прибыла еще вчера, и я наблюдала с крепостной стены, как четко его люди ставят шатры, разводят огонь и организуют лагерь, приветствуя тех, кто уже успел обосноваться. Я разглядывала пестрые флаги с гербами графства и домов самих рыцарей, но так и не заметила, чтобы в главный, роскошный шатер, очевидно предназначенный для графа, кто-то вошел.

Впрочем, потом мне пришлось удалиться – солнце стало припекать, угрожая ожогами, и я укрылась в прохладной тени замка. Возможно, граф приехал тогда.

В любом случае, ночь он проводил за пределами крепостных стен и уже поутру торжественно въезжал в ворота сопровождаемый оруженосцами, знаменосцами и знатными рыцарями на крупных, мускулистых конях, укрытых разноцветными попонами. Все это выглядело весело и пестро.

Для меня граф взял повозку, разукрашенную затейливым орнаментом и гербом графства Тулузского – золотое очертание креста на красном фоне. Ее, как и свиту графа, я увидела еще вчера и тогда же вздохнула от облегчения. Повозка выглядела вполне добротной, даже роскошной, и была для меня куда предпочтительней седла, пускай и женского. Я с детства побаивалась лошадей и всегда старалась держаться подальше от конюшен.

Сам граф восседала на гнедом жеребце, что нервно поводил головой, громко фыркал и переступал с ноги на ногу. Облаченный в полный рыцарский доспех и длинный плащ он гордо смотрел с высоты седла. День выдался пасмурный, небо было затянуто тучами, и в этом блеклом свете граф казался гораздо бледнее, чем обычно, но тем ярче выделялись его глаза.

Бродячие барды, которые проходили мимо замка еще две недели назад и остались в нем в ожидании праздника, заиграли что-то торжественно-величавое, что как нельзя кстати подходило под внушительный облик графа.

За всем этим я, уже готовая к церемонии, наблюдала из узкой бойницы. Рядом топталась любопытная Франка.

Граф легко соскочил с коня, которого тут же увели конюхи и, сняв шлем, передал его оруженосцу. Последний преисполнился от этого такой гордости, что едва не выронил его, удержав только чудом.

Я захихикала. Конечно, в другой ситуации, я бы вряд ли позволила себе такое откровенное выражение эмоций, но сегодня волнение и страх взяли свое, к тому же, никто, кроме верной служанки, не видел меня. Но граф будто услышал мой смешок и посмотрел, как мне показалось, прямиком в темный провал моей бойницы. Я даже увидела, как вспыхнули алым его глаза.

После этого оруженосец замер на месте, словно окаменев, хотя граф не удостоил его ни словом, ни взглядом.

Настроение, поднятое комплиментами Франки, снова опустилось ниже погреба.

– Какой красавец, – тем временем восхищенно прошептала служанка, что заняла оставленную мной бойницу. – Вот что значит владетельный сеньор. Всем моим кавалерам до него явно далеко.

Я промолчала.

Если бы Франка видела его ближе, возможно она изменила бы свое мнение.

Тем временем, к графу навстречу вышел отец, преклоняя колено в выражении уважения. Граф выждал положенное время и благосклонно кивнул ему, позволяя подняться.

Все сопровождающие его рыцари к этому времени спешились. Челядь разбирала коней, и двор замка был заполнен людьми. Наконец, первая суета прошла, и образовалось некоторое подобие коридора, что вел к церкви.

Венчание решено было проводить в нашей призамковой часовне. По статусу ему бы более подошла церемония в соборе, торжественном и строгом, но граф пренебрегал подобными условностями и не оглядывался на мнение вассалов (да и сам выбор невесты говорил об этом).

Хотя, отчасти мне казалось, что выбор места венчания связан с его отношениями с церковью, что были, мягко говоря, натянутыми. Наверное, если бы брак можно было зарегистрировать как-нибудь иначе, без участия духовенства, граф с удовольствием выбрал бы этот вариант.

Когда мой жених скрылся в часовне, в мои покои вошел отец.

– Сегодня ты прекрасна, как никогда, моя милая, – улыбнулся он. – И я рад, что отдам тебя в хорошие руки.

– Спасибо отец, – я опустила глаза и коснулась подставленного локтя кончиками пальцев.

Барон Фарго величаво и торжественно повел меня вниз.

У входа в донжон теперь столпилась вся замковая челядь, желающая посмотреть на свадьбу единственной дочери сеньора. Отец был хорошим господином, и чернь любила его. Талья* в нашем баронстве была одной из самых низких в графстве, поэтому на барщине** крестьяне работали с некоторым энтузиазмом.

Едва мы показались на лестнице, как со всех сторон послышались вздохи восхищения. Похоже, Франка с отцом не соврали о моем виде.

Граф ждал меня у алтаря.

Уверенный, с поднятой головой и мужественным подбородком, он немного пригасил свой дьявольский взгляд и теперь смотрелся как просто красивый и могущественный сеньор, что знает свое достоинство.

Отец провел меня через часовню, передав мою руку графу, и отошел к прочим гостям. Из-за последних довольно просторная часовня показалась мне маленькой, как никогда.

Священник начал читать молитву. Делал он это гораздо быстрее обычного, то и дело поглядывая на графа и крестясь куда чаще.

Кажется, он вообще бы отказался пускать в святую обитель этого человека, если бы чуть поменьше дорожил своей жизнью. В его глазах читался суеверный ужас. Неужели, кроме меня есть еще люди, что считают графа страшным?

Сам граф не замечал этого, глядя строго перед собой. Его лицо оставалось маской из белого мрамора. Казалось, если церковь сейчас обрушится, или же прямо в него ударит молния, являя собой божью кару, он даже не шелохнется.

Я же опустила голову, отчасти желая, чтобы таинство поскорее закончилось. Я прежде любила бывать в церкви. Мне нравился этот запах, эта тишина и та особая атмосфера, что обычно царили здесь, но сейчас я боялась, что упаду в обморок из-за волнения и духоты. А может и из-за холодной близости такого невозмутимого графа, что даже не вспотел.

Закончив с молитвой, священник перешел к проповеди, сделав ее короткой, как никогда – всего пару слов о том, что жена должна почитать мужа и слушаться его во всем, а муж должен защищать жену.

А после – вопросы, на которые граф четко и уверенно отвечал «да», а я едва кивала, опасаясь, что, если открою рот, мой голос сорвется. Причем, на последнем, по поводу детей, мне вновь привиделась усмешка зверя и голодный взгляд алых глаз, брошенный в мою сторону.

Выслушав клятвы, священник благословил нас, нервно поглядывая на графа, и вот – я уже супруга.

Граф взял меня под руку, и я вновь почувствовала холод его пальцев, даже через ткань платья. Кажется, и зимой морозный воздух не так обжигает кожу, как его прикосновения.

По выходу из церкви прямо перед нами опустился огромный черный ворон. Он трижды каркнул, причем неимоверно громко, а после торопливо вспорхнул. И я могла поклясться, что он улетел от того, что поймал жесткий взгляд дьявольских глаз.

После церемонии все прошли в главную обеденную залу, где уже стояло несколько дополнительных столов. Но даже с учетом этого уместились не все – оруженосцы и простые воины расположились во дворе, куда так же натаскали столы.

Мы с графом сидели во главе, и я чувствовала себя неловко от такого количества внимания. Рыцари кричали здравницы, с плеском стукаясь кубками. Граф кивал, сохраняя бесстрастное выражение лица, но я видела – его глаза полыхают негасимыми кострами ада.

Челядь суетилась, меняя блюда с жареными поросятами, птицей и прочим. Вина не жалели – оно лилось через край, хотя граф и сегодня предпочел привезенные с собой запасы. Напиток в его золотом кубке был цвета его глаз, густым и тягучим и я прежде не видела чего-то похожего. Наверно, его долго выдерживали перед тем, как подавать на стол.

Отец лично наполнял его кубок, выражая свое почтение.

Когда крики стали громче, а кубки стукались так, что готовы были погнуться, барды сменили спокойную музыку, заиграв нечто более веселое.

Жонглеры, что прослышали о свадьбе графа и приехали за пару дней до церемонии в надежде получить серебра, завели танец. Они ловко подбрасывали тяжелые булавы, умудряясь попадать в такт. Гости ободряли их громким хохотом, хлопками и звоном монет.

После пришло время рыцарского танца. Мужчины показывали свое умение владеть мечами, и танец выходил больше похожим на поединок. Здесь подошел черед графа. Он выпил много кубков, но хмель не давал ему в голову, и лицо его не изменилось, оставаясь лишь холодной маской.

Он вышел из-за стола, подманив ближайшего рыцаря, и если бы это был турнир, граф наверняка одержал бы в нем победу. Он размахивал тяжелым мечом словно деревянной палкой, и делал это так быстро, что сталь сливалась в единую серебристую полоску.

Закончив под одобрительный гул, он слегка наклонил голову, а после посмотрел на меня и усмехнулся так, что по спине моей побежали мурашки.

Наконец, мы удалились, оставив пирующих праздновать. Граф проводил меня до покоев и оставил на попечение служанок.

Франка помогла расплести мне волосы, остальные сняли платье и обтерли меня теплой водой. И вот я легла на ложе, с ужасом ожидая прихода графа.

Все ожидания оказались напрасными, но не скажу, чтобы меня это огорчило. Я боялась этого и не была готова, потому что единственное, что я точно знала об этом – от меня требуется лечь на спину и раздвинуть ноги, а остальное мужчина сделает сам. И в первый раз будет больно.

Мой первый раз откладывался еще на один день, и я благодарила судьбу. Отчего-то я была уверена, что граф не будет нежен, или заботлив. Он вовсе не походил на такого человека.

Утром я была непривычно бледна и устала – сказалась бессонная ночь, когда я вздрагивала от каждого шороха и скрипа двери, ожидая своего супруга.

На рассвете пришла Франка, сообщив, что пора собираться. Конечно, можно было бы задержаться – пир в честь нашей свадьбы только набирал обороты. Но граф спешил увезти меня к себе.

Одевая меня в последний раз, Франка плакала и напоследок мы крепко обнялись. Я бы забрала ее с собой, если бы не ее мать, что была больна и не способна к путешествиям.

Граф ждал меня уже у ворот. Солнце, только поднявшееся над горизонтом, окрашивало его фигуру в розовый, а конь под ним нервно бил копытом. Кажется, ему, как и наезднику, не терпелось пуститься прочь отсюда.

Брат крепко обнял меня на прощание, отец поцеловал в лоб, мать – перекрестила. Я, вместе со служанкой, села в повозку, заваленную мягкими подушками, и приготовилась к долгому пути в замок, что должен был стать моим новым домом до самой моей смерти.

Так и закончилась моя жизнь с родителями, размеренная и спокойная, где самым большим волнением было посещение нашего замка странствующими шевалье.

Мне было немного грустно покидать место, где я провела все свои пятнадцать лет, занимаясь танцами, шитьем и этикетом. Хотя эта грусть не шла ни в какое сравнение с безосновательным страхом, который я испытывала к графу.

----------------------------

----------------------------

* талья - ежегодный налог, который крестьяне платили своему господину.

** барщина - обязательные работы крестьян за то, что феодал предоставлял им землю.

Глава 3.

Путь до Шато де Брус – замка, где чаще всего жил граф, занимал около двух дней, с учетом остановки на ночь. Раньше я никогда не покидала пределов собственного дома, и сейчас это казалось мне невероятно долгим путешествием.

Сам граф умчался вперед, едва посадив меня в повозку. Я только и увидела, как его конь скрылся где-то вдали.

Дорога давалась мне тяжело. На кочках повозку трясло нещадно и спустя пару часов пришлось просить об остановке. Служанка Рози, что поехала со мной, всячески старалась помочь. Она обмахивала меня платком и то и дело подавала кувшин с водой, но все было бесполезно – в итоге меня укачало.

Едва выйдя из душной кареты, я с трудом смогла сдержать спазмы, что рвались из меня. Только невероятная выдержка позволила мне оставить завтрак внутри и не показать его рыцарям графа.

На воздухе стало немного легче, хотя и тут солнце припекало голову, отнюдь не прибавляя здоровья и радости. Мы остановились посреди поля, и от этого зной ощущался гораздо сильнее, а нос щекотало пряными запахами цветов и трав.

Повозка моя ехала в центре конного отряда, порядком растянувшегося, и в отсутствии леса и деревьев я могла разглядеть многих рыцарей из свиты графа. Некоторых из них я знала – они прежде бывали у отца, останавливаясь в замке во время охоты, или же просто заезжая на пир. Других мне уже представили на празднике в честь помолвки, но все же, большая часть рыцарей, особенно простых однощитовых, была мне незнакома.

Не было среди нашего отряда и самого графа, что меня немало удивило.

– Простите, ваша милость, – рискнула окликнуть я ближайшего рыцаря.

Молодой, едва посвященный, он запомнился мне своими розовыми гладкими щеками, еще в прошлый приезд графа.

– Да, ваша светлость? – рыцарь соскочил с коня и отвесил поклон.

– Скажите, где мой супруг? – последнее слово сказать было довольно тяжело.

Все-таки я еще не до конца осознала, что больше не являюсь девицей на выданье, а стала замужней «моей светлостью».

– Милорд уехал в замок, готовить его для вашей светлости, – показалось мне, или действительно в глазах рыцаря мелькнул страх?

– Выходит, сегодня я его уже не увижу?

– Увы, ваша светлость, только по приезду в замок. Милорд умеет передвигаться быстрее остальных, – и снова рыцарь как-то отвел взгляд, а рука его дернулась, словно желая перекреститься.

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, привиделось ли, или же он действительно боялся графа?

Но рыцарь уже говорил мне комплимент и улыбался, розовея своими щеками.

От информации о графе и этих непонятных взглядов тошнота моя ушла, и мы снова продолжили путь.

Но сколько бы я ни вспоминала слова рыцаря, выражение его лица, так я и не смогла понять, был ли он напуган, как я, суеверно и безотчетно, или то было простое уважение и трепет перед графом, как перед сильным воином и пэром.

Когда мне снова стало плохо, и я уже хотела просить еще одну остановку – пришло время привала. Тряхнув меня в последний раз, возница зычно прокричал «тпрууу» и повозка замерла.

Я снова вышла на воздух, не без помощи Рози.

Вокруг стояла суета – оруженосцы собирали ветки для костра, стреноживали коней. Однощитовые рыцари сами обтирали взмыленные бока животных сухими листьями, водили их по кругу, давая остыть от долгой скачки.

Я же вознамерилась поговорить с кем-нибудь еще, чтобы попытаться выяснить новое о графе.

Мимо как раз пробегал оруженосец, и я поманила его пальцем.

– Да, ваша светлость?

Он остановился, держа под рукой охапку хвороста.

– Скажи, где мой супруг? – снова спросила я, решив, что это будет лучшим началом разговора.

– Милорд уехал готовить замок для вашей светлости, – кажется, он слово в слово повторил фразу того рыцаря.

Я вглядывалась в его лицо, но ни тени страха на нем не было. Наоборот, голос звучал с обожанием. Значит, в прошлый раз мне показалось?

Возможно, виной тому были тряска с дороги и общее плохое самочувствие, и я просто накручиваю себя? Все эти глупые разговоры о жестокости графа! Наверно, я сильно впечатлилась ими, и после этого уже во всем пыталась найти тень того, что ему приписывали.

Не зря же мой отец и брат относятся к графу с уважением, как к достойному рыцарю, славному воину и пэру Тулузских земель?

Отобедав сыром, хлебом и дичью, что рыцари подбили по дороге, мы снова двинулись в путь, остаток которого слился для меня в сплошное мучение. Я больше не могла уже думать ни о графе, ни о его дьявольских глазах и только силилась сохранить обед в животе. Рози делала все, что могла, хотя и сама была порядком бледна, и даже остановка на ночь не принесла мне никакого облегчения, а напротив, забрала последние силы.

В Шато де Брус мы приехали на закате следующего дня.

Сам замок находился на возвышенности. С одной его стороны протекала река, с другой же, той, откуда приехали мы, расстилалась небольшая деревушка. Две других крепостных стены упирались в горы, не слишком высокие, заросшие зелеными дубами, липой и кленом.

Дорога, минуя деревню, привела к мосту через неглубокий ров. Копыта лошадей сухо застучали сначала по дереву, а потом, когда мы проехали через ворота, настежь распахнутые – и по брусчатке.

Замок графа был значительно больше родительского, уже даже не замок, а крепость, что впрочем, и не удивительно.

Здесь был просторный внутренний двор с добротными хозяйственными постройками и множество башен на крепостной стене с узкими бойницами, предназначенными для защиты от осады и стрельбы из лука.

Все было сложено из прочных камней и выглядело внушительно и сурово. Мы пересекли двор и оказались у входа в донжон, главную башню замка, что выделялась своими размерами. Она была выше крепостных стен, увенчанная покатой крышей и шпилем, на котором плескался герб графства, все тот же золотой крест. С двух сторон к ней примыкали башенки поменьше.

Окна в донжоне, в отличие от крепостных башен, хоть и были узкими, стрельчатыми, но отличались красивой формой и даже витражами. Я легко могла представить, какой же чудесный вид на реку открывается с верхнего этажа.

Сам граф встречал нас у входа. Лучи закатного солнца освещали его закутанную в плащ фигуру, но лицо оставалось в тени капюшона и было не разглядеть – улыбается ли он, или же, как и обычно, хранит холодную маску безразличия.

Едва повозка остановилась, он сделал почти неуловимый взмах рукой и тут же прибежал расторопный паж, что подставил скамеечку и помог мне выбраться наружу.

Сам граф стоял неподвижно, словно мраморная статуя, рассматривая меня и глаза его то и дело вспыхивали алым. И только когда я оказалась рядом, он вытянул руку, ладонью наверх, приглашая. Я вложила кисть в его пальцы, в очередной раз едва сдержав порыв вырвать ее обратно. И почему его тело такое холодное, будто он только что побывал в горной реке?

В полной тишине мы вошли в донжон. Оказавшись в темноте, граф все же откинул капюшон, рассыпав свои черные волосы по плечам. Рози семенила следом, и от каменных стен гулким эхом отскакивало ее шумное дыханье.

Граф уверенно шел вперед и остановился лишь в центре одной из зал, где на каменных стенах висело оружие.

Сейчас мы были на втором этаже, но лестница, по которой мы пришли, поднималась и выше. Однако, похоже, что находится там, мне знать пока не следовало.

– Они проводят вас в ваши покои, – до остроты вежливо проговорил граф, и только сейчас я заметила двух скромных девушек-служанок, что стояли в самом углу, опустив глаза в пол. – Они же и покажут вам главную залу. Приходите, как будете готовы. До встречи, графиня.

И развернувшись, он вышел в противоположную дверь. Тогда это был первый раз, когда кто-то назвал меня графиней.

Замковые служанки были тихими, как мышки, и такими же незаметными. Едва мы оказались в моих покоях, как они тут же помогли мне переодеться и, обтерев тряпицами, стали заплетать волосы. При этом их лица сохраняли испуганно-покорное выражение. Я сразу заскучала по Франке – она была бойкой девушкой и с ее лица никогда не сходила улыбка. Сейчас мне этого не хватало.

Рози помогала им, но, словно поддавшись общему настроению, стала тиха и задумчива. А может просто ей все еще было не по себе от длинной дороги. Меня-то уж точно она порядком подкосила.

Конечно, сейчас больше всего хотелось лечь и отдохнуть, ведь два предыдущих дня я провела в повозке. Но граф ждал меня, а ослушаться его в первый же день замужества я не решилась. Я ведь так и не узнала, какой же он на самом деле. Кроме холодно-вежливых разговоров на отвлеченные темы, между нами не было никакого общения.

– Думаю, я готова, – кивнула я, когда с одеждой было покончено.

Сейчас на мне красовалось одно из тех платьев, что я привезла с собой, василькового цвета, так подходившего к моим глазам.

Никогда больше не надену красный. Пусть в моей жизни этого цвета будут лишь дьявольские глаза супруга и ничего больше.

Одна из служанок взялась проводить меня, другая же увела Рози, чтобы показать ей кухню и прочие помещения. Надеюсь, хоть ей удастся отдохнуть. Слугам позволительно больше, чем благородным – они могут расслабиться, когда мы будем держать лицо, ничем не показывая свой дискомфорт.

В большой зале уже собрались практически все рыцари графа, готовые снова поздравить нас с созданием семьи. Пир в честь нашей свадьбы здесь мало отличался от того, что был в замке отца пару дней назад.

Я сидела рядом с графом, занимая место хозяйки этого замка, но совершенно не чувствовала себя таковой, хотя и улыбалась изо всех сил, отвечала на комплименты и ни на секунду старалась не забывать, что я больше не дочь барона. Теперь я графиня Тулузская, а стало быть, должна соответствовать.

Сам граф молчал, не обращая на меня никакого внимания. Точнее, молчал он по отношению ко мне. Он отвечал на поздравления своих рыцарей, благосклонно кивал им и не забывал поднимать кубок, наполненный все тем же вязким вином.

Особое внимание он уделял мужчине, что сидел с другой стороны от него. Граф то и дело поворачивался к нему и что-то говорил, но так тихо, что я не могла расслышать. Мужчина, не больше двадцати лет на вид, с пшеничными волосами и суровым лицом бывалого воина, отвечал еще тише, и я лишь видела, как шевелятся его губы. Лицо при этом у него было отчасти печальное, хотя любой из вассалов графа почел бы за честь сидеть рядом с ним.

Высокое положение мужчины подтверждало и то, что он пил густое, темное вино, хотя ни у одного другого рыцаря я не заметила ничего похожего и даже мне слуги подали кувшин хорошего, но все же отличного от графского, напитка.

Мне стало любопытно, кто же он. Возможно, один из вассалов, что более всего отличился при последней войне? А что, я легко могла бы представить его на поле битвы, с окровавленным мечом, бегущего вперед с криками «Не посрамим честь!».

Но все же, спрашивать о нем у графа я не решалась и потому сидела, делая вид, будто все в полном порядке и нет в этой зале ничего, что могло бы меня смутить, пусть даже мой супруг не уделяет мне внимания. Уж лучше так, чем видеть этот дьявольский взгляд.

Я покинула пир сразу, как только это стало приличным и прошла в покои, что теперь были моими, дабы подготовиться. Первую ночь в замке графа я и не надеялась провести спокойно. Я точно знала, что уж сегодня мой супруг, и так задержавший брачную ночь, возьмет свое. А потому, освежившись и переодевшись, я легла, томимая ожиданием. Я бы не смогла заснуть, даже если бы от этого зависела моя жизнь, и потому просто лежала на роскошном ложе, какого никогда не было у родителей, и вглядывалась в темноту.

Минуты текли мучительно медленно, словно тягучий мед, но вот дверь заскрипела и я услышала шаги, пожалуй, даже слишком легкие – граф ходил, словно кошка.

Шаги задержались у кровати, и я зажмурилась, ожидая, что он вот-вот распахнет балдахин и возьмет меня.

Мне было страшно, но я надеялась, что это быстро закончится.

– Быстро это не закончится, – прямо над ухом послышался голос графа. – Открой глаза. Я хочу, чтоб ты смотрела.

Мне не хотелось этого делать, но я подчинилась. Граф, что бесшумно распахнул балдахин, возвышался прямо надо мной. Рубаха его была распахнута, обнажая белый мрамор груди, а дьявольские глаза алели в темноте. Он был решительно красив, но я по-прежнему боялась его.

В то мгновенье я даже не задумалась, откуда он смог узнать мои мысли, решив, что должно быть в страхе сказала это вслух.

– Откинь одеяло, – странно, но даже сейчас, в темноте спальни, стоя возле ложа своей законной супруги, тон графа был вежлив, точно он говорил о погоде.

Мне не хотелось исполнять его просьбу – никто прежде, кроме служанок, не видел моего обнаженного тела. Но волю мою словно сковало, и я осталась лежать под его пристальным взглядом, не смея даже прикрыться руками.

А граф просто стоял, ничего не делая, оглядывая меня с головы до ног.

Я была смущена до предела, но по-прежнему не могла пошевелиться и лишь краснела, не зная, что же будет дальше и что мне делать. Или, напротив, не делать.

Наконец, граф наклонился ко мне и провел холодным пальцем по моей шее. А после глубоко вдохнул, точно хищный зверь.

– Вкусная, – действительно ли он прорычал это, проводя языком по моей шее, или мне только послышалось. – Но не сейчас.

И граф снова отстранился, пристально разглядывая меня.

Я все так же не шевелилась, скованная таинственным мерцанием его алых глаз, но это, кажется, его больше не устраивало.

– Сегодня тебе понравится все, что я буду делать. Считай это свадебным подарком, – усмехнулся он, в темноте сверкнув своими сахарными зубами.

А меня словно накрыло незнакомой, но такой приятной волной. Ушел страх, что сковывал меня, заставляя вжиматься в перины, и тело затрепетало под прикосновениями холодных пальцев.

Стало совершенно не важно ничего, кроме очевидного: я, мой муж и наша близость, которая заставляла мои щеки алеть, а живот наливаться тугим жаром.

– Хмм... – прошептал граф, словно прислушиваясь к чему-то, – вот значит как. Знаешь, я сказал, что тебе понравится, но когда я рядом, понравиться может все, что угодно.

И схватив мои запястья так, что наверняка на них останутся синяки, он одним рывком закинул их наверх, сжав, словно железными тисками.

Но мне это нравилось.

Ногой он раздвинул мои бедра, нависнув надо мной, а после вошел в меня одним резким, грубым движением.

Но мне это нравилось.

Боль фейерверком взорвалась перед глазами, но тут же стала рассеиваться, с каждым толчком сменяясь чем-то иным.

Мне это нравилось.

– Скажи, ты хочешь еще? – спросил он, замедляя темп.

Я хотела.

Я не представляла, что можно хотеть чего-то такого, но мне было нужно это, и я кивнула.

– Не слышу, – нахмурился граф, до боли стискивая мои бедра.

– Хочу, – прошептала я, краснея.

Сейчас я словно забыла про приличия. Словно он заставил меня забыть.

– Тогда проси, – граф хищно усмехнулся, сверкнув своими дьявольскими глазами.

– Прошу, господин, – слова сами выскользнули из меня.

– Хорошо.

Он вышел и, развернув меня к себе спиной, резким толчком вошел снова. Тело снова пронзила боль, но это было не важно.

Лишь его холодные пальцы и ритм жестких движений, в которых не было и капли нежности, но которые доводили меня до экстаза.

Всю ночь граф заставлял меня умирать от удовольствия, позабыв про стыд, приличия и манеры. Он делал из меня грешницу.

И мне это нравилось.

Глава 4.

На следующее утро граф по-прежнему вел себя холодно. Я же краснела, стоило мне только посмотреть на его бледное лицо.

Я и сама не понимала, что это вчера было со мной. Словно кто-то руководил моей волей, и я делала то, что делала. Словно кто-то ВНУШИЛ мне чувствовать именно это, получать удовольствие именно от ТАКОГО.

Но все это глупые оправдания. Никогда я даже не подозревала что во мне сокрыто столько греха. Что я распутная.

Я даже боялась, что утром граф выставит меня прочь. Ведь разве позволено благородной и чистой деве стонать так громко от таких бесстыдных ласк? Разве можно смотреть так прямо, не опуская глаз? Разве уместно быть настолько активной? Это соответствует совсем другой профессии.

Но граф не стал предъявлять мне за это, или задавать вопросов насчет моего опыта (хотя откуда взяться опыту, если простыни говорили сами за себя). Он просто вел себя так, будто ничего не случилось. Будто не было между нами этой ночи, а были только вежливые разговоры о погоде.

И хотя еще утром я мечтала только об этом, думая, что просто не переживу, если граф станет напоминать о нашей первой ночи разврата, то сейчас мне стало немного обидно. Все-таки это он раскрыл во мне то, о чем я и не подозревала. Это его ласки и вкрадчивый голос заставляли меня вчера просить того, чего я вовсе и не хотела никогда прежде.

Граф, что сидел в этот момент рядом за столом, повернулся ко мне, вспыхнув дьявольскими глазами.

– Грязная девка, – прошептал он тихо.

А когда я, покраснев, хотела что-то ответить, он уже снова сидел с холодной маской вместо лица, и мне даже показалось, что мне послышалось.

Впрочем, возможно мне действительно послышалось?

По крайней мере, ни один из тех рыцарей, что сидели рядом, не повел и бровью. Только светловолосый воин взглянул на меня с какой-то смесью жалости и тоски.

Так и потекла моя жизнь в замке.

Дни мои были наполнены холодом и страхом.

Нет, все сплетни о нем оказались абсолютной ложью. Граф не был жестоким, не поднимал на меня рук и был вежлив и обходителен. Но он делал все это так, словно я была для него чужой. Случайно заблудшая в замок леди, что совсем скоро уедет, оставив лишь платок на память.

И иногда этот лед выводил меня из себя. Я не понимала, почему граф так себя ведет. Конечно, я не рассчитывала на безграничную, сказочную любовь (пускай и мечтала именно о ней, но ведь мечты на то и мечты, за них не судят).

Однако кроме любви есть и другие отношения! Дружба, теплота, забота, нежность, уважение... да все, что угодно, лишь бы не эта острая вежливость, что режет, точно меч рыцаря.

Возможно, проявляй граф ко мне днем чуть больше участия, я бы перестала его так отчаянно (и совершенно безосновательно) бояться. Это было странное сочетание.

Ночью из меня словно вынимали душу, вселяя в тело другую, распутную.

Ночью из холода между нами были только прикосновения графа, зажигавшие во мне огонь.

Ночью отступало все, что тревожило и я, словно ведомая чужой волей, творила то, о чем днем постеснялась бы и помыслить.

Ночью его алые глаза затягивали меня в свой грешный водоворот, а холодный мрамор кожи обещал наслаждение.

Ночью граф уже не казался мне опасным. Зверем – да. Тем, кто наполнен животными страстями, кто подавляет мою волю, заражая своим желанием.

Но не опасным.

Днем же страхи возвращались. И вновь мне казалось, будто дьявольские глаза читают мои мысли, будто губы его временами искажает усмешка, похожая на звериный оскал.

Эти чувства были настолько противоречивы, что иногда мне казалось, будто у меня два супруга – один горячий, страстный, похотливый и второй холодный, опасный, словно лезвие мизерикордии*.

Я не могла понять, почему граф не подпускает меня ближе, чем к своему телу, но при этом боялась, что однажды он сменит свой стылый лед на нечто другое.

И одновременно я хотела узнать его, но голодные глаза и жестокая усмешка заставляли меня трястись от ужаса. Я действительно разрывалась на части, не в силах осознать чего больше в моих чувствах – желания, страха... любви?

И я не понимала, отчего так происходит, отчего граф действует на меня подобным образом.

Иногда мне казалось, что причина его холода кроется в жарких ночах. Что он действительно сомневается в выборе супруги, и поэтому так ведет себя. Но ведь он до сих пор не вернул меня отцу (что было бы неизгладимым позором) и продолжал приходить в мои покои, а значит, дело было в другом.

Невольно я стала присматриваться к другим рыцарям, с надеждой узнать, у одной ли меня граф вызывает столько противоречий.

И иногда мне чудилось, будто в их взгляде, обращенном на графа, проскальзывает какой-то безотчетный, а потому и трудноуловимый ужас. Как если бы у него был брат-близнец, что на глазах у всех совершил массу гнусностей. Вроде и понимаешь, что это был не он, а брат, но когда они так похожи...

Все это только путало меня еще больше, заставляя чувства смешиваться окончательно и размышлять, а не придумываю ли я? Не пытаюсь ли просто найти соответствия для своего страха и потому вижу то, что мне подходит, а вовсе не то, что есть на самом деле?

И только один суровый светловолосый воин смотрел на графа с абсолютно иным выражением, которое я не могла отличить, но зато точно знала – уж это мне не чудится.

На меня же воин кидал взгляды полные жалости. И в этом тоже я была абсолютно уверенна.

Иногда мне казалось, будто он вот-вот скажет мне что-то важное. Но он смотрел на графа, холодно-безразличного, и лишь опускал глаза.

И я так и не узнала, кто же он такой.

Граф обращался к нему просто по имени – Викторий – и, казалось, выделял его среди прочих своих вассалов. Спросить же, кем ему приходится этот рыцарь, я не решалась – слишком пугал меня холодный вид графа, а потому я просто кидала в сторону воина любопытные взгляды.

Однажды все же эта загадка прояснилась.

– Викторий – мой друг, – как-то странно усмехнувшись, сказал граф, когда я в очередной раз смотрела на этого сурового мужчину, так не похожего на остальных. – И, кстати, отличный солдат.

– Солдат? – переспросила я, подумав, что он имел в виду воина-рыцаря.

Сам же Викторий в это время стоял довольно далеко, чтобы услышать нас, но все же на секунду отвлекся и посмотрел в нашу сторону.

– Да, солдат, – охотно пояснил граф. – Сын серва**, которому пришлось сражаться вместо того, чтобы сеять.

Серва? Крепостного крестьянина? Значит, и сам он...

Это было немыслимо, пускать на такое место обычного простолюдина!

Уже то, что он сидел со знатью должно было коробить рыцарей, так еще и рядом с графом... а ведь он даже не оруженосец!

Нет, я всегда вполне лояльно относилась к слугам, но все же, такое вопиющее нарушение этикета! Да еще не каким-нибудь странствующим шевалье, а пэром, сильным и могущественным! Тем, с кого, наоборот, остальные должны брать пример!

Кажется, мои мысли слишком четко отразились на моем лице, потому что в следующую секунду взгляд дьявольских глаз прожег меня насквозь.

– Это мое решение и осуждать его я никому не советую, – процедил граф и отошел к Викторию.

Больше я не поднимала эту тему, тем более что остальных рыцарей этот факт нисколько не смущал.

Впрочем, вскоре я поняла, что Викторий вполне даст фору любому лорду своим острым умом, манерами и идеальной памятью. А еще он умел и любил танцевать, и наблюдать за ним в такие минуты было настоящим удовольствием. Сам граф на пирах уделял мне только первый танец (и то, делал это холодно, словно отдавая дань ритуалу вежливости), а после чинно сидел во главе стола, а я рядом с ним.

Постепенно я свыклась с тем, что у графа свои причуды касательно Виктория, равно как и с тем, что сижу за столом рядом с сыном серва.

Но вот то, к чему я все же никак не могла привыкнуть, то, что не давало мне успокоиться – был сам граф.

Иногда, стоило ему куда-то уехать, пускай даже ненадолго, как я начинала метаться в стенах замка. Оставаясь в одиночестве, я никак не могла успокоиться, не могла найти себе место. Словно мне НУЖНО было его присутствие рядом, его холодные прикосновения по ночам и даже тот жуткий, сверхъестественный страх, что он внушал мне днем одним лишь своим присутствием.

Словно я стала ЗАВИСИМА от него за эти несколько месяцев брака.

Конечно, жена всегда зависит от мужа, но я никогда не думала, что это следует воспринимать настолько буквально.

Или же, мои чувства все же стоит называть любовью? Но как же не проходящий страх? Разве можно бояться любимого? Разве можно любить того, о ком ничего не знаешь?

Прежде я испытывала такие чувства только к отцу, матери и брату. Но то было что-то нежное и совершенно без страха.

Чувства к графу были какие-то не такие. Какие-то БОЛЬНЫЕ. Особенные, не похожие ни на что. Неправильные, неуместные.

Единственное, что утешало меня, так это надежда на ребенка. Возможно, наследник заставит графа сменить дневной холод на тепло? Возможно, и меня он заставит сменить страх и зависимость на нежность? Возможно ИСПРАВИТ то, что я даже не могу назвать любовью?

Впрочем, кроме моих странных чувств к графу, куда больше меня пугала та вторая «Я», что просыпалась от прикосновений его холодных пальцев каждую ночь.

По утрам я сожалела, я стыдилась своего поведения, но наступал вечер, и я уже не могла себя контролировать. Я молилась, я просила вынуть из меня ЭТО, но все было бесполезно и стоило только графу отдернуть тяжелый полог балдахина, как я переставала существовать сама по себе, растворяясь в нем. В его грубых объятиях и жестоких прикосновениях.

Все это съедало меня, заставляя чувствовать себя неправильной, грешной, грязной. Ведь мать моя никогда не рассказывала, что от ЭТОГО можно получить такое удовольствие. Наоборот, ЭТО было вроде долга. Супружеского долга, необходимого для того, чтобы получить наследника.

И женщина должна была отдавать этот долг, а не наслаждаться, как портовая шлюха. Мужчина может получать удовольствие, женщина – нет.

Выходит, я портовая шлюха?

Я ненавидела себя, пыталась бороться, но все было бесполезно – по ночам граф становился хозяином моей воли, и тело мое начинало жить собственной жизнью, не обращая никакого внимания на благочестивость мыслей.

Я бы хотела рассказать об этом кому-нибудь, но это не представлялось возможным. Рози, что помогала мне во всем, была надежной, но делиться таким со служанкой... нет, как бы стыд меня не мучил, это было бы слишком.

Священника же у графа не наблюдалось из-за его сложных отношений с церковью, и я даже не могла исповедаться. Хотя, не представляю, как смогла бы рассказать об этом на исповеди и не сгореть от смущения.

Поэтому я в одиночку несла груз своих грехов, что рос с каждой ночью, и уже распрощалась с раем, приготовившись гореть в аду за то время, что проводил со мной обладатель дьявольских глаз.

Наверно, если бы я своими глазами не видела, как он входит в церковь, я бы всерьез решила, что граф – сам Сатана, что поднялся на землю для совращения моей прежде невинной души.

Лишь многим позже я поняла, что, по сути, так оно и было.

***

Чем дольше я жила в замке, тем сильнее становились противоречия, раздиравшие меня.

Как это было и с чувствами к графу, когда я сначала боялась его, но после привязалась духовно и физически, так это стало и с моими грехами.

Раскаяние начинало все больше уступать наслаждению. Я словно ХОТЕЛА, но не могла жалеть о ночах, проведенных под белым каменным телом.

И это тоже меня пугало. Как низко я смогу опуститься в погоне за этим наслаждением? И есть ли еще куда ниже?

А потом начались провалы в памяти.

Хотя, может они начались и раньше, но поглощенная внутренней борьбой с распутством и странными чувствами к графу, я их просто не замечала?

На самом деле, это были не совсем провалы. Возможно, если бы не Рози, я бы никогда и не узнала о них.

– Госпожа, вы так изменились после замужества, – заметила она, заплетая мне косу.

Других служанок я старалась задействовать как можно меньше. Отчего-то челядь этого замка не внушала мне доверия. Странно, не правда ли? Но все же, не страннее того, что творилось внутри меня, что происходило со мной. Не страннее дьявольских глаз графа, пожирающих меня изнутри. Не страннее его голодной усмешки, от которой по коже бегут мурашки.

– Разве? – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно нейтральнее, отгоняя эти мысли о странностях, что влезли так некстати.

– Да, – Рози серьезно кивнула. – Я так давно не видела вашей улыбки. А иногда вы настолько отвлечены, что я даже пугаюсь. Как вчера, например.

– Вчера?

– Да. Вы шли к себе в покои, и я уж решила идти за вами – вдруг понадоблюсь? Но граф появился из ниоткуда и отослал меня на кухню. А у вас тогда было такое лицо, словно это и не вы вовсе, – несколько путано объяснила Рози и в испуге замолчала.

Все же, я теперь графиня, а она – лишь служанка и не ей судить о моем лице.

Но я пропустила это, потому что сейчас меня волновало совсем другое – я не помнила ничего, о чем говорила Рози.

Наоборот, я была совершенно уверенна, что весь вчерашний вечер провела за вышивкой и уж точно не разгуливала по замку.

Я попыталась вспомнить детали. Может, действительно, просто задумалась?

Но нет. Вот я обедаю с графом, а после он провожает меня до покоев, и я не покидаю их до самого вечера, занимаясь рукоделием. И никакой Рози в коридорах. Служанки пришли уже гораздо позже, чтобы переодеть меня ко сну, и то, Рози среди них не было.

Однако если сам обед я помнила в самых мельчайших деталях, то последующее было странно размыто. Например, я не смогла припомнить, что же именно я вышивала и куда после положила неоконченную работу.

Рози стояла молча, ожидая пока я заговорю с ней. А я все пыталась понять, почему же тема рукоделия выскальзывает из памяти?

– Наверно, я просто устала, – наконец проговорила я и Рози вздохнула с облегчением, услышав, что в голосе моем нет гнева, лишь растерянность.

– Вам надо больше спать, госпожа.

Это замечание заставило меня покраснеть.

Не думаю, что Рози имела в виду что-то ТАКОЕ – в ее голосе звучала искренняя забота. Но все же, фраза попала в самую грешную часть моей души, что до ночи пряталась в дальнем углу. Действительно, я стала спать куда меньше прежнего – граф не давал мне этого.

– Ты уверена, что это было вчера? – наконец спросила я, вернув лицу нормальный цвет кожи и справившись со смущением.

– Абсолютно.

– Ладно. Ты можешь идти, – я махнула рукой, отсылая Рози из покоев.

Сейчас мне хотелось остаться одной. Раз за разом я прокручивала вчерашний день от самого утра и до того момента, как пришел граф. И раз за разом пыталась вспомнить, куда же положила свое шитье. Но все было бесполезно. Я даже попыталась его найти, но в привычном месте оказались лишь мои старые работы, оставшиеся такими, как я их помнила.

«Может, Рози все же ошиблась? Она же служанка, что с нее взять?» – с надеждой подумала я.

Однако случай запомнился и теперь каждый раз, во время подготовки ко сну, я стала вспоминать, как прошел день.

Лучше бы я этого не делала! Лучше бы я жила ни о чем не подозревая!

Но после разговора с Рози выяснилось, что провалы в памяти у меня бывают довольно часто – раз в два-три дня. И так же, как и с рукоделием, я будто знаю, чем занималась в это время, но не могу припомнить никаких деталей.

Почему?

Что действует на меня таким образом? Раньше я никогда не жаловалась на проблемы с памятью! Тем более, такие выборочные. Разве не странно, что я могу показать каждое место, которого касались холодные пальцы графа ночью, но не могу найти свое шитье, что оставила несколько минут назад?

Это пугало меня и заставляло задуматься о причинах таких явлений. Однажды, когда я в очередной раз размышляла над этим, сидя за столом рядом с графом, он посмотрел на меня, а после усмехнулся.

Я убеждала себя, что усмешка его относилась к другим вещам, но внутренний голос твердил, что именно мои провалы в памяти его рассмешили, хотя я и не говорила о них вслух.

--------

*мизерикордия, кинжал милосердия  — кинжал с узким трёхгранным, либо ромбовидным сечением для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов. Кинжал милосердия использовался для добивания поверженного противника.

**серв - крепостной крестьянин средневековой Западной Европы. Сервы несли более тяжёлые повинности, чем другие категории зависимого крестьянства, не могли распоряжаться своей личностью и имуществом.

Глава 5.

Я молилась и надеялась, потому что ничего иного мне просто не оставалось.

Молилась об исчезновении моей распутной, ночной стороны, так ненавистной мне. И надеялась на выздоровление моей памяти, провалы в которой неимоверно пугали меня.

Но и молитвы, и надежды оказались напрасными. Кажется, ничто не могло остановить меня ночью, стоило мне только увидеть бледное тело графа, твердое как камень, прекрасное и холодное, как горный ручей.

Едва я видела его дьявольские глаза, так пугавшие меня днем, как мою волю словно сметало невидимой, но мощной силой. И я не могла противиться этому, не могла просто взять себя в руки и быть сдержанной, как и положено благородной графине. Наверно, если бы в этот момент с небес грянул гром и сам Господь сказал бы мне остановиться - я бы его не послушала.

Я одновременно и хотела, и не хотела всего этого. Хотела извиваться и кричать, чтобы потом, вспоминая о прошедшей ночи, краснеть от стыда. Не хотела наслаждаться его до боли грубыми движениями, так легко пробуждавшими во мне ответное желание. Хотела, чтобы его сильные руки до синяков сжимали мои бедра, а утром, глядя на отпечатки его пальцев, запечатленные на моем теле умирать от собственной распущенности. Не хотела просить его о том, о чем днем не смогла бы даже подумать.

Граф же полностью осознавал свою власть надо мной, словно иначе не могло и быть, и ночами совершенно менялся. Приходя в мою спальню, он туманил мой разум своими прикосновениями, одним взглядом опуская в пучину развратного удовольствия, оставляя там умирать, чтобы утром остудить пыл своим, до остроты вежливым, «Здравствуйте, графиня».

Но если бы все ограничивалось только этим.

Если ночь была обителью грешного удовольствия, то день постепенно становился моим личным адом. И чем больше я об этом думала – тем больше мне казалось, что я схожу с ума.

Суеверный страх перед графом, что должен был уже рассеяться за это время (особенно от осознания того, что он не делал мне ничего плохого, только приятное) наоборот нарастал с каждым моим провалом в памяти.

А дьявольские глаза пугали меня все больше и больше, хотя, только познакомившись с графом, я думала, что больше уже некуда.

Таинственным образом этот страх тесно переплетался в моем сознании с неизъяснимыми провалами памяти, словно именно граф был причиной моей забывчивости.

Я все еще отчаянно пыталась сохранить хладнокровие, как это легко удавалось графу, но паника с каждым днем становилась все ярче, а ужас – отчетливее. И это не поддавалось никакому разумному объяснению.

Вот граф вежливо говорит мне что-то, а внутренний голос кричит «Беги! Беги, пока не поздно!». И кто бы знал, чего в такие моменты мне стоило удержать на лице выражение заинтересованности. А потом ночь накрывает замок своим темным бархатом и мой пугающий до дрожи холодно-алый мир сменяется пламенем, в котором я наверняка буду гореть за все то, что позволяла себе с графом.

Я не знала, чего я боюсь (или желаю) больше – что день перерастет в ночь, и в моей жизни не останется ничего, кроме невнятного страха перед собственным мужем, и так до самой смерти. Или же, что страсть и похоть ночи ворвется в замковый быт, и я навеки превращусь в распутную грешницу, не умеющую сдерживать свои потаенные желания, а все графство будет знать о том, что же именно их пэр творит со своей женой.

И вот сегодня, спустя пять длительно-коротких месяцев, проведенных в замке, мои страхи воплотились в реальность и частичка дневного ужаса впервые сумела прокрасться и в царство тьмы.

Мне приснился кошмар, и я надеялась, что он больше никогда не повторится, задвинув в тьму ту часть сознания, что наоборот жаждала повторения больше всего на свете. Хотя то, что это именно КОШМАР, а не просто неприличный сон, я смогла осознать лишь на утро – настолько в этом сне мне было приятно, несмотря на откровенную жестокость всего действия.

Я ждала графа, как обычно, трясясь от предвкушения. И видимо именно в этот момент заснула, потому что все последующее просто не могло быть правдой (а если и могло, выходит я все же вышла замуж за самого дьявола, сумевшего обмануть законы и переступить порог святого места).

Мне снилось, что граф пришел.

Он вошел, как всегда в небрежно расправленной рубашке, ослепляя идеальной, неживой, белизной тела.

– Готова поиграть со мной? – хриплым голосом спросил он.

Ночью граф всегда отбрасывал учтивое «Вы», а его тон терял привычную остро-отточенную вежливость, становясь жадным, голодным и до болезненного привлекательным.

– Да, мой господин, – привычно ответила я.

Обе фразы уже стали частью всего действа и повторялись каждую ночь. Графу нравилось то, как я произношу эти простые слова – со смесью полной покорности, жадного желания и жгучей вины.

– Сегодня все будет немного не так, как прежде. Но я уверен, тебе понравится. Не может не понравится, – он наклонился и хищно провел языком по моей шее, жадно вдыхая запах кожи.

Дьявольские глаза его сверкали в темноте, точно у волка.

Как и всегда бывало ночью, я растворилась в этих кровавых озерах, забыв страхи и все то, что нестерпимо терзало меня каждый день. В груди осталось единственное желание, что мучило меня, точно жажда. Желание, чтобы он был ближе, еще ближе ко мне.

Его прикосновения обжигали меня холодной, острой болью, но и это было как-то по-особому, мучительно, приятно. И чем больше он утолял мою потребность в его теле, тем больнее и приятнее это оказывалось.

Граф не отрывавший языка от моей шеи, вдруг поцеловал меня. Прежде он никогда этого не делал во время наших любовных утех. Единственный раз, когда его губы коснулись моего тела – был еще тогда, в церкви.

Но эта ночь оказалась исключением. Может, уже тогда мне надо было догадаться, что это лишь чересчур реалистичный сон?

Впрочем, меня (точнее, мою фантазию) оправдывало то, что и губами его прикосновения не были нежными.

Жадные, грубые, голодные.

Его твердые пальцы впились в мое тело, сминая его, оставляя красные полосы на нежной коже. Но и это мне нравилось.

Все, что бы ни делал граф, все это погружало меня в пучину чувственности. Даже если днем мысли об этом вызывали лишь страх, отвращение и вину, без всякого намека на то немыслимое ночное возбуждение, граничащее с манией.

– Хорошая девочка, – прошептал граф.

А после одним резким толчком вошел в меня, одновременно впившись зубами. Я подалась ему навстречу, чувствуя, как по шее течет соленая струйка крови, и язык графа слизывает эти алые капли, чтобы через несколько секунд прокусить кожу уже в другом месте.

Мне не было больно, хотя раны, из которых лилась кровь, были довольно глубоки. Но нет, наоборот, чем глубже граф вонзал в меня свои зубы, тем более приятно мне становилось.

А он кусал меня, с каждым новым толчком делая новый укус, не всегда в шею. Он кусал мою грудь, мои запястья, мои бедра, позволяя крови стекать по мне, иногда слизывая ее, иногда размазывая по коже, рисуя какие-то таинственные замысловатые узоры.

Его холодные пальцы то ласкали меня в самых укромных местах, то сжимали с такой силой, что причиняли боль, оставляя кровавые полосы ногтей, которые терялись на общем алом фоне. И эта боль от его жадных, голодных объятий перемешивалась внутри меня с удовольствием, поэтому все, начиная от мучительного, практически обжигающего, льда его тела и заканчивая упоительными губами, приносило чувственное, пряное  наслаждение.

В этот раз граф закончил быстро, равно как и я. Кровь, стекавшая по моему телу, по его лицу, алые узоры на моей коже, не оставлявшие белым практически ни одного сантиметра, соленый, терпкий запах – все это возбуждало его гораздо сильнее, чем обычные ласки. Равно как и меня, будто мое удовольствие напрямую было связанно с его тонкой, невидимой, но вполне реальной нитью.

И вот, апофеозом – последний толчок, яростный и глубокий, когда он с животным рыком сжал мои ладони так сильно, что кажется, вывихнул мне запястья. Впрочем, и эта боль расплескалась в моем личном море удовольствия, размешавшись с холодом от его тела, синяками от его объятий и горячей пульсацией его укусов.

К этому моменту все мое тело было покрыто ранками, а граф выглядел как демон – рот испачканный в крови, что казалась черной, такие же черные руки, грудь, кубики живота. И на этом темном фоне – белые, слишком длинные для человека клыки и алые глаза, что горят сверхъестественным, дьявольским светом.

– А теперь спи, – все еще хриплым от возбуждения голосом приказал он, и после этого я действительно заснула.

Утром, едва проснувшись, я испуганно подскочила на кровати, щупая шею руками. Кровь, укусы, боль – все то, что вчера мешалось с наслаждением, теперь вызывало панику и ужас.

Как же так вышло, что ночью я могла получать удовольствие от этих ужасных вещей? Что со мной происходит? Почему я не могу противиться этой грязи и похоти? И кто такой граф на самом деле?

Дьявол, инкуб, в человеческом обличье? Один из сыновей Мелюзины*, или же просто демон, сумевший выглядеть как мужчина?

Мне уже приходили эти мысли, но ведь я своими глазами видела, как он ступал на святую землю, и потому не смела оправдывать свою собственную греховность демонической природой графа. Хотя после того, что я видела (так же своими глазами) сегодня ночью сомнений уже не могло остаться.

Граф – инкуб, ибо только демон мог заставить меня наслаждаться теми дурными действиями.

И что мне теперь делать?

Смириться и гореть в мучительно-приятном огне, или же обратиться к церкви? Ведь не зря граф имел проблемы с ней. Нужно было с самого первого дня пойти к священнику.

Но что я скажу?

"Мой муж – дьявол. Каждую ночь он пробуждает мои скрытые темные желания, а недавно начал пить мою кровь"?

И все равно я остаюсь грешницей, ведь он только пробуждает МОИ желания.

Дьявол никогда не приходит без спроса.

А вдруг молитва не подействует на него, как не подействовала сила святой земли на нашем венчании? Что тогда мне останется?

Убьет ли он меня сразу, узнав о предательстве, или решит мучить до самой смерти, делая пытки все более нестерпимыми?

А если слова священника все же заставят графа исчезнуть, обратившись в пепел, то как я буду жить дальше без НЕГО?

За это время он стал моей частью.

Грешной, больной, но частью. Тем, в ком я отчаянно нуждалась, оставаясь в одиночестве. Тем, кем я дышала, отравляя свои легкие. Так смогу ли я пережить его исчезновение, или же, как та его первая невеста, покину мир вслед за ним? Тогда меня ничего не спасет от пламени ада, но если граф – сам дьявол, то стоит ли сожалеть?

Если в аду не будет раскаяния и страха, а останется лишь похоть, страсть и наслаждение? Если после смерти меня будут ждать лишь его алые глаза, мрамор тела и холодный жар ночных объятий? Не легче ли тогда смириться со своей судьбой, ведь вряд ли теперь мне помогут раскаяние и молитвы?

Да и как они могут помочь, если я не раскаиваюсь, каждую ночь окунаясь в дьявольские глаза и крича от удовольствия, что доставляют мне прикосновения его холодных пальцев.

За всеми этими суматошными, судорожными мыслями я даже не заметила, что шея, которую я продолжала сжимать ладонями, была совершенно гладкой.

Я подняла одеяло, но кожа сияла бархатистой белизной и на ней не было ни укусов, ни синяков.

Ничего не понимая, я поспешно огляделась. Простыни были чистыми и никаких намеков на ночное кровавое раздолье я обнаружить не смогла.

Услышав мое пробуждение, в покои заглянула Рози.

– Госпожа, изволите одеваться? – спросила она, но увидев мой испуг, подошла ближе. – Госпожа, с вами все в порядке?

– Что же происходит? – растеряно прошептала я, приложив ладони к лицу, не замечая ничего вокруг.

– Госпожа? – Рози несмело подошла ко мне. – Вас кто-то напугал? Или вас обидел господин?

Услышав слово «господин», я вздрогнула, точно от пощечины.

Был ли он вчера здесь, или же все произошедшее – лишь кошмар, насланный нечистым? Но если и кошмар, то отчего такой реальный?

Ведь я помню каждый укус графа и каждое прикосновение холодных пальцев и губ.

Да и говоря честно, было ли это кошмаром, если его укусы приносили мне куда большее наслаждение, чем все наши прошлые ночи?

– Что он сделал вам, госпожа? – сегодня Рози проявляла удивительную настырность.

И почему-то она не сомневалась, что причина моего такого тяжелого состояния – граф.

Но не успела я ответить, как вошел сам виновник странного, пугающего сна. Это был первый раз, когда граф появился в моих покоях при свете дня (хотя комнату освещали преимущественно факелы – сквозь узкую бойницу солнце почти не проникало).

Властным жестом граф услал прочь заботливую Рози и обратился ко мне, едва за той закрылась дверь.

– Прости, что вчера не смог навестить тебя, – он плотоядно усмехнулся. – Но обещаю, что сегодня мы наверстаем все сполна.

И не дожидаясь ответа, граф вышел прочь.

– Госпожа, госпожа! – Рози подбежала ко мне, не дав остаться одной. – Расскажите же и вам станет легче. Что он вам сделал?

Некоторое время я молчала, никак не в силах справиться с собой.

Я не знаю, отчего я была удивлена больше – от того, что граф не пришел вчера ночью, и все произошедшее было лишь слишком реальным кошмаром. Или от того, что он пришел сегодня, с самого утра, впервые с момента нашей свадьбы, отбросив свою острую дневную вежливость, и таким образом воплотил в жизнь мой второй страх.

Только вот, сейчас эта фраза вовсе не возбуждала, а наоборот, пугала меня. И я не знала, хочу ли я, чтобы так было, или же отстраненность и безразличие принесут мне куда больше спокойствия.

– Все в порядке, Рози, – наконец сказала я служанке, что была действительно обеспокоенна. – Граф не сделал мне ничего дурного.

– Но когда я вошла – на вас лица не было!

– Кошмар. Просто очень реальный кошмар, вот и все, – и я не знала, кого я больше успокаиваю этими словами.

Рози, или себя?

***

Этот кошмар словно стал первым маленьким снежком, из которого в последствии вырастает огромный ком. И если бы тогда я знала, чем все обернется, то я бы уделила этому куда больше внимания, а не просто постаралась бы утешиться пустыми отговорками.

Но людям не суждено видеть будущее, и потому я списала кошмар на расстройство от своей семейной жизни, а небольшие провалы в памяти – усталостью. Хотя откуда было взяться усталости, если здесь я ничего не делала, кроме как сидела с графом за столом, гуляла, да вышивала?

Моя мать всегда занималась замковым хозяйством. Разумеется, она не убиралась, но управляла прислугой, следила, чтоб зерно и запасы доставляли в срок, а крестьяне платили талью. И я готовилась к такому же быту. Ведь как-то так обычно и складывается, что хозяин замка воюет и занимается другими важными делами, а хозяйством заправляет его жена (разумеется от лица мужа).

Но граф не позволял мне выходить за пределы полотна для вышивки. Он твердо держал весь в замок в своем холодном кулаке и прислуга, кроме Рози, слушалась в первую очередь именно его.

Моим же местом оставалось лишь ложе, которое он посещал практически каждую ночь. Но даже здесь хозяином был именно он.

В некоторые места мне и вовсе был запрещен вход.

Однажды я гуляла по замку. Это было на следующий день после злосчастного кошмара. Я знала, что граф сейчас находится в оружейной. Он практически не покидал замка при свете солнца, предпочитая надежность его стен. Впрочем, в этом я как раз его понимала. Лето выдалось настолько знойное, что прохлада крепости была единственным доступным спасением от духоты.

Наступившая же осень принесла с собой дожди, серость и промозглый ветер. В замке, где сейчас жарко горели факелы, а гобелены, развешанные по стенам, спасали (хоть и не совсем до конца) от сквозняков, было несколько уютней.

Я не хотела случайно столкнуться с графом. После того, утреннего, разговора к моему суеверному страху (который и не думал исчезать), примешивался теперь и страх того, что он превратит день в ночь. Этого бы я точно не пережила и сгорела бы со стыда. Хотя меня удивляло, что Господь все еще не покарал меня молнией за мою похоть и разврат.

И вот я решила спуститься на первый этаж, или даже посмотреть подвалы. Не то, чтобы мне была так уж интересна подземная часть замка, просто я не хотела ни выходить под мелкий, промозглый дождь, ни встречаться с графом.

Но я не смогла туда попасть.

Около массивной двери стояло два привратника и вместо того, чтобы услужливо распахнуть передо мной створки, они молча загородили собой проход.

– Вы знаете, кто я такая? – надменно проговорила я, задрав подбородок.

Но они даже не ответили, все так же молча загораживая дверь. Казалось, будто вместо глаз у них блестящие пуговицы – так сосредоточенно, и одновременно бессмысленно, они смотрели на меня.

Я предприняла еще пару попыток попасть внутрь, угрожая им расправой, гневом графа и всем, чем только смогла придумать, но они так и не проронили ни слова, и мне пришлось отступить.

Спрашивать у графа о том, что же находится за деревянной дверью, я не рискнула, равно как и пробовать спуститься в подвалы еще раз.

Тем более, что вскоре меня стало волновать совершенно другое.

Мои провалы в памяти («слепые пятна» – так я называла их про себя) никуда не делись. И все усилия припомнить какие-то детали этих пятен были тщетными. Словно кто-то затирал мне память, подсовывая взамен какие-то яркие, но совершенно плоские образы, которые при ближайшем рассмотрении начинали трещать по швам.

Но если бы дело ограничивалось только этими пятнами. Через два дня после моего неудачного визита я заметила несколько свежих ран на своем теле. Попытки припомнить, где же я могла так покалечиться ничего не дали – память артачилась, отвечая пустотой.

А потом эти раны... исчезли.

Вот они были, но я моргнула – и их уже нет.

Это действительно напугало меня больше всего остального.

Что происходит?

Беспричинный страх, который граф вызывает у меня, слепые пятна, когда я не помню, чем конкретно занималась, а теперь еще и раны, что появляются и исчезают. Все это походило на помешательство, и я просто не знала, что мне делать.

Теперь жизнь окончательно разделилась на день и ночь.

Днем я тихо сходила с ума, замечая то, чего нет (вроде ссадин и синяков), суеверно боясь дьявольских глаз графа и отчаянно пытаясь найти объяснение всему происходящему со мной.

Ночью же я отдавалась во власть порока, забывая обо всем, получая только удовольствие от прикосновения холодных пальцев в самых сокровенных частях, от резких движений, пронзающих меня, казалось, насквозь и от далеких губ, изогнутых в усмешке, что ласкали меня лишь в моих снах.

И конечно, днем я молчала обо всем, что происходит со мной, натягивая на лицо улыбку, скрывая таким образом свой страх. А ночью мне было просто не до этого.

Да и что бы я сказала графу?

Что боюсь его?

Что схожу с ума?

Что готова умереть со стыда, вспоминая ночи и больше всего хочу перестать поддаваться его ласкам?

Не думаю, что он помог бы мне во всем этом.

Хотя иногда граф ломал свою дневную маску острой вежливости, и я ловила на себе насмешливый взгляд его дьявольских глаз и холодную усмешку, так непохожую на привычную отстраненно-безликую улыбку.

И каждый раз это происходило, когда я размышляла о своих проблемах, пытаясь убедить себя в их несущественности.

Казалось, будто граф читает мои мысли и смеется над их глупостью и хаотичностью. И это усиливало мой страх перед ним, и было очередным доказательством моей болезни.

Мой ангельски-красивый дьявол-искуситель, ты сводишь меня с ума.

-----------

*Мелюзина - фея из средневековых легенд. Раймондин, владелец замка Руссе, племянник графа Пуатье, встретил Мелюзину в лесу и предложил вступить в брак. Мелюзина согласилась, поставив условие, что муж никогда не должен входить в ее спальню по субботам (в это время она превращалась в змею ниже талии).

Легенды о Мелюзине были широко распространены во Франции в период действий романа, а сама Мелюзина считается прародительницей дома Лузиньянов.

Однако среди людей так же бытовало поверье, будто Мелюзина имеет демонические корни, а в ее детях течет кровь демонов (поэтому они настолько красивы, удачливы, богаты и пр.). Именно это и имеет в виду графиня, упоминая Мелюзину.

Стих

Мои чувства к тебе - словно яд!

Я больна! Я больна тобою!

Ненавижу тебя, но люблю!

Ты украл мою душу и волю!

Ты - неправильный! Ты не такой!

И меня ты слепил, как хотел.

Я больна! Я больна тобой!

Ты зажег огонь в моем теле.

Ты - мой дьявол, мое искушение,

Мой хозяин и мой господин!

Не найти мне теперь прощение -

Бога нет! Только ты один!

Ты мученье мешаешь с блаженством.

Ты мой грех - я обречена.

Ты сгубил, ты сломал меня.

И тобой навсегда я больна!

Не хочу я быть рядом, но поздно -

Ты как воздух в моей груди.

Я боюсь тебя, я страдаю, но

Ты теперь мне необходим.

И глаза твои - алые угли.

Век за них мне в аду гореть.

Я больна от тебя и тобою,

И лекарством здесь - только смерть.

Глава 6.

Мы прожили вместе несколько лет, и я едва держалась на той тонкой границе, где заканчивается легкое помешательство и начинается настоящее сумасшествие.

А может, мне лишь казалось, что я держусь, а на деле я уже давно переступила порог, окунувшись в бездну безумия?

Каждый раз, когда я засыпала, мне снились глаза графа.

Два кровавых озера сверкали в кромешной темноте, и я бежала прочь, как можно дальше, но они всегда настигали. От них было невозможно спрятаться, они мерцали алыми всполохами, подавляя мою волю и пробуждая совершенно чуждые мне желания.

Во сне казалось, будто они забирают у меня что-то важное, что я обязательно должна знать. И как бы я ни старалась, сама я это уже не верну. Потому что вернуть это может только он.

Дело тут было даже не в его холодной вежливости днем и не в том, как граф обращался со мной ночью. Нет, просто со временем у меня появилось навязчивое, неотступное чувство, будто я чего-то не знаю. Чего-то очень важного, связанного непосредственно с графом. Чего-то ужасного, о чем я могу вспомнить, лишь глядя в эти алые колодцы.

Могу, но не вспоминаю.

Единственной отдушиной стал для меня Викторий. Не знаю, почему, но я рассказала ему, пускай далеко и не все. Я сама не поняла, как так вышло. Ведь теперь я графиня, и чтобы ни происходило в моей голове, как бы меня это ни терзало, я должна блюсти честь и репутацию своего мужа и себя самой.

А разболтать кому-то о том, что я на грани безумия... это вряд ли способствует репутации.

Уж не знаю, что на меня нашло. Возможно, это был один из тех дней помешательства, когда я не могла вспомнить детали своих же действий. Или же его алые, как у графа, глаза заставили меня выдать свои тайны. Но я рассказала Викторию о некоторых странностях.

Вообще, они были до невозможности одинаковые и одновременно совершенно разные.

Руки Виктория, когда он галантным, не свойственным простолюдину жестом, брал меня под локоть, были такими же обжигающе-ледянными. Кожа его буквально светилась белизной, а на солнце он никогда не выходил, даже ненадолго.

Но в отличие от графа, холодным было только его тело. Он не оттолкнул меня после моего откровения, а его алые глаза, светились лишь сочувствием и заботой.

Он стал для меня другом, хотя после того, как мы сблизились, мои провалы стали учащаться, а раны, то появляющиеся, то исчезающие на моем теле были все кровавей и ужасней, доставляя невыносимую боль, пусть даже она и была лишь плодом моего воображения.

Это было несколько странно. Отчего-то я была уверена, что все мое сумасшествие каким-то образом связанно лишь с графом, но никак не с остальными членами замка.

Ведь когда я общалась с Рози все было в порядке. Хотя Рози я и не доверяла столь сокровенные тайны.

Впрочем, я даже не успела рассказать Викторию об ухудшении своего состояния.

Словно почувствовав, что от общения с ним, мое сумасшествие только нарастает, он сам предложил прекратить нашу дружбу.

Я не могла понять, неужели это действительно было так заметно?

Я наивно считала, что держу свои страхи в кулаке и сохраняю лицо. Что никто в замке не замечает тех вещей, которые творятся со мной. Что годы обучения этикету не прошли даром, и я могу оставаться спокойной внеше в любой ситуации.

Но Викторий заметил все сразу же, и сказал, что общение с ним сделает мне только хуже, а когда я попыталась выяснить подробности, он промолчал.

Однако я действительно не понимала, как его забота и внимание, после которых я чувствовала явное облегчение, могут мне повредить. Ведь он был моей отдушиной в этом царстве страха. Единственным человеком, с которым я могла поговорить, не опасаясь за свою репутацию, или за то, что обо всем узнает граф. Единственным, после Рози, в этом замке, к кому я испытывала нежные чувства, так непохожие на мою больную, одержимую привязанность к графу.

После долгих разговоров Викторий сдался.

Соглашаясь продолжить наше общение, он выглядел печальным, напоследок заметив, что надеется, что я не возненавижу его, когда все пойму. И больше он никогда не возвращался к этой теме.

Хотя, как я бы смогла возненавидеть своего единственного и лучшего друга в этом, все еще чужом мне замке, пусть и формально я считалась здесь полноправной хозяйкой?

Я дорожила Викторием и никогда не отказалась бы от него.

О, как бы я хотела чувствовать к своему мужу хотя бы часть той теплоты и нежности, что испытывала к Викторию.

Или же увидеть в глазах графа отблеск той же заботы, с какой смотрел на меня его друг.

Но нет.

Сама я уже не смогла бы жить без графа. Он разрывал мое сердце острой болью на тысячи частей, наполняя каждую из них страхом, пополам со страстью. Он учил меня бояться собственных желаний и желать ужасающе-невозможного. Он заставлял меня дышать им одним и задыхаться в одиночестве, хотя при этом отравлял собой воздух, меняя любовь на зависимость.

Он был невозможно-холоден и по-животному горяч.

И несмотря на прошедшее с момента нашей свадьбы время, мы так и не стали близки хоть в чем-то, кроме постели. Мы мало знали о пристрастиях друг друга и тех милых привычках, которые есть у каждого, мы никогда не поддерживали друг друга и не вели задушевных разговоров.

Да мы вообще практически не общались, особенно днем.

Если это было время обеда, или ужина, то мы просто сидели рядом за столом, чинно кивая рыцарям и друг другу. И хотя с моей стороны всегда было искреннее желание хоть как-то заинтересовать своего мужа, но граф, как и в первые дни, оставался до остроты холодно-вежливым.

Он поддерживал светскую беседу, которая сводилась к погоде за окном, падежу скота в этом месяце, или политическим событиям, вроде восстания в Леоне, или смерти последнего короля из династии Каролингов и избрании Гуго Капета на эту должность. Но дальше дело не шло.

Ночью же разговоров не было. Ведь не могу я считать за разговоры те грязные стоны и развратные слова, которые он вырывал из меня. И как только он не уставал снова и снова, каждую ночь придумывать разные способы опускать меня в бездну сладкого бесстыдства?

И никогда, ни один раз мы не затрагивали чувства.

Конечно, я осознавала, что выхожу за графа, владетельного сеньора, а не конюха. Что все будет куда серьезней. Что я должна буду соответствовать. Но все же, я оказалась не готова к такому холодному дневному равнодушию.

Он называл меня не иначе, как «графиня» и вскоре мне стало казаться, что я забуду собственное имя.

А когда однажды я попыталась, переборов свой страх, завести разговор о том, что испытываю к нему (конечно я не собиралась говорить правды, но надеялась, что такой разговор вызовет ответную реакцию), то просто не смогла вымолвить и слова.

Я стояла, подавившись несказанным, а граф мерцал своими алыми глазами.

– Вам что-то необходимо графиня?

Он вскинул свои темные брови, а я, так и не сумев открыть рот, лишь помотала головой.

– Вот и хорошо, – он усмехнулся, обнажив белоснежные зубы, – а то я подумал, что вы мне прямо тут в любви признаваться начнете. Право же, мы не крестьяне, и знаем, что выше чувств есть долг.

И закончив свой маленький монолог он ушел, даже не обернувшись, оставив меня в полной растерянности.

Как он так легко угадал мои невысказанные слова? И почему, собственно, они остались невысказанными?

Несколько лет семейной жизни, и к чему я пришла?

Распутство, которое граф лишь поощрял всеми возможными способами.

Все та же его замкнутость, как в чувствах, так и в делах замкового хозяйства.

Моя больная привязаннасть к его холоднлму телу и хищной улыбке, и мой страх перед его алыми глазами.

Единственный друг, что одновременно и самый близкий человек для графа.

Безумие, нарастающее с каждым месяцем.

И моя бездетность.

Ведь несмотря на наши жаркие ночи, за эти несколько лет, я так и не смогла родить ему наследника.

Хотя, казалось, графа это нисколько не смущает. Он не выказывал мне претензий, не злился и не угрожал променять меня, «пустоцвета», на более здоровую. Это было весьма странно для столь владетельного сеньора. Мужчинам нужен наследник, это естественно.

Но все, что естественно для других, было совершенно неприменимо к графу.

Однажды, когда граф в очередной раз пришел в мою спальню, я заговорила с ним об этом. Возможно, стоило бы выбрать более подходящее время и место для такого серьезного разговора, но днем мы молчали о личном, так что же еще мне оставалось?

– Господин? – спросила я с придыханием, когда граф жадно шарил по моему телу, заставляя выгибаться ему навстречу.

В ответ он лишь вопросительно вскинул брови и резким движением вошел в меня, заставив вскрикнуть от наслаждения.

– Господин, почему у нас нет детей? – едва находя силы, выговорила я, жадно хватая ртом воздух и стараясь не потеряться в этом море разврата.

– Ты сильно хочешь? – спросил он, остановившись и прожигая меня своими алыми глазами.

Странный вопрос. Я думала, он тоже этого хочет, ведь дети это конечная цель любого брака.

Но да, я хотела этого всей душой. И я готова была ради этого на что угодно.

Отвечать мне не понадобилось.

– Ну значит, они у тебя будут, – своим приятным голосом проговорил граф и вернулся к делу.

В тот раз он закончил скомканно и быстро, что было для него необычно. А потом ушел, оставив меня, чтобы вернуться уже во сне.

Это был один из тех кошмаров, в которых мне не было страшно, и которым я ужасалась уже на утро.

В нем граф кусал меня за шею, а я счастливо размазывала свою кровь по его мраморной груди все повторяя, что у нас будет ребенок. Граф же в ответ сверкал своими дьявольскими глазами и усмехался, обнажая острые, неестественно длинные клыки.

Я забеременела сразу же после той ночи, словно по волшебству.

Моему счастью не было предела, и только тогда я поняла, как много для меня это значило на самом деле.

И как же я была благодарна графу за то, что он подарил мне это счастье.

Глава 7.

Мое интересное положение ничего не изменило в наших отношениях. Граф, как и прежде, продолжал каждую ночь навещать мои покои и мой огромный живот ничуть не мешал ему. Казалось, будто он его просто-напросто не замечает.

А когда он снимал свою рубашку, открывая моему взору мрамор идеального тела, замечать его переставала и я. Ведь холодные объятия графа по-прежнему пробуждали другую меня, заставляли забываться в грешном наслаждении и кричать от счастья пополам с болью. Заставляли забывать, что я леди и к тому же, будущая мать.

Быть может от этого моя беременность проходила на удивление легко. У меня не возникло привычных проблем, вроде тошноты и прочего, к чему меня готовила старая служанка графа, которую, в силу ее опыта, мне невольно пришлось приблизить к себе взамен моей милой Рози.

Несмотря на мое хорошее самочувствие, граф настоятельно не рекомендовал мне разгуливать по замку, да и вообще, выходить за пределы своих покоев, едва живот стал заметен окончательно. Впрочем, произошло это только на пятом месяце, когда как раз зачастили дожди и похолодало.

Поэтому мое вынужденное заточение не доставило мне особых неудобств, хотя в течении этого времени я общалась разве что с графом, да со своей старой-новой служанкой.

Рози заглядывала лишь пару раз – ее нагрузили работой в других частях замка, так она объясняла мне свое отсутствие. И я скучала по ее веселому щебетанию.

Так же редко ко мне заходил и Викторий. Он, казалось, не разделял моих восторгов на счет будущего ребенка, а его улыбка выглядела, словно приклеенная, но никак не искренняя.

Мне было несколько обидно от этого, ведь он был моим единственным другом, однако я не стала упрекать его в этом, или пытаться как-то выяснить отношения.

Граф как-то упоминал, что у Виктория никогда не будет жены, потому что в детстве он переболел и теперь не может иметь детей. А лишать какую-либо женщину радости материнства, обрекая ее на бездетное существование, он никак не хотел.

Жалко.

Викторий красивый и, в остальном, здоровый мужчина, добрый и отзывчивый. Из него вышел бы отличный муж и отец.

Пускай его происхождение не столь благородно, как мое, но он смог достичь высокого места благодаря своему уму, и я не раз замечала, какими влюбленными глазами смотрит на него Рози.

Роды начались, когда зима отступила окончательно, и, как и беременность, не причинили мне неудобств. Ребенок, словно стремясь быстрее увидеть белый свет, вышел легко и без осложнений, а схватки были недолгими и не настолько мучительными, как я ожидала.

А может, я просто привыкла к боли?

В конце концов, граф был не самым нежным любовником и зачастую, если не постоянно, оставлял синяки на моих бедрах от своей крепкой хватки (и это, не говоря уже обо всем остальном).

Так что для меня все прошло легко.

Когда мне передали этого маленького человечка, завернутого в чистую пеленку, меня переполнили счастье и нежность. Кажется, я не видела прежде ничего прекрасней, чем это розовое личико с прилипшим пушком темных, как у графа, волос.

И конечно же я была неимоверно признательна своему мужу за это чудо.

– Мальчик, моя госпожа, – сказала повитуха. – Надо бы его к груди приложить.

Я послушно выполнила ее указание, и вскоре ребенок наелся и уснул. Мне не хотелось выпускать его из рук ни на мгновенье, однако все же, его пришлось отдать служанкам, чтобы и самой немного отдохнуть.

Совершенно незаметно для себя я уснула и довольно крепко. Я спала, даже когда меня переносили в покои графа, чтобы, очевидно, поменять у меня простыни и убраться. Проснулась я от его же голоса.

– Нет, графиню будить не стоит. Беременность и роды прошли тяжело. Кажется, я посылал своих людей за кормилицей для ребенка. Отведите ее в детскую и обустройте комнату рядом, – голос графа переливался приятным бархатом, хотя и был прохладен.

"Но разве мне было тяжело? Зачем кормилица?" – хотела возмутиться я, однако не посмела перечить указаниям своего мужа.

Словно почувствовав мое пробуждение, граф обернулся.

– Вы проснулись, графиня? – он улыбнулся, обнажив острые белые зубы. – Лежите, вы хорошо постарались. Крепкий и здоровый мальчик, который вырастет достойным графом.

Голос его звучал тепло, даже ласково. Это было совершенно непохоже на его обычную, дневную холодность или же на ночную, животную, страсть.

Это было нежно и заботливо, и так непривычно, что по коже пробежали мурашки.

Неужели я добилась того, чего желала? Неужели рождение наследника растопило лед его сердца, такого же промерзлого, как и его руки? Неужели теперь на смену моей болезненной привязанности и горячечной похоти придут уважение, дружба и все то, что я видела только у родителей, но ни у себя?

Хотелось бы мне в это верить.

– Мне уже гораздо лучше, – ответила я, приподнявшись на подушках.

Служанка тихой пугливой мышкой поспешила покинуть покои своего лорда, оставив нас наедине.

– Вот как? Что ж, удивительно, что вы так быстро оправились. Я уже начал переживать за ваше здоровье. И все-таки, вам стоит отдохнуть.

И сверкнув своими алыми глазами, он последовал за служанкой.

Я окончательно растерялась. Почему он говорит так, будто я была при смерти? Никогда я не думала, что беременность — это легко, но на практике оказалось, что обещанные муки родов меня миновали.

Ведь, действительно, даже мое безумие отступило на эти месяцы.

Пусть я так же опасалась графа днем и желала ночами. Пусть я так же безоговорочно подчинялась воле его кровавых глаз и мраморного тела. Но зато мои воображаемые раны не появлялись, а провалы в памяти, если и не прекратились полностью, то значительно сократились. Или же я, поглощенная предстоящим, больше не думала о них.

Так почему же все считают, что это было, наоборот, тяжело? Конечно, последние несколько месяцев я не выходила из своих покоев, но вовсе не из-за самочувствия. Зимой по замку гуляют сквозняки и так легко подхватить простуду, а моя спальня, в которой я завесила все стены тканями и гобеленами, хорошо топилась. Да и запрет графа, пускай и выраженный в форме рекомендации, не вызывал желания его нарушать.

Но вот зачем граф нанял кормилицу? Ведь мое молоко никуда не девалось.

Просто решил преодостерчься?

Непроизвольно я прижала руки к груди. Мягкая и совершенно не тяжелая. Но ведь я хорошо помнила, как несколько часов назад кормила малыша. Как же так могло случиться?

С кровати я поднялась действительно с некоторым трудом, и стоило мне только встать на ноги, как голова закружилась и перед глазами запрыгали черные точки. Организм ослаб и сил совсем не осталось, хотя я только что поспала. Похоже, что я себя переоценила.

Одеваться (благо одежду мне предусмотрительно оставили) было трудно, но звать на помощь служанок я не стала. За весь наш брак в покоях графа я была лишь второй раз, ведь обычно это именно он приходил ко мне. Но и тогда, и сейчас мне хотелось поскорее убраться отсюда. Это место, как и сам граф, вызывало во мне странный, иррациональный страх. Здесь я просто не чувствовала себя в безопасности.

Поэтому, с трудом справившись с дурнотой и упадком сил, я торопливо вышла из покоев графа и поспешила в свои.

Мою кровать успели прибрать, да и вообще комната выглядела светло и чисто, но в ней никого не было. Зато из соседней, еще несколько месяцев назад переделанной под детскую, доносились какие-то звуки.

Там-то я и нашла кормилицу с моим сыном на руках.

Это была уже не слишком молодая, лет двадцати семи, женщина в теле, с мозолистыми руками и уставшими, растерянными глазами. Она сидела на кровати, которую принесли, очевидно, специально для нее, пока я спала, и что-то тихо напевала малышу.

– Госпожа, – увидев меня она не стала подниматься, не желая мешать ребенку. – Вам надо лежать. Роды у вас прошли тяжело, да и все мы слышали, как вы кричали.

– Кричала? – я удивилась.

Я, кажется, если и вскрикнула пару раз, то это не было так громко, чтобы услышать могли «все мы». Да и почему она появилась здесь настолько заранее?

– Но теперь все хорошо, и, главное, вы здоровы, да и ребеночек тоже, – продолжила кормилица, не заметив моей растерянности.

– Да, все хорошо, – ответила я, убеждая себя, что все это какие-то глупые мелочи.

Ну подумаешь, граф нашел кормилицу еще до моих родов. Возможно, он просто подстраховался. К тому же, я всегда смогу разобраться с этим позднее, а сейчас важно совершенно другое.

Дождавшись, пока ребенок наестся, я взяла его на руки.

Малыш. Мой малыш. НАШ малыш.

– Раймунд, – прошептала я. – Будущий лорд.

Мое счастье и моя надежда на нормальную жизнь с графом.

Тем временем, будущий лорд, названный так в честь уже покойного деда, расплакался и мне пришлось вернуть его кормилице, у которой, в силу ее возраста, имелось больше опыта, нежели у меня.

– Надо сделать вот так, – пояснила она, похлопав малыша по спинке. – Но вы легко научитесь.

Однако толком успокаивать маленького Раймунда я так и не научилась, хотя следующие несколько месяцев пролетели для меня слишком быстро.

Рози и все остальные слуги рассказывали о том, какими трудными были мои роды и беременность. Как граф, опасаясь за мое хрупкое здоровье, никого ко мне не пускал, и как же он был рад своему будущему наследнику.

Будь я замужем за кем-то другим, я бы действительно списала все это на излишнюю заботу. Ведь мужчинам не понять материнства, а любой крупный лорд, жаждущий наследника, действительно мог бы волноваться из-за пустяков, проявляя чрезмерную осторожность.

Любой, но не граф.

Я была его женой, но он никогда не был по-настоящему моим мужем. Холодный и жесткий, он вызывал у меня возбуждение, страх и зависимость, но не чувство надежности. Да и желания позаботиться хоть о ком-то прежде никогда не появлялось в его дьявольских глазах. Похоть, жажда власти... но не забота.

Однако я молчала. Разве был какой-то смысл спорить с тем, что граф волновался за меня? К тому же, я слышала это так часто, что даже стала сомневаться в том, что все действительно было так легко, как я помню.

Может я просто забыла все неприятные моменты, как прежде забывала всякие мелочи?

В любом случае, я ни с кем не делилась своими сомнениями. Викторий после рождения Раймунда отдалился еще сильнее, но не считая этого, у меня просто не было времени поговорить с ним. Когда же появлялась свободная минутка, то я не могла его найти.

Впрочем, в один из тех раз, когда мне удалось перекинуться с ним парой слов, он сказал то, что меня совершенно не порадовало.

– Ты действительно дорога мне, хотя и не знаешь о графе даже десятой части того, что знаю я. И сейчас мне больно смотреть на твое счастье, потому что оно неминуемо закончится. Граф прежде не выглядел столь нежным, но эта нежность будет иметь для тебя свою цену, – Викторий был серьезен, но увидев страх в моих глазах натянуто улыбнулся. – Впрочем, возможно во мне говорит лишь зависть, и ты смогла изменить его.

После этого мое желание поделиться с ним своими чувствами немного поутихло.

С графом же я и прежде никогда не откровенничала, и не была близка. Хотя появление наследника и изменило его, я бы все равно не решилась заговорить с ним об этом. Еще бы, ведь не хватало только испортить его непривычную ласковость своими странными разговорами.

Даже не знаю, чему я радовалась больше – своему новорожденному сыну, или тому, что граф ведет себя как настоящий, заботливый муж.

Нет, он приходил ко мне каждую ночь, как и прежде. И ребенок с кормилицей, спящие в соседней комнате, ему не мешали и не смущали.

И, как и прежде, он заставлял меня делать то, чего я бы никогда не сделала. Как и прежде, ночью он был моим личным дьяволом, внушая зависимость к его мрамору кожи и твердости мышц, заставляя зарабатывать себе место в аду.

Как и прежде, его глаза полыхали алым, и он был жаден. Как и прежде, я могла говорить ему только «да», какой бы извращенный грех он не предлагал. И мне продолжали сниться мучительные кошмары, несущие в себе кровь и удовольствие. Кошмары, после которых я просыпалась мокрой вовсе не от ужаса.

Но если ночь осталась прежней, неся в себе огонь, похоть и животную страсть, то день изменился.

Ледяную остроту безразличия сменили заинтересованность и участие. Граф всегда был любезен, но теперь в его словах я слышала настоящую теплоту и заботу. И отвечала ему тем же, стараясь изо всех сил удержать в нем это новое и хорошее.

Ребенком граф особо не интересовался, впрочем, это как раз было нормально. Мужчин редко умиляют кричащие розовые младенцы, а граф был суров по натуре, иначе не смог бы завоевать и удержать столько земель.

Я же любила Раймунда так, как любить умеет только мать. Конечно, разве может быть как-то иначе? Однако куда больше времени он проводил со своей кормилицей. Еще бы, ведь у той весьма ловко выходило с ним справляться, а мне же казалось, будто я все делаю не так, как надо, неправильно и нелепо.

Впрочем, мое разочарование в этом плане компенсировалось вниманием со стороны графа. Однако несмотря на изменения в его поведение, моя зависимость к нему никуда не исчезла, равно как и страх, что тенью затаился в уголке моей души.

Только вот теперь я боялась того, что прежний холодный граф вернется.

Как я смогу снова вежливо улыбаться, глотая его пренебрежение, если сейчас я узнала, что значит внимание?

Я захлебывалась своей, все еще больной любовью к графу, увязая в этих странных чувствах все больше и больше. А граф, словно читая мои мысли, заставлял меня тонуть в своих алых глазах, улыбаясь тепло и нежно.

Он был не просто моим мужем и любовником. Он был моим господином и моим богом, ради которого я могла бы сделать все. Он был моей верой и религией.

И я не знала, что же правильно.

Моя привязанность, даже зависимость к мужу, или любовь к сыну.

Странно, откуда у меня вообще могли возникнуть такие мысли, ведь правильно уважать мужа и любить своих детей, так разве стоит задумываться над тем, что приоритетнее?

Однако я задумывалась, и буквально разрывалась между графом и собственным ребенком. Отчего-то это казалось мне двумя несовместимыми вещами, хотя ничего несовместимого в этом, конечно же, не было.

Ведь Раймунд был НАШИМ ребенком.

Я металась, не в силах выбрать, кто же из них двоих мне важнее, хотя никто и не заставлял меня выбирать. Но раз за разом я возвращалась к этому.

Когда я нянчила Раймунда мне казалось, будто своей любовью к сыну я предаю графа. И мне отчаянно хотелось, бросив все, увидеть его.

Когда же я оставалась с графом, то переживала за ребенка, хотя ночами он легко заставлял меня забыть об этом.

Через полгода я поняла, что, кажется, не видела мужа вместе с сыном после того, первого, раза. Впрочем, возможно я просто не заметила, как он навещал его? При желании граф мог становиться бесшумным, словно кошка и первое, после замужества, время я иногда пугалась, увидев его, возникшего словно из ниоткуда, с безразличным лицом, на котором лишь алые глаза сияли усмешкой.

Возможно, я бы так и продолжала мучить себя по совершенно надуманным причинам, которых, как и когда-то моих воображаемых ран, просто не существовало, но граф вновь стал холоден, как прежде.

Я не видела совершенно никаких причин для этого, но была готова отдать все, что угодно, чтобы вернуть обратно его расположение.

Пожалуй, все, кроме Раймунда.

Однако граф никак не реагировал на мои отчаянные, но довольно неуклюжие попытки. Он словно не слышал ласковых слов, которые я говорила ему днем и ночных просьб сделать то, на что прежде я лишь молчаливо соглашалась, завороженная дьявольскими всполохами его глаз.

А я металась и металась, ведь те несколько месяцев позволили мне почувствовать хоть какую-то НОРМАЛЬНОСТЬ моего брака и притупить острый стыд за все то, что мы творили ночью.

Впрочем, граф был непреклонен, а ко мне стали возвращаться мои провалы в памяти и фантомные боли. Выходит, граф был не только моей отчаянной, неправильной болезнью, но и моим лекарством от безумия.

Интересно, кем же я являлась для него? Женой и матерью его ребенка, или просто гостьей в его замке? Очевиднее было бы первое, но сердце подсказывало мне второй вариант.

Растерянность, непонимание и страх. Вот что я тогда чувствовала. И это было еще хуже, чем поначалу, потому что, узнав новое, тяжело возвращаться к старому. Так что же мне было делать?

Однажды, когда Раймунду едва минул год, а граф стал окончательно холоден ко мне, я решилась поговорить с ним.

Не знаю, откуда во мне взялась эта решительность, ведь стоило тьме накрыть замок, как граф полностью завладевал моим сознанием и моими желаниями. Но все же, заглянув в алые озера его глаз, в ту ночь я нашла в себе силы рассказать ему о своих чувствах.

Тогда он, как обычно, вошел в мои покои. Распахнутая рубашка обнажала белый мрамор его кожи, а черные волосы спадали на плечи. В лунном свете он казался дьявольски прекрасным.

– Ты такая наивная, – усмехнувшись сказал он, ломая наше обычное приветствие. – И слабая, хотя в некотором роде ты сильнее многих.

Сильнее?

В отличие от своего брата, я никогда не была сильной. Но сейчас это было не так важно, потому что, как обычно, стоило мне лишь взглянуть на него, как моя воля становилась его.

– У меня сегодня хорошее настроение, – тем временем продолжил он, нависнув надо мной. – Можешь попросить меня о чем-нибудь.

С этими словами он обхватил мои бедра. Грешное желание затуманило разум и мне хотелось, чтобы он продолжал, пробуждая ту часть меня, которой владел только он.

– Хорошая девочка, – прошептал он, нагнувшись так низко, что я чувствовала, как его волосы щекочут мою шею. – Да, ты хочешь этого, чтобы я с тобой ни делал. Но сейчас я имел ввиду другое.

Он провел руками вверх по моему телу, поглаживая живот. Мне бы хотелось, чтобы он меня поцеловал, но делал он это лишь в моих снах.

Словно прочитав мои мысли, граф рассмеялся.

– Нет, не то. Скажи мне то, о чем думаешь днем.

После его слов со мной будто что-то произошло. Страсть и желание отступили, вернув дневной страх перед его алыми глазами и невыносимую смесь чувств от ненависти до зависимости, которую я испытывала, слушая его безразличный тон.

Забота. Я хотела бы той заботы, что испытала сразу после рождения Раймунда.

Не помню, ответила ли я ему вообще, ведь в тот миг мне казалось, будто НЕменя ночную и МЕНЯ дневную на мгновенье поменяли местами. Но кажется, все же мне удалось выдавить пару слов, ведь граф усмехнулся, а его глаза вспыхнули алым, как у кошки.

– Хорошо. У тебя это будет. Запомни свои желания, – проговорил он, крепче обхватив мои бедра и заставив кричать от счастья, позабыв о сыне и кормилице, что спали за соседней стенкой.

Через месяц я узнала, что снова беременна.

Глава 8.

Все повторилось с удивительной точностью.

Первое, после родов, время я наслаждалась вниманием и заботой графа обо мне и моем здоровье.

Впрочем, в этот раз опасения были небезосновательные. Последние несколько месяцев я не то что не выходила из покоев, но и даже не могла уделять внимание Раймунду – настолько слабой себя чувствовала днем. Да и удивительные заморозки, что грянули в середине июля, сгубив часть посевов, принесли мне тяжелую простуду.

И только ночью у меня появлялись силы, но ночь всегда принадлежала графу, и я уже не посмела бы с этим спорить.

Но прошло несколько месяцев, и граф снова начал охладевать ко мне. И снова я не видела к этому никаких причин.

Однако отказаться от хорошего во второй раз оказалось куда сложнее. Я пыталась все изменить, но отчего-то после каждой из попыток в моей голове все увереннее возникала одна-единственная мысль.

Граф, или наши дети.

Глупая и нелогичная, однако эта мысль казалась ответом на все мои вопросы. Я должна выбрать. И только тогда расположение графа вернется ко мне.

Я точно сходила с ума, ведь какой матери и жене в здравом уме могут прийти такие мысли? Но они не желали отступать, а я, при всем желании, не сумела бы выбрать, особенно теперь, когда кроме Раймунда был еще и Алалрик.

А граф, словно зная о моих мучениях, лишь усугублял их. После каждого дня, проведенного мной с детьми, его объятия становились жестче, а голос безразличнее.

Но почему?

Действительно ли это было так, или мой воспаленный ум лишь пытался найти соответствия, которых не было, я не знала. Зато я знала точно – чем дальше был от меня граф, тем ближе было мое безумие.

Недолгое облегчение пришло лишь когда вернулся Викторий. Во время второй моей беременности граф отправлял его в Прованс решить некоторые дела с вассальными рыцарями.

Хоть я и была привязана к Викторию как к другу (даже не смотря на его отношение к моему ребенку), я по-прежнему не понимала, как рыцари могут воспринимать всерьез человека столь низкого происхождения, а тем более, подчиняться ему. Однако граф был полностью уверен в силе своей власти, и поэтому Викторий отсутствовал почти год, многое пропустив.

Однако, когда я обняла его, мне показалось, что мы расстались лишь на день, и не было между нами тех неприятных моментов и недопонимания.

– Почему? – не выдержав, расплакалась я, уткнувшись в твердую, как у графа, грудь. – Почему он так холоден со мной? Почему он снова стал безразличен ко мне?

С одним Викторием я могла быть собой, а не женой влиятельного лорда.

– Таков граф, – ответил он, глянув так, словно знал нечто большее, чем мог мне сказать.

– Я не понимаю, – обреченно выдохнула я. – Я совсем ничего не понимаю. Викторий, ты его правая рука, ты знаешь его уже давно. Скажи мне, что нужно, чтобы вернуть его расположение? Я думала, что наследника будет достаточно. Ведь наследник — это то, что надо любому мужчине, разве не так?

– Таков граф, – повторил Викторий, гладя меня по спине. – Его никто не знает достаточно. А он и так расположен к тебе, иначе не взял бы в жены. Вот только под расположением и любовью он понимает нечто совсем иное.

Уточнять, что же именно, мне вовсе не хотелось, ведь перед глазами встали голодные алые колодцы графа, его руки, грубо сжимающие мои бедра, и еще отчего-то, острые клыки и мои несуществующие раны.

– А дети? – спросила я, отгоняя видения. – Это же наши дети! Я люблю их, а он... он безразличен не только ко мне, но и к ним!

– Поверь, им же будет лучше, если все так и останется. Но, зная графа, его безразличие продлится недолго, – Викторий опечаленно покачал головой.

Его слова не принесли мне ожидаемого облегчения, а, напротив, лишь сильнее разволновали меня. В них было что-то пугающее, как в затишье перед бурей.

– Ты так считаешь? – тем не менее выдавила я из себя. – Считаешь, что он сможет их полюбить?

– Я считаю... – он помялся, словно хотел мне что-то сообщить, но в итоге выдал лишь: – Я считаю, что он изменит своему безразличию. Главное не вини себя, когда это случится.

– Что ты имеешь ввиду? – вот теперь его слова напугали меня окончательно.

В ответ Викторий покачал головой и ничего не ответил, а сама я осознала скрытый смысл уже гораздо позже.

И все-таки разговор с Викторием принес мне некоторое облегчение. Во-первых, всегда становится лучше, если проблемы разделить с другом. Пускай слова его были пугающие, но сочувствие и поддержка, да и просто дружеские объятия, сделали свое дело. А во-вторых, если уж Викторий считает, что граф расположен ко мне, то наверняка так оно и есть.

И как же хорошо, что теперь мне снова есть с кем поделиться своими мыслями и чувствами.

Хотя безразличие графа к собственным детям меня пугало так же, как и его холодное поведение, и алые глаза. Особенно потому, что я не понимала, отчего же так происходит. Не понимала, что же может быть надо графу, если он и так может получить все, что захочет.

Мое тело принадлежало ему с самой первой нашей ночи, а мое сердце он теперь делил пополам с нашими детьми, хотя свою половину он держал в клетке из отчаяния боли и страсти.

Но этого было недостаточно. Даже Алалрик, похожий на графа куда сильнее, чем Раймунд, не растопил его сердце, хотя я все-таки надеялась на это.

Обычно младшим детям достается больше заботы родителей, в то время, как к старшим приходится быть более требовательными, чтобы воспитать достойного наследника.

Обычно.

Но ни один закон обычной жизни не действовал, когда речь шла о графе.

Что ж, если графу нужно время, чтобы полюбить наших детей, то пусть будет так. Ведь главное, что в итоге он сменит свое безразличие, а пока этого не произошло моей любви хватит за двоих.

Мне надо просто отогнать свои глупые мысли о несуществующем выборе и постараться смириться с тем, что, кажется, заботы и нежности я от своего мужа пока не дождусь.

Да, он показал мне, что может быть не только отстраненно-вежливым, но я так и не смогла понять, как этого добиться. И, наверное, не пойму никогда. Если уж я сама скрываю от графа и всех остальных собственное безумие, то кто знает, какие темные тайны и пристрастия могут прятаться за этими алыми глазами, холодной улыбкой и безукоризненной дневной вежливостью.

Пускай ночь будет временем, когда мы становимся настоящими. Пускай только ночью я буду чувствовать жар ледяных объятий графа, показывая ту грешницу, которую он из меня сделал.

А день я отдам нашим детям.

Пусть вместо холодных фраз графа его наполняет любовь. Возможно тогда граф все же обратит внимание на своих сыновей, если уж мне остается лишь его жадная грубость, страсть и ничего более.

За это опрометчивое решение мне пришлось заплатить слишком большую цену.

Возможно, если бы я, только забыв о детях, беззаветно отдалась графу, превратив болезнь им в одержимость, то все сложилось бы иначе. Но тогда я еще не знала о том, кто такой граф и потому поддалась желанию найти простое счастье в детях.

И я нашла его, хоть оно и оказалось скоротечным.

Чем больше времени я уделяла детям, тем ярче начинало проявляться мое безумие, но теперь даже это меня не пугало. Сделав свой выбор, я не собиралась отступать, да и стоило Раймунду улыбнуться мне, как я забывала о том, что еще несколько минут назад моя рука горела от воображаемой боли.

Граф же, вопреки моим надеждам, не изменился, а скорее наоборот. Сыновья все так же не интересовали его, и видел он их лишь когда приходило время обеда. Это было несправедливо, ведь Раймунд, начавший говорить очень рано, восхищался своим отцом, мечтая стать похожим на него. И всячески старался заслужить его внимание.

В три года он ухитрился ускользнуть из-под пристального внимания гувернантки и, одев шлем графа, взобрался на рыцарского коня. Это едва не обернулось трагедией, ведь конь был свирепый, приученный кусать всех незнакомых. Удивительно, как Раймунд вообще смог на него взгромоздиться, ведь конь был даже не оседлан.

Но граф лишь сделал ему равнодушное замечание о дисциплине, не выказав при этом совершенно никаких эмоций – ни беспокойства, ни страха, ни внимания. Раймунда это безусловно расстроило, но решительности не лишило, и после он еще часто заставлял меня нервничать своими выходками.

Ко мне граф так же не стал добрее, и те месяца, когда он был так похож на моего отца, доброго и заботливого, прошли, казалось, бесследно. Ночью он приходил ко мне, сменяя безразличие на жадность и разжигая во мне страсть, а днем лишь вежливо кивал на мои попытки завести разговор. Впрочем, сыновья теперь компенсировали мне это, хотя мне по-прежнему казалось, что чем меньше я перестаю нуждаться в графе, тем более жестоким он становится ночью и тем более извращенные грехи заставляет меня желать.

Наверно, я смогла бы прожить так еще долго. Наверно, в конце я бы даже перестала дышать графом, причиняющим мне боль и страх, окончательно заменив его в своем сердце нашими детьми (если бы только полностью не сошла с ума из-за ужаса, который днем мне внушали его дьявольские глаза).

Наверно.

Но этого не случилось.

Мое хрупкое дневное счастье рухнуло, когда Алалрику исполнилось три, а Раймунду пять. Вдвоем они пошли купаться на со своей гувернанткой.

Я всегда была против этого. Речка, что текла у стен замка, была быстрой и холодной, и опасной даже для взрослого. Но в тот раз день стоял жаркий, а мальчиков поощрил сам граф, внимания которого им все так же не хватало.

– Я научился плавать раньше, чем ходить, а Раймунд сейчас гораздо старше и любит воду, так пускай идут, – сказал он со странной усмешкой, а после наклонился и обратился уже лично к старшему сыну. – Поплавай там хорошенько и научи этому младшего брата.

Конечно, воодушевленный таким образом, Раймунд уже не стал бы меня слушать, а я бы не посмела спорить с мужем.

Эти слова графа, а также мое неумение настоять на своем, и лишили меня моего счастья. Впрочем, тогда я бы уже ничего не смогла сделать, ведь моя любовь к этим детям стала для них губительной, как и сочувствие Виктория для меня.

Они плавали на мелководье, а гувернантка отлучилась буквально на минуту, но этого хватило. Сорванец Раймунд, развитый не по годам, руководствуясь наставлениями графа, решил показать братику глубину. Алалрик почти не умел плавать и обычно плескался на мелководье, но ведь он тоже хотел заслужить одобрение отца и потому бесстрашно пошел следом. А Раймунд не справился с течением, и безжалостная река унесла их обоих.

Когда гувернантка вернулась и не смогла найти детей своего господина, то подняла панику. Впрочем, было уже поздно и их несчастные посиневшие тела выбросило значительно ниже по течению.

На самом деле они умерли еще в тот день, когда я предпочла заботу о них попыткам завоевать графа. Если бы только время можно было повернуть вспять...

Но оно неумолимо, как и граф, и едва только гувернантка ворвалась в замок, мое сердце оборвалось.

А когда отряд, отправленный за ребятами, смог найти лишь их тела, я думала, что умру вместе с ними.

И когда мне сказали, что их больше нет, все остальное будто просто потеряло смысл. Ноги не удержали меня, и я упала. Впрочем, боль от потери не могли затмить ни холод каменного пола, ни страх перед алыми глазами графа. И потому я билась в истерике, впервые наплевав на положение и манеры.

Я выла, как раненое животное.

Я потеряла счет времени.

Я не заметила, как от одного жеста графа разбежались слуги и оруженосцы. Я не помнила, как мы оказались одни и не знала, сколько граф молча стоял надо мной, прежде чем обратиться холодным, как лед, голосом.

– Поднимись. Ты ведешь себя как крестьянка, – в этот раз он изменил своей дневной вежливости.

Я промолчала, захлебнувшись слезами.

Как он не понимал?

Эта боль рвалась из меня и только так я могла справиться с ней сейчас. Потом, возможно, мне станет немного легче, но эта рана никогда не зарастет и навсегда останется рубцом на моем сердце.

Так как я могу думать о своем положении, если мне кажется, что я вот-вот умру от горя?

Сам же граф вовсе не выглядел как отец только что потерявший двух своих наследников. Он выглядел как дворянин, которого беспокоит поведение его жены и не более.

Как он может быть так жесток? Так спокоен? Пусть он не любил своих детей, но ведь они были такими маленькими, а теперь умерли! Разве это может оставить хоть кого-то настолько безразличным?

– Прекрати истерику и веди себя подобающе графине, если не хочешь, чтобы я наказал тебя, – продолжил он, но мне казалось я никогда не смогу остановиться.

Однако стоило мне только заглянуть в его алые глаза и на меня словно вылили ведро холодной воды.

Конечно, я должна прекратить плакать. Я ведь позорю своего мужа, а слезами не верну своих детей.

Я поднялась, уже абсолютно спокойная с виду, хотя невыплаканные слезы жгли мне глаза, а горе разрывало мою душу на тысячи кусков, отправляя их в ту воду, где погибли мои дети.

Больше я никогда не смела показывать своих эмоций на людях и была образцовой женой графа.

Однако боль продолжала жить внутри, запертая под внешним спокойствием и вежливостью.

Граф, словно сдерживая слова на счет наказания, уехал через неделю после трагедии, прихватив с собой и Виктория, оставив меня одну, во все еще чужом замке. Перед отъездом он успел казнить нерасторопную служанку, не усмотревшую за нашими детьми, приказав так же утопить ее в речке. Однако никакого утешения мне это не принесло, а скорее, напротив. Ее плачь и мольбы о помощи еще долго стояли у меня в ушах.

Одиночество было еще хуже, чем если бы он решил меня выпороть, или ужесточить нашу ночную игру.

Потому что, только оказавшись в одиночестве, я вновь вспомнила, насколько сильно я болею графом. Насколько плохо мне может быть без него, особенно после такой трагедии.

Без него не было дневного страха и отчаяния, но не было и жарких ночей, которых я ждала с тайным предвкушением.

Пускай его холодность доводила меня до безумства, но в одиночестве я тихо умирала, словно меня лишили воздуха.

Так я поняла, что после смерти детей у меня остался только мой муж.

Мой холодный муж, заставляющий меня страдать и бояться.

Мой горячий муж, от одного вида обнаженной груди которого я могла стонать от удовольствия.

Мой дьявол, заменяющий собой все остальное.

***

Говорят, что время лечит, но это абсолютная ложь. Ничто не сможет до конца вылечить боль от потери собственных детей, не успевших еще толком пожить.

Однако время притупляет остроту, позволяя жить дальше. Позволяя терпеть дни, что проносятся мимо. Дни, неотличимые один от другого.

Дни, наполненные все той же холодностью графа и его вежливым безразличием, когда разговор поддерживается лишь на отвлеченные темы. Дни, наполненные необъяснимым страхом перед алыми глазами графа и его дьявольской усмешкой. Дни, когда я могла очнуться в кровати, чувствуя ужасную боль, не в силах вспомнить, где я была лишь пару минут назад.

И по-прежнему горячие ночи, на которые не могло повлиять ничто на свете. Ночи, полностью отданные графу, его грубым рукам и голодному взгляду.

Время, при всех своих недостатках, проносилось мимо, забирая с собой одинаково дней и ночей, складывая их в месяцы и годы.

Я больше не заикалась о детях, ведь кроме боли в голове колокольчиком звенела вина.

«Ты просто сделала не тот выбор. Ты должна была предпочесть графа».

Эти мысли, на фоне всего остального, теперь уже не казались такими глупыми.

Граф так же не поднимал тему наследников. Впрочем, не поднимал он ее и прежде, и несмотря на ночи, проведенные вместе, живот мой оставался плоским. Кажется, я бы вообще никогда не забеременела, если бы только не сказала об этом графу.

Еще одна мысль, переставшая казаться мне глупой.

Теперь, после трагедии, мир мой, ограничивающийся замком, вращался вокруг графа. И в нем не было ничего лишнего.

Виктория граф снова отослал в дальний конец своих владений, на этот раз уже на годы. Сначала я скучала по нему, но со временем граф и страх вытеснили из головы все прочее.

Не только Виктория, но и Рози, которую после смерти детей граф отослал в ближайшее село. Я была настолько погружена в себя, что не заметила этого и лишь после, когда черная пелена отчаяния немного прояснилась, пожалела об этом. Ведь без Рози и Виктория у меня больше не оставалось ни одного близкого человека.

Родители мои, узнав о трагедии, собирались приехать, но граф их отговорил. Правда об этом я так же узнала уже позже.

Таким образом, в моей жизни остался только граф и никого больше. Таким образом, я все больше болела им, впадая в зависимость. Таким образом, я дышала им, несмотря на страх, боль и отчаяние.

Когда мой брат решил жениться, я не поехала на свадьбу. Всего несколько дней пути, но граф твердо ответил, что не сможет. А я бы не смогла без него.

После этого моего решения, граф, кажется, потеплел, но долго это не продлилось, и я бы не смогла ручаться, что не выдаю желаемое за действительное.

А время все ускорялось, сменяя зимы на весны и только граф оставался неизменным.

В уголках моих глаз появились морщинки, но волосы графа так и не тронула седина, а его лицо оставалось по-прежнему ангельски-прекрасным. Однако меня это не тревожило. Кажется, за все эти годы я смирилась с тем, что живу с дьяволом воплоти и рай мне заказан.

Однако я даже не представляла, что он заберет меня в свой ад так скоро.

Тот день проходил как обычно. Я встала, чувствуя боль от синяков, которые оставил на мне граф своими крепкими руками прошлой ночью, и позволила слугам одеть меня. После Рози я больше ни с кем так и не смогла сблизиться – все девушки были тихими и всегда молчали.

За завтраком меня ждал сюрприз в виде теплой улыбки графа и оказалось, что этот сюрприз был не единственным.

– Дорогая графиня, – заговорил он, продолжая улыбаться, и теперь его голос был мягче бархата и журчал как ручей. – Мы женаты уже пятнадцать лет и поэтому у меня есть для тебя особенный подарок.

Это остро напомнило мне те месяцы после родов, когда он действительно заботился обо мне, и я улыбнулась в ответ, еще боясь верить, что граф снова решил снизойти до меня.

– Эти годы были счастьем рядом с вами. Уверена, что и подарок мне понравится, – кивнула я, и теперь мне оставалось лишь ожидать, когда он подарит мне его.

Глава 9.

Долго ждать обещанного сюрприза мне не пришлось.

– Идемте, графиня, думаю, время настало, – граф первый поднялся из-за стола.

Как обычно, он почти не притронулся к еде. Граф вообще больше предпочитал густое красное вино, так похожее на кровь, и хоть и ел, но не так много, как, например, мои отец и брат.

Я, такая же не любительница плотного завтрака, сегодня и вовсе не смогла проглотить ни крошки. Ведь после его слов я занервничала и уже была не в силах справиться с нетерпеливым волнением.

Галантно взяв меня под руку, граф уверенной походкой повел меня в свои покои. В третий раз за пятнадцать лет я оказалась в них.

За прошедшее время обстановка внутри совершенно не изменилась. Все та же широкая кровать из резного дерева, на которой я лежала лишь один раз. Все то же оружие, развешанное по стенам, некоторое совсем уже старое на вид. И все та же неприметная дверь в углу, отчего-то пугающая меня до дрожи в коленках.

Ничего, что можно было бы назвать «сюрпризом» я здесь не видела, но, возможно, граф имел в виду нечто иное? От этих дьявольских глаз можно было ожидать чего угодно.

Словно подслушав мои мысли, граф усмехнулся.

– Да, ты права, мой подарок нельзя увидеть. Но ты будешь помнить его еще очень долго. Целую вечность, – и граф широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

Которые, как в мои кошмарных снах, начали удлиняться. Да и то, что последовало за этим было так мало похоже на реальность, что на несколько секунд я засомневалась, а происходит ли это на самом деле.

Может я просто наконец сошла с ума окончательно?

Граф мягко рассмеялся, а после одним стремительным движением оказался так близко, как прежде бывал только ночью.

Слишком стремительным для человека.

И пока я пыталась хоть немного осознать все происходящее, граф вовсе не собирался останавливаться. Он поднес свое запястье ко рту и... укусил себя. Густая алая кровь потекла к локтю, а мои ноздри заполнил привычный металлический запах. Привычный потому, что я не раз ощущала его в своих снах.

И не успела я сказать хоть слово, как граф поднес свое запястье к моему рту. Горячая кровь обжигала язык и небо, а граф крепко держал мой затылок, заставляя делать глоток за глотком.

Впрочем, много выпить я бы не смогла в любом случае – рана, которую он нанес сам себе, затянулась буквально на глазах, а кровь перестала идти слишком быстро. Граф же, убедившись, что я точно проглотила алую жидкость, усмехнулся.

Клыки его, уже не такие белые, никуда не делись, а глаза, ничем не отличавшиеся по цвету от его крови, смотрели, казалось, прямо в душу, подчиняя себе.

Мною владело множество эмоций и сейчас я ясно поняла одно – граф видит каждую из них.

Мой страх, вызванный всем происходящим.

Мое неприятие этого металлического вкуса.

Мою ненависть к нему за причиненную боль и ужас.

Мое больное желание быть рядом с ним несмотря ни на что.

Все это вихрем крутилось в моей голове, а граф неумолимо приблизился, коснувшись губами моей шеи.

Поцелуй. Первый поцелуй наяву, а не в кошмаре.

Хотя сейчас я сомневалась, где действительно начиналась реальность и не является ли это сном.

Граф провел языком по моей коже, а руки его крепко прижали меня, вдавливая в белый мрамор его груди. Так крепко, что казалось мои ребра вот-вот затрещат.

Однако тело, что провело столько ночей, наслаждаясь любыми действиями графа, даже теми, которые причиняли боль, откликнулось сейчас на его прикосновения.

Мне хотелось, чтобы он обнимал меня еще крепче и даже привкус крови, который я все еще чувствовала во рту, не мог этому помешать.

Взяв меня за волосы, граф оттянул голову назад, обнажая мою шею. Сердце трепыхалось в груди и мне казалось, будто весь замок слышит эти частые, гулкие удары и мое суматошное дыхание, вызванное близостью графа, страхом перед ним и желанием.

Из своих кошмаров я знала, что же будет дальше. И часть меня хотела этого так же сильно, как и его прикосновений, его объятий. Потому что помнила удовольствие, которое следует после.

Граф не стал долго ждать, или изменять своему намерению. Глаза его на секунду ярче вспыхнули алым, и он вонзил свои зубы в мою шею.

Кошмары (конечно, теперь выходит они вовсе не были кошмарами) не врали. Боль от укуса быстро сменилась наслаждением, столь ярким и чувственным, что не оставалось сомнений – такое может подарить только истинный дьявол.

Теперь уже моя кровь лилась тугой, горячей струей. А граф жадно пил ее, совершенно не сдерживая утробное, какое-то звериное, рычание.

Невыносимое блаженство вытеснило из моей головы остатки страха и мне хотелось лишь одного – чтобы граф продолжал.

Он и не собирался останавливаться, а напротив, все крепче сжимал меня, оставляя синяки там, где касались его пальцы. Кажется, в один момент под его рукой что-то хрустнуло, но всепоглощающий восторг от его кровавого поцелуя затмевал все остальное черным бархатом эйфории.

С каждым глотком жизнь уходила из меня, но это не пугало, а как-то напротив, завораживало. Сейчас я готова была отдать своему ангельски-прекрасному дьяволу все до последней капли – и тело, и душу.

Я не могла кричать, не могла противиться, не могла даже шевелиться, утонув в его каменных объятиях. Но противиться и не хотелось, и я, наоборот, судорожно сжимала его черные волосы, чтобы еще крепче прижать прекрасное лицо к своей шее.

С каждым глотком мое сердце билось все тише, и я уже чувствовала за своей спиной дыхание смерти.

Но от страха, что преследовал меня все годы моего замужества, сейчас не было и следа.

Пусть граф забирает мою жизнь, лишь бы он не останавливался.

Даже если бы я знала, чем обернется для меня смерть, я все равно не смогла бы противиться. Но я думала, что после смерти есть только Ад, в который я несомненно попаду за зависимость от алых глаз. И никак не подозревала, что может быть судьба и похуже Ада.

Когда сознание было готово окончательно покинуть меня, а голова казалась легкой и кружилась, граф остановился.

– Смерть нужно запомнить, – проговорил он хриплым голосом прямо мне на ухо.

А после сомкнул руки на моей шее.

У меня уже не оставалось сил противиться, и я могла лишь смотреть в его дьявольские смеющиеся глаза. Рот его кривился в жесткой усмешке, заляпанный моей же кровью, струи которой стекали по его подбородку и капали мне на платье и каменный пол.

Кап. Кап. Кап.

Последние звуки, которые я услышала при жизни.

Последние звуки, которые я услышала перед смертью.

Последние звуки перед тем, как холод пальцев графа сдавил мою шею, окончательно разрывая тонкую нитку моего сознания.

Однако смерть не принесла мне ни избавления, ни покоя. Наверное, это и были мгновения Ада, растянутые в вечности.

Невыносимый жар в теле мешался с ледяным холодом, до которого даже рукам графа было далеко. И боль, взрывающаяся в моей крови, от которой хотелось кричать.

Но не кричать, ни даже пошевелиться не получалось и мне оставалось только терпеть свое наказание за грешные желания и больную страсть к объятиям графа.

Не знаю, сколько времени прошло, и прошло ли вообще, но боль прекратилась. И пускай смерть пришла ко мне, но из Преисподней мне удалось вырваться. Хотя в последствии я и задавалась вопросом – а не лучше ли мне было остаться там и умереть навсегда?

Впрочем, дав мне свою кровь, граф не оставил мне выбора смерти. Потому что его кровь побеждала смерть, извращая жизнь.

Так я и стала неживой. Немертвой.

Вампиром, хотя в те времена этого слова еще не придумали.

Тем, кем всегда были граф и Викторий.

И пусть я подозревала мужа в связи с нечистой силой еще сразу же после замужества, но искренне считала, что раз он смог ступить на святую землю – значит мои подозрения ошибочны.

А когда алые глаза связали мою волю окончательно подчинив себе, мне было уже все равно дьявол ли мой муж, или ангел – лишь бы он был ближе ко мне, лишь бы не лишал меня удовольствия, лишь бы не оставлял меня одну.

Сейчас же выяснилось, что даже если бы я и вздумала пойти к священнику еще в те времена, когда граф не успел проникнуть в меня так глубоко, то пользы это бы не возымело.

Крест и вера в Господа бессильны против вампиров. Потому что мой крестик насмешкой всей церкви спокойно покоился на моей груди.

Впрочем, толком об этом подумать я не успела. Потому что спустя считанные секунды после боли на меня обрушились воспоминания.

Воспоминания о прожитых в браке пятнадцати годах и о том, что же происходило со мной на самом деле.

О том, что делал со мной граф, о том, что внушал мне.

Это было похоже на то, будто перед моими глазами прокрутили отдельные моменты моей жизни. Моменты, которых до этого не было.

И я запомнила каждую эту мелочь с самого своего замужества и до дня смерти, потому что вампиры не умеют забывать.

Первое время, что мы жили вместе, граф лишь внушал мне страсть и плотский интерес. И горячее желание его тела и ласк, неважно какими грубыми они были. Однако за пятнадцать лет, что он провел в моей спальне, страсть перестала быть лишь плодом внушения, а моя больная привязанность к графу и зависимость от его поцелуев никуда не исчезли после обращения.

Но эти внушения были самыми мягкими из того, что он делал со мной. Ведь все мои маленькие провалы в памяти были не случайны – это граф заставлял меня забыть. А с учетом того, сколько же их было за пятнадцать лет, выходило, что большая часть моего брака — это ложь.

Граф не стеснялся пользоваться своими силами, а если и решал оставить мне память, то убеждал, что произошедшее было лишь сном.

Впрочем, я даже успела порадоваться тому, что столько лет жила в беспамятстве. Ведь у моего мужа были весьма своеобразные предпочтения.

Прожитые годы (он ни разу не говорил, сколько же их было) сделали его жестоким и кровожадным, презирающим и не приемлющим само понятие тепла, любви и заботы, расценивающим эти понятия как слабость. Единственной его целью было хоть как-то развеять скуку, первого врага вечной жизни, и частью развлечений было мучение людей.

Мучение меня.

Ведь все эти ссадины, синяки и царапины вовсе не были плодом моего воображения, они были пугающей реальностью. Ведь за время брака я успела пройти все орудия пыток, что придумал человек к 1000 году от рождества Христова.

Закончив свои дела граф стирал мне память, иногда оставляя маленькие ее клочки, намеки на произошедшее. Моя растерянность и непонимание, мой страх – все это забавляло его. Он искусно управлял моим разумом, держа тонкую грань между мной и безумием.

Иногда, когда у графа было хорошее настроение, он внушал мне удовольствие от своих пыток и тогда я кричала уже не от страха, а от наслаждения, в то время пока он терзал мою плоть. В этом плане можно сказать, мне повезло немного больше, чем другим его жертвам. Жертвам, которые заканчивали жизнь долго и мучительно в его покоях. Жертвам, с которыми он не церемонился, издеваясь над ними так, что мои мучения показались бы им легким отдыхом.

Граф любил чувствовать свою власть и превосходство над людьми. Он любил проявлять свою силу, но больше всего любил видеть чужой страх. Он буквально упивался им. Каждый раз, когда он приводил меня в свои покои, где прятался настоящий театр смерти, был для меня словно первый. И я отчаянно боялась его алых глаз и жестокой ухмылки, его холодных рук, сжимающих веревку и покрытого засохшей кровью стола, на котором погибала значительная часть его жертв. А он наслаждался моим страхом. Но еще больше наслаждался тем, что даже напуганная до смерти, я оставалась в его власти и под его влиянием. Что я продолжала болеть им, зависеть от него и желать его так же сильно, как и ненавидеть.

Не зря я так беспричинно боялась его и не зря страх уходил с наступлением темноты. Потому что ночи были практически такими, какими я их помнила – холодные объятия, пробуждающие невыносимый жар и наслаждение, смешанное с болью. И конечно, наши кровавые игры, казавшиеся мне лишь снами.

Теперь, когда пелена внушения спала, я могла вспомнить эти сны в мельчайших подробностях и понять, что граф заставлял меня забыть огромную часть того удовольствия, что мне приносили его укусы и ласки измазанных алой кровью холодных губ. Да, для меня граф делил поровну боль и наслаждение, прививая извращенные и неправильные желания.

Кроме снов я так же наконец поняла и смысл всех тех таинственных слов, сказанных Викторием.

Он не зря пытался прервать наше общение еще тогда, когда у меня только начались галлюцинации. И он действительно был виновен в их усилении. Страсть графа к власти и подчинению распространялась и на ему подобных. Но он никогда не смог бы причинить физическую боль вампиру, особенно тому, кого сам же и обратил. Это было против его мировоззрения. Но ему нравилось смотреть за тем, как Викторий страдает.

Слабым звеном Виктория были люди. Воин, выходец из простой семьи, он принимал участие еще в походах Карла Великого, когда Западно-Франкское (теперь уже просто Французское) королевство еще не было таким. Он видел много смертей и потому, став вампиром, по-прежнему продолжал ценить жизни людей. Граф, рассчитывавший на приобретение в нем жестокого союзника, ошибся в своих планах и поэтому часто убивал их у него на глазах.

Меня он не убил. Но мучения, которые я испытывала, были наказанием для Виктория, посмевшего оказать мне поддержку.

Все же, граф не был ко мне равнодушен, как и к Викторию, ведь обратил меня. А этой чести, как я узнала позже, лично от него мало кто удостаивался.

Так же, освободившись от внушения, я осознала и то, почему Викторий так относился к моим детям. Еще бы, ведь они не могли быть моими – вампирам не дано зачать от людей, а людям – от вампиров.

И все же, самая большая трагедия в моей жизни была моей виной. Потому что я сделала неверный выбор.

Раймунд (как и Алалрик) был ребенком от другой женщины и все же я любила их, как родных, тем самым погубив.

Когда я стала думать о детях, граф легко прочитал мои мысли. И решил удовлетворить мои желания, затеяв себе новую игру. Он нашел беременную крестьянку и привез ее в замок. Мое же заточение было для того, чтобы ему не пришлось утруждать себя, внушая всем слугам то, что я беременна. Он внушил это мне. А потом играл моим сознанием, оказывая мне заботу и заставляя сделать выбор.

Я выбрала неправильно и это разозлило его, и он наказывал меня снова и снова. А я, смятенная и растерянная, пыталась вернуть его расположение, не осознавая всех причин его холодности. Когда же мне пришли мысли о втором ребенке, граф снова удовлетворил их, начав игру заново.

И опять я в своем непонимании разочаровала его. Когда, спустя три года, игра ему наскучила, он просто внушил маленьким еще детям, заплыть подальше в опасную реку.

Просто убил их без малейшего сомнения или капли жалости.

Это страшное знание заставило мое сердце разлететься на осколки.

Однако прежде чем слезы покатились из моих глаз, я почувствовала ЭТО.

Жажду.

Я услышала (слух, как и остальные чувства, обострился, но погруженная в воспоминания, я почти не заметила этого), как совсем рядом бьется сердце, разгоняя горячую, теплую кровь. Как манит этот запах здорового тела служанки, пряный аромат ее пота.

Я вдохнула глубже и больше не смогла оставаться на месте. Он манил меня, звал к себе.

Я забыла обо всем на свете и единственное, что осталось для меня – это жажда. Я побежала и скорость моя была гораздо быстрее, чем раньше. Я оказалась там прежде, чем смогла осознать, что же я собираюсь сделать. А если бы и осознала – меня бы это не остановило.

– Леди? – вопросительно-испуганно спросила служанка, пятясь от меня.

Еще бы, ведь сейчас моя кожа была бледнее, чем прежде, а васильковые глаза превратились в кровавые, как у графа, озера.

Это была женщина, пожилая и полная, но ее аромат казался самым привлекательным на свете.

И не удержавшись, я с гортанным рыком набросилась на нее.

Кровь обжигала мне горло и дарила самое непередаваемое удовольствие, что было похоже на оргазм, который я за пятнадцать лет брака смогла испытать множество раз.

Когда же я наконец насытилась, то услышала хлопки.

Граф стоял рядом, оглядывая эту картину, а я держала на руках бездыханное тело с растерзанным горлом.

Граф.

Муж, с которым я провела столько лет и настоящего имени которого я так и не узнала. Ведь Гильом было лишь одним из тех, что он выдумывал себе, переезжая на новое место. Одним из многих, но далеко не последним. Об этом он мне с усмешкой поведал когда-то, позже заставив забыть.

– Ты быстро освоилась со своим новым я, – произнес он своим бархатным голосом, в котором теперь я могла различить все оттенки. – Значит я не зря подарил тебе вечность. Это самое великое и дорогое, что может получить человек и ты должна ценить мой дар.

И не дождавшись ответа, он притянул меня к себе, сминая волю жестким, жестоким поцелуем. Теперь его губы и руки больше не были ледяными и твердыми, ведь я стала такой же, как он.

Тело ответило и несмотря на ненависть и боль, я по-прежнему горела им, не в силах осознать себя без него.

– Моя, – шепнул он на грани слышимости и ушел, оставив меня одну.

Одну возле остывающего трупа своей служанки, с разбитым сердцем, жаждой и любовью, такой же неправильной, как и граф.

Одну, потерявшую себя окончательно. Я больше не была той юной и невинной девушкой, что выходила замуж за графа, ожидая и опасаясь этого события. Не была той Арсендой, наивной и чистой.

Теперь я растворилась в графе окончательно. Он сломал меня, привязал к себе на целую вечность. Теперь я желаю того, чего не желала и превращаюсь в монстра, стоит только учуять кровь.

И я недостойна носить имя, данное мне при рождении. Потому что я умерла. Все забудут про мое происхождение, про мой род Фарго, которому больше я не могу принадлежать.

Теперь я немертвая. Ольга. Просто графиня Ольга. Графиня, отданная графу, несмотря на все, что он со мной сделал.

Глава 10.

Став вампиром, я потеряла себя вместе с жизнью. Ведь действительно, графиня Ольга была совершенно иным не человеком. А то, что следовало после смерти было кошмаром наяву, но не жизнью. Кошмаром, разбавляемым страстью, желаниями и одержимостью.

Я забывала себя и становилась кровожадным монстром, стоило мне лишь учуять чужую кровь. Но самое ужасное – я ничего не могла с этим поделать.

Снова жизнь моя поделилась надвое, только теперь я металась между желанием убить и сохранить жизнь. Мой острый нюх улавливал запах людей задолго до того, как я могла их увидеть, а скорость и сила не оставляли им ни единого шанса. А потом я снова и снова плакала над остывшим телом, проклиная себя, графа и всех вампиров в целом.

Но даже проклиная, я не могла отказаться от него, и мы по-прежнему предавались страсти. Когда он был далеко, я хотела, чтобы он был рядом. Когда он был рядом, я хотела чувствовать его еще ближе. А он жестоко пользовался этим, иногда беря меня прямо во время того, как я убивала очередную служанку.

И пускай после я раскаивалась, но пока он сжимал меня в объятиях, это нравилось мне, потому что я зависела от графа целиком и полностью. Была его, душой и телом. Искалеченной душой и красивым, неуязвимым телом.

Я пыталась контролировать жажду, но стоило мне только учуять кровь – и я уже не могла остановиться, не получив жизнь. Граф лишь посмеивался над этим и, разумеется, не хотел мне помогать, как бы я его не просила.

Он говорил, что жажда – естественна, а люди лишь корм для нас и их вовсе не стоит жалеть. Он говорил, что жалость – это слабость, которой не должно быть у настоящего вампира. Он говорил, что вечность – это наиценнейший дар и я должна быть благодарна ему.

Меня утешало лишь то, что мои жертвы уходили из жизни быстро и с наслаждением (умирая, я сама испытала его и, пожалуй, если бы я и хотела покинуть этот мир, то только так), когда своих граф мучал, зачастую предлагая и мне поучаствовать в этих его развлечениях.

Викторий пытался поддерживать меня, но влиять на графа он не мог – тот был слишком силен. Поистине, его способности показались бы безграничными для человека. Он действительно был очень стар, хотя и никому не открывал свой истинный возраст. Викторию было чуть больше двадцати (хотя выглядел он куда моложе), и граф обратил его более двухсот лет назад.

Именно поэтому он так легко мог контролировать мой мозг столь долгое время, хотя в итоге это все равно проявлялось в страхе перед ним. Еще он мог находиться на открытом солнце около двадцати минут, а я теперь была вынуждена прятаться в замке, чтобы не превратиться в пепел.

Тем не менее, граф, в перерывах между жаркими ночами и насмешками над моей жалостью к людям, учил меня тому, что должны знать вампиры. И если восходы и закаты я без того чувствовала панически остро, то остальное было новым.

Граф рассказал мне, что, прожив достаточно долго, я все же смогу выходить на солнце, пусть это и будет больно. Что кроме солнца мне следует бояться руты, чьи листья и цветы приносят молодым вампирам мучения, а цепи, смоченные в отваре этой травы способны удержать нашу силу.

Он объяснил, что теперь я могу читать мысли людей, глядя им в глаза и так же, принуждать их к тому, что мне нужно. И что для сотворения новых вампиров необходимо, чтобы вампир вошел в пик силы, а это происходит только после пятидесяти лет нежизни. Так же он объяснил мне, что для создания нового вампира нужно дать человеку свою кровь, а после убить его. И запретил мне создавать немертвых даже когда я войду в свою силу.

Я мало слушала его тогда, разрываясь между жаждой, ненавистью и страстью, но слова его отложились в моей, теперь идеальной, памяти. Хотя последний запрет был лишним. Ведь в любом случае я не пожелала бы никому превратиться в монстра, каким стала я.

Пара лет новой нежизни пролетели для меня в кровавом тумане. Недели были похожи одна на другую, наполняясь криками жертв, насилием и всепоглощающей, больной страстью.

Моя зависимость от его жестокого нрава только росла и усиливалась с момента моей смерти.

Викторий, прежде составляющий для меня важную часть, уже ничего не мог сделать, постепенно растворяясь и отдаляясь. Отчасти, его обращение прошло легче, чем мое. Ведь он не был так зависим от графа. Чуткий и ищущий в каждом лучшее, он надеялся, что со временем сможет исправить его и потому оставался рядом.

Хотя все же я ошиблась – Викторий был привязан к графу по-своему, считая себя его другом. Возможно так оно и было, ведь ему граф доверял в той мере, в какой вообще умел доверять.

Однако Викторий не осознавал одного факта. Несмотря на все его усилия, попытки и мольбы, графа было уже не исправить.

Он слишком долго был вампиром. И за все эти годы успел убить слишком много людей. Он уже не был способен чувствовать, не извращая все, к чему прикасался.

За свою нежизнь он успел увидеть и попробовать все. И теперь это «все» ему наскучило. Любовь, нежность, доброта. Простые вещи в привычном их понимании не были доступны ему, а единственным его развлечением стала жестокость.

Возможно когда-то он был иным (ведь отчего-то он выбрал в жены именно меня, и я подозревала, что просто напомнила ему кого-то). Но эти времена ушли безвозвратно, оставив то, что есть.

Жестокость.

Желание причинить боль.

Жажду.

Только так он теперь видел все чувства, позабыв про остальное. А во мне не было достаточного стержня и твердости, чтобы напомнить ему их. Ведь я и сама была сломана и подчинена ему. Была больна им и зависима от него.

Я проклинала его, держа в памяти каждую секунду принесенной им боли, но я так же не могла противиться его власти. Меня тянуло к нему неумолимо, как слабую щепку тянет течением реки.

Граф прекрасно, как и прежде, осознавал свою власть надо мной. Еще бы, ведь то, что он делал до этого, было направленно на получение этой самой власти.

И граф без зазрения совести пользовался этим преимуществом. Хотелось бы мне верить, что такое его отношение ко мне, желание полностью подчинить и сделать зависимой, были вызваны именно привязанностью, а не чем-то иным.

В любом случае, чтобы граф не делал, я прощала. Я плакала, болела и боялась, но прощала. Я прощала и задыхалась от наслаждения, вызванного близостью его тела и запахом свежей крови. А потом снова прощала, проклиная себя на пару с ним. Он был заранее прощен мной до конца своей вечности, потому что прощать было лишь моей виной.

Все же, иногда у меня хватало смелости противиться ему. И даже пытаться помешать, по мере своих сил, разумеется. Например, когда он приводил в замок свою очередную жертву, обреченную умереть в жутких муках, я каждый раз умоляла его остановиться.

Пример Виктория, делавшего это еще прежде того, как я обратилась, не остановил меня. Еще бы, ведь хоть я и стала монстром, но молча смотреть на мучения других людей не могла, хотя прекрасно знала, что мои жалкие уговоры, как и уговоры Виктория, только раззадоривают графа.

Так оно и было – граф лишь смеялся над очередной моей просьбой убить не мучая, а потом брал меня с собой, где я теряла разум от запаха горячей крови и уже не могла сдержать монстра внутри меня. Граф же смотрел на это и хлопал.

Моя черная любовь к нему, накрепко переплетенная с ненавистью, иногда заставляла меня желать ему смерти, а иногда просто желать его. Но даже желая смерти, я никогда не воплотила бы эти свои желания в реальность, ведь с ним умер бы огромный и неправильный кусок меня самой.

Я презирала себя за все это и еще за неумение противиться жажде, и иногда моя ненависть к себе пересиливала ненависть к графу. Но несмотря на противоречивость чувств, я продолжала пить кровь и убивать под аплодисменты того, без кого не могла жить.

Я вампир и я принадлежала графу навечно.

И пусть он сейчас и не мог читать и контролировать мои мысли, но они всегда были о нем, или о крови. Хотя вторую часть я отчаянно пыталась научиться сдерживать в себе.

– Ладно, я помогу тебе, – однажды усмехнулся граф. – Помогу найти свой контроль.

Я не должна была верить ему, особенно зная все то, на что он был способен. Не должна была приобретать надежду, ведь я тысячу раз наблюдала, как он обманывает и рушит все попытки Виктория его исправить. И столько же раз я видела, как он отнимает эту самую надежду просто от собственной скуки.

Но я поверила, потому что привыкла слушать его во всем и тонуть в алых жестоких глазах.

Он взял меня за руку и повел куда-то вглубь коридора, в ту часть замка, где обычно размещались слуги. После моего обращения их количество резко сократилось, ведь граф был жесток, но не глуп.

Частые смерти в замке могли заставить крестьян относиться к работе здесь с опаской, поэтому граф набирал их понемногу, с разных концов графства. Впрочем, я даже не заметила этого в первые годы, поглощенная пеленой кровавого тумана. Равно как и не заметила того, что рыцарей в кругу графа тоже явно поубавилось. Новообращенный вампир – это стихийное, жадное до крови бедствие, особенно, если никто и не пытается сдерживать его жестокость.

В комнате, куда привел меня граф, оказалась единственная женщина, миловидная и улыбчивая.

– Господин, госпожа, – подскочила она, едва мы вошли и на слове «госпожа» ее голос дрогнул.

Я не сразу, но все же узнала в ней свою Рози.

За эти несколько лет она разрумянилась и немного располнела, что, впрочем, сделало ее более женственной. Однако это было не единственным изменением в ее внешности. Длинная, до пола, юбка скрывала еще не слишком большой, но уже вполне заметный живот, который Рози бережно поглаживала.

Впрочем, на смену радости от встречи тут же пришли другие чувства. Я услышала, как шумит ее кровь, как бьется ее сердце. И как эхом отдается второе, маленькое обозначение жизни, что Рози носила под сердцем.

– Нет, – прохрипела я, попятившись.

Сейчас я была сытой, к тому же за несколько лет все же перестала кидаться на людей так сразу. Однако если граф прольет хоть каплю ее крови... это будет для меня тем, что заставит разум уйти, подменив его на жажду.

И тогда я уже не смогу себя простить.

Ведь Рози долго была той, кто связывал меня со спокойствием прежней жизни в родительском доме. Той, кто утешал меня по мере своих сил и был рядом, стараясь поддерживать.

И если сейчас я сорвусь и уничтожу ее вместе с не рожденным ребенком, это будет моим концом. Да, за несколько лет я убила столько слуг, но убить Рози...

– В чем дело графиня? Ты ведь сама хотела научиться контролю. А для этого всегда нужен мощный стимул, – ухмыльнулся граф, сверкнув зубами.

Рози растерянно переводила взгляд с меня на него и обратно, кажется не совсем понимая, что здесь происходит. Интересно, граф использовал принуждение, или просто сказал, что я хочу ее видеть?

– Прошу, не надо, – спиной я уперлась в дверь и уже хотела выскочить из комнаты, но граф крепко стиснул мою руку, не давая мне шанса вырваться.

– Госпожа, – Рози кинулась ко мне, несмотря на живот и графа, внушающего страх не только слугам, но и рыцарям.

Ее граф не стал останавливать, позволив приблизиться ближе и даже взять меня за руку.

– Госпожа, с вами все в порядке? Вы так бледны. Граф сказал, вы хотите меня видеть. Если честно, я думала, вы давно обо мне забыли и... – зачастила Рози, хотя после первых фраз я уже перестала ее слушать.

Ведь звук ее голоса заглушал другой, куда более громкий шум – шум крови, бегущей по ее венам и стук сердец.

Даже не видя себя со стороны, я могла поклясться, что глаза мои вспыхнули ярко-алым, а клыки удлинились, впившись в кожу губ.

Жажда.

Как самый худший монстр она накрывала меня с головой, поглощая мое сознание, и я с трудом держалась за жалкие остатки своей человечности, не давая зверю внутри взять верх.

– Графиня очень скучала по тебе Рози, – бархатистым голосом проговорил граф, а потом, откуда ни возьмись, в его руке сверкнуло лезвие ножа.

Бесполезная вещь, ведь он умел убивать голыми руками и делал это весьма охотно.

Я по-прежнему не могла убежать, так как он держал меня другой рукой, а часть меня и вовсе хотела остаться и вспороть Рози белое нежное горло.

Граф же, не медля ни секунды, полоснул острым лезвием по плечу моей бывшей служанки. Кровь неторопливо потекла по обнаженной коже, впитываясь в ткань простого крестьянского платья.

Алое на светлом. Потрясающе красиво и так же маняще.

Теперь шум крови в теплом живом теле стал совершенно невыносим и заглушал все остальное. Мое идеальное зрение видело, как бьется венка на шее Рози, и как алое пятно расползается все дальше по ткани.

Невольно я облизнулась.

– Госпожа, – голос Рози задрожал от страха и было удивительно, как же она все еще не сорвалась на крик.

– Уходи, – практически прорычала я, из последних сил сдерживая монстра внутри себя.

Бесполезный совет, учитывая то, что граф по-прежнему держал ее. А уж из его объятий вырваться было совершенно невозможно.

Испуганное лицо Рози и ее крик – вот и все, что я запомнила, прежде чем жажда захлестнула меня окончательно. А потом все человеческие чувства вдруг перестали быть важными.

Ведь единственное, что я стала слышать – это стук сердца.

Ведь единственное, что я чувствовала – это металлический и такой манящий аромат.

Ведь единственное, что я видела – это алые капли.

Я вспорола Рози горло.

Ее нежная кожа не была серьезным препятствием для моих острых белых клыков. Я чувствовала, как ее горячая кровь вливается в меня, даруя силы для бессмертия ценой жизни.

Это было восхитительно и только где-то в самой глубине души билась маленькая, настоящая, часть меня, умирающая от этого поступка.

Под конец я все же попыталась остановиться. Я желала оставить жизнь Рози и ее ребенку. Но у меня ничего не вышло, а граф в очередной раз просто стоял и смотрел.

Когда служанка уже была мертва, а я наконец оторвалась от нее, вытирая губы, граф назидательно поднял палец вверх.

– Даже бывшая дружба не является достаточным препятствием для молодого вампира, учуявшего кровь. Потому что они для нас лишь еда и все наши инстинкты приказывают нам убивать. Впрочем, если ты хочешь, мы можем попробовать еще раз. Возможно твой брат будет для тебя тем, кто поможет взять жажду под контроль.

Все, что я смогла сделать в тот момент – лишь отрицательно помотать головой, разбрызгивая алые капли еще теплой крови, стекающие по моему лицу.

Бедная Рози. Она не заслужила этого.

Впрочем, хорошо, что на ее месте не оказался мой брат.

Глава 11.

После того, что я сотворила с Рози мне было очень больно, ведь она была дорога мне и всегда поддерживала меня.

Пускай я не хотела становиться вампиром и пускай я не была виновата в том, что Рози вернулась в замок, но ведь клыки в ее шею вонзила именно я, и это было ужасно. Я страдала от того, что сотворила, но поделать с этим ничего не могла. И даже не могла отказать, когда граф пришел ко мне в тот же вечер, привычным движением расстегивая свою рубашку, совершенно уверенный, что я буду его.

Еще бы, ведь он давно стал моим господином, полностью подчинив меня себе.

Я не хотела, чтобы смерть Рози стала напрасной, однако граф был прав – жажда все еще была сильнее меня. И мне потребовалось более десяти лет, чтобы изменить это.

Более десяти лет ненависти к себе и слез от собственной слабости и бессилия что-либо поменять.

Более десяти лет убийств, когда каждая из жертв была рада отдать мне свою жизнь, которую я не хотела забирать, но все равно забирала.

Более десяти лет зависимости не только от объятий графа, но и от стука живых сердец, тепла тел и пряного запаха крови, от которого я не могла заставить себя отказаться, как бы ни старалась.

И каждый раз, когда я забирала жизнь, перед глазами неизменно вставало испуганное лицо Рози, ее выпирающий живот, который она прикрывала руками и ее наивное «госпожа, с вами все в порядке?».

Продемонстрировав свою власть в тот раз граф обрек меня на ад в аду.

А потом, когда я уже была уверена, что навсегда стала монстром, теряющим голову от запаха и вида свежей крови, все изменилось.

Не знаю, было ли тому причиной прошедшее время – со дня моего обращения минуло восемнадцать лет – или все же смерть Рози принесла свою пользу, но я научилась брать жажду под относительный контроль. Пускай я все еще не могла отказаться при виде свежей крови, но теперь я хотя бы сохраняла жизнь.

Узнав об этом граф рассмеялся.

– Мы созданы для убийства, графиня, – проговорил он своим бархатным голосом, от которого меня пробирала дрожь. – Мы хищники и этого не изменить. Конечно, контролировать жажду можно, но не в таком юном возрасте, ведь твоя кровь все еще разбавлена твоей человечностью. А то, что ты не убила это жалкое существо лишь нелепая случайность.

И завершив свой маленький монолог, граф толкнул мне конюха, что уже был готов потерять сознание и не сопротивлялся.

Всего несколькими минутами ранее я выпила почти всю его кровь, но смогла остановиться и удержать себя в руках, а потом появился граф, как всегда бесшумно.

Теперь же, даже чуя запах крови и ощущая в руках податливое и слабое человеческое тело, жажда молчала, к моему удивлению.

Поэтому я аккуратно отстранила едва живого конюха и обернулась к графу, взглянув прямо в его алые озера.

– А может все же мне помог тот урок, что ты дал мне четырнадцать лет назад? – слова были дерзкие, а граф любил лишь повиновение.

Спустя секунду он стоял уже нестерпимо близко, взяв двумя пальцами мой подбородок, заставляя продолжать смотреть ему в глаза. Впрочем, сейчас я была настроена действительно решительно и не опустила бы взгляда.

– Думаешь, теперь ты сильная? – выдохнул он прямо мне в лицо, другой рукой притянув меня к себе. – Возможно, ты и научилась справляться с жаждой быстрее, чем остальные вампиры, но не забывай...

Его рука скользнула ниже, оказавшись на моих бедрах. Мешающие ему юбки он просто-напросто порвал так легко, будто они были не толще листочка. Теперь я была полностью обнажена ниже пояса, а остатки одежды грудой лохмотьев валялись в моих ногах.

– Каким бы сильным вампиром ты не стала, у тебя всегда будет единственная слабость...

Движения его стали грубее, но теперь на моем теле не могло остаться синяков. Жесткие пальцы мяли мои ягодицы и от этого моя решительность таяла быстрее первого снега.

– Сколько бы лет не прошло, у тебя всегда будет только один хозяин...

Его пальцы скользнули внутрь меня, заставляя выгнуться ему навстречу. Вторая рука наконец отпустила мой подбородок, избавляя меня от остатков платья.

– Сколько бы боли ты не испытала, как бы сильно ты не ненавидела, ты всегда будешь прощать...

Он стиснул мою грудь, продолжая движение внутри меня, и я не удержалась от возбужденного стона.

Графа это рассмешило.

– Видишь. Ты всегда будешь возвращаться. Что бы я ни сделал, ты всегда будешь моей...

Он сжимал меня все крепче, двигаясь все быстрее, заставляя позабыть обо всем на свете.

– Я даровал тебе вечную жизнь, чтобы ты была рядом вечно. Я распоряжаюсь тобой, и ты моя до конца. И ты будешь моей, а без меня не станет и тебя. Люди называют это любовью, но любви нет, есть лишь власть и подчинение. И ты в моей власти, ты подчинена мне.

С каждым словом он входил в меня заставляя выгибаться от наслаждения, а когда я была уже близка к концу, он остановился и отпустил меня.

Мои колени подогнулись от неожиданности, и я рухнула на пол прямо перед ним, всхлипнув от разочарования.

– Ты запомнила это? – спросил граф, нависая надо мной.

Я не заметила, когда он успел избавиться от одежды, но сейчас он был идеален в своей обнаженной красоте.

Белое тело было словно выточено из мрамора, и, хотя теперь я была так же восхитительна, трепет перед графом, так похожим на искусную статую, остался со мной и уже вряд ли куда-то исчезнет.

Алые глаза сверкали на прекрасном лице, губы искажала усмешка, делавшая его ангельскую красоту мрачно-падшей. Темные волосы красивыми локонами ложились на плечи, как последние штрихи его портрета.

Впрочем, его красота всегда меня поражала, но именно сейчас я хотела лишь одного – чтобы он скорее продолжил начатое. Это чувство было мучительней и нестерпимей, чем недавняя жажда и вся моя стойкость рушилась, словно карточный домик.

А граф, кажется, ожидал от меня ответа. Поднявшись на дрожащие ноги, я сделала к нему шаг, но он отступил.

– Ты запомнила это? – повторил он свой вопрос.

– Да, – прошептала я.

Пусть теперь я могу контролировать жажду, но граф по-прежнему контролирует меня, как и тогда, когда я еще была человеком. И это уже никогда не изменится.

– Я не расслышал, – он усмехнулся.

– Да, господин. Я ваша навечно, – громче ответила я.

Желание ощутить его тело жгло меня, заставляя переминаться с ноги на ногу. Сейчас я согласилась бы на что угодно.

– Так-то лучше, – граф в мгновение ока оказался рядом с бессознательно лежавшим конюхом и поманил меня к себе.

Я знала, что ничем хорошим для меня это не обернется, но все же не могла противиться и подошла.

Конюх застонал и открыл глаза. Впрочем, увидев обнаженную меня, он тут же поспешил их закрыть.

– Может ты и контролируешь свою жажду, но не желание. Убей его, или я больше никогда к тебе не прикоснусь, – граф говорил холодно, без капли жалости.

То ли от потери крови, то ли от его слов, но конюх снова потерял сознание. Впрочем, это ничуть не облегчало мою задачу.

Да, я научилась контролировать жажду, но граф... ему я не могла не подчиниться. Он превращал мою жизнь в ад, но без него это бы не было жизнью.

– Прошу, не надо заставлять меня делать это, – я медленно приблизилась к конюху, присев рядом с ним.

Я не хотела его смерти, но, если его жизнь стоила отказа от графа... это было бы слишком большой ценой для меня.

– Я не заставляю тебя, – усмехнулся граф. – У тебя есть выбор.

– На самом деле у меня его нет, – обреченно ответила я.

Когда я уже готова была одним резким движением прекратить муки несчастного конюха, граф остановил меня.

– Ладно, ты сделала правильный выбор. Я сегодня сыт, так что можешь просто оставить его, – и развернувшись, граф ушел.

Я же так и осталась сидеть на полу – обнаженная, разбитая, рядом с бессознательным конюхом, которого я сама довела до этого состояния и которого готова была убить всего несколько секунд назад.

Этот момент навечно врезался в мою память как момент полной беспомощности и понимания всех объемов моей зависимости. Моей болезни графом. Моей любви к нему. И моей ненависти.

Но все же то, что при всем жестоком извращении своего характера, граф удовольствовался лишь моей готовностью убить, но не самим убийством, давало мне надежду. Надежду на то, что графу я хоть на каплю небезразлична.

Наконец, я смогла успокоиться. Кое-как собрав остатки платья, я попыталась пристроить их на себя, но вышло из рук вон плохо. В это время конюх очнулся снова. Мне пришлось заглянуть в его глаза, чтобы убедить успокоиться. Граф научил меня этому еще давно, причем сделал это с охотой, в отличие от обучения контролю жажды.

Ему нравились эти возможности вечной жизни, и он отточил их до идеала. Ведь из-за возраста ему не требовался даже зрительный контакт – он мог обдавать волной внушения и на расстоянии.

Я не собиралась пользоваться этим преимуществом. Граф силой внушения заставлял людей делать, хотеть и забывать различные вещи, но я, став монстром, пыталась не быть им.

И для меня умение читать мысли и способность внушить что угодно казались чем-то грязным, несправедливым. Я не хотела вмешиваться в жизни людей, пускай даже пока мое внушение и было слабым, ведь я помнила, какого это, когда тебя заставляют забыть о важном, когда твоими мыслями играют, а из чувств строят то, что хотят.

Впрочем, после моих кровавых обедов вмешиваться было уже не во что. Однако сейчас конюх был жив, пусть и не совсем здоров, и я не хотела, чтобы он нервничал. Да и с воспоминаниями о том, что я монстр, надо было что-то делать.

Успокоив его, я прокусила свое запястье и поднесла к его рту, заставляя сделать несколько глотков.

Конечно, моя кровь была еще слабой.

«Разведена человечностью», как сказал граф.

Она не могла никого обратить в вампира, или сделать те вещи, которые мог делать граф своей кровью, вроде мгновенного врачевания самых тяжелых ран и прочего.

Но все же она была вампирской и имела хоть какой-то минимальный эффект. Пускай бедолага и не сможет сразу восстановить весь запас сил, которых я лишила его, но это лучше, чем ничего.

Когда я убедилась, что конюх выпил достаточно, то сделала ему внушение забыть обо всем, и убрав беспорядок, что мы с графом навели тут, я ушла к себе в покои.

В эту ночь граф не пришел ко мне.

Как и на следующую.

Каждую ночь я ожидала его и каждый раз ожидания оказывались напрасными. Я изводила себя, снова не понимая, в чем же дело. Ведь в этот раз мой выбор был верным.

Я хотела поговорить с ним об этом, но его не было в полупустом замке, хотя я обыскала его с верху до низу.

Целую неделю я металась, пытаясь найти своего графа. За эту неделю я умудрилась никого не убить, хотя контроль жажды давался мне с трудом, но все же это было огромным прогрессом. Однако без графа мне не было от этого никакой радости.

Когда граф наконец вернулся, стоял солнечный день. Я спала в своей комнате без окон, но легко услышала шум подъезжающего отряда и тут же вскочила. Ведь вряд ли стража, охранявшая стены замка, впустила бы кого ни попадя.

Моментально одевшись, я выскочила в коридор. Свет солнца был губителен для меня, но узкие бойницы пропускали его совсем немного, позволяя разглядеть происходящее во дворе и остаться в тени.

Да, на черном коне восседал граф, закутанный в плащ, а позади него был целый отряд рыцарей. И если бы не солнце, я бы бросилась к нему на шею, наплевав на все последствия.

Так вот куда он уезжал.

Видимо, поняв, что я взяла жажду под контроль, он решил вернуть в замок полный гарнизон и своих рыцарей, связанных с ним вассалитетом.

И теперь все снова станет как прежде.

Радость переполняла меня. Потому что даже несмотря на то, что без графа мне не приходилось постоянно наблюдать за мучениями людей, эта неделя была для меня нестерпимо долгой.

Граф делал мне больно постоянно, но без него было еще больней. Странная нездоровая привязанность, которую я называла любовью, а он властью.

Когда все наконец собрались на пир, я заняла свое положенное место рядом с графом. По другую руку от него сидел Викторий, а все места за столом были забиты людьми. Так не было с тех пор, как я стала вампиром.

– Я рада видеть вас, граф. Но почему вы ничего не сказали мне о том, куда уезжаете? – тихо спросила я.

Сейчас нас смог бы расслышать только Викторий, но он демонстративно отвернулся.

– Я твой муж, а не слуга. Я не должен сообщать тебе о каждом своем шаге, – так же тихо ответил граф.

– Простите, – я опустила глаза. – А могу я хотя бы узнать причины вашего отъезда?

Конечно, я поняла, зачем ему понадобилось так внезапно уехать, но хотелось бы услышать это от него.

– Что ж, разумеется, об этом ты можешь узнать. Официально я собирал своих рыцарей в свой замок. Но на самом деле я знакомился со своей новой женой.

Глава 12.

Эти его слова ошеломили меня.

Одной фразой граф буквально перевернул мой мир, заставив сердце разбиться на тысячи осколков, чтобы после каждый из этих осколков застрял в области груди, причиняя физическую боль.

Только вбитая с детства выдержка и «леди должна оставаться леди, даже если она горит» позволили мне сохранить лицо и позорно не разреветься при всех сидящих в зале рыцарях.

– Что ж, надеюсь, что вы не нашли то, что искали, – одеревеневшими губами выдавила я и после, сославшись на недомогание, встала из-за стола.

Последние остатки самообладания ушли на то, чтобы с достоинством покинуть зал. Больше всего мне хотелось закричать, но я не могла позволить себе этого. Я даже не могла убежать из замка, чтобы поплакать где-нибудь в лесу, так как на дворе все еще светило солнце.

Единственное, что я разрешила себе – это вихрем пронестись по полупустым коридорам, на пределе доступной мне скорости, чтобы спрятаться в винном подвале. Здесь было влажно, прохладно и темно, но тьма уже давно не была для меня преградой, наоборот, стала союзницей.

Выбрав одну из бочек, я взяла висевший на стене кофр и наполнила его вином.

За всю свою жизнь и нежизнь я ни разу не напивалась. Сначала, будучи человеком, я, как графиня, не могла позволить себе этого – всего пара бокалов, чтобы не потерять голову, да и то, разбавленные водой. А после смерти меня стала интересовать только кровь.

Сегодня был отличный повод исправить это.

Почему и зачем граф решил завести новую жену? И что теперь будет со мной?

Потеряет ли он ко мне интерес, и я больше никогда не увижу его идеального мраморного тела? А может, он будет пользоваться нами обеими? Ведь моя кровь более непригодна для графа, как мой рассудок больше не подвластен его внушению. Или же это необходимо ему для чего-то иного?

Граф никогда не посвящал меня в дела управления, и я совершенно не знала, как у нас с доходами и какие отношения с соседними областями. И теперь, из-за этого, я не могла догадаться о причинах подобного поступка.

Штоф уже опустел, из глаз текли слезы, а алкоголь не желал меня брать.

Вампир.

Я же вампир и мне теперь не так легкодоступно чувство опьянения, когда в голове приятно кружит.

Возможно, свежая кровь помогла бы мне, но жажда оставила меня на время, а вмешивать жестокость охоты в свою маленькую трагедию я не хотела.

Не знаю, сколько времени я провела там, безуспешно пытаясь запить свою беду, но граф нашел меня. Еще бы не нашел, ведь его силы и способности казались безграничными.

– Ну и чего ты опять ревешь как какая-то крестьянка? – холодным тоном осведомился он.

– Что теперь будет со мной? – вместо ответа спросила я.

Взять себя в руки мне удалось лишь частично – голос мой все еще дрожал. И то, я бы никогда не успокоилась, если бы только не знала, насколько граф ненавидит истерики.

– Ты умрешь, – просто ответил он.

– Тогда убей меня прямо сейчас, – я блефовала, во мне не было смелости на такой поступок.

Я слишком хорошо помнила агонию своей смерти, чтобы желать пройти через это снова. Но если у меня все равно нет выбора, зачем мне мучиться без графа лишние дни?

Граф мягко засмеялся.

– Глупая.

На секунду мне показалось что он хочет погладить меня в утешение. Его рука дернулась слишком быстро. Не только для человеческих глаз, но и для моего вампирского восприятия жест был на грани видимости – граф умел двигаться стремительно. Впрочем, я не была уверенна, не показалось ли мне это.

– Я не сказал, что убью тебя, но рада, что ты понимаешь, что и это в моей власти, – продолжил граф все тем же холодным тоном. – Умрет Арсенда. Сейчас тебе сорок восемь лет. Много, слишком много. Ты перестала стареть в тридцать и с того дня, когда я обратил тебя, ты совершенно не изменилась, скорее, напротив. Это становится заметным, и пускай пока тебе отпускают комплименты, но скоро начнут шептать «ведьма» за спиной. Ты сама говорила, что дочь барона Фарго умерла в ту ночь, когда я подарил тебе бессмертие. Пришло время ее похоронить. Ты же, Ольга, просто уедешь.

Куда я уеду, насколько – все это было неважно в тот момент. Ведь граф заботился обо мне

– Вы будете рядом? – вот и все, что теперь меня волновало.

Хотя нет. Был еще один момент.

Если какая-то женщина займет мое место, станет ли он навещать ее так же, как навещал меня? Станет ли он пить ее кровь и внушать ей удовольствие? Станет ли пугать ее до дрожи своими дьявольскими глазами и заражать ее собой? Займет ли она действительно МОЕ место в его жизни?

Но спрашивать об этом я пока боялась. Если только граф будет рядом, я смогу дышать, а остальное станет неважным.

Потому что, если только граф будет рядом, я смогу убедить себя в том, что остального просто нет.

– Графиня, я уже говорил, что теперь ты моя навечно. Вечность это немного дольше привычных рамок брака, – усмехнулся граф. – Новая жена – сестра соправителя Прованса и способ взять под контроль то, что раньше принадлежало моему, теперь уже покойному, брату. Ну а все остальное это политика, волнение знати и прочие вещи которые не интересуют благородных леди, ведь они не столь важные, как вышивка гладью, или новое платье.

Я замолчала, обдумывая его слова.

Я знала о том, что у графа есть единоутробный брат. Так же, после своей смерти, я узнала, что брат этот, разумеется, не родственник графу. У вампиров не бывает детей, а граф обратился гораздо раньше.

Так же я знала, что этот брат, Гильом, делит власть в Провансе с соправителем (прежде им был Ротбальд, но после обращения политика мало интересовала меня, как и все остальное).

А вот то, что Гильом теперь мертв, а значит, часть столь большой и богатой области осталась без своего лорда, было для меня новостью. Впрочем, я прекрасно знала, к чему это ведет.

Знать не станет терпеть женщину во главе, особенно если законные наследники еще слишком малы. А граф не упустит власть, особенно когда она сама идет к нему в руки. Ведь его сил хватит подчинить себе Прованс, даже если и все его жители откажутся принимать его. Но брак решит этот вопрос. Ни привязанностей, ни чувств – простая политика. Выгодное решение для расширения своей власти.

Слова графа окончательно успокоили меня, хотя на мой вопрос о том, уедет ли он со мной, он так и не ответил.

– Вставай и иди в свои покои, – бросил граф после минутного молчания, и развернувшись, ушел.

***

Один год.

Ровно на столько мы снова стали мужем и женой, хотя многое в наших отношениях изменилось уже безвозвратно.

Наших отношениях. Когда один зависим от другого, а второй не стесняясь пользуется своей властью... вряд ли это называется отношениями.

Впрочем, неважно как это можно назвать, главное, чтобы это не кончалось.

С моей усмиренной жаждой дни вернулись в то русло, что было прежде. Рыцари, пиры... все стало, как и до моего обращения. Ну, или почти, как и до моего обращения, ведь жажда никуда не исчезла, хотя теперь я и не убивала.

Если же мне случалось срываться при других, граф пользовался своей силой, заставляя всех забыть о случившемся. Его внушение было куда могущественней моего и действовало на расстоянии.

Такие моменты происходили, когда живая горячая кровь оказывалась слишком близко ко мне. И пускай мне теперь всегда удавалось сохранять жизнь, контролировать спящего во мне монстра было не так легко.

Однажды рыцари устроили во дворе поединок. Был вечер, солнце уже село и брусчатку двора освещали факелы. Впрочем, мне темнота давно уже не была помехой.

Вокруг столпилось много воинов, криками подбадривающих соперников. Я хотела бы и вовсе незаметной тенью пройти мимо – я направлялась в ближайшую деревню с целью утолить свою жажду. Пусть я научилась не убивать, но все же, пить кровь из собственных служанок казалось мне каким-то неправильным. Деревенские были далеки от замка и потому безлики для меня.

Граф посмеивался над этой моей новой привычкой, но не запрещал. Его, наоборот забавляло, что я, точно дикий хищник, периодически выхожу на охоту.

В тот раз я не смогла никуда дойти. Один рыцарь ранил другого, воздух наполнился ароматом свежей крови и не успела я ничего осознать, как уже оказалась в центре образованного воинами круга.

Голыми руками я сняла тяжелый доспех, с легкостью разрывая кожаные ремешки, на которых он держался, и тут же приложилась к ране.

Послышались испуганные крики. Все произошло слишком быстро, и кажется только сейчас до людей стало доходить, что случилось нечто неестественное.

Граф, что наблюдал за поединком среди остальных, разумеется заметил меня сразу же. Однако остановить меня он не попытался, и действовать стал лишь когда началась паника.

Волной принуждения он заставил всех остаться на своих местах, а после, когда я наконец смогла взять себя в руки и очнулась, держа рыцаря на руках, велел всем разойтись и забыть о случившемся.

– Я... я не хотела, – опустив рыцаря, я поднялась и попыталась вытереть кровь, стекающую по подбородку.

Но ее было слишком много, чтобы мои действия принесли хоть какой-то результат.

Сама не знаю почему, но я решила, будто граф станет отчитывать меня за своего вассала, поэтому голос мой звучал испуганно.

– О, конечно, ты хотела, – ответил граф, подходя ближе и слизывая кровь с моих губ. – Ты создана для того, чтобы питаться людьми, и ты всегда будешь хотеть их кровь. Ты выше людей. Ты совершенна, как и я.

Рыцарь так и остался лежать во дворе, а граф взял меня прямо на липкой, залитой кровью брусчатке.

Тот раз я запомнила особо, потому что пускай на один год все и вернулось в прежнее русло, но кое-что все-таки изменилось.

Граф больше не навещал меня каждую ночь, и чем больше проходило времени, тем реже становились его визиты, а я не могла это никак исправить. Потому что решения графа, какими бы причинами они не были вызваны, никогда не менялись.

В 1019 году Арсенда, дочь барона Фарго, умерла уже окончательно и для всех. Граф ловко организовал мою смерть, сумев внушить всем, что я скончалась во время очередной беременности, от кровотечения.

Так я навсегда обрубила концы, став Ольгой уже и официально.

Сразу же после похорон, за которыми я наблюдала, закутавшись в плотный плащ с глубоким капюшоном, не пропускающий свет, граф сослал нас с Викторием в дальнее поместье.

Уже оттуда я узнала, что он, как и планировал, женился вновь на Эмме, так звали мою замену. Но я не знала, что он делает с ней в своем замке, пока я умираю без него на краю графства.

Каждую ночь я представляла, как его холодные руки прикасаются не ко мне и это заставляло меня буквально кричать от боли.

Почему он так поступил? Он объяснил мне это, но не соизволил рассказать, зачем ему все же понадобилось отсылать меня.

Будь он рядом – все было бы по-другому. Но его не было и ревность, пополам со страхом, что он больше не вернется, поглощали меня.

Викторий пытался мне помочь. Он всячески отвлекал меня, но разве могло существовать что-то, что заставило бы забыть меня об острых клыках и хищных пальцах, сжимающих мои бедра? Забыть о белом мраморе тела, черных волосах, что локонами ложатся на плечи и дьявольских, алых, глазах?

Я знала, что граф может творить с людьми, если только ему будет охота развлечься, но все равно я отчаянно завидовала его новой жене только потому, что он был рядом с ней.

Присутствие графа всегда приносило боль, но он умел заставлять желать этой боли. Раз за разом растаптывая мечты, он оставался незаменимым несмотря ни на что.

Я хотела вернуться в его жизнь.

Пусть это приносит мне страх, но это было необходимо мне как воздух. Меня уже нельзя было излечить, ведь моя душа была не больна – она была сломлена. Я была словно птица без крыльев, но при этом желала быть ближе к тому, кто собственными руками отрезал их.

И даже смерть не могла служить лекарством, ведь я не была уверенна, что алые глаза и холодная усмешка смогут оставить мою память даже в самой глубинной бездне Ада.

Вскоре после замужества та, что теперь называлась графиней, родила наследника. Я не знала, где граф его нашел, но зато точно знала, что он собирался оставить ему все.

Меня не волновало то, как граф это провернет, равно как и то, что у него останется после того, как его сын вступит в свои права. Уверенна, граф предусмотрит все, когда решит, что пришла пора сменить имя. Единственное, чего я желала – так это оказаться рядом с ним как можно скорее.

– Ольга, – тронул меня за руку Викторий.

Прошло уже три года, а моя боль и горячечное желание быть ближе к графу, не стихли ни на долю, несмотря на все его попытки заставить меня забыть.

– Как думаешь, он любит ее? – в сотый раз спросила я.

Потому что день за днем и месяц за месяцем я думала только об этом.

– Ты же знаешь ответ на свой вопрос. Так зачем задаешь его?

Я опустила голову.

– Ольга. Ты должна постараться забыть ту боль, что он причинил тебе, – продолжил Викторий. – Пожалуйста, давай просто будем жить как люди. До тех пор, пока граф снова не вспомнит о нас.

– Мы не люди, – я покачала головой.

Забавно, Викторий знал графа куда дольше меня, был его единственным верным другом, но за все эти годы так и не понял моих чувств.

Он знал больше прочих про то, что граф сотворил со мной, и потому не мог представить, что я больна своим мужем. Больна всей душой. Хотя кому, как не ему, отчаянно пытавшемуся наставить графа на путь истинный, можно было это представить.

– Мы люди вот здесь, – он приложил руку к своей груди. – Тебе досталось от графа, но ты не должна терять себя.

– Я потеряла себя уже давно, – глухо ответила я.

Человек, столь долгое время бывший мне прежде другом и опорой, сейчас показался совершенно чужим.

– Ольга. Я не оставлю графа не потому, что он сказал мне, но потому, что я нужен ему, пусть он это и не признает. Ты тоже нужна ему, но ты заслужила отдых. Ты еще в силах исцелиться.

– Зачем ты говоришь мне это? Если я действительно хоть немного нужна графу, а ты поможешь мне выйти из-под его контроля... чем это обернется для тебя?

После этих слов Викторий замялся. Молчание длилось почти минуту и все это время он смотрел на меня своими алыми, но так не похожими на графа, глазами.

– Я люблю тебя Ольга с того самого дня, как впервые увидел. Когда я узнал, что ты должна будешь стать его женой, я пытался отговорить его, но не смог. Тогда я попытался облегчить твою жизнь в замке хоть немного, но делал только хуже. Всегда хуже. Я не мог признаться тебе. Один намек на взаимность с твоей стороны – и твоя жизнь превратилась бы в Ад. Граф ревнив к тем, кто хоть немного ему дорог, а таких можно перечитать по пальцам.

– Ад? Моя жизнь превратилась в Ад с самого момента замужества, – горько ответила я. – Но, если граф дьявол – я согласна гореть всю вечность.

Викторий отшатнулся.

Действительно, он даже не думал, что кроме боли, граф может причинять и наслаждение. Викторий был моим другом, а теперь выходит, и любил меня, но не смел идти против графа. Пускай он говорит, что это было для меня, но я-то знаю, что никакая любовь не заставила бы его предать извращенную симпатию того, кто обрек его на вечность в жажде.

И его неожиданное признание сейчас говорило лишь о том, что граф постепенно теряет ко мне интерес, но больше ни о чем. Ведь у Виктория было пятнадцать лет моей человеческой жизни, но их оказалось мало (хотя тогда еще был хоть какой-то шанс оторвать меня от графа).

Я умела держать лицо, не показывая свои настоящие эмоции. Но в тот момент я не стала этого делать.

Викторий понял и горько прошептав «прости» вышел из комнаты.

Глава 13.

После этого тяжелого разговора Викторий больше не подходил ко мне с подобными предложениями, хотя по-прежнему пытался поддерживать меня. И по-прежнему безуспешно. В его глазах я видела сострадание и боль, но с этим я бы ничего не смогла поделать.

А он ничего не мог поделать с моей темной тоской по графу, что с каждым часом становилась сильнее.

Мне было не важно, что граф бы сделал со мной при встрече, главное, чтобы эта встреча состоялась. И ради этого я готова была на все. Вот только граф молчал, не приезжая к нам, оставаясь так далеко, в своем замке, куда я больше уже не могла вернуться.

Годы тянулись один за другим и мне стало казаться, что они еще темнее чем те, что были сразу после обращения. Тогда граф был рядом, пускай и обрекал меня на боль и страдания. Без него же часть меня умирала в агонии.

Я пыталась отвлечься и в этом помогали тренировки. Я хотела окончательно взять жажду под контроль. Граф смеялся над этим, но Викторий помогал, хотя никакие успехи не могли принести мне радости. Я бы легко отдала всю радость будущей вечности за час страданий рядом с графом.

В 1037 году графу надоела старая личность и он инсценировал свою смерть, как всегда делал прежде. На самом деле, это не так уж и сложно, если ты умеешь внушать людям все что угодно. Однако ко мне он так и не вернулся.

Он отправил письмо с тем, что хочет видеть Виктория у себя. Про меня там не было ни слова.

Но почему?

Граф, обращая меня, говорил, что я буду его всегда, но подарил мне жалкие десять с лишним лет, а после бросил, словно сломанную, давно надоевшую куклу. И это он называл вечностью?

Боль, страх, тоска и отчаяние – вот что я ощутила, когда поняла, что пока не нужна графу. Что он просто отложил меня в сторону и занялся другими, более интересными ему вещами.

Викторий мог бы остаться со мной, учитывая, что он говорил о своих чувствах. Но он поспешил к графу. Разумеется. Я бы и сама поступила точно так же, если бы только граф позвал меня, а не его.

– Я надеюсь, ты сможешь это отпустить, – сказал он мне напоследок. – И начать новую жизнь. Если ты решишь скрыться, я постараюсь убедить графа не искать тебя. Возможно, со временем он забудет и оставит тебя в покое.

– Лучше постарайся убедить его вернуться, – ответила я и отвернулась, чтобы он не видел моих слез.

Ведь без графа будущее оставалось для меня закрытым. Не могло быть никакой новой жизни, потому что воспоминания – это не жизнь. Я не знала, где теперь граф и когда он вернется ко мне. Да и вернется ли вообще. Я просто существовала, днем прячась от солнца, а ночью вспоминая его прикосновения.

Спустя несколько лет после отъезда Виктория, я опустила руки окончательно. Я отпустила слуг, питаясь в соседней деревне, и дом пришел в запустение. Я не пользовалась большей частью комнат и не пыталась убрать разросшуюся паутину и осенние листья, что намел ветер через распахнутые двери. Ухоженный некогда дом стал отражением моей мертвой души и я, словно призрак, без дела скиталась в нем, потерянная в одиночестве, не смевшая ни умереть, ни пытаться жить дальше.

За десять лет до своего вхождения в полную силу вампира, спустя сорок лет после обращения, я окончательно убедилась, что полностью контролирую жажду. Викторий еще прежде говорил, что я делаю невероятные успехи в этом, и что у него не получалось это так просто (хотя, разве потратить на это полвека можно считать успехом?).

Зато у него получалось не зависеть от графа настолько, насколько была зависима я.

В любом случае, теперь я не сорвалась бы, даже голодной увидев свежую кровь, а это было действительной редкостью среди молодых, еще не вошедших в силу, вампиров. И как только я поняла, что больше не несу в себе никакой угрозы, я решила навестить семью.

Это было самым нелепым решением в моей вечности. Не знаю даже, как оно пришло мне в голову и почему я сделала это. Ведь не могла же я всерьез рассчитывать, что спустя столько лет смогу найти в живых родителей или брата?

Наверно, мне просто надо было сбежать от одиночества, а других мест я и не знала. Но существовать в пустом, заброшенном поместье, умирая от черной сосущей тоски, что оставил во мне граф, я больше не могла.

Конечно, люди, что сейчас жили в моем старом семейном замке Фарго были мне незнакомы. Новый барон, его жена и их дети: два темноволосых юноши, почти уже мужчины, с разницей в пару лет и младший, десятилетний сорванец, что отличался от них и так мучительно напомнил мне брата в детстве.

Но пускай я их и не знала, уйти от них я все равно не смогла.

Да и куда мне было идти?

Прошлая жизнь осыпалась пеплом за моими плечами. В замке, где я жила с графом, теперь правили его якобы наследники, а того, кто сломал меня как куклу, привязав к себе крепче чем сталью, больше не было рядом. И потому будущее мое скрывалось в чернильной тьме.

Граф приучил меня к боли и страху, и спустя несколько лет одиночества сами эти понятия стали ассоциироваться с ним. Чувствуя боль, я чувствовала его рядом. А когда я боялась, то мне казалось, будто это его алые глаза смотрят на меня из тьмы сквозь прошедшие годы. О каком излечении мог говорить Викторий, если болезнь стала частью меня?

Я не могла жить спокойно, потому что само понятие спокойствия исчезло из моей жизни после замужества. А теперь, когда графа не было рядом, когда я могла пытаться что-то наладить, я делала прямо противоположное – я сама нашла себе мучение и терзала себя им раз за разом.

Мучение заключалось в том, что я следила за этой семьей, моими дальними родственниками.

Они были живыми, и они были счастливыми.

Барон был суров, но заботлив, и кажется, действительно уважал и любил свою жену. Их дети росли, превращаясь в настоящих рыцарей и главное, это были их родные дети. Их родные, живые дети.

С графом я не могла рассчитывать ни на что вышеперечисленное, но одним взглядом своих голодных глаз он мог заставить меня испытывать целую гамму чувств от страха до горячего желания.

Глядя на чужое, такое простое и доступное всем, кроме меня, счастье, я плакала. Я смотрела на то, чего навсегда меня лишил граф, и испытывала от этого боль, к которой так привыкла за годы жизни с ним.

Словно привязанная я наблюдала за тем, как взрослеют дети, как покидают замок, чтобы стать оруженосцами. Я завидовала, но не уходила. Я облюбовала себе винный подвал и каждую ночь, а иногда и днем, словно привидение бродила по коридорам того, что я прежде звала домом. Все переходы были знакомы мне, а мои скорость, зрение и слух позволяли мне не попадаться на глаза обитателям. Я была духом замка Фарго, печальным, страдающим по прошлому духом.

Питалась я в ближайшей деревне, а если кто-то и видел меня случайно, то я стирала у них воспоминания. Только однажды я не сделала этого – когда младший сын барона заметил меня, я просто скрылась, не сумев использовать против него свои силы, ведь он так напоминал моего брата.

Годы шли и вот уже последнему из детей барона пришла пора отправляться к другому лорду, чтобы стать оруженосцем. С каждым днем он становился все более похож на моего брата, и потому я отправилась с ним, простившись, наконец, с призраком своего прошлого, родительским замком и его новыми хозяевами, что были мне незнакомы, но в которых текла кровь моей семьи.

Иероним, как младший, не попал к новому графу Тулузы, и это было хорошо. Ведь если бы я вновь оказалась в замке, где испытала столько счастья, боли и страданий, то, наверное, сошла бы с ума окончательно, умерев возле ложа, в котором граф, мой граф, творил со мной что хотел.

В девятнадцать лет Иеронима посвятили в рыцари и теперь это был не юнец, но взрослый, красивый мужчина. Впрочем, красота его меня не особо волновала, ведь граф все еще был моей жизнью, и прекрасней него я никого не видела. Да и воспринимала я Иеронима, скорее, как своего ожившего брата, а не как мужчину. А сходство между ними было поразительным – Иерониму достались те же глаза и волосы, та же линия подбородка. А уж оружием он владел, пожалуй, даже и лучше.

Как и мой брат прежде, он, в свои девятнадцать, уже слыл лучшим мечом государства и стал победителем последних нескольких турниров. Впрочем, младшему сыну и не остается ничего иного, кроме как пытаться заработать славу собственным трудом – титул и владения всегда отходят к старшему, а если старше тебя двое, то ждать чего-то бесполезно.

Но не внешность, и даже не воинское мастерство, делали его столь похожим на того, с кем я росла. Он светился изнутри, его взгляд, как и прежде у брата, горел живым огнем, он был так же дерзок в позициях и обладал тем же бунтарским нравом.

И я познакомилась с ним.

Я не знаю, зачем и для чего я сделала это. Граф по-прежнему не выходил у меня из головы, но, когда я наблюдала за Иеронимом, моя боль от упущенных возможностей смешивалась с давно забытым теплым чувством заботы о ком-то.

За девять лет наблюдения за ним мне казалось, что я знаю его как родного сына, которого у меня теперь не могло быть.

Я знала, как он хмурит брови, когда что-то идет не так, как он хотел, как злится и радуется, когда его никто не видит. И как учтиво он ведет себя на пирах. Я знала, что говорят о нем молоденькие девушки и переживала из-за того, что он пока так и не успел ни в кого влюбиться.

Я с закрытыми глазами могла представить его улыбку и то, как он поправляет волосы.

Я хотела, чтобы он был счастлив.

Возможно, именно поэтому мне и не стоило заводить с ним знакомство. Ведь вампир – не тот приятель, которого стоит искать. Но я не смогла себе отказать.

К тому времени Иероним принес вассальную присягу лорду Арману, виконту Тулузскому, и жил в его замке. Мне не составило труда раздобыть карету и прибыть туда, представившись вдовой мелкого межевого рыцаря.

Конечно, жителей замка удивило то, что я путешествую одна, но и на это у меня было готово объяснение – отряд воинов, сопровождавший меня, был разгромлен разбойниками в соседней области и только мне удалось уйти живой. После этого все лишь восторгались моим мужеством и не лезли с ненужными вопросами, не желая навевать неприятные воспоминания, что было мне только на руку.

Мне выделили маленькую комнату в западном крыле и прислали слуг, что помогли переодеться с дороги, а после пригласили на поздний ужин.

Когда я, причесанная и одетая в лучшее из того, что у меня с собой было (а было у меня не так много, ведь до этого я не особо обращала внимания на собственный вид), вошла в зал, все там уже знали кто я такая и откуда взялась.

Я слышала гомон их разговоров еще будучи в своей комнате. Иероним тоже проявлял интерес ко мне, узнавая, хороша ли я собой и молода ли. Да, я была старше его на пятьдесят с лишним лет, но вампирская красота не стареет и мне едва могли дать больше двадцати, что тоже, впрочем, было уже далеко от юности.

Когда я вошла все разговоры затихли. Даже не желая того, я производила впечатление, излучая холодное обаяние хищника и мой чуткий слух легко улавливал восхищенные возгласы, некоторые из которых были не слишком пристойными.

Иероним смотрел молча и взгляд его казался удивленным. Возможно, он ожидал увидеть кого-то более пожилого, или менее красивого.

Следующим вечером, дождавшись, когда скроется солнце, я вышла во двор. Сумерки опускались на замок и жизнь уже не бурлила здесь так, как днем. Я слышала, как Иероним говорил кому-то, что хочет выйти подышать и надеялась встретить его здесь (хотя и сама до конца не понимала, зачем мне это).

Мои надежды оправдались.

Иероним сам подошел ко мне.

– Миледи Ольга, – он поклонился. – Ваше имя красиво, но немного странно для этих мест.

Он был обаятельным и я понимала отчего все девицы (и в особенности хорошенькие служанки) мечтают заполучить его хотя бы на одну ночь.

– Что уж говорить о вашем, сэр Иероним, – рассмеялась я в ответ. – Оно вовсе не похоже на те, что я привыкла слышать.

– Мой отец весьма своеобразный человек, и своеобразен он во всем, – пожал плечами тот. – Не мог ли я видеть вас раньше?

– Сомневаюсь.

Кроме того единственного раза в детстве, я больше не попадалась ему на глаза. А тот раз он вряд ли запомнил.

– Значит мне показалось, – легко согласился он. – У вас очень необычный цвет глаз.

– Это от мамы.

Дальнейшее общение протекало легко и непринужденно. Как я уже знала, Иероним оказался веселым, легким на общение. Кроме прочего он был честен и трепетен – идеальное воплощение рыцаря.

Мне нравилось быть с ним, однако я старалась не подавать ему ненужных знаков. Ведь я видела в нем брата, сына, но не мужчину.

Впрочем, он и не пытался уединиться со мной. Он был слишком хорошо воспитан для такого и слишком по-рыцарски возвышен.

Неделя, которую я обещала хозяину замка, растянулась на несколько месяцев, но никто не спешил меня выгонять. Сам лорд так же был вдовцом – его жена погибла от чахотки, успев оставить наследника. После этого он довольствовался служанками, не спеша снова связывать себя узами брака.

Я стала своего рода талисманом замка. Рыцари одаривали меня комплиментами, а хозяин убеждал остаться еще ненадолго и каждый раз я оставалась.

Так прошел год. Самый светлый год с момента моего обращения.

Иероним и общение с ним стало для меня лекарством, которым я лечилась от зависимости к граф. Впрочем, любовь к последнему, словно яд, все еще оставалась в моей крови, ожидая момента, чтобы расцвести в полном объеме.

Однако иногда Иероним вел себя странно.

Несколько раз я слышала его шаги (за столько лет я запомнила их и потому легко отличала от шагов других) возле моих покоев. Я чувствовала его запах, слышала стук его сердца, но внутрь он не заходил.

Я не спрашивала его об этом, но иногда чувствовала его за ближайшим поворотом позади себя, или притаившегося в тени, которая вовсе не являлась для меня тенью.

Не считая этих странных моментов, из-за которых казалось, будто он следит за мной, в остальном все было замечательно. И я не хотела портить свое хрупкое счастье вопросами, а просто приняла все, как есть.

Однако это и стало моей эгоистичной ошибкой.

Однажды я шла на охоту. Совершенно бесшумно я вышла из донжона и уже хотела перемахнуть крепостную стену, когда услышала шаги Иеронима. Он снова наблюдал за мной, думая, что никто его не замечает.

И тогда я просто откинула все страхи и сомнения, и прямо на его глазах легко преодолела стену.

Я не знала, почему он следит за мной, но мне было отчаянно одиноко в своей вечности. Покинутая графом и Викторием – теми, кто знали мою тайну – я была одна во всем мире.

Одна немертвая. Одна неживая.

И Иероним Фарго, ставший мне почти сыном, подаривший мне самые светлые чувства... я хотела, чтобы он разделил со мной эту тайну. Я боялась, что узнав о моей истинной сути, он отвернется от меня, но страх был не сравним с той болью, которую я испытывала от осознания пустоты вокруг меня.

И потому, раз уж он тайком наблюдал за мной, я дала ему возможность увидеть немного больше.

Стоило мне исчезнуть за крепостной стеной, как Иероним тихо ругнулся и куда-то убежал. Я была не уверена, что он теперь последует за мной, но осталась ждать его. Спустя минут десять он появился на краю стены, и убедившись, что часовые его не заметили, скинул веревку и ловко спустился вниз.

Оказавшись за пределами замка он огляделся. Я, только этого и дожидалась, поэтому двинулась в сторону леса, быстрее чем человек, но достаточно медленно, чтобы он успел меня заметить, тем более, что круглая луна низко нависала с неба, давая прекрасный обзор.

Иероним побежал за мной. Кажется он все еще думал, что я не вижу его, а я не оглядывалась. Оказавшись на опушке леса, я спряталась за ближайшим деревом.

Иероним влетел под полог листьев и снова растеряно огляделся. Свет луны сюда едва пробивался и потому он, кажется, уже стал сомневаться в своей идее следить за мной.

– Ольга, – тихо позвал он.

Я сама заманила его сюда, чтобы раскрыться, но теперь отчего-то медлила, опасаясь выходить. Мне темнота нисколько не мешала видеть его растрепавшиеся вьющиеся волосы и растерянный взгляд.

– Ольга, я узнал тебя, но думал мне померещилось. Ведь ты была такой же, как и девять лет назад. Но теперь я уверен, что это была ты, – все так же шепотом проговорил Иероним и после этого я вышла.

Я прекрасно знала, что моя кожа бледна и буквально светится в темноте, а глаза отливают алым, отражая свет луны.

– Ты мой ангел? – спросил Иероним. – Ты охраняла меня все эти годы, я знаю.

– Я тебя оберегала. Но я не ангел, – грустно ответила я.

А ведь действительно, я оберегала его, наблюдая за ним издалека, хотя и сама до этих слов толком не понимала, почему остаюсь рядом.

– Кто ты? – Иероним взглянул мне прямо в глаза.

– Я демон. Демон ночи.

Мои клыки вытянулись и заострились и я улыбнулась, позволяя Иерониму разглядеть их в полной мере.

– Я не верю. Ты слишком прекрасна.

В его взгляде не было ни капли страха и тогда я поняла, что больше не одинока.

Глава 14.

Охоту пришлось отложить, и той ночью мы долго разговаривали.

Я рассказала Иерониму практически все о своей жизни и нежизни.

Я рассказала ему о том, как меня выдали за графа еще девушкой, и о том, что мы прожили вместе пятнадцать лет, пока он не обратил меня. О том, как я не хотела быть монстром, и о том, как граф мучал меня, то давая, а то отнимая. Я рассказала ему о Раймунде и Алалрике, которых унесла река, и о Виктории, чьи попытки облегчить мою участь не принесли ничего, кроме боли. О том, как я была бессильна что-то изменить, о том, как ужасно было умирать и еще ужасней возродиться. Я рассказала о том, как училась бороться с жаждой, и о том, как наткнулась на семью с маленьким мальчиком, который не оставил меня равнодушным.

Только о глубине своих чувств к графу и наших родственных связях с Иеронимом я умолчала. Первое было тем, что вряд ли бы понял кто-то, помимо меня, ну а второе... Арсенда умерла уже давно, а Ольга совершила слишком много плохого, чтобы таким родством можно было гордиться.

– Граф превратил меня в монстра, и я творила ужасные вещи. Поэтому я демон ночи. Я не человек и мне нужна чужая кровь для жизни, которой у меня нет, – закончила я.

– Ты не виновата в этом, – глаза Иеронима пылали гневом. – Твой муж, граф – вот кто отвратительный монстр, но никак не ты. Ты всего лишь жертва. Невинная жертва его извращенных вкусов.

– Жертва, которая может убить любого одним движением своих рук, – горько добавила я.

– Не верю! Я успел узнать тебя. В тебе нет ни капли жестокости! Ты не такая! Если ты и творила зло, то только из-за графа и вопреки своей натуре, – и Иероним порывисто обнял меня. – Ты сожалеешь, о том, что была вынуждена делать, а вот граф вряд ли способен на такие чувства. И я знаю, что ты никогда не причинишь мне боли, потому что это ты.

В чем-то он все-таки был прав, ведь даже вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела, я легко подавляла жажду. Ему я бы не смогла навредить – он стал для меня очень близок за эти годы.

– Обрати меня.

Фраза прозвучала так неожиданно, что я отпрянула, спиной наткнувшись на дерево, которое тут же зашаталось.

– Обрати меня, – повторил Иероним, делая шаг ко мне. – Я хочу быть в силах защитить тебя от него. Я хочу, чтобы он ответил за все то, что совершил, за всю боль, что причинил тебе.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Это проклятие от которого невозможно избавиться. И оно будет мучать тебя не год, или два, а целую вечность! Вечность это слишком долго!

Хотела бы я узнать сейчас его чувства и мысли. Но граф так часто влезал в мою голову, выясняя и контролируя каждый мой шаг, что я зареклась использовать принуждение без острой на то нужды – слишком хорошо помнила, каково это. А уж чтение мыслей и подавно. Я не могла так поступить с Иеронимом. Равно как и не могла обречь его на муки.

Выговорившись ему сегодня я испытала облегчение, и мне даже показалось, что маленькая часть моей зависимости к графу растаяла в воздухе вместе со словами о нем. Но обращать кого бы то ни было... а тем более Иеронима... нет, я так точно не могла!

– Ради тебя я готов принять это проклятие, Ольга, – он сделал еще один шаг ближе. – Ради твоей чести и твоего отмщения. И ради того, чтобы он больше ни с кем не смог сотворить подобное.

Он снова взял меня за руки. Такой чистый и доблестный рыцарь, он горел праведным гневом и жаждал наказать недостойного.

Вдвоем мы бы могли...

Нет!

Мы ничего не могли!

Два новообращенных против такого сильного вампира, как граф – настоящее самоубийство. И это не считая того, что я так люблю его, что скорее убью себя, чем смогу его ранить.

– Скоро рассвет, – я опустила взгляд и отступила в сторону замка. – Мне надо в тень, иначе солнце сожжет меня. Ведь что бы ты ни говорил, мне всегда придется скрываться в ночи.

И не дожидаясь ответа, я убежала.

Иероним нашел меня после обеда, который я пропустила, сославшись на дурноту. Отчасти в этом была доля правды, ведь я так и не поела вчера, и теперь жажда чувствовалась куда острее, настойчиво напоминая мне о том, кем я стала, но я не могла себе позволить охотиться в замке.

Я уже давно обустроила выделенную мне комнату так, чтобы туда не попадал свет, и теперь могла спокойно отдохнуть, дожидаясь ночи. Однако скрипнувшая дверь и частое сердцебиение пополам с приятным запахом Иеронима не дали мне этого сделать.

– Ольга. С тобой все в порядке? – тихо спросил он, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь.

– Я благородная дама, а это все-таки мои личные покои, – мягко напомнила я.

Конечно, внутри меня не было никакого недовольства. Личного пространства я лишилась, выйдя замуж, ведь граф навещал меня каждую ночь, да и сам замок был его целиком. Стыдливость тоже пропала после этих ночей, оставив взамен себя мучительно-сладкое чувство наслаждения, больную привязанность и твердую уверенность в том, что мне уже готовят место в Аду.

– Прости, – Иероним тут же вспыхнул и отвернулся, хотя я лежала зарывшись в гору одеял. – Я просто хотел убедиться. Мне сказали, что ты приболела. Но ты ведь не можешь... в смысле... ты же...

– Я, разумеется, здорова, – улыбнувшись прервала я его невнятное бормотание. – Просто мне нужна кровь, и пока я ее не получу, я не хочу смотреть на всех голодными глазами, опасаясь сорваться.

– Возьми мою, – он машинально развернулся, и покраснев еще сильнее, тут же зажмурил глаза. – Мне не жалко для тебя.

– Нет, – я покачала головой, хотя мысль получить желаемое прямо здесь и сейчас оказалась весьма приятной.

– Почему? Я буду рад помочь тебе. Для меня это ничего не стоит.

– И что же ты? Совсем не боишься? – я не могла поверить в то, что кто-то, вот так вот добровольно, может предложить мне то, в чем я нуждаюсь.

Что кто-то может довериться мне, без страха соглашаясь отдать часть себя и своей жизни.

– Бояться леди? – Иероним покачал головой. – Ты считаешь меня трусом?

– Ладно, – в другой раз я бы не сдалась, но сейчас запах крови сводил меня с ума, а он сам предлагал мне свои услуги. – Это будет немного больно.

И не давая себе передумать, я подскочила к нему, а после укусила.

Иероним не дрогнул, а в глазах его действительно не было страха, лишь забота и желание помочь. Я выпила немного – ровно столько, чтобы унять жажду и продержаться до следующей ночи, а потом отошла.

– Спасибо, – теперь мне было неловко и говорила я тихо. – Ты действительно меня выручил.

– Ты всегда можешь обратиться ко мне, и я буду рад помочь, – ответил он, и вспыхнув, снова отвернулся.

Только сейчас я осознала, что кроме сорочки на мне больше ничего не было. Я воспринимала его как сына, но все же он был мужчиной, и мне не хотелось, чтобы он думал обо мне в таком смысле, поэтому я быстро одела простое платье, справившись за несколько секунд.

– Можешь повернуться.

– Прости, я не хотел смущать тебя.

– Я только что пила твою кровь, а ты волнуешься о том, что смутил меня? – я искренне рассмеялась. – Иероним, ты необыкновенен!

Сейчас мне было легко, ведь жажда не мучила меня, а между нами не осталось больше секретов.

За это время Иероним сумел мне стать ближе, чем Викторий за все предыдущие годы.

– Так может тогда ты обратишь меня? Я хочу отомстить графу и доказать тебе, что чего-то стою.

– Иероним, – я приблизилась с вампирской скоростью, но он не отшатнулся, – я и так знаю, что ты достойный рыцарь и честный человек, но пойми, это граф. Его нельзя одолеть.

– Ради тебя я сделаю невозможное и даже больше, – он взял меня за руки. – Все, что угодно, только позволь мне это сделать.

– Ты не понимаешь, чего просишь!

– Я видел, на что ты способна, и видел, как ты страдаешь. Мне этого достаточно. Если ты сделаешь меня таким же – у нас будет время, чтобы придумать способ. И ты больше не будешь одинока в своей вечности.

– Поговорим об этом позже, – я указала ему на дверь.

Иероним бросил на меня последний взгляд и вышел.

Раз за разом после он поднимал эту тему, не отступая от своей задумки. И с каждым разом эта идея становилась для меня все более привлекательной.

Я боялась признавать, но это было очевидно – его просьбы находили отклик в моей душе.

Конечно, о смерти графа не могло быть и речи – он был чертовски, невообразимо силен, а я все еще зависела от него, пылая своей больной любовью. Читай книги на Книгочей.нет. Поддержи сайт - подпишись на страничку в VK. Но если граф не собирается возвращаться ко мне, то без Иеронима я просто умру в ближайшую сотню лет. Умру от одиночества и сосущей изнутри пустоты.

А его присутствие в моей нежизни дает надежду на исцеление, пускай не сразу, но ведь время – это все, что есть у вампиров.

Я долго сомневалась, но в конце концов его уговоры и мое собственное эгоистичное желание взяли верх.

Это было неправильным решением, и я знала, что нельзя обрекать кого-то на подобное, но успокаивала себя тем, что не позволю Иерониму натворить зла. Слабое оправдание, но я и сама всегда была слабой.

– Ты уверен, что хочешь этого? – в тысячный раз спросила я, хотя уже наверняка знала ответ.

– Да. Для тебя. И против графа, – решительно выговорил Иероним, крепче сжимая кулаки.

Мы стояли в одном из подвалов замка, и мне казалось, что я волнуюсь даже больше чем он, ведь я только вошла в возраст, после которого создание вампиров становится возможным. А Иероним должен был стать моим первым творением, и мало ли что могло пойти не так.

Скажи мне кто-то, что я сама начну творить себеподобных демонов, я бы ни за что не поверила, ведь зареклась делать это, равно как и читать мысли, и использовать внушение. Но одиночество, время и черная пустота мании к графу стерли все возможные запреты.

Теперь я собиралась совершить то же, что сделал со мной граф, и молилась о том, чтобы все прошло как надо. Если бы я загубила Иеронима, то не смогла бы себе этого простить.

Мой рыцарь с готовностью оттянул ворот рубашки, подставляя шею для укуса. Его кожа влажно блестела в свете единственного факела. Все же, несмотря на всю готовность, он явно волновался, хоть и пытался это скрыть.

С момента, как он узнал мою тайну, Иероним кормил меня не один раз, но мне ни разу не пришлось попросить его об этом.

Вот и сейчас я жадно вдохнула его запах и аккуратно прокусив кожу, прижалась к шее своими губами. Выпив достаточно, я зубами проколола собственную руку, и Иероним послушно осушил выступившие алые капли.

– Еще. Вдруг этого будет недостаточно, – я крепче прижала уже начавшую затягиваться рану к его рту, и только после нескольких глотков убрала ее.

– Что теперь? – Иероним дышал тяжело, а капли моей крови испачкали его губы красным.

– Теперь я должна тебя убить.

Мои руки тряслись, потому что я не представляла, как смогу это сделать. Как смогу причинить Иерониму боль, пускай он и пошел на это добровольно. Как смогу начать его агонию смерти.

– Обязательно ты? – спросил он, поняв мой страх.

Я раз за разом повторяла ему, насколько это мучительно – умирать, оставаясь живым, но решительность его лишь крепла от осознания того, что граф заставил меня пройти через это против моей воли.

– Нет, но смерть... – и не успела я договорить, как Иероним, глядя мне в глаза, молниеносным движением выхватил из-за пояса мизерикордию и вонзил ее себе прямо в сердце.

Вскрикнув, я кинулась к нему, усев подхватить на руки. В последний раз я заглянула в его карие глаза, закрыв их, чтобы вновь увидеть, когда они станут алыми.

– Хорошо. Все будет хорошо, – повторяла я едва различимым шепотом, качая тело, казавшееся мертвым.

И я не знала, кого я так успокаивала – Иеронима, который уже не мог меня слышать, или саму себя.

***

Он не приходил в себя долго.

Очень долго.

Я не знала, сколько длится обращение, сколько времени я сама была без сознания, когда граф сделал это со мной, но теперь каждую секунду я проверяла – очнулся ли Иероним.

Я знала, что все сделала верно, именно так, как объяснял мне граф, но чем дольше мой рыцарь, бледный, лежал на полу с кровавой раной, тем больше сомнений начинало роиться в моей голове.

Вдруг я ошиблась?

Вдруг что-то пошло не так?

Вдруг теперь он не очнется?

Вдруг...

Слишком многое могло случиться, и слишком многое сейчас зависело от того, когда же Иероним, наконец, откроет глаза.

Сразу, как только его сердце остановилось, я привела одну из замковых горничных. После обращения жажда мучает особенно сильно, заставляя забывать обо всем остальном, и потому ее необходимо утолить. Теперь девушка молча сидела в углу, а я меряла шагами комнату, мечась туда-сюда, словно тень.

Вскоре я увидела то, чего ждала, может и недолго, но это время показалось мне вечностью.

Первые изменения.

Кожа Иеронима стала бледнеть, волосы будто погустели, а черты лица неуловимо изменились. Даже запах поменялся на то, как пахнет увядание.

Рана затянулась, не оставив после себя и следа, а все мелкие недостатки исчезли.

Теперь это был словно он и не он одновременно. Все те же каштановые волосы, все та же линия подбородка, вот только теперь он казался куда более прекрасным. Идеальным. Словно портрет, на который художник нанес последние штрихи, завершающие картину.

Я знала, что со мной происходило то же самое, но наблюдать все это вот так... это совсем другое.

Я почувствовала, что обращение завершено, хотя Иероним по-прежнему лежал недвижимо. Но все же я приготовилась.

И точно. Всего несколько секунд – и он открыл глаза. А после кинулся к служанке, покорно ожидающей своей участи.

Однако, пускай я и ожидала подобного, я все равно едва успела его перехватить. Служанка, которой я заранее внушила ничего не бояться, меланхолично смотрела на клацнувшие возле ее шеи клыки.

Пускай я и пообещала себе не допустить ничего плохого, я совершенно не знала, что же мне делать. Жажда, особенно после обращения, туманит разум, на некоторое время уничтожая твою личность, превращая в монстра, полностью одержимого только лишь одним.

Кровью.

Ты чувствуешь ее запах, ты слышишь ее шум, ты видишь, как бьется венка на шее, и все остальное становится совершенно не важным. Лишь бы только попробовать ее. Лишь бы ощутить на губах ее пьянящий вкус и то, как жизнь уходит к тебе с каждой алой каплей.

Иероним пытался дорваться до заветного, но я держала его крепко.

– Ты сможешь выпить кровь, но я не позволю тебе забрать и жизнь. Слышишь? Иероним? – потрясла я его.

В алых глазах мелькнула тень понимания, и я сама взяла руку служанки и прокусив ее, поднесла ко рту Иеронима. Тот принялся жадно пить, а я считала про себя.

– Хватит для первого раза, – произнесла я, когда вышла минута.

Иероним меня, разумеется, не послушал, и мне пришлось силой оттаскивать его, а после внушать служанке уходить и забыть все, что было здесь.

Когда она скрылась за дверью, Иероним успокоился окончательно. Впрочем, после жажды обычно приходит полное осознание того, каким же ты монстром стал.

И мой рыцарь не смог этого избежать. Когда алые глаза его потухли, а зубы втянулись, он посмотрел на свои руки, словно видел их впервые.

– Теперь я легко могу убить любого, лишь сжав свои пальцы, – прошептал он.

В голосе его слышалась боль, и на меня тут же накатила вина. Я не должна была следовать своему эгоизму. Не должна была обрекать его на такое. Не должна была превращать его в монстра, даже если именно об этом он и просил! У него ведь был шанс прожить нормальную, ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ, жизнь, а не сделаться немертвым. Это у меня не было, а у него был!

– Иероним, как ты?

Глупый вопрос. Как может чувствовать себя вампир?

– Я в порядке, – Иероним уже взял себя в руки.

Уметь сдерживать свои эмоции должен каждый аристократ, и мой рыцарь не был исключением. Теперь его лицо было сосредоточенным, но ни испуга, ни сожалений на нем не отражалось.

Иероним встал, сделав это по-вампирски быстро, и сам удивился своему движению.

– Я слышу, как шумит лес около замка. И я вижу каждую пылинку, хотя прежде сказал бы, что здесь очень темно, – рассеянно проговорил он, оглядываясь.

Теперь, когда жажда была утолена, нахлынули остальные чувства. Я помнила какого это, и понимала, что же он сейчас испытывает.

– И... – помолчав, продолжил он, – и еще я чувствую, как пахнет кровь. Очень хорошо чувствую. Этот запах манит меня.

– Так и должно быть, ведь теперь кровь будет нужна тебе всегда, – грустно подтвердила я. – Я говорила тебе об этом.

– Да.

Теперь голос Иеронима звучал чуть более уверенно. Он приблизился, но как и в первый раз, не рассчитал силы, сделав это слишком быстро.

– Теплая, – проговорил он, взяв меня за руку.

– Нет. Просто ты теперь такой же холодный.

– Неважно. Главное, что у нас двоих есть вечность, чтобы отомстить графу за то, что он сотворил с тобой.

***

Я согласилась с желанием своего рыцаря отомстить графу, но больше всего я хотела, чтобы граф просто оставил нас, раз и навсегда. Я хотела излечиться от своей любви к нему, хотела забыть его руки и губы, от которых пахнет кровью. Хотела не вспоминать больше каждую из ночей, проведенных с ним, и ту боль, которую он мне причинил. Хотела начать все заново, загнав одиночество и черную тоску по нему в глубину своего мертвого сердца.

И через некоторое время мне стало казаться, что я смогу, действительно смогу жить дальше, оставив позади свое прошлое.

После обращения я увезла Иеронима в заброшенный домик, который приглядела заранее. Он был достаточно далеко от людей, чтобы их запах и тепло тел не внушали ему жажду, но достаточно близко, чтобы я могла приводить туда жертв.

Жертв...

Никогда не думала, что стану так часто пользоваться своими силами, и даже не задумываться об этом, но у нас не было иного выбора. Мы не могли допустить, чтобы нас обнаружили.

Днем мы прятались в подвале, опасаясь солнца, а ночи проводили на природе. Иерониму безумно нравилось носиться по полям и лесам со скоростью, недоступной для человека.

С графом единственным моим удовольствием были наши жаркие ночи. После же обращения ничто не радовало меня, кроме запаха свежей крови, а когда я научилась контролировать жажду, то и не думала, что мои вампирские силы можно использовать вот таким вот способом.

Иероним доказал, что и в этой нежизни есть свои, определенные, плюсы.

Хотя конечно, будь у меня выбор, я бы все-таки предпочла не быть монстром возможностям искупаться в горной реке, слишком холодной для человека, или прыжкам со скалы.

Кроме этого я учила Иеронима контролировать свои новые способности – силу, скорость, внушение и жажду.

Особенно жажду.

К силе и скорости он привык быстро, но то, как вампир реагирует на кровь – это убивало его, такого чистого и светлого.

Иероним скрывал свои чувства, но мой слух был более острым, чем его, и иногда я слышала, как он молится, когда он думал, что находится один. Возможно это было нечестно, но я хотела знать, что он чувствует на самом деле. Ведь сам он мне никогда бы не сказал, не желая расстраивать меня.

– Ради Ольги, – шептал он на грани слышимости. – Я переживу это ради Ольги. Господи, спаси ее и прости, чтобы она не сделала. Она не виновата в этом, ни в чем не виновата, ведь это граф заставил ее. Можешь не спасать меня, я сам выбрал этот путь, но только спаси ее. И избавь меня, если не от жажды, то от удовольствия. Я ужасаюсь, вспоминая это, но мне действительно нравится пить кровь живых людей. И это пугает меня.

Иероним молился тому, в кого я уже давно не верила – граф стал моей единственной религией, моим дьяволом и моим Богом.

А я лишь крепче сжимала кулаки, убеждая себя, что это был его выбор, хотя его слова заставляли меня чувствовать себя эгоисткой, каковой я и являлась.

Наверное, мне стоило поступить иначе, но пока Иероним был рядом, мне становилось легче перенести одиночество.

А вот рыцарю было сложно принимать свою новую сущность, которую он выбрал сам. Мои первые годы слились в одно пятно, ведь граф подстегивал мою жажду, позволяя разрывать жертву за жертвой. Я не давала Иерониму сделать что-то, о чем он мог бы пожалеть, но несмотря на то, что он не отнимал жизни, чувства, которые он испытывал, выпивая кровь, пугали его.

Они бы пугали и меня, но мне было о чем жалеть помимо этого, а научившись все контролировать, я уже привыкла к тому, что мое тело жаждет кровь.

Впрочем, я была уверена, что Иероним справится и с этим. Он был сильным и чистым. Гораздо сильнее чем я.

И уж точно гораздо чище.

За годы, что мы провели вдвоем, я научила своего рыцаря сдерживать жажду, забирая лишь кровь, но оставляя жизнь, а так же пользоваться новой силой, хотя единственное, что по-прежнему действительно его радовало – это все те же пробежки по лесу.

Благодаря моим усилиям он так никого и не убил, и через довольно короткий срок уже мог контролировать своего внутреннего монстра, впустить которого согласился добровольно.

Через двадцать лет мы жили в замке. Нам пришлось уехать подальше от поместья баронов Фарго, дабы никто из бывших друзей Иеронима, никто из его родственников не смог увидеть и узнать его.

Покинули мы и пределы графства, но не королевства.

Я была и рада и умирала от тоски одновременно. Возможно, глупо было так считать, но я думала, что за границей Тулузских земель, меня не смогут найти ни Викторий, ни сам граф. И именно из-за этого я и радовалась, и тосковала.

Ведь душа моя продолжала принадлежать графу, пусть теперь мне и не было так одиноко без него.

Вечно.

Я буду его вечно, хотя и могу притворяться, что это не так. Но если он вернется...

Я знала, что он не сможет убить Иеронима – он сам говорил мне об этом. Вновь созданные вампиры не могут быть уничтожены другим вампиром, если только они не предоставят вескую причину для этого.

Иероним не предоставлял, а граф, пускай и никогда не следовал правилам, но почитал вечность как величайший дар, и не поднял бы руку на новообращенного, даже если он и был обращен мной.

Впрочем все еще оставался шанс, что граф даже не найдет нас.

Жизнь с Иеронимом, после того, как он окончательно взял свою жажду под контроль, стала еще лучше. Теперь мне не нужно было следить за тем, чтобы он не натворил глупостей, и мы просто жили, наслаждаясь обществом друг друга. Иероним поддерживал меня и помогал мне, никогда не переступая черту, и я была уверенна, что он во мне, как и я в нем, видит лишь близкого человека.

Однако, как оказалось, я рано стала мечтать о счастливой жизни, рано расслабилась.

Ведь стоило мне поверить, что прошлое осталось в прошлом, как мой бледный дьявол с алыми глазами вернулся.

Спустя почти пятьдесят лет после того, как я обратила Иеронима, граф пришел за нами.

Глава 15.

В эту ночь мы с Иеронимом остались в замке. Лил проливной дождь, разогнав крестьян из близлежащей деревни по домам, и потому мы решили перенести охоту на завтра. Мы не хотели вламываться к кому-то, причиняя людям страх, пускай они бы и забыли об этом после.

Ведь мы бы ничего не смогли забыть – ни их испуганных лиц, ни криков, ни молитв.

Конечно, в замке была и прислуга (теперь, когда у меня был Иероним, я перестала быть призраком, не замечающим паутины и не застланных постелей), но мы предпочитали не трогать их. Мы вообще предпочитали не причинять людям боли, и пока у нас это успешно получалось.

Шум дождя заглушил легкую поступь нашего ночного гостя, впрочем, не думаю, что я услышала бы его, даже если бы стояла полная тишина. Граф всегда умел скрываться, если ему это было нужно.

Мы были в библиотеке, когда в дверь донжона громко постучали.

– Я посмотрю, – Иероним подскочил с места, отложив книгу, которую изучал.

Его обучили грамоте и помимо тренировок с мечом он любил читать истории о подвигах прославленных рыцарей. Большая часть этих историй не обладала достоверностью, но Иерониму нравились сказки – он находил в них какой-то особый шарм.

Почувствовав неладное, я подскочила и побежала вслед за ним. У двери мы оказались вместе, но открыть ее не успели, потому что она сорвалась с петель, разлетевшись в щепки. Реакция позволила мне и моему рыцарю отскочить вовремя, а вот сонной служанке, что подошла на стук несколько позже нас, не повезло. Древесные осколки, острые как ножи, проткнули ей живот, заставив вскрикнуть от боли.

Коридор наполнился запахом свежей крови, но сейчас это было последним, что меня волновало, потому что через порог переступил человек.

Не человек.

Плащ закрывал до боли знакомое мне лицо, но я сразу же узнала его движения хищника, его запах. Слишком прочно все это въелось мне в голову. Слишком глубоко он был в моем сердце.

Алые глаза вспыхнули, когда он откинул свой капюшон, а губы исказила улыбка, больше похожая на оскал.

– Надеюсь ты скучала по мне, дорогая?

За то время, что мы не виделись, он ни капли не изменился. Черты его лица были по прежнему прекрасны, кожа сияла мраморной белизной, а черные волосы спускались на плечи.

– Граф, – выдохнула я.

Я думала, что начала излечиваться, но это было ошибкой. Моя болезнь им неизлечима, ведь даже смерть и вся та боль не помогли мне. Потому что только когда он оказался рядом, я поняла, что все эти десятилетия будто и не дышала. Потому что он был моим отравленным, ядовитым воздухом.

Осознав, кто же стоит перед ним, Иероним тут же кинулся к графу, размахивая мечом, хотя я много раз говорила, что мы не сможем с ним тягаться.

Мой рыцарь был гораздо быстрее и сильнее обычного человека, но куда ему было равняться с опытом и силой графа? Тот даже не заметил его попытки, легко откинув в сторону.

– Кажется, я запрещал тебе обращать вампиров. Так почему я вижу перед собой эту шавку? – обратился ко мне граф.

Иероним предпринял еще одну попытку, такую же бесполезную. Только в этот раз граф был более жесток. Рука, которой мой рыцарь держал меч, треснула с жутким хрустом, после чего граф молниеносно быстро развернул Иеронима к себе спиной, полностью обездвижив.

– Убивать молодых вампиров запрещено, но ведь он угрожает моей жизни, – усмехаясь проговорил граф. – Так может мне стоит перегрызть ему горло, а после отделить эту кудрявую головку от тела?

В глазах Иеронима был страх, но он, лишенный возможности сопротивляться, лишь гордо задрал подбородок. Должно быть рука причиняла ему боль. Ведь регенерация – это всего лишь регенерация, не избавляющая от чувств, но стиснув зубы он терпел, не издав ни звука.

– Или, может быть, это сделаешь ты? Наверное, так будет справедливо, ведь ты создала его, – продолжил граф. – А создатель несет ответственность за творение своей крови.

Я помотала головой. Нет, нет. Я не хотела этого.

– Тогда скажи, чтоб он успокоился, – и граф с силой отшвырнул Иеронима в мою сторону.

– Ольга, – прошептал тот, оказавшись прямо у моих ног.

– Граф сильнее тебя. Запасись терпением, – вот и все, что я смогла выдавить ему в ответ.

И на что я только рассчитывала?

Никогда, никогда у меня не хватит мужества причинить графу зло. Потому что убив его, я убью и саму себя. Потому что даже спустя почти сто лет, проведенных вдали от него, я все еще готова исполнять каждое его желание, каким бы жестоким, извращенным и кощунственным оно ни было.

– Я обязательно накажу тебя за непослушание немного позже. Впрочем, наверняка тебе это понравится, и ты будешь просить повторить снова и снова, как делала это прежде.

Щеки мои вспыхнули, но я не смогла произнести и слова в ответ.

– Восстанови силы, щенок, и поговорим с тобой завтра ночью, – граф толкнул к Иерониму служанку, что секунду назад вышла в коридор.

Удивительно, как же это остальная прислуга не услышала тот грохот, который устроили Иероним и граф. Впрочем, судя по тому, что даже увидев кровь и клыки во рту графа, девчонка не испугалась, она наверняка была под принуждением. Сила графа, в отличие от моей, легко позволяла делать это на расстоянии, что в очередной раз доказывало – нам с ним не потягаться.

– Подойди, – теперь граф обращался уже ко мне и я повиновалась, как и всегда прежде.

Он впился в мои губы грубым поцелуем, сминающим мою волю, в одно движение порвав на мне платье и оставив меня обнаженной.

Впрочем теперь это не имело значение.

Ничто не имело значения, когда он прижимал меня к себе, лаская с присущей ему жестокостью.

– Я скучал по тебе, графиня, – произнес он, а после усмехнулся, глядя через мое плечо. – А ты знала, что этот щенок по уши влюблен в тебя? Что ж, если хочет, он может посмотреть, но пусть даже не думает, что ему достанется хотя бы часть тебя. Ты моя на вечно.

Что он имел ввиду?

Этого не могло быть, ведь пускай мы и были близки, но Иероним никогда не говорил о своих чувствах, никогда не намекал о том, что хочет чего-то большего, нежели общение и дружба. Ну а я всегда относилась к нему только как к сыну, которого у меня не могло уже быть.

Впрочем, граф усилил свой натиск, заставляя меня раствориться в удовольствии его ласк, и я уже не смогла думать ни о чем другом.

Не знаю, когда Иероним ушел – до, или после того, как граф вошел в меня, но когда все закончилось, его уже не было.

– А теперь нам надо поговорить. Где твои покои? – граф говорил холодно и отстраненно.

Кажется, он был зол куда больше, чем показывал до этого.

Через несколько секунд мы оказались у меня, и граф толкнул меня на кровать. Я по-прежнему была обнажена – платье что было на мне прежде граф порвал, а новое надеть мне не дали.

– Ну, а теперь рассказывай, где же ты нашла этого щенка, и почему решилась даровать ему вечность, несмотря на мой запрет? – усмехнулся граф, сверкая своими глазами.

Пускай я с особым трепетом вспоминала те моменты, когда граф был нежен со мной и заботлив, но я дышала всем, что он делал. И даже его грубые слова, презрительная улыбка и голодный блеск алых глаз были мне близки и знакомы. Вот уж точно, как я могла даже мысль допустить о том, что смогу причинить ему зло?

Он мой единственный. Навечно. А я его. И это уже ничто не исправит. Никто теперь не сможет выгнать его из моего сердца, где он так глубоко пустил свои ядовитые корни.

– Отвечай, когда я спрашиваю, – граф по своему воспринял мое молчание.

И пускай тон его не изменился, но я почувствовала, как он зол моим молчанием. Все же я знала его очень давно.

– Я... вы бросили меня одну и уехали. Что мне еще оставалось делать? – голос мой дрогнул.

Только сейчас, кажется, до меня дошло, что он может наказать не только меня, но и Иеронима. И только сейчас я поняла, что ничего не смогу ему ответить. Что не смогу помешать.

– Ждать своего мужа, как порядочная жена, вот что тебе оставалось, – отрезал граф и щелкнул пальцами.

Тут же в комнату вошла служанка и встала рядом с ним, подставив ему свое беззащитное горло. Граф медленно отпил, наслаждаясь моим растерянным видом, а после продолжил:

– Я оставлю ему жизнь, хотя я мог бы найти повод, чтобы убить его. Но раз ему повезло стать бессмертным, что ж, пусть живет. Но ты должна сказать ему, чтоб больше не смел прыгать на меня со своей щепкой, которую он именует мечом. Иначе моего терпения может не хватить. Я накажу тебя за непослушание, он же уже получил свое наказание. Этот щенок действительно был по уши влюблен в тебя, но кажется, ты оказалась слишком глупой, чтобы это заметить. Теперь он плачет о том, почему же ты ответила на мой поцелуй, и строит планы того, как убить меня, чтобы быть с тобой. Забавный. Думает, что никто его не слышит.

Я действительно ничего не слышала, но граф был гораздо сильнее.

Неужели это действительно правда и Иероним полюбил меня? Но я бы никогда не смогла ответить ему взаимностью.

Граф толкнул ко мне служанку, жестом показывая, чтобы я выпила, и я повиновалась. А пока горячая кровь стекала по моему горлу, граф оказался сзади и снова вошел в меня.

– И не надейся, что это твое наказание, – проговорил он, сжимая мои бедра. – Это было бы слишком легко за то, что ты натворила, пока меня не было. И уж точно, слишком приятно.

Остановившись, он развернул меня, нависнув сверху. Движение бровью – и вот уже служанка, несмотря на потерю крови, целует мне грудь, а граф движется внутри меня, прокусив ее запястье, так что яркие алые брызги капают на мой обнаженный живот с его клыков.

И как обычно, я не могу противиться ничему этому.

Граф кивает и я беру вторую руку, и теперь уже кровь стекает по моим щекам, заливая простыни. Служанки надолго не хватает и вскоре она падает без чувств, но граф отшвыривает ее словно пушинку. Большим пальцем он, даже с некоторой долей нежности, вытирает кровь с моего лица и наклоняясь шепчет, обжигая ухо своим дыханием:

– Кричи громче графиня. Кричи так, чтобы тебя услышали все в этом замке. Кричи так, чтобы он услышал.

А после доводит меня до экстаза, которому я не могу сопротивляться.

Иероним.

Бедный Иероним.

Я была слишком глупа и эгоистична, обратив тебя. Но все-таки, ты еще легко отделался.

***

Граф проявил невиданное великодушие, позволив мне поговорить с Иеронимом наедине – перед самым рассветом он покинул замок, но пообещал вернуться к закату.

И теперь мне надо было убедить своего рыцаря не делать глупостей. Хотя, после того, что произошло ночью, мне было стыдно смотреть ему в глаза. Стыдно за свою слабость и нежелание противиться графу. И, сидя в своей комнате, где ночью граф поднимал меня на вершины блаженства, я искала в себе силы, чтобы хотя бы посмотреть на того, кто был мне так дорог, и тем не менее, кого бы я могла предать, если бы только граф повелел мне.

– Ольга? – раздался из-за двери голос Иеронима.

Пока я пыталась решиться, он пришел сам.

– Входи, – ответила я, поправляя одеяло.

Ведь простыни все еще были в крови.

– Ты... Ты любишь это чудовище? – с порога начал он, не заметив кажется ни моего смущенного взгляда, ни всего остального. – После всего того, что он с тобой сделал? После всей той боли, которую он причинил тебе? Или... твои рассказы были ложью?

– Нет, я не врала тебе, но... – я замялась.

Как вообще можно было объяснить то, что я чувствовала к графу? Дикая и больная зависимость, не поддающаяся ни контролю, ни объяснению? Он сломал меня, сделав своей и меня уже не починишь.

– Но что? Скрывала правду? – Иероним по-своему воспринял мое молчание. – Ольга, я поверил тебе, я пошел за тобой, я стал монстром, чтобы помочь тебе. Все что я делал было ради тебя. Так что же теперь?

– Я не могу объяснить свои чувства к графу, – я растерянно опустила руки. – Он просто поработил мою волю. И да, я готова на коленях просить хоть один поцелуй от него, даже после того, что он сделал. Но я не лгала тебе. Я ненавижу его так же сильно, как и завишу от него. И ты действительно мне нужен. Ты мне дорог, Иероним, ты сделал для меня столько хорошего. Если бы граф задержался, ты смог бы полностью меня вылечить.

– Но теперь он пришел и я стал тебе не нужен. Так что же теперь делать мне со своей вечностью?

– Нужен. Ты нужен мне, – я сжала кулаки. – И я обещаю, я смогу побороть свою зависимость. Только не оставляй меня. Мы убьем графа вместе. Но не сейчас. Сейчас у нас не хватит ни сил, ни решимости.

Мои слова были пропитаны эгоизмом, но что я еще могла сказать?

Ведь не было больше той наивной девушки, была лишь Ольга, сломанная графом. Ольга, которая отчаянно хотела, чтобы Иероним остался рядом, пускай и не верила в свои же слова.

Но я боялась, что если он уйдет, то у меня никогда не будет надежды. Викторий, как и я, не способен пойти против графа, а больше в живых у меня никого не осталось – ни родителей, ни друзей.

Это было второй моей ошибкой.

Мне следовало отпустить юного рыцаря и уговорить графа никогда не искать его. Тогда бы в мире было на одного жестокого вампира меньше.

Но, как и в первый раз, я не смогла отказать себе. Я уговорила его быть рядом, уговорила не трогать графа и ждать. Я сделала это даже зная, как больно ему будет смотреть на меня и графа. Я сделала это, хотя не должна была делать.

Я просто хотела удержать его рядом.

– Хорошо. Если я действительно нужен тебе, я буду здесь, с тобой. И когда-нибудь мы сделаем то, ради чего ты меня обратила, – Иероним бросил на меня печальный взгляд и ушел.

А я осталась ждать графа.

Глава 16.

Граф, как и обещал, вернулся на закате. Он по-прежнему был один, но и в одиночестве его сила превышала силу всех обитателей нашего маленького замка вместе взятых.

– Итак, ты и есть тот самый мальчишка, которого моя женушка так неосмотрительно решилась сделать себеподобным? – спросил он, раскинувшись в одном из кресел.

В руках граф держал бокал вина, а губы его не покидала довольная улыбка. Он выглядел спокойным и расслабленным, однако вряд ли так оно и было на самом деле – граф показывал только то, что хотел показать, но свои настоящие мысли всегда прятал на самую глубину, где их никто бы не смог узнать. Такое слово, как «доверие» было ему не знакомо.

– Я сам просил ее об этом и довольно долго, – ответил Иероним, упрямо вздернув подбородок.

Он пообещал мне не провоцировать графа, пока мы не накопим достаточно силы. Он готов был пойти на это ради меня. Готов был терпеть его общество и слушать его речи, потому что я попросила его. Готов был оставаться рядом и ждать столько, сколько будет нужно.

Наверное, я требовала от него слишком многого, хотя ничего не могла дать взамен. Ведь если он действительно любил меня, то любовь его была обречена. В моем сердце всегда было лишь черное место для графа и его страстных утех. И рядом с этой больной зависимостью в алом пламени сгорали все остальные привязанности, потому что она была гораздо сильнее. Она была вечной.

– Да-да, не сомневаюсь. Наша невинная овечка никогда бы не посмела испортить чью-то жизнь из одного лишь простого эгоизма, – ответил граф и кинул на меня такой пристальный взгляд, что казалось, он знает насквозь все темные мысли, что царят у меня в голове. – И как ты собираешься распорядиться столь щедро дарованным тебе бессмертием?

– Я буду помогать Ольге изо всех своих сил, – здесь Иероним не думал и не секунды.

Он действительно знал, чего хочет от вечности и из-за этого мне сделалось стыдно.

– О, ну надо же, какой ты благородный, малыш Фарго, – протянул граф, улыбаясь. – Что ж, это теперь твоя вечность, а значит и твое право делать с ней все, что заблагорассудиться. А графиня рассказывала о том, почему она согласилась подарить этот дар именно тебе, младшему сыну какого-то мелкого барона? Почему она не выбрала кого-то более влиятельного?

Я не говорила, и никогда не собиралась говорить Иерониму о нашей с ним родственной связи. Прошлая я умерла, а новая отказалась от фамилии Фарго, став просто Ольгой. И я бы не хотела, чтобы он узнал о том, что когда-то я жила в том же замке, что и он. Но я не думала, что граф может озадачиться происхождением нового вампира и, уж тем более, его человеческой жизнью, ведь граф презирал людей. Хотя прежде чем обращать Иеронима, мне следовало учесть и то, что граф никогда не поступает так, как от него ожидают другие.

– Мы познакомились в замке одного лорда, где и сблизились. И я повторяю, я сам уговаривал ее сделать меня таким, – ответил Иероним не заметив никакого подвоха в вопросе.

Я стояла позади графа и никак не могла попросить его промолчать. Впрочем, даже если бы и попросила, вряд ли бы он пошел мне на уступки – граф и уступки две несовместимые вещи. Поэтому мне не оставалось ничего, кроме как сжать покрепче спинку кресла, на котором сидел граф и молиться, чтобы Иероним не истолковал наше родство превратно.

– Все, избавь меня от повторений, – к моему счастью граф не стал развивать тему, – вернемся лучше к делу. Если ты хочешь помогать Ольге, тебе придется жить рядом со мной, под моей крышей, а значит и выучить несколько простых правил. Первое. Я не терплю, когда на меня нападают с мечом. И без меча тоже. Второе. Никто не должен мешать мне развлекаться с гостями, да и вообще, развлекаться. Я прожил достаточно долго для того, чтобы мне осточертела скука. Третье. Ты не посмеешь коснуться графини и пальцем, потому что она принадлежит мне целиком. Поэтому можешь подобрать с пола свои слюни и забыть навсегда свои сладострастные грезы. Четвертое. Мне не стоит перечить. Совсем. Ты запомнил?

– Да, но...

– Четвертое правило, малыш Фарго. Выучи его, если хочешь остаться живым, здоровым и способным помогать своей ненаглядной, – и не дождавшись ответа, граф вышел, поманив меня за собой.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как выйти следом, кинув на Иеронима прощальный взгляд.

Уже на следующую ночь мы покинули наш, ставший таким родным, замок, чтобы отправиться в новый, тот, где теперь жил граф.

За то время, что мы не виделись, у него дважды сменилось имя, но я не знала ни одного из них и не знала, как он представляется сейчас. Ведь даже Гильом (так его называли, когда мы вместе стояли перед брачным алтарем), медленно, но верно стиралось из моей памяти, становясь неважным.

Граф. Он был и будет просто графом. Имена нужны людям, а не ему, ведь он уже давно не человек.

Даже с нашей скоростью, опережающей любую лошадь, мы оказались где было нужно только к самому рассвету, и только потому, что граф, чья скорость, как и остальные способности, значительно превышала нашу, постоянно торопил нас. Представляю, сколько бы занял путь привычным конным отрядом. С учетом расстояния, кажется, мы покинули даже пределы Франции.

Замок, куда привел нас граф, был суров и мрачен, и казался гораздо меньше прежнего, где мы жили в браке. По пути граф успел рассказать нам, что в его владения входят так же и несколько деревень, где мы сможем кормиться. Размеры его земель теперь мало напоминали графство, но никто бы не посмел сказать, что из-за этого он перестал быть графом. Он бы остался им, даже босой и в каком-нибудь грязном рубище, хотя подобное было невозможно представить – слишком уж идеальным казался его облик, даже когда губы его были измазаны кровью.

Нас встретили тихие, как мышки, слуги, которые незаметными тенями шныряли по замку, не поднимая глаз. Но кроме них тут никого не оказалось, хотя я ожидала увидеть Виктория, или каких-нибудь приближенных рыцарей, ведь раньше граф всегда окружал себя такими. Впрочем, возможно они прибудут позже?

Дни и ночи потянулись, похожие один на другой.

Викторий так и не появился, и, кроме нас троих, вампиров в замке не было, хотя это было только к лучшему. Благородных людей, за исключением редких гостей, что проезжали мимо и останавливались на ночь, тут тоже не наблюдалось – граф похоже действительно исключил себя из светской жизни, хотя продолжал собирать последние новости и всегда знал, что происходит, как в соседних областях, так и в центре империи, частью которой являлись наши земли.

Когда граф только нашел нас, я совершенно не представляла, как смогу жить и с ним, и с Иеронимом одновременно.

Мой рыцарь знал другую меня.

Зависимую, надломленную, одинокую, но другую.

Без графа.

С графом же я менялась.

Я не могла перечить ему, не могла отказывать, не могла противиться дьявольскому блеску его голодных алых глаз. Не могла заставить себя не хотеть его самого и его прикосновений. Когда граф находился рядом я принадлежала только ему. И я боялась, что теперь, назло мне, он будет этим пользоваться куда больше. Ведь Иероним был чист и бескорыстен, и, как оказалось, любил меня, так разве граф упустил бы возможность причинить ему боль?

Вряд ли, особенно учитывая его жестокость.

И поэтому я уже приготовилась к наслаждению, которое доставлял мне граф, и ценой которому могла стать не только боль, но стыд и унижение.

Однако этого не произошло.

Нет, граф приходил ко мне в покои, заставляя кричать от прикосновения его сильных рук, твердых губ и острых клыков. И после этого я неизменно краснела, глядя в глаза Иерониму, который не мог не слышать всего этого, ведь мы жили под одной крышей.

Но подобное происходило теперь не так уж и часто, и преимущественно днем, который стал нашей ночью – временем жарких, жестоких объятий, крови и всепоглощающей страсти.

И хотя, каждый раз, ложась в постель на рассвете, я с трепетом, предвкушением и страхом ожидала, когда же придет граф, и что же он придумает на этот раз, большая часть таких ожиданий оказывалась напрасной.

Это и радовало и огорчало меня одновременно, ведь я ожидала совершенно иного. Да и когда граф вернулся в мою жизнь после столь длительного отсутствия, мне хотелось его больше и больше, но желаемого я не получала.

Хотя, все же, для Иеронима так было гораздо лучше.

Ведь иррациональное стремление графа разрушить каждого, кто оказался рядом с ним, его не коснулось. И слава богу, в которого я не верю больше, что граф просто оставил моего рыцаря в покое. Мой стыд и разбитое сердце – это малая цена, которой Иероним смог отделаться.

Как же я ошибалась в этом.

Ведь с Иеронимом граф пошел совершенно иным путем. Впрочем, даже знай я о планах своего мужа, чтобы я могла сделать вопреки им?

Слишком сломленная, чтобы помешать графу, слишком эгоистичная, чтобы отказаться от Иеронима.

Хотя начиналось все совершенно невинно, и я даже радовалась, что все обошлось столь малой кровью. Наверно, тогда мне стоило догадаться, что за нарушение указаний графа наказание будет гораздо более суровым. Но я не догадалась.

А граф не только решил не мучить Иеронима, выставляя на показ свою связь со мной, но даже отказался от привычки приводить в замок, как он называл, «гостей» – людей, страхом и болью которых он наслаждался, с которыми так любил играть прежде, вовлекая в эти игры меня и Виктория.

И хотя он по-прежнему называл Иеронима не иначе, как малыш Фарго, говорить он стал с ним куда более вежливо, как и со мной.

И снова мне стоило заподозрить неладное, но я в очередной раз позволила себе слабость поверить графу и не думать о его странном поведение.

Я знала, что это не так, но продолжала убеждать себя в том, что граф просто решил хоть на время пожить как человек. Продолжала закрывать глаза на все несовпадения и твердить про себя, что граф просто изменился за сотню лет без меня, став мягче. Глупо, ведь прежде и тысяча лет лишь прибавляли ему жестокости, но я верила, потому что не верить было бы слишком тяжело.

Теперь ночью мы собирались втроем в самой большой зале.

Граф рассказывал нам о том, как он провел предыдущие сотню лет, после своей последней смерти. Он рассуждал о Гильдебранде, ставшем после папой Григорием VII (признаться без графа я совершенно не следила за тем, что происходит за пределами моего маленького мирка, который я сделала себе сама), и о реформе церкви, которую тот затеял, и о которой граф не мог сказать и слова, при этом презрительно не фыркнув. Он рассказывал о восстание в Милане, где «жалкие, грязные люди совершенно забыли о том, что нужно уважать власть сильных» и о том, что он бы даже обратил Гильдебранда, если б только его жестокость не была направлена на пустые цели церкви.

Он заводил разговор о политике, о власти, о положении дел в разных странах. О разногласиях между папой Римским и императором Генрихом, о крестовых походах, что стали новым, воодушевляющим веянием, наполняющим людей верой в борьбу за правое дело и о вздорном нраве правителя герцогства, где мы теперь жили.

Он действительно успел многое за те годы, которые я провела в жалости к себе и попытках унять тоску по нему, и на каждую ситуацию, на каждого заметного человека имел свое мнение (а иногда и планы, хотя о последних он никогда не распространялся). Да, графа, при всей его жестокости и жажде власти, никак нельзя было назвать обделенным умом.

А Иероним, скрипя зубы, поддерживал с ним беседу.

Ненависть моего рыцаря к графу было видно невооруженным взглядом, но графа это ничуть не беспокоило – казалось, если бы Иероним даже затыкал уши, граф бы, не меняя тона, оторвал бы ему руки и продолжил бы свои рассуждения о слишком зарвавшемся папстве и том, в какое место он бы упек всех «святош».

Однако через некоторое время граф сменил темы своих, ставших уже привычными, бесед.

– А скажи мне, малыш Фарго, что ты думаешь о нашей графине? – лениво спросил граф, помешивая вино в бокале.

Вопрос совершенно не вписывался в общую беседу, впрочем граф вел себя как хотел и никто не смел бы ему перечить.

Иероним посмотрел на меня, и дождавшись когда я кивну, неуверенно ответил:

– Ольга прекрасная женщина, я рад, что встретил ее.

И он замолчал, хотя на лице его читалось продолжение «и как же жаль, что она встретила вас».

– Рад, значит? И тебя совершенно не смущает то, что она жила с тобой, будучи замужем за мной? Разве ведут себя так добропорядочные леди? – усмехаясь продолжил граф.

Иероним подскочил, но я покачала головой и он сел обратно.

– Ольга одна из самых порядочных женщин, которых я знаю, – сквозь зубы ответил он.

– Ладно, малыш Фарго, можешь успокоиться. Это был всего лишь вопрос, ведь так? – с улыбкой ответил граф. – И вот тебе еще один. Что ты думаешь о людях, став тем, кто вынужден питаться ими? Перестав быть человеком.

– Люди... – Иероним растерялся от очередного поворота беседы. – Люди это люди. Я ничего о них не думаю.

– Правильный подход, – снисходительно похвалил его граф. – Зачем забивать голову тем, кто через некоторое время станет лишь мясом на твоих клыках?

– Я совсем не это имел ввиду... – тут же стал оправдываться Иероним.

– Неважно, что ты имел ввиду, но ты подметил очень точно. Люди – это люди. Они считают себя последними. Самыми умными. Самыми знающими. Каждый из них думает, будто способен на что-то великое и даже не желает представить, что после него придет следующий, такой же самонадеянный, а потом еще и еще. И от того первого, столь умного и смелого, останется лишь горстка пепла и могильная плита. Мы же будем жить вечно. Мы будем наблюдать, как великие правители умирают, а их труды разлетаются на куски. Как народы проливают кровь за лживые ценности, которые им придумали, и как растут, а после разрушаются их замки и города. Мы будем смотреть, как меняются поколения и одни напыщенные дураки приходят вслед за другими. Смотреть, как каждый из них считает себя особенным, не понимая, что он лишь один из невообразимого количества одинаковых. Тот, кто все равно уйдет так быстро, что мы не успеем запомнить его имя. Тот, чья жизнь не дольше короткого вздоха в пределах нашей бесконечно длинной вечности. Люди – это люди и о них не стоит думать. Особенно нам.

Повисла тишина в которой особенно громким показался стук бокала о стол.

– Пожалуй, я схожу на охоту, – первым нарушил молчание граф и не дожидаясь ответа поднялся, в секунду скрывшись за дверью.

– Но я же не это имел ввиду, – растерянно протянул Иероним, глядя на меня.

– Я знаю, можешь не объяснять мне, – поспешила успокоить я рыцаря.

Граф просто вывернул его слова наизнанку и принимать это близко к сердцу не имело никакого смысла.

Ведь и я, и он – мы оба знали, что он имел ввиду на самом деле.

Глава 17.

После этого раза граф часто начал заводить разговор о людях, но я даже не подозревала к чему же он все это ведет. Я не слышала его, пропуская смысл его жестоких речей мимо своих ушей, ведь я с самого начала знала о его отношении к людям и размышлениях на этот счет. Но я даже и подумать не могла, что все эти разговоры нацелены вовсе не на меня.

Все происходило постепенно.

Граф частями подавал нужную для него информацию, заставляя задумываться о том, что раньше даже не вызывало у моего рыцаря никаких вопросов и воспринималось как данность.

Викторий, вернувшийся через пару недель после нашего приезда, редко бывал с нами. Он любил проводить свой досуг с Иеронимом и они стали дружны, но во время посиделок с графом он обычно отсутствовал, находя себе более приятные дела, и граф спокойно отпускал его.

После его признания наша дружба остыла, хотя с Иеронимом подобного не произошло. Возможно потому что Иероним не признавался мне лично, а о его чувствах я узнала лишь от графа?

С каждым днем, неделей, месяцем, годом речи графа и его высказывания касательно людей становились все более жесткими, и с каждым разом Иероним реагировал на них все менее резко.

Я закрывала глаза на это, считая, что мой рыцарь просто лучше приспособился к жизни с графом и научился глубже прятать свои эмоции. И только Викторий стал последней каплей.

– Я не знаю, что происходит между вами, но кажется Иероним меняется, – сказал он мне однажды. – Незаметно и медленно, но все же меняется, причем не в лучшую сторону. Тебе стоит поговорить с ним об этом. Ты же не думала, что граф оставит безнаказанным твое непослушание?

– Но он же наказал меня, – растеряно ответила я. – И после этого больше не поднимал тему обращения Иеронима.

– Ты знаешь графа не хуже меня и действительно посчитала это наказанием? – горько усмехнулся Викторий в ответ, заставив меня задуматься.

Кажется, поговорить с Иеронимом действительно стоило, ведь граф все же вел себя странно.

Словно по заказу, на следующий день граф ушел на охоту, прихватив с собой и Виктория, оставив нас с рыцарем наедине в пустом замке.

– Иероним. Скажи мне, как ты относишься к графу? – спросила я, едва убедилась, что они действительно покинули пределы слышимости.

– Это очень странный вопрос, – Иероним нахмурился. – Как я могу к нему относиться? Это же граф. Я ненавижу его за то, что он сделал с тобой. Я хочу помочь тебе.

Однако я не слышала в его голосе былого энтузиазма, хотя слова оставались все те же.

– Мне кажется ты стал слишком уж слушать графа. Он говорит интересно и очень складно, но ты должен помнить, что он чудовище и его слова нельзя пропускать в свое сердце, иначе они пустят там корни.

Я надеялась, что вот теперь Иероним успокоит меня, и мы закончим этот разговор, но рыцарь ответил неожиданно резко:

– Я-то это помню, а вот ты?

– Я? – я растерялась. – Ты забыл, что он делал со мной?

– Я помню все, что ты мне говорила, но тогда ты умолчала об одном. Ты не сказала мне, что любишь его настолько, что стоит ему поманить пальцем и ты пойдешь к нему, забыв обо всем прочем.

– Я...

– Ты. Ты так же говорила, что я нужен тебе, что без меня ты умрешь и я твое спасение, но я слышу по ночам твои крики и то, как ты зовешь его. И знаешь, в них нет и капли той боли, о которой ты рассказывала, одно лишь удовольствие. Слова графа жестоки, но они хотя бы честны. А ты лгала мне с самого нашего знакомства, лгала о самом важном. О том, что просто не имела права скрывать от меня, – и развернувшись он ушел.

А я даже не знала, что ему ответить, ведь каждое его слово было горькой правдой. Ведь знакомясь и сближаясь с ним я не думала, что ему будет больно. Что я действительно обманываю его в самом главном.

Дальше все становилось только хуже.

Для себя граф уже давно избрал путь мучения. Неважно людей, или вампиров. Он не мог жить, не причиняя кому-то страданий. Меня он сломал, сделав больной и зависимой им, отравив собой мою душу, заставив безоглядно любить его и нуждаться в нем. Викторию он мстил за то, что тот не оправдал его надежд, но при этом позволял ему сохранить себя. Граф никогда не переходил грани, оставляя Викторию надежду и последний вот уже более двухсот лет был его единственным другом и совестью, и наверное в этом и видел свое призвание в вечности.

С Иеронимом он решил пойти другим путем.

Не сломать, но поменять, превратив чистого рыцаря в свое подобие и таким образом наказать меня. Я поняла это слишком поздно, да и даже если бы смогла понять все раньше, изменить что-то было бы не в моих силах. Граф слишком искусен в своем умении извращать чужие умы и выворачивать традиционные ценности наизнанку. Ведь он практиковался в этом веками, а помощником ему служила скука – главное проклятие всех вампиров после жажды.

– Вот скажи мне, малыш Фарго, что ты почувствовал сразу после своего второго рождения? – спросил граф, когда мы в очередной раз собрались в гостиной.

Я несколько раз пыталась поговорить с Иеронимом после того случая, но он неизменно отвечал, что лишь погорячился и даже сдержанно извинился передо мной. Но успокоиться я уже не могла и потому ловила каждый его взгляд, каждую реакцию на слова графа. А граф, словно актер, довольный тем, что у него есть зрители, ничего не запрещал мне, а лишь крепче привязывал к себе излишней любезностью и некоторым подобием заботы.

– Жажду? – неуверенно ответил Иероним, нахмурившись.

– Именно. Жажда это первое чувство после обращения, но ведь, признайся себе, ты жаждал не только крови. Ты хотел забрать и жизнь. Потому что это естественно! Принимая вечность мы принимаем и новые правила, одно из которых – стремление забирать жизни. Мы перестаем быть людьми. Мы хищники по природе и это неотъемлемое последствие бессмертия.

– Но мы ведь сохраняем и другие чувства, свойственный человеку, – заспорил Иероним.

Я просила его не перечить графу и вообще меньше его слушать, но мой рыцарь не мог молчать. А граф поощрял его всячески поддерживая диалог.

Вот и сейчас, вместо того чтобы приказать замолчать, граф отпил еще вина и спокойно пояснил:

– Конечно сохраняем. Мы хищники, но не звери. Просто мы стоим выше людей. Они наша еда, как свинья для них тоже не друг, или возлюбленный, а лишь источник силы. Ты же не дружил с курицами в поместье своего отца? Не влюблялся в овец, или коров?

– Нет, но...

– Забудь про но, малыш Фарго. Ты мыслишь все еще как человек. Да, нам нужны люди, но лишь как источник пищи. Мы сильнее их. Мы быстрее их. Мы можем то, чего они не могут. И хотя бы поэтому глупо рассматривать их как равных. Надо просто принять то, что они мясо. Разумное, но мясо. А мы можем влюбляться и дружить только в равных себе.

– Но ведь вы взяли Ольгу в жены...

«Молчи!» – хотела сказать я ему. – «Молчи и не слушай».

Но вампир не может внушить вампиру, и я не могла заставить Иеронима делать то, что хочу.

– И кто она теперь? – спросил граф, который словно ждал этого вопроса. – Ты подружился с ней и кто ТЫ теперь?

На это Иероним не нашелся что ответить.

Да и мне не было что сказать. Потому что слова графа были точны и били прямо в цель, хоть и извращали существующую реальность.

– Вот видишь, – по своему воспринял молчание граф. – Это закон природы. Сильные неровня слабым, как крестьяне неровня аристократии. А мы неровня людям. Это даже не жестокость. Это истина, которую просто нужно принять. А вот если ты хочешь увидеть настоящую жестокость, то тебе стоит обратиться именно к людям. Как бы это ни звучало, но люди более жестоки, чем мы.

– Невозможно, – от возмущения Иероним подскочил на ноги. – Как люди могут быть более жестокими, если мы стремимся убить их и это, как вы сами говорили, заложено в нашей природе?

Да, с учетом пристрастий графа к изощренным пыткам, его слова звучали крайне смешно и нелепо. Хотя, стоит отметить, маленькое хобби графа видели только мы с Викторием. После того как появился Иероним, граф не спешил приводить своих «гостей», хотя и предупреждал моего рыцаря о подобном в самом начале. Но за все время он даже никого не убил при нас, уходя на охоту за пределы замка и возвращаясь лишь с легким запахом крови.

– Разве волк жесток, убивая овец? Разве желание жить – это жестокость? – вопросом на вопрос ответил граф.

– Нет, но...

– Никаких но, малыш Фарго. Волк просто делает то, что должен. Потому что он не хочет умереть с голоду. Так и мы желаем убивать ради жизни. Потому что мы созданы такими. Люди же жестоки потому, что они люди. Если ты поймаешь человека и убьешь его, то это будет ради твоей жизни. Если же люди поймают тебя, то они убьют ради желания.

– Нет! – снова подскочил Иероним. – Вы не правы! Они могут сделать это лишь из-за страха.

Почему, но почему он просто не мог молчать?

Ведь то, что он спорил означало то, что он слушает. А если он слушал, то мог и услышать.

Хотел он того, или нет, но мысли графа постепенно отпечатывались в его идеальной вампирской памяти, поджидая подходящего случая.

– Из-за страха? – усмехнулся граф. – Нет. Они скажут, что сделали это из-за страха, но на самом деле это будет вовсе не страх. Даже если ты будешь измученный и беспомощный лежать под губительными лучами солнца, никто из них не поможет тебе, а наоборот. Потому жестокость – вот настоящая природа людей. Потому что они все одинаковы. Люди убивают друг друга не задумываясь. Ради золота, ради власти, ради мести. Ради удовольствия. Так зачем жалеть ИХ, если они не пожалеют ТЕБЯ? Наоборот, забрать твою жизнь им будет в радость.

– Мы тоже были людьми... – замялся Иероним.

– Все что было – то прошло, – отрезал граф. – Теперь мы дети ночи. Сильные, неуязвимые и опасные хищники, стоящие выше людей.

И снова Иероним не нашелся, что ответить.

– Жестокость в природе людей. Взять хотя бы того же самого ГригорияVII. Казалось бы, служитель церкви, но как он был жесток к своим противникам, как был готов послать сотни рыцарей на смерть в борьбе за выдуманные ценности веры... – граф плавно перешел к обсуждению предыдущего папы, и Иероним тут же включился в диалог, с явным облегчением оставив неприятную тему.

Хотя правильней было бы просто не отвечать.

Время и скука служили графу верными помощниками в достижении его цели – Иероним слушал его слова и менялся, и я пыталась, но ничего не могла поделать с этим, потому что граф умел убеждать куда лучше меня. Не знаю, сколько времени это длилось и могло бы продлиться еще – став вампиром я постепенно разучилась считать дни.

Но Иероним пропал.

В одну из ночей, после очередного разговора с графом, в котором тот снова рассказывал о жестокости и непримиримости людей, Иероним вышел на охоту. Я хотела пойти с ним, как часто это делала прежде, но граф пришел ко мне, и я не смогла устоять перед белым мрамором его совершенного тела, которое даже спустя тысячелетия разжигало бы во мне страсть.

На утро мой рыцарь так и не вернулся. Когда наступил рассвет, а Иероним все еще не переступил порог замка, я всерьез заволновалась. Куда он мог запропаститься, если обычно мы ходили в несколько близлежащих деревень? Скорости вампира вполне бы хватило чтобы вернуться из любой из них.

Впрочем пока на дворе стоял день, я ничего не смогла бы сделать – солнце было губительно для меня почти так же, как и для него. Граф же лишь отмахнулся на мою просьбу.

– Может он загулял с какой-нибудь девкой и опомнился слишком поздно, а теперь пережидает день у нее в погребе? – усмехаясь, предположил граф. – Не стоит беспокоиться раньше времени. Он еще так молод и мог найти себе массу развлечений, которые задержали бы его.

Отчего-о мысль о том, что мой рыцарь действительно мог отвести на сеновал какую-нибудь крестьянку, больно кольнула мне сердце. Я слишком привыкла, что Иероним был только моим.

– Тебя это расстраивает? – граф, столько лет проживший рядом со мной, легко заметил перемену в моем настроении. – Я много раз говорил ему, что тебя следует забыть, пускай ты и разбила его сердце. Да и в конце концов, он мужчина и ему свойственны мужские потребности. Я рад, что он внял голосу разума.

Конечно, я смотрела на Иеронима только как на сына, но с эгоизмом своим поделать ничего не могла. Да и успокаиваться пока было рановато.

В сердце поселилась тоска, предшествующая серьезной беде, и весь день я не могла найти себе места. Когда же солнце, наконец, опустилось за горизонт, я покинула замок. Граф же остался, на случай если Иероним вернется, хотя пропажа рыцаря волновала его так же, как и ковер в главной зале и пожалуй, даже чуть меньше.

Я обыскала несколько ближних деревень сверху до низу, но не смогла найти его. Кажется, около одного из домов я почуяла его запах, но он был слишком слаб и я не была уверенна в этом.

В замок я вернулась за пару минут до рассвета, с надеждой, что Иероним уже там, ждет меня.

Но его не было.

Весь день я умоляла графа помочь мне, но он лишь отмахивался да усмехался. А под конец и вовсе пригрозил, что если я не замолчу, то он заставит меня остаться в замке.

Я бы не выдержала ночь беспокойного ожидания и потому оставила пустые уговоры, чтобы с закатом снова выйти на поиски.

Бесполезно. Иероним словно сквозь землю провалился.

Две недели я только и делала, что искала, позабыв обо всем другом.

Чтобы не тратить время на охоту, я днем питалась кровью слуг, запасаясь силами, а вечером уходила. И с каждой ночью отчаяние мое становилось все сильней, а надежды оставалось все меньше.

Я проверила каждый куст в лесу, заглянула в каждый сарай, каждую пристройку. Иеронима не было нигде поблизости, а куда следует направить поиски дальше я попросту не знала.

В то, что он не умер я надеялась всем сердцем. Ведь иначе я бы никогда не узнала о его судьбе. Нелегко найти ту маленькую кучку пепла, которым мы становимся при попадании на солнце.

Я несколько раз снова пыталась просить графа о помощи, но в ответ он лишь отвечал, что Иероним просто нашел себе девку по душе и усмехался. И по этой усмешке, холодной и жестокой, я начала догадываться, кто же виновен в пропаже моего милого рыцаря.

– Это вы, –- не выдержала я, когда вторая неделя поисков перевалила за середину. – Вы убили его, чтобы наказать нас.

Слезы сами потекли из моих глаз, и я ожидала что сейчас граф отреагирует так же, как и в прошлый раз, когда я рыдала, потеряв своих сыновей. Он ненавидел истерики, считая их проявлением слабости.

– Я? – граф вновь холодно усмехнулся и изогнул бровь. – Наверно, вы меня с кем-то путаете, моя милая графиня. А вам не могло прийти в голову то, что он просто сбежал от вас?

– Сбежал? Зачем бы ему это? – растерялась я. – Иероним не такой, он бы не сбежал просто так.

– А может он не хочет умирать?

– Умирать?

– Да. Умирать за вас. Вы ведь планируете убить меня, – он снова усмехнулся глядя на мой удивленно-растерянный вид. – О, ну конечно я всегда знал об этом. Но так же я знаю и то, что вы никогда не решитесь на это. А если и решитесь, то у вас не хватит сил, ведь я легко одолею вас обоих. Вот только платить за все придется твоему щенку. Тебя я не убью, ты моя навеки. Но он безразличен мне, да и надо будет кого-то наказать, иначе остальные члены моего клана воспримут это как слабость. Думаю, твой щенок это наконец-то понял. Равно как и то, что ты никогда не ответишь ему взаимностью. И поэтому сбежал.

– Не может быть, – прошептала я.

А ведь действительно, даже допуская мысли о том, что я все же решусь избавиться от власти графа надо мной, я и не думала, что же будет, если вдруг у нас не получится. Иероним обещал помочь мне, но теперь он меняется, я сама видела это. Однако разве сбежал бы он просто так, никому не сказав?

Нет!

Он слишком честен для этого. Пускай граф говорит, что хочет, я верю в своего рыцаря. Он изменился не настолько сильно, чтобы поступать так. Пожалуй, он просто стал менее наивен. И граф не сможет изменить его окончательно, как бы ни пытался. Мой рыцарь выстоит, ведь я верю в него.

– Отчего же не может? – граф вопросительно вскинул брови. – Очень даже может, просто ты не хочешь думать о таком. Но так уж и быть. Если этот щенок так волнует тебя, то я помогу его найти.

Той же ночью граф, верный своему слову, выслал на поиски Иеронима пару незнакомых мне вампиров, что словно по волшебству, объявились в нашем замке. Хотя узнав об этом, я едва не расхохоталась в истерике.

Что могли всего двое?

Я искала так долго и все было бесполезным, так с чего пара вампиров, которые даже не знали этих мест, смогли бы сделать это лучше меня?

Впрочем, кажется граф знал где искать, ведь едва закончилась вторая неделя, как Иеронима нашли.

Это опять натолкнуло меня на мысли о том, что граф умело все подстроил, но доказательств у меня не было, а когда я увидела Иеронима все остальное и вовсе выскочило у меня из головы.

Глава 18.

Иероним был худ и слишком бледен даже для вампира. Казалось, будто из него выпили всю жизнь, хотя обычно это делал он сам. Даже красота его словно потускнела. Нет, он, как и любой немертвый, по-прежнему был неестественно прекрасен, но все же это была выцветшая красота, без былого блеска безграничного обаяния.

Зато глаза у него не горели – полыхали. Лютой жаждой крови, которую он тут же и утолил, растерзав парочку слуг, вышедших на шум в столь позднее время. Несмотря на болезненный вид, на это ему сил хватило.

Я пыталась остановить его, зная, что после он будет мучиться и сожалеть о содеянном, но граф легким движением руки не дал мне вмешаться.

– Разве ты не видишь, наш малыш Фарго слишком истощен, – усмехнулся он, – пусть отдастся инстинктам.

Впрочем, Иероним так цеплялся за своих жертв, что пожалуй у меня бы и недостало сил остановить его. Он был слишком голоден и вампир в нем перевесил человека.

Когда же, наконец, жажда была утолена, Иероним рассказа нам о том, что с ним произошло за эти две недели.

– Люди, – Иероним точно выплюнул это слово, – меня поймали люди. И я даже не понял, как они это сделали. У них были какие-то особые цепи, и я не мог им противостоять.

Рута.

Единственное, кроме солнца, что способно принести вред вампиру это цветки руты. И то, что люди, поймавшие Иеронима, знали об этой траве и смогли ее раздобыть, наталкивало на определенные мысли.

– Рута, – усмехнулся граф. – Графиня, разве ты не рассказала малышу Фарго об охотниках? Ай-ай-ай.

И он покачал головой в притворном сожалении.

– Охотники? – удивленно вскинул брови Иероним. – Как люди могут быть охотниками, если они слабы? Ведь мы куда быстрее их.

Мне не понравилось то, каким тоном это было сказано, но я решила, что попробую разобраться с этим позже.

– Кроме солнца есть еще одна вещь, опасная для нас. Это цветки руты и об этом следует рассказывать каждому из нас, сразу после обращения, – граф кинул на меня укоризненный взгляд, – иначе неопытный и молодой вампир может легко попасться в лапы охотников. Впрочем, ты не должен винить графиню. Не думаю, что она не рассказала тебе о такой важной вещи специально. Просто она никогда не сталкивалась с ними.

Я покраснела, но промолчала.

Действительно, граф повернул все наизнанку, выставив меня виноватой, хотя у меня уже давно зрели подозрения, что он подстроил все сам. Я догадывалась о том, чего он хочет добиться этим, но у меня не было никаких доказательств, и я лишь надеялась, что Иероним просто поверит мне.

Мой рыцарь кинул на меня быстрый взгляд, но так же не сказал ни слова.

Действительно, люди (да и я сама, когда была человеком) считают, что их сможет защитить крест, молитва или чеснок, но ни что из этого на нас не действует. Пусть мы и дети ночи, а граф, наверняка, сам дьявол, но церковь бессильна против нас.

Человек бессилен против нас.

Все, что люди считают святым – для нас пустой звук.

Мы слишком быстры, слишком сильны, способны читать мысли и принуждать. Мы идеальные убийцы.

Убийцы, которых человек будет желать, несмотря на опасность. И даже смерть, которую мы несем, желанна. Единственное, что способно нам навредить – это солнце и та самая трава.

Рута росла в горах на морском побережье и достать ее там, где мы жили сейчас, было практически невозможно. Конечно, охотники имеют запасы этой травы, но они не держат вампира в живых две недели. Они сразу сжигают его.

Предположение переросло в уверенность.

Откуда здесь могли взяться охотники, если мы никого не убивали? Если тщательно стирали память о себе? Выходит, вряд ли это были просто охотники. Более вероятно, что это были наемники графа.

– Я же живу немного дольше, – продолжил граф, усмехнувшись, – и знаю немного больше. И я убил ни одного охотника, пытавшегося меня поймать. Впрочем, мой создатель вовремя предупредил меня об опасности, как и я, в свое время, предупредил графиню.

– Но... – решилась спорить я, однако граф уверенным жестом пресек такую возможность.

– Оставим это. Я не хочу, чтобы вы с малышом Фарго поссорились из-за этого глупого умолчания, – произнес он таким тоном, что мне стало понятно, именно этого он и хочет. – В конце концов, его жизнь лежит на твоей совести, ведь ты его создатель, а утешать расстроенного рыцаря не входит в мои планы. Пусть лучше он в подробностях расскажет нам, как все произошло.

Иероним бросил на меня еще один быстрый взгляд и послушно начал рассказывать.

– Люди напали на меня ночью, притворившись жертвами. Их было пятеро. Я хотел поохотиться, но был не настолько голоден, чтобы не держать себя в руках. Потому я, как обычно, отошел от замка в одну из дальних деревень. Впрочем, вы с Ольгой и так прекрасно знаете, где мы питаемся.

Действительно, граф был в курсе, что мы с рыцарем облюбовали с десяток деревень и питались в них поочередно, для большей безопасности. И это еще больше убеждало в том, что люди, поймавшие Иеронима, были не просто охотниками, а наверняка, работали на графа.

– Не знаю, как вы, граф, – тем временем продолжал Иероним свой рассказ, – но мы с Ольгой обычно выбираем одинокого человека. Так проще стереть ему память и избежать ненужного. Потому я просто хотел пройти мимо них, тем более было еще не слишком поздно.

Иероним рассказывал обстоятельно, хотя теперь, когда он взял себя в руки, голос его был пуст и безразличен. Но несмотря на это я легко смогла представить, что же произошло дальше.

– Что ты забыл тут, благородный? – крикнул один из пятерых, когда Иероним проходил мимо.

Конечно, он мог бы остаться незамеченным, но в тот момент не видел в этом смысла.

Как оказалось – зря.

Столь явное неуважение вызвало гнев моего рыцаря. Еще бы, ведь какой-то крестьянин посмел тыкать ему, пускай и младшему, но сыну барона. Будь на его месте кто другой, нахала ждала бы немедленная расправа.

– Ты ко мне обращаешься? – останавливаясь, холодно спросил Иероним, давая глупому человеку шанс одуматься.

– К тебе, к тебе. Больше тут аристократиков не видать, – нахал шансом воспользоваться не спешил, а словно наоборот, хотел нарваться еще больше и вывести Иеронима из себя.

– Ты в курсе, что полагается за такие дерзкие слова? – спокойно осведомился мой рыцарь.

Никто и никогда из простых людей не смел прежде дерзить ему так открыто. Благородных уважали, ведь за неуважение можно было поплатиться. Хотя моего отца, например, никто бы не посмел оскорбить из любви, а не из страха, ведь он делал многое для своих вассалов. Впрочем, недовольные находились всегда, но одно дело рассуждать о своем господине, сидя на сеновале, и совсем другое – выражать свое недовольство вот так, прямо!

Это было... это было просто немыслимо!

– Сначала подойди, если не боишься. Ты один, вне стен своего замка и без солдат. Что ты сможешь нам сделать? – нахал не желал проявлять благоразумие.

Иероним усмехнулся.

Мой благородный рыцарь никогда не считал себя кровожадным, но сейчас был обязан наказать наглеца показательно.

Даже не будь он вампиром, рыцарь против пяти деревенских мужиков – расклад беспроигрышный.

Годы тренировок с тяжелым мечом, развитие стойкости и реакции – такое не проходит даром. Пускай на стороне мужчин были грубая сила и численный перевес, но Иероним одолел бы их, даже будучи просто человеком.

А уж вампиром...

Мой рыцарь без страха приблизился, полностью уверенный в своем превосходстве.

Разувериться пришлось очень быстро.

Когда Иероним подошел, мужчины окружили его, но рыцаря это совершенно не пугало.

Однако вместо того, чтобы нападать, один из них... порезал себя.

Закапала кровь и глаза Иеронима вспыхнули в ночи ярко-алым, а клыки удлинились. Но он продолжал держать себя в руках, ведь не зря мы прежде тренировались столь усиленно.

Однако мужчины уже увидели то, что им было нужно.

– Нечистый! – крикнул один из них.

Иероним не собирался оправдываться.

Обычно после такого восклицания следовали молитвы и угрозы святым распятием. Ни что из этого на нас не действовало, а потому люди уверялись в ошибочности своего суждения даже без внушения. Однако и внушить при необходимости мой рыцарь вполне мог, но не хотел зря тратить силы.

Впрочем ожидаемого не последовало. Вместо этого в руках мужчин появились цепи.

– Наверняка вы заблуждаетесь, – спокойно проговорил Иероним, осознав, что без внушения все же не обойтись и заглядывая ближайшему прямо в глаза. – Я рыцарь, сын барона.

– На нас не действуют твои дьявольские штучки, кровосос, – крикнул тот, кому Иероним пытался внушить. – Твои глаза могут пылать, но у тебя не получится нас одурачить!

После этого Иероним обеспокоился уже всерьез.

То, что на людей не действовало внушение, буквально выбило его из равновесия. И он решил отступить.

Цепи, которые мужчины теперь держали так, что Иероним оказался в центре круга, не были для него препятствием. И потому он ринулся прямо между ближайшими людьми, намереваясь легко сбить их с ног и убраться куда подальше со всей доступной ему скоростью. Ведь он не хотел причинять им зла.

Это и стало его главной ошибкой.

Железо, покрытое рутой, обожгло его. Шок, боль и непонимание заставили растерянно остановиться, и вот тут-то эти крестьяне, схватили его, на поверку оказавшись охотниками, сильными и умелыми.

Они связали его цепями, и от этого Иерониму было мучительно больно. Кроме прочего на голову ему накинули мешок, так же пропитанный отваром руты. Сосредоточиться на том, куда его везут, Иерониму не удавалось – трава ослабляла его чувства, делая уязвимым. Но кажется, везли далеко.

Остаток ночи и следующий день Иероним провел перекинутый через круп коня, мучаясь от слабости, жажды и боли. То, что похитители озаботились полностью укрыть его от губительных лучей полуденного солнца указывало только на одно – он был нужен им живым.

Это несколько ободряло Иеронима, но как оказалось, зря.

– Лучше бы они убили меня на месте, – эти слова мой рыцарь произнес все тем же бесцветным, лишенным эмоций голосом, и лишь то, как дрогнуло его лицо, выдавало его настоящие чувства. – Все две недели они держали меня в каком-то темном и сыром подвале. Они не допускали туда солнечный свет, но сгореть быстро было бы куда предпочтительней.

– Они чего-то хотели от тебя? – задал вопрос граф.

– Нет, – Иероним покачал головой. – Они не просили у меня ничего. Они просто издевались надо мной. Они не давали мне крови, они держали меня в цепях. Они заставляли меня пить настой этой ужасной травы и я чувствовал, как он буквально выжигает меня изнутри, но чертова вампирская сила не позволяла мне умереть. Они не давали мне отдохнуть ни на секунду, сменяя один другого в своих пытках. Они резали меня ножами, смазывая лезвия мазью из травы. Они не хотели, чтоб я умер, но я желал смерти нам всем.

От его глухого голоса мне стало не по себе. Слишком уж холодным он был. На секунду мне даже показалось, что я услышала в нем интонации графа.

Графа, который наверняка сам и подстроил все это!

Иначе откуда охотникам было знать, что Иероним – не человек? И почему парочка вампиров графа смогли найти моего рыцаря почти мгновенно, в то время как мои поиски заняли уйму времени и не увенчались успехом?

Мне определенно стоило донести эту мысль до Иеронима!

Но прежде, чем я что-либо сказала, мой рыцарь обернулся ко мне.

– Твоя вина есть во всем этом, – все так же обманчиво спокойно проговорил он. – Ты должна была сказать мне. Нет. Ты была ОБЯЗАНА сказать мне. Если бы я только знал об угрозе, я возможно смог бы ее избежать. Был бы более аккуратен и осмотрителен. Но ты промолчала. А я мучился в этом чертовом подвале, спасаясь лишь воспоминаниями о тебе.

– Иероним, – я протянула к нему руки, но он лишь отвернулся.

– Не сейчас. Мне стоит побыть одному. Наверное, граф, вы в чем-то правы. Люди жестокие животные и они не имеют жалости. Значит, возможно, и нам не стоит жалеть их, – и с этими словами мой рыцарь покинул комнату.

***

Я понимала ненависть Иеронима.

Он перенес столько боли, что и не мог относится иначе к тем, кто похитил и пытал его. Вот только я и подумать не могла, что такое отношение перейдет не на отдельных людей, но и на все человечество в целом.

Я хотела последовать за ним. Хотела утешить его. Хотела забрать хотя бы часть его боли. Хотела принести ему покой и показать, что он важен мне.

Но граф не пустил меня.

– Малыш Фарго должен побыть в одиночестве, – сказал он, схватив меня за руку. – Оставь его. Главное, что он жив и снова с нами, а не обернулся кучкой пепла. Ведь правда?

И не давая мне ответить, граф прижал меня к себе, впиваясь губами в мои губы.

В эту ночь, когда моему чистому рыцарю так нужна была поддержка, я предавалась грязной страсти.

Иероним, разочарованный и одинокий, переживший две недели сущего ада, каждая секунда которого была наполнена болью, слушал то, как забыв себя, я зову графа.

А я, осознавая, насколько опасно для его души одиночество, не смогла отказать тому пламени, что вселял в меня мрамор тела моего красноглазого дьявола.

После этого Иероним поменялся окончательно.

И если сразу после его возвращения у меня еще оставался шанс найти его прежнего, то граф стер его, оставшись в ту ночь рядом со мной и заставляя меня забыть обо всем, кроме его прикосновений.

Когда же на следующий день граф покинул мои покои, я поспешила поговорить с Иеронимом. Пускай последние его слова и вызвали во мне страх, но я верила, что он по-прежнему остается моим рыцарем, тем, кто хотел спасти меня от графа, чистым, добрым и светлым.

– Ольга? – удивленно вскинул брови он, когда я вошла.

Как и вчера, голос его звучал безразлично, точно две недели у охотников забрали все его эмоции.

Сейчас он стоял в одних брюках, и если прежде он бы засмущался от того, что я застала его в таком виде, то теперь Иероним лишь спокойно накинул рубашку и неторопливо застегнул пуговицы.

– Иероним, – я замялась, не зная с чего начать. – Я... я хотела поговорить.

– О чем же? – он выгнул бровь. – Я думал, что вчера сполна удовлетворил ваше любопытство.

– Иероним, ты должен выслушать меня... я виновата, что не предупредила тебя. Я надеялась, что ты никогда не столкнешься ни с чем подобным, но те люди что поймали тебя... думаю, их подослал граф... он сделал это нарочно.

– Граф? – взвился Иероним, наконец изменив своему показному безразличию, что так пугало меня. – Так с чего ты вчера кричала, как продажная девка, если думаешь, что их подослал граф?

– Ты не понимаешь... я не... – попыталась все объяснить я, но Иероним не дал мне такой возможности.

– Остановись, Ольга! Просто прекрати это! – он подскочил ко мне, и схватив за руки, прижал к стене. – Хватит лгать мне!

– Иероним...

– Я поверил тебе! Я пошел за тобой, желая помочь! Я дышал ради тебя, я умер ради тебя, я терпел графа ради тебя! Я стал демоном, чтобы быть рядом! Я ЛЮБИЛ тебя, Ольга! ЛЮБИЛ! И все ради того, чтобы ночами ты трахалась с тем, кто сломал тебе жизнь? – он сжимал меня до боли, и будь на моем месте человек, то он, пожалуй, раскрошил бы ему все кости.

Но я не пыталась вырваться, потому что он имел на это право. Ведь слова его были правдой.

– Ты солгала мне, прося о помощи! – продолжал кричать Иероним. – Тебе никто не сможет помочь, ведь ты не хочешь этого! Ты любишь его, хотя мне говорила, что он ужасный!

– Иероним, но это не так...

– Хватит! Я слушал тебя достаточно! Ты вообще представляешь, что они делали со мной? Ты думаешь, я рассказал все? Ты думаешь, что словами можно описать ту боль, когда эта проклятая трава изнутри сжигает твои внутренности? Ты действительно думаешь, что две недели АДА могли пройти без последствий?

– Я жила в аду тридцать с лишним лет, а после умерла, чтобы вновь вернуться в него.

– И это ты называешь АДОМ? Из твоей спальни доносятся вовсе не крики боли! Все, что было прежде я знаю с твоих слов, но с тех пор, как мы живем все вместе, я не заметил, чтобы ты особо мучилась!

– Это все граф, он...

– Может граф и самое жестокое существо на свете, но он ни разу не солгал мне, в отличие от тебя. И я начинаю склоняться к тому, что в его словах есть доля истины. Люди действительно жестоки. И они творят жестокость ради самой жестокости. Две недели я узнавал это на себе, в то время пока ты трахалась в свое удовольствие и даже не думала искать меня!

– Это не...

– Молчи! Каждый раз, когда в меня втыкали нож, я повторял твое имя. Когда меня обливали отваром руты, я твердил про себя, что нужен тебе. Я верил, что без меня ты не сможешь. И пусть я не знал, кто меня схватил, я думал, ты ищешь меня. Я считал, что нужен тебе. Нужен, чтобы ты могла противостоять графу, нужен, чтобы ты освободилась от него. Каждый раз, когда боль становилась невыносима и я хотел умереть, я вспоминал твое лицо и то, как ты прекрасна. Они не смогли бы выжечь мою любовь к тебе, но ты сделала это сама. Ты могла предупредить меня. Ты могла избавить меня от боли. Но вместо этого ты промолчала, а после спокойно пошла трахаться с тем, кого просила помочь убить. А может, теперь уже я мешаю тебе? Может поэтому ты не рассказала мне об охотниках, чтобы я дал тебе пожить с графом?

– Иероним, ты сам слышишь, что говоришь мне? Граф обратил меня насильно, и я все так же ненавижу его. Иероним пожалуйста, прекрати так говорить, ты делаешь мне больно.

– Я делаю тебе больно? – он наконец отпустил мои руки, но успокаиваться и не думал. – Что ж, граф тоже делал тебе больно и ты любишь его. Может теперь ты ляжешь и под меня?

– Иероним...

– Я уже слишком много лет Иероним, – он усмехнулся, обнажив свои клыки. – Граф подарил мне замок, на случай если я захочу жить своей собственной нежизнью. Я не говорил тебе, чтобы ты не подумала, будто это означает то, что я принес ему клятву верности. Ведь инвеститура* обычно проходит после оммажа**. Но больше твое мнение не имеет для меня значения. Я собирался отказаться от замка, но граф настоял, а сейчас, думаю, так даже лучше. Теперь мое полное имя Иероним Фарго фон Эшвард. Поэтому зови меня Эшвардом.

– Иероним...

– Эшвард! И уйди из моих покоев, пока граф не увидел, что его драгоценная жена нарушает правила приличия.

Я хотела остаться, хотела заставить его выслушать меня, хотела вновь вернуть себе моего рыцаря, но Иероним не дал мне этой возможности. Он просто выставил меня за дверь, а я, пусть и была старше как вампир, не стала противиться. Вряд ли драка смогла бы помочь мне.

«Он одумается, – убеждала я саму себя. – Пройдет немного времени, и он захочет меня выслушать. Он же мой рыцарь, он честный, чистый и светлый. Он обещал мне и он сдержит слово!»

Но моя вера в то, что Иероним снова станет прежним не оправдалась.

Теперь каждый вечер мой, прежде такой открытый и эмоциональный рыцарь, натягивал холодную маску безразличия, а все мои попытки поговорить с ним оканчивались провалом.

Он не спешил извиняться за свои жестокие слова и делал вид, что того разговора просто не было, как и тех двух недель в плену. Он был учтив и вежлив со мной и графом, и я больше не могла понять, что же творится у него в душе.

Каждый вечер мы все так же собирались в большой зале, чтобы выпить вина и обсудить политику. Только теперь Иероним все меньше спорил с графом и все чаще соглашался.

А граф, казалось, только этого и добивался. Он продолжал высказывать свои мысли, заполняя ими голову моего рыцаря.

Обида на меня, начавшая копиться с момента встречи с графом и выплеснувшая после освобождения от охотников, не оставила Иеронима, а граф так и вовсе подпитывал ее своими точными словами, что без промаха били в самое сердце.

Теперь мой рыцарь ходил на охоту с графом, а не со мной, и я уже не могла сказать ему «не слушай!».

А граф не стеснялся пользоваться этими возможностями и не торопясь, исподволь настраивал его против меня.

Когда же мы все-таки оставались наедине, Иероним, не желая слушать меня, уходил.

Просто уходил.

– Иероним, так больше не может продолжаться! – воскликнула я в один из таких дней.

– Эшвард. Сколько тебе можно повторять? Зови меня Эшвард, – с холодной любезностью ответил он, усмехнувшись.

– Прости, Эшвард, – поспешно поправилась я, радуясь, что он хотя бы ответил мне. – Нам уже давно стоит поговорить. О том, что произошло и...

– Мы уже поговорили, – резко перебил меня мой рыцарь. – То, что было пусть остается в прошлом. Этого не вернуть, как и мою любовь к тебе.

– Но ведь я лишь хочу сообщить тебе, что твое похищение подстроил граф! Из-за него ты мучился столько времени!

– С той же убежденностью можно сказать, что мое похищение подстроила ты, не предупредив меня об опасности, – сверкнув глазами все так же спокойно ответил Иероним... нет, уже Эшвард. – И я еще раз повторюсь, что больше не желаю об этом слышать. Никогда. Никогда означает всю оставшуюся вечность.

Было в его тоне что-то такое, что я поняла – стоит мне заговорить об охотниках еще раз, и я потеряю его уже навсегда.

– Хорошо, я больше никогда не стану напоминать тебе о том, что произошло, – послушно пообещала я. – Но посмотри на себя! В кого ты превратился?! Куда делся мой чистый рыцарь? Почему ты слушаешь графа? Я никогда не просила тебя любить меня, но граф это чудовище и когда-нибудь от него надо будет избавиться.

– Я все еще остаюсь рыцарем, и я прекрасно помню те времена, когда был человеком. Граф не сможет убедить меня в том, что я не проверю сам. И он не имеет на меня влияния, так же, как и ты теперь. Я освободился от тебя и просто хочу делать то, что мне нравится. Пускай теперь я знаю, что люди жестоки и не заслуживают жалости, но я не собираюсь им мстить. Я просто попытаюсь насладиться своей вечностью. На счет же чудовища... даже если и так, то ты сама не веришь в свои слова. Ты не сможешь поднять руку на графа, потому что он слишком вошел в твою жизнь. А я же больше не собираюсь жертвовать собой ради твоего неисполнимого желания. К тому же, я так и не смог увидеть подтверждение твоих рассказов. Граф специфичен и жесток, но не настолько извращен, как ты говорила.

Весь свой монолог Эшвард произнес все тем же ровным тоном, и только вспыхивающие угольки глаз выдавали насколько же ему небезразлично то, о чем он говорит.

– Хорошо, я поняла тебя, – взяв себя в руки ответила я, хотя больше всего мне хотелось расплакаться. – Пускай будет так, как ты говоришь. Тогда уезжай. Уезжай в свой новый замок, который подарил тебе граф и наслаждайся тем, что мог бы иметь, если бы не встретил меня.

Это был хороший вариант. Возможно, вдали от графа мой рыцарь пришел бы в себя, и быть может, сменил свою ледяную маску на что-то иное.

Я не хотела с ним расставаться, но если он останется, то я могу потерять его уже навсегда. Граф позаботится об этом.

– Теперь ты не хочешь видеть меня? – Эшвард изогнул бровь. – Впрочем можешь не отвечать. Пока я останусь. Твои крики больше не коробят меня, а граф говорит, что я еще слишком молод, чтобы жить в одиночестве. Солнце для меня губительно, а рядом с ним я в безопасности. Сейчас же, думаю, я ответил на все твои вопросы и наш разговор закончен.

И круто развернувшись, рыцарь ушел, оставив меня одну.

«Граф говорит».

Эти слова были наполнены для меня горьким разочарованием, ведь если Эшвард цитирует графа, значит тот зашел уже достаточно далеко.

И о чем я думала, обращая Эшварда?

Граф меняет и извращает все, чего касается, так стоило ли надеяться, что он пощадит молодого вампира?

Выходит я своими руками сломала его судьбу?

-----------

*инвеститура - в Западной Европе в средние века юридический акт передачи лена, должности, сана, закреплявший вассальную зависимость и сопровождавшийся символическим обрядом: передачей сеньором вассалу горсти земли, перчатки, меча, копья, знамени, скипетра и т.п. символов власти.

**оммаж - в средневековой Западной Европе одна из церемоний, оформлявших заключение вассального договора.

Глава 19.

Долгие годы, складывающиеся в десятилетия, что мы провели вместе с графом до встречи с охотниками, со стороны можно было бы назвать счастливыми.

Граф, чье имя прежде звучало на всю страну, а жесткость характера была известна за пределами графства (хотя всю глубину ее знали лишь я и Викторий), изменил сферу интересов, стоило мне обратить Эшварда, а ему – узнать об этом. И теперь неискушенному зрителю было бы сложно узнать в этом спокойном, вежливом и рассудительном мужчине, предпочитающем уединение, того, кто прежде завоевывал земли, грабил церкви и слыл самым завидным женихом среди всех дам королевства.

Как я уже говорила, после переезда мы втроем были единственными аристократами во всем замке, а земельные владения графа казались маленькими, особенно по сравнению с тем, что я видела прежде. Но даже у моего отца можно было повстречать рыцарей, как вассальных, гостивших у своего господина, так и просто проезжих, остановившихся на пару недель.

Здесь же наше уединение не нарушалось.

Не было не только рыцарей, но и оруженосцев, музыкантов, леди. Зато были мы втроем, Викторий, иногда уезжавший по таинственным делам графа, да прислуга, менявшаяся так часто, что вскоре я перестала запоминать имена.

Мы словно затерялись в своем маленьком мирке. Граф с упоением играл роль заботливого супруга, попутно прикладывая все свои силы к изменению Эшварда. Сам же Эшвард, не принимал ни игр, ни факта влияния графа на него, ну а я, как и прежде, всегда шла на поводу у своего супруга.

Однако после похищения Эшварда граф принял решение сменить наше местожительства.

Мы действительно задержались на одном месте. Прошло около ста пятидесяти лет с тех пор, как граф появился на пороге нашего с Эшвардом замка. Хотя, думаю, если бы не охотники, мы бы остались здесь еще минимум на пару десятилетий.

Нам можно было не бояться того, что нас раскроют. Герцоги сменяли один другого, назначаемые и смещаемые императорами, крестьяне и их сеньоры поднимались с мест во имя святой для них цели освобождения Иерусалима, а мы так и оставались в нашем замке не замечая ни войн, ни голода, ни болезней.

Нас обходили стороной, а наши соседи менялись слишком быстро, чтобы задавать вопросы.

Граф, прежде любивший, чтобы его имя звучало, на это время исключил себя из светской жизни, увлекшись новой для него игрой – разговорами со мной и Эшвардом. Да и наш замок, и десяток деревень вряд ли можно было назвать графством. Пожалуй, даже владения моего отца были больше.

Однако, пусть охотники (хотя я все так же была горячо уверенна, что на самом деле за всем стоит граф) и стали толчком к смене места, переехали мы лишь спустя пять лет после этого. Большой срок для человека, но ничтожный для вампира, а за прошедшие столетия я уже начала мыслить вампирскими категориями.

Граф выбрал для нас маленькое поместье, затерянное в горах. Это был темный медвежий угол с суеверными крестьянами, непривычным языком и густым лесом вокруг. Зимой здесь мело так, как никогда не бывало ни в Тулузском графстве, ни там, где мы жили после, поэтому долгие три месяца мы питались исключительно слугами, коих было не так много, как в предыдущих местах, но достаточно для нашего комфортного существования.

Виктория граф с нами не взял.

Думаю он считал, что тот может помешать его игре, наставляя Эшварда на путь истинный. Меня мой рыцарь уже не слушал, а вот Викторий всегда ему нравился и возможно смог бы повлиять на него.

Впрочем, Виктория не было, и гадать о несбывшемся не имело никакого смысла. А втроем нам было, пожалуй, слишком тесно.

Если в выборе графа был расчет окончательно извратить суть моего рыцаря, то он оправдался. В этом забытом богом месте время словно застывало и скука, вечное проклятие вампиров, чувствовалась особо остро. Хотя бы от того, что единственным доступным развлечением для нас были разговоры. Пускай и в предыдущее столетие мы жили замкнуто, но здесь отрезанность от остального мира достигала своего апогея – не было даже деревень, куда можно было бы выбраться на охоту, не говоря уже о гостях, что пусть и очень редко, но все же навещали наш прошлый замок.

И поэтому мы каждый вечер собирались вместе, хотя я предпочла бы избежать подобных посиделок. Лучше умереть от скуки, чем смотреть, как яд слов графа разъедает мысли Эшварда, и не иметь возможности что-либо с этим сделать.

Но граф всегда настаивал на моем присутствии – и я шла за ним, не смея спорить. После каждого такого вечера Эшвард чуточку менялся. Почти неуловимо, незаметно, но его суждения начали приближаться к суждениям графа, его слова становились резче, а усмешка – жестче.

Я раз за разом пыталась с ним поговорить, но от этого становилось только хуже. Он не хотел меня слушать, ведь ему приходилось слышать мои крики по ночам. И пусть он сказал, что больше не любит меня, но чувства никогда не уходят без следа.

Вот и его чувство не ушло.

Медленно, но верно, с помощью графа, оно трансформировалось в ненависть и жестокость.

И его можно было понять. Разбитое сердце, мое эгоистичное стремление держать его рядом и извращенные речи графа делали свое дело. Ему понадобилось целых сто пятьдесят лет чтобы позабыть свою любовь ко мне, а охотники и мое умолчание о них стали последней каплей, спусковым крючком, запустившим то, после чего уже не могло быть пути назад.

А вот жестокости он поддался куда быстрее.

Для этого понадобилось всего пара десятилетий.

Пара десятилетий наедине со мной и графом.

Пара десятилетий в уединении, вдали от остального мира, когда тебе раз за разом повторяют, что жизни и страх людей небольшая цена за развлечение. Пара десятилетий, каждый день из которых ты помнишь боль, причиненную охотниками так ярко, будто это было только вчера.

– Теперь ты довольна, графиня? – усмехнувшись, спросил граф в один из долгих зимних вечеров.

Все вокруг замело снегом и мы были отрезаны от остального мира белым пленом. И если около дома слуги расчищали сугробы, то стоило отойти чуть дальше и они доходили до пояса.

– Довольна чем? – не поняла вопроса я.

Эшварда с нами не было.

Он, прихватив одну из служанок, удалился в лес. Это стало одной из его любимых игр – отводить доверчивых девушек подальше от замка, во тьму ночи, где на километры не было человеческого жилья, зато голодные волки кружили по лесу в поисках добычи.

Там он признавался им в своей истинной сути, чтобы после наблюдать за их страхом. Иногда он давал им надежду на спасение, вынуждая делать что-то, приносящее ему удовольствие. Иногда же притворялся, что влюблен и наблюдал, как доверчивые девушки пытаются спасти его от участи вампира. При этом он никогда не использовал внушение, предпочитая играть с искренними, а не навязанными чувствами.

Что же, хотя бы физическое насилие никак не прельщало его, хотя это служило небольшим утешением.

– Ты сделала из него вампира, нарушив мой запрет, и вот теперь он стал настоящим хищником, – заметил граф.

Все эти годы его можно было бы назвать идеальным мужем. Он уделял мне достаточно внимания и пускай его объятия оставались жесткими, а до заботы было еще очень далеко, зато он больше не мучил меня, убивая людей на моих глазах, или заставляя убивать для него. Ведь теперь его деструктивное влияние было направленно на меня совершенно иначе.

Через Эшварда.

– Зачем все это? – нерешительно спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Я тебя не понимаю, – граф покачал головой. – Разве тебе не нравится постоянно быть рядом со мной, или теперь тебя прельщает светский лоск? Разве одного меня тебе мало?

Он провел рукой по моей груди и все мысли испуганными птицами выпорхнули из моей головы.

Несмотря на все то, что граф сделал со мной за эти годы, я болела им с той же силой. Я не забывала его поступки, но он был прощен мной до конца своей жизни. Я любила его так же сильно, как и ненавидела, и он оставался моим ангельски-прекрасным дьяволом, моим богом и моей религией.

– Я говорила не об этом, – выдохнула я, не в силах продолжать разговор.

Если граф остановится – я умру.

– Только не начинай снова про малыша Фарго, – протянул граф, скидывая мое платье на пол. – Иначе я остановлюсь.

И я замолчала, как всегда подчиняясь его воле. В такие моменты остальной мир переставал существовать и оставались только его грубые объятия, мраморное тело и острые клыки.

– Я не портил твоего маленького рыцаря, – продолжил тем временем граф, резким толчком войдя в меня. – Ты сама сделала это. Ты сама обрекла своего чистого Фарго на такую судьбу, превратив его в вампира. Разве честная жена находит замену своему мужу, пока тот находится в отлучке? Впрочем за это я тебя уже наказал, а то, что малыш Фарго оказался так слаб к искушению... так разве это моя вина? Я раскрыл его истинную суть, но решения всегда принимал он сам. Я никогда не мог внушить ему, ведь я узнал его только после обращения. Зато теперь у тебя есть двое мужчин с одинаковыми привычками.

Он усмехнулся и спустя мгновение рядом оказалась служанка. Я даже не заметила, как она подошла. А граф впился в нее зубами и капли горячей крови брызнули мне на спину.

– Поэтому ты должна радоваться. Ведь если с ним ты хотела забыть меня, то тебе этого не удастся. Теперь он моя копия, и ты сама обрекла его на это, притащив с собой и обратив, – закончил свой маленький монолог граф и толкнул служанку на пол так, что она оказалась рядом со мной, стоя на четвереньках. – Зима скоро закончится, а я так давно не слышал предсмертных криков. Убей ее для меня, графиня.

И, как обычно, не в силах отказать хоть в чем-то, я прокусила нежную шейку, чувствуя, как тепло жизни обжигает мое горло. И я не могла не признать, что какая-то маленькая часть меня, что появилась уже после моей смерти, радуется этому.

Наверное граф внушил служанке бояться, поскольку сопротивлялась он громко и отчаянно. Пытаясь удержать ее, и при этом не отпустить графа, я, кажется, переломала ей ребра.

После этого она уже не могла сопротивляться, а вместе с криками изо рта ее текла кровь – осколки ребер прокололи легкое.

Когда мучения бедной девушки почти окончились, на пороге возник Эшвард со второй служанкой. Конечно, ведь я завела разговор с графом в общем холле, а перемещаться в спальню было не в его правилах. Поэтому, возвращаясь с улицы мой рыцарь не мог не наткнуться на нас.

– Сегодня какой-то праздник? – осведомился он, вскидывая брови.

Взгляд его скользнул по едва живой девушки и задержался на моей обнаженной, забрызганной кровью фигуре. Впрочем на лице его при этом не дрогнул ни единый мускул. Он хорошо научился держать эмоции при себе.

– Всего лишь то, что по весне мы покинем эту дыру, – ответил граф, поднимаясь и натягивая брюки. – Так что можешь собирать вещи.

– Отличная новость, – усмехнулся Эшвард и обратился к своей служанке. – Видишь, милая, уже совсем скоро твои мучения окончатся, если конечно, ты продолжишь меня слушать.

И перекинув ее через плечо, точно мешок с картошкой, он ушел в свою комнату.

Граф вышел следом и я осталась одна, наедине с кровью, мертвой служанкой и осознанием содеянного.

Граф прав.

Из-за собственного эгоизма я обрекла несчастного рыцаря на страдания, лишив его семьи, детей и самой жизни. И я не знала, кто же больше из нас двоих виноват в том, что он ожесточился – он сам, ослепленный болью и разбитым сердцем, поддавшийся на уговоры графа, или же я, не сумевшая ни оставить его в покое, ни удержать от всего этого кошмара.

***

Как и сказал граф, мы покинули наш маленький дом по весне, едва сошел снег.

Конечно, стоило дождаться лета, чтобы дороги подсохли. Тогда нам не пришлось бы увязать по колено в грязи.

Впрочем, вампирские силы помогали справиться со всеми преградами, а ни граф, ни Эшвард не желали ждать ни одного лишнего дня. Мне же ничего не оставалось, кроме как следовать за ними.

Замок, куда мы переехали, оказался немногим больше нашего прежнего дома и состоял лишь из одной башни. Расположенный на возвышенности, его крутые стены казались суровыми и неприступными, а сам он был окружен лесистыми горами, где все еще можно было увидеть талые сугробы.

Выходит, мы сменили одно глухое и темное место на другое, но решения графа никто не смел оспаривать. Да и у нового замка были явные преимущества – небольшая деревенька поблизости, которая обеспечивала нам питание.

Хозяева замка ничего не могли противопоставить внушению вампиров и им пришлось потесниться. Окончательно выгонять их граф не стал, равно как и отбирать власть в замке. Для них мы стали просто очень желанными гостями, прихоти которых исполняются моментально.

Здесь граф вернулся к своим былым пристрастиям, обустроив в подвалах камеру пыток.

Жертв он брал из той же деревни, внушая им прийти в замок, чтобы после мучать их, растягивая свое удовольствие. И хотя делал он это не столь часто, но через пятнадцать лет пропажи стали слишком явными. Ведь он не сохранял жизни и не заботился о том, чтобы сохранить свои пристрастия в тайне. И потому суеверные слухи, распространившиеся за это время, вынудили крестьян пойти против владельца с вилами и факелами, а нас перебраться на новое место.

Эшвард, в отличие от меня, пытающейся прекратить мучения невинных людей, смотрел на забавы графы лишь с усмешкой превосходства. В нем больше не осталось жалости к невампирам, хотя сам он вместо физического воздействия, предпочитал более тонкие способы мучений, считая действия графа слишком уж примитивными. Может от того, что его самого люди пытали именно болью?

Очередной переезд пришелся ему очень кстати.

Эш уже давно уговаривал графа сменить место – отгороженность от мира успела надоесть ему за годы, проведенные в этом забытом богом и людьми домике. Но решения графа всегда были окончательными, а отпустить Эшварда в свободное плавание... нет, граф не сделал бы этого. Он никому не доверял и шел по жизни один, но все же в ней иногда появлялись вампиры, которых он предпочитал держать при себе. Таким был Викторий, такой была я и таким стал Эшвард, хотя не думаю, что он по-настоящему был нужен графу.

Если отбросить некую извращенность в понимании моего супруга привычных ценностей, Викторий был другом графа, его правой рукой и доверенным лицом, я была его женой, женщиной, которую он хотел, а Эшвард...

Эш был способом наказать меня, привязать к себе еще сильнее и не дать вырваться. И поэтому граф никогда уже не отпустил бы его, пусть и сам подарил замок. Эшвард как и я, как и Викторий, теперь был связан с графом единой судьбой до самой смерти, которая могла случится лишь спустя вечность.

И я сама обрекла его на это.

Впрочем, некоторые «чувства» граф к Эшварду определенно испытывал, иначе не согласился бы терпеть его рядом на протяжении стольких лет, пускай даже ради моих мучений.

Граф сделал из Эшварда своего рода преемника и уже после переезда из дома в замок они представляли извращенный донельзя дуэт «отец и сын».

Граф, добившийся своей цели перевоспитания новообращенного вампира, превратился из вежливого собеседника, что хитро кидает фразы и после ожидает пока они подействуют, в тирана, контролирующего вокруг себя все, до чего он мог дотянуться. Я знала об этой его любви к власти и контролю, а вот для Эшварда это было неприятной неожиданностью и он, наоборот, стал вести себя словно подросток, что проявляет свой бунтарский дух.

Он усмехался над тягой графа к физическим наказаниям, он противился жизни в глуши и стремился вернуться в высшее общество и даже хозяева замка, коих граф оставил в живых, раздражали его, и от этого он всякий раз, как только мог, внушал им что-нибудь, чтобы разозлить графа.

Но одного он не понимал, зато я видела это четко.

Ведь даже делая что-то назло графу, он оставался похожим на него. Тем, кого граф из него и сделал. А граф не ломал его, позволяя ему, пусть и не все, но ровно столько, чтобы не перегнуть палку.

Новый замок, в который притащил нас граф, оказался куда более просторней предыдущего. И новым он был не только на словах – постройка завершилась всего восемь лет назад. Неподалеку от замка было уже не село, но достаточно крупный город и это значительно развязывало руки графу и Эшу (мне всегда хватало и слуг и я по-прежнему не перегибала палку, все еще помня свою человеческую жизнь и сохранив то, чего теперь не было у Эшварда и никогда не наблюдалось у моего супруга – милосердие, доброту и сочувствие).

Здесь граф и Эш развернулись по полной.

Теперь в их распоряжении оказалось достаточно крестьян, чтобы потакать своей жестокости в любое время. А я не могла сделать совершенно ничего против, и мне оставалось лишь затыкать уши, чтобы не слышать крики жертв графа и закрывать глаза, чтобы не видеть полные надежды лица жертв Эшварда.

И я уже сомневалась, кто из них двоих поступал более милосердно – граф, причинявший боль физическую, или же Эш, заставляющий тех, кто попался ему в руки совершать совершенно немыслимые вещи, чтобы в итоге все равно убить их, или же, наигравшись, отдать графу.

Через год после второго нашего переезда, к нам присоединился Викторий.

Видимо граф окончательно удостоверился, что Эшвард принял его мировоззрение и больше не боялся чужого воздействия.

Викторию, разумеется, перемены в Эшварде не принесли никакой радости и он попытался все исправить.

Но расчет графа всегда точен и разговор с ним ничего не дал. Теперь бывший рыцарь презирал своего, такого же бывшего друга, считая его слишком мягким для того, чтобы носить звание вампира.

– Ольга, – не добившись успеха у Эшварда, Викторий обратился ко мне. – Ты должна что-нибудь сделать с ним, заставить его измениться. Ты его обратила, а значит, ты в ответе за него.

– Ты сам прекрасно знаешь, что я бессильна. Идти против графа бесполезное дело. Он слишком давно живет на этом свете, – горько усмехнулась я. – И если уж граф решил сделать что-то, то его нельзя остановить или переубедить. Он останется непреклонен. Моя ошибка была в том, что я обратила Эшварда, но я действительно надеялась, что граф уже не вернется. Что он забыл меня. Помнится ты сам советовал пытаться жить нормальной жизнью.

– Да, советовал, но это вовсе не означало, что теперь нужно создавать новых немертвых. В этом мире и без того слишком много жестокости, а тебе не стоило доводить все до такого. Мы получили второго графа, только вот если граф менялся тысячу лет, твоему рыцарю хватило и сотни.

Я лишь покачала головой и ушла, не желая продолжать этот бесполезный разговор. Я и сама осознавала свою вину, и меньше всего мне нужны были упреки Виктория и его напоминания об этом.

Хотя, признаться, до этого во мне еще была частица надежды. Смешно, но Эшвард давал ее и мне.

Я надеялась, что перемены в нем не окончательны. Что он еще сможет одуматься, осознать все происходящее и вернуться к тому, что было прежде. Наивно, глупо и эгоистично, но это было именно так.

Однако Викторий поставил на этой надежде окончательный крест, а Эшвард, спустя пару дней, вбил его еще глубже.

– Мы не разговаривали с тобой об этом, – манерно растягивая слова проговорил он, – но ты же должна понимать, что я не стану помогать в твоей глупой затее. Хотя, пфффф, о чем это я? Разве у графской подстилки хватит сил убить его? В любом случае, пусть граф меня и не устраивает, но единственная помощь, которую я смогу оказать тебе – это не мешать. Впрочем, уверен, мы проживем тысячу лет, прежде чем ты выйдешь из под его контроля.

И пусть он уже не был тем рыцарем Иеронимом, эти слова окончательно добили меня.

О чем я думала?

Глупая!

Моя мечта о том, что однажды ненависть к графу пересилит зависимость и я смогу поднять на него руку изначально была неисполнима!

Однако вместо того, чтобы признать полное и безоговорочное поражение, слова Эшварда неожиданно задели и разозлили меня.

Действительно, я лишь подстилка графа! Иначе, как бы я могла допустить такое? Как бы позволила графу сотворить ЭТО с моим милым рыцарем?

Наверно, я должна хотя бы попытаться!

Я не могу допустить, чтобы жизнь Иеронима, так эгоистично кинутая мной на алтарь вечности, пропала совершенно зря.

Так может, смерть графа покажет ему, что он ошибся во мне, что я способна бороться, а значит и он может вернуться? Это мой единственный шанс изменить все, ведь в одном я сейчас уверенна точно – пока жив граф, Эш будет его подобием. И раз я уже допустила этого, то не могу сейчас просто все оставить.

А значит, я должна побороть свою болезнь и зависимость.

Глава 20.

«Характер вырабатывается в крови».

Так, смеясь, всегда говорил граф.

«Пока ты не столкнешься с трудностями – ты не узнаешь предел своих сил. Я делаю им одолжение. Они умрут героями, могущими сказать, что закалили свой характер и испытали себя».

Думаю, такие слова были бы слабым утешением для несчастных мертвецов и тех, кто ждал, но не дождался их дома. Думаю, говоря их, граф и не стремился к утешению.

Но, как бы то ни было, меня его испытания ничуть не закалили, а напротив, сломали. Видимо, я изначальна была слаба, так как я могла теперь винить в этом Эшварда, если и сама никогда не противилась графу?

Впрочем, теперь, приняв решение бороться, я уже не могла отступить. Похоже, все же и мне досталось немного фамильного упрямства Фарго.

Моими трудностями сейчас (и всегда) были чувства к графу, заполнявшие каждую частичку моей души и тела. И принятое решение вовсе не означало, что я имею хоть какое-то понятие, как с этим бороться.

Но бороться было надо.

И если граф прав, и характер вырабатывается в крови, то я пролью ее столько, сколько будет нужно. В конце концов, мне не привыкать к боли и отчаянию, ведь ими было наполнено столько моих дней.

Вот только, думая так, я подразумевала свою кровь, а на деле вышло, что свобода стоила мне реки чужой.

Первым шагом к избавлению от болезненной зависимости должна была стать, как я решила, моя близость с другим мужчиной. Ведь я никогда не знала никого, кроме графа, так может, если я изменю это, то буду чуть меньше нуждаться в нем самом и его холодных объятиях? В конце концов, как, смеясь, однажды сообщила мне служанка, ТАМ все мужчины одинаковы.

Поэтому в один из вечеров, дождавшись пока граф с Эшвардом уйдут развлекаться в соседнюю деревню, я вышла из своих покоев и направилась вниз, на конюшню. Роман графини и конюха – что может быть вульгарней и гротескней?

Конюхов у нас было несколько, и я заранее приглядела себе одного наиболее симпатичного. Мужчина, лет тридцати на вид, был полной противоположностью графа – славянских корней, с открытым, простым лицом, русыми волосами и носом «картошкой», он был по-своему привлекателен.

Возможно, стоило наоборот выбрать кого-то более похожего на графа, чтобы не менять все так резко, но на графа все равно никто не был похож, так стоило ли пытаться и искать? Ни у кого нет такого тела, идеального лица и дьявольских глаз. Граф был единственным.

Мне открыли лишь с пятого стука.

– Госпожа? – мужчина растерянно почесал затылок, а после, опомнившись, низко поклонился.

– Впустишь меня? – я мило улыбнулась, от чего конюх совершенно утратил дар речи.

Надеюсь это было от моей красоты, а не от того, что нервы подводили меня и улыбка вышла натянутой, а вовсе не очаровательной.

В замке Бран, как и в предыдущем, граф оставил хозяевам полноту их власти, внушив всем, что мы лишь гости из дальних земель, но гости уважаемые и желанные. Прислуга исполняла наши приказы едва ли не с большим рвением и страхом, чем приказы своих господ – люди здесь жили темные и суеверные, а красота и бледный вид заставляли их бояться нас.

Впрочем, в нашем случае страх был небезосновательным, вот только шепот молитв, который они считали неслышным, не имел на нас никакого воздействия.

«Стригой», – вот что говорили нам с ужасом вслед и были правы.

Графа с Эшвардом это забавляло, точно они и забыли, что недавно такие же запуганные крестьяне пошли против нас с факелами. Впрочем, вместе мы бы легко разобрались с несколькими деревнями, поэтому серьезной опасности никто из них не представлял, а охотников в этих глухих краях не было.

И сейчас, стоя на пороге, я искренне надеялась, что мужчина не разделяет суеверий.

– Конечно, проходите, – конюх отошел, пропуская меня.

На лице его читалось недоумение.

Оказавшись внутри я растерялась.

Я просто не знала, что делать дальше и как быть. Когда граф приходил ко мне, мое тело сгорало от страсти, стоило ему лишь прикоснуться, а теперь же я не чувствовала ровным счетом ничего.

Мужчина смотрел на меня выжидающе и спустя минуту тягостного молчания я, вдохнув, словно перед прыжком в воду, зажмурилась и одним движением скинула с себя платье. Смешно, но я, давно уже познавшая радость плотских утех, сейчас чувствовала себя так, будто мне предстоял мой первый раз.

– Госпожа, – непонимающе протянул конюх и сглотнул.

Открыв глаза я сделала шаг к нему. В его глазах я видела недоверие. И желание. Определенно, он находил меня очень привлекательной, но он не раз видел и графа, и потому не думал, что я могу прийти к нему. Действительно, глупо было бы предпочесть его простое лицо идеальной красоте графа, но мои причины были глубже банальных плотских утех.

Я легко могла бы внушить ему что угодно, но разумеется, я хотела, чтобы он сам захотел меня. А еще все мои силы уходили на то, чтобы не убежать самой.

Еще один шаг вперед и, не выдержав, он схватил меня в объятия.

Я делала это с вампиром, будучи человеком, но я и представить не могла, какого это делать с человеком, будучи вампиром.

Живой запах его крови будоражил меня, и когда мы оказались ближе, страх ушел, оставив только этот запах и головокружение. Я любила холодные жестокие объятия графа, любила и до, и после обращения, и ничто не могло сравниться ними. А потому я думала, что мне придется пересиливать себя, чтобы пойти на близость с другим мужчиной.

Так было лишь первые мгновения, а потом жажда взяла верх, смешавшись с эротическим удовольствием. Прежде я всегда пыталась закончить со своими жертвами быстрее и никогда не рассматривала их в этом плане, но теперь понимала, почему граф навещал меня каждую ночь.

Близость горячего тела подогревала и мою, уже несколько сотен лет как остывшую кровь.

Я думала, что я давно научилась контролировать жажду однако никогда прежде я не делала того, что делаю сейчас. Мне приходилось не только сдерживать свои силы, чтобы ненароком не раздавить его в объятиях, но и пытаться не прокусить его тонкую кожу в порыве страсти.

То, что граф вытворял со мной и моим телом было за гранью реальности. Он перемешивал понятия боли, удовольствия и желания, возводя в абсолют каждое из них.

То, чем я занималась сейчас с конюхом было основано на жажде, и жажда была движущем механизмом.

Два совершенно разных чувства, хотя делали мы, в основе, одно и то же.

Но закончилось все совершенно неожиданно, и вовсе не так, как я представляла.

Когда мы оба уже были близки к концу, дверь распахнулась и на пороге появился... Эшвард. Увлеченная стуком горячего сердца, я совершенно не услышала, как он вернулся в замок. Но если Эш тут, то и граф...

– Вот оно, значит, как, – хмыкнул Эш, сложив руки на груди и опершись о косяк.

– Господин, – подскочил мой горе-любовник, и попытался натянуть брюки, но запутался и совершенно нелепо упал.

– Иероним, – старое имя совершенно неожиданно выскочило из меня.

Я была растеряна и не знала, что больше приводит меня в ужас – то, что мой бывший рыцарь стал свидетелем этого непотребства, или же то, что он может рассказать об этом графу.

Конечно, я знала, ради чего делаю это, но судя по взгляду Эшварда сейчас я окончательно упала в его глазах.

– Эшвард, – поморщившись поправил меня он. – А ты еще хуже, чем я думал. Строила из себя безвинную овечку, страдающую от диктатуры графа, а сама развлекаешься, пока он не видит. И сколько веков ты уже ставишь ему рога? А я ведь когда-то считал тебя настоящей... дурак. Впрочем, это только твое дело. И тебе повезло, что граф задержался. Тебя он бы может и не убил, но страдала бы ты знатно. Он бы не спустил это просто так.

– Эшвард, ты...

– Я не скажу ему. Он слишком властен и упивается этим. Из-за него мы уже столько лет торчим в этой глуши рядом с волками да необразованными крестьянами, – он вздернул голову, как ребенок, что недоволен решениями отца, но не смеет ему перечить. – Вот только конюха придется убить. Принуждение графа сильнее нашего и пока твой горе-любовник жив, есть шанс, что граф обо всем узнает.

– Нет! Так нельзя! – отшатнулась я.

Я уже оделась, а вот конюх, что поднялся и снова пытался натянуть брюки, от его слов побледнел и выронил их.

– Господин, но за что? – дрожащим, ничего не понимающим голосом выговорил он.

– Если ты не можешь, то это сделаю я, – спокойно ответил Эш, а после подошел и, не успела я ничего сделать, как он вцепился конюху в горло.

Спустя минуту конюх, уже мертвый, упал к его ногам, а Эшвард, все так же спокойно перешагнул через него.

– Что? – вскинул он брови, платком утирая кровь со своих губ. – Я собираюсь скрыть это от него, и если он узнает, то не пощадит. У меня же нет между ног того, что есть у тебя.

И он вышел, а я же, перехватив тело несчастного, что умер по моей вине, побежала за пределы замка.

Эшвард слукавил.

Мы могли просто отослать этого мужчину в другую страну и граф не стал бы его искать. Да и зачем бы ему было искать неизвестного конюха? Он даже не заметил бы, что тот уехал, как сейчас не заметит, что он пропал.

Однако, как оказалось, на счет последнего я ошибалась.

Граф заметил.

– Ты решила изменить своим принципам? – поинтересовался он спустя пару дней.

– В смысле? – не поняла я, хотя сердце тревожно забилось.

Вдруг он как-то узнал о произошедшем? Вдруг Эш рассказал ему?

– Одного из конюхов не хватает. Я слышал, другие слуги ищут его. Он собирался жениться на какой-то девчонке, но после пропал. Невеста в слезах и утверждает, что он не бросил бы ее. Значит его убили либо ты, либо Эшвард. Но малыш Фарго слишком любит мучения, чтобы прикончить конюха так просто, да и вообще предпочитает девушек. Хотя в этом я его понимаю.

– Конюх... – я замялась, не зная, что мне сказать, но граф и не ждал ответа.

– Можешь не оправдываться. Я рад, что вампир в тебе все же иногда берет верх. А люди... какая разница. Одним больше, одним меньше, – и граф провел руками по моей талии. – Ты взволнована.

– Я не хотела, но так вышло, – выдавила я.

Граф рассмеялся, наслаждаясь моей растерянностью и искренним сожалением, и больше не поднимал эту тему.

Я надеялась, что несчастный конюх умер не напрасно, но мое влечение к графу по прежнему превосходило силу моей воли, и пусть дышать с ним мне было тяжело, но без него я задыхалась.

Что ж, глупо было думать, что мое желание сможет исполниться так легко. Но я не вправе опускать руки. Особенно теперь.

И поэтому я решила продолжать несмотря ни на что. Я стала усиленно тренировать свою волю, пытаясь построить внутри себя то, чего во мне прежде не было – характер. Пусть я взяла под контроль свою жажду уже довольно давно, но теперь я добивалась абсолютной власти над ней. Ну а конюх стал моим вторым, после графа, мужчиной, но не последним.

Только теперь я была более осторожна, не позволяя себе забываться.

Я ждала, пока Эш и граф покинут замок, и не расслаблялась, сохраняя контроль и внимание. По окончании же я тщательно стирала своим «жертвам» память и отсылала их далеко за пределы страны. Да и мужчины, которых я выбирала теперь с особенной тщательностью всегда были одиноки и их исчезновения никто не замечал – я искала путников, или же тех, кто жил далеко от замка. Я умела учиться на собственных ошибках и не могла позволить, чтобы граф или Эш что-то заподозрили.

Однако спустя некоторое время я поняла, что все это бесполезно – после конюха физическая близость больше не приносила мне никакого наслаждения. Я словно механически делала все, движимая своей целью, а окончательный контроль над жаждой не позволял забыться ни на секунду, и в результате я лишь чувствовала себя грязной и убеждалась, что графа никому не дано превзойти.

Наивно было надеяться на другое.

Пока я занималась борьбой с самой собой, граф, что уже успел подустать от жизни затворника, в очередной раз решил сменить себе имя.

Влад III Басараб, так его теперь звали.

Настоящему Владу, чье прошлое присвоил граф, не слишком повезло. Он в очередной раз собирался вернуть себе престол какой-то маленькой дремучей страны, на границе с которой мы жили, но у него не было никаких шансов. Озлобленный и сломленный предыдущими неудачами и жизнью у турок, он был полон жажды мести, но судьба изменила ему уже давно.

Граф, который нашел несчастного где-то в лесу, забрал его жизнь вместе с личностью и памятью. Обычно мой супруг не интересовался прошлым своих жертв, но Влад все кричал, что у него большие связи, что Мехмед так и не расплатился с ним за Раду и что Янош не сможет его остановить.

Граф, что хоть уже давно не лез в политику, за новостями следил. Имена, что кричала его жертва были на слуху, и граф сразу осознал, кто же именно попал ему в руки. Впрочем Влада это спасло ненадолго. Пара вечеров, когда граф вытаскивал из своего гостя всю необходимую информацию – вот и все, что ему досталось.

Ну а граф, который даже был похож на Влада внешне, пускай и в сто раз симпатичнее, убил своего пленника, забрав его имя и увлекшись новой игрой, под названием «верни престол наследнику».

Год он собирал силы, плетя интриги. На самом деле он мог бы воспользоваться внушением, но тогда это было бы не так интересно. И потому он терпеливо собирал себе войско, налаживал нужные контакты, заставляя людей добровольно переходить на его сторону.

Не думаю, что провернуть подобное вышло бы у настоящего Влада III, но расчеты графа всегда отличались ювелирной точностью, и потому уже в 1456 году он принял звание воеводы.

Мы с Эшвардом следовали за ним неотрывно, хотя и это решение графа пришлось бывшему рыцарю не по вкусу – он мечтал вернуться во Францию.

Эшвард не упускал возможности высказать графу свое возмущение. Он фыркал, что мы лишь «чешем лес» перебираясь из одного убогого места в другое, что от местного наречия у него сводит зубы, а название той деревни, которую здесь признали столицей, вряд ли можно выговорить образованному вампиру.

Граф же успешно игнорировал все его выпады. Он всерьез увлекся игрой, успешно совмещая ее со своим привычным развлечением – жестокостью.

Так, например, под предлогом мести за своего отца, он с удовольствием и прилюдно казнил несколько десятков аристократов (бояре, так их здесь называли). И сомневаюсь, что они действительно были в чем-то виноваты.

Я, как и всегда, была не в силах его остановить, но с замиранием сердца стала замечать, что сейчас, когда граф переключил свое внимание, дышать без него мне становится немного легче.

Не знаю, то ли все же принесли толк мои упражнения, и я подсознательно начала сравнивать графа (сравнивать, ха! Разве граф вообще поддавался сравнению?), или же просто все те сотни лет, что я жила не только завися от него, но и ненавидя всей душой сделали свое дело. Или же прошедшие годы усилили мою решимость во что бы то ни стало вернуть Эша к прежней жизни.

В любом случае магическое влияние графа на меня несколько ослабло.

И вместо того, чтобы искать этому причины, я попыталась уцепиться за новую надежду.

Если граф не так всесилен, как я считала, то я обязана очистить от него этот мир!

Глава 21.

На четыре года я оказалась предоставлена сама себе.

Граф, не остановившийся на завоевании престола, играл в войну. Эш не ввязывался в это дело, пытаясь выжать из глуши все доступные удовольствия. Я же продолжала тренировки, ожидая, когда ненависть пересилит зависимость.

Но конец настал совершенно неожиданно.

Я расслабилась, утратив бдительность. Граф пропадал в походах, то помогая кому-то взять власть, то выступая против ближних соседей, и я не могла контролировать его появление в замке. Поэтому, когда я в очередной раз пыталась вызвать у своего тела влечение к другому мужчине, я позволила себе немного рассредоточить внимание.

Эшвард развлекался со служанкой и это должно было занять у него целую ночь. В такие моменты я не опасалась, что он может мне помешать, поэтому полностью отдалась процессу.

– Вот оно как, – граф говорил тихо, но я услышала, испытав острое чувство дежавю.

Мужчина, имени которого я и не пыталась запомнить, продолжал трудиться, не заметив нежданного гостя. В испуге я скинула его с себя, не рассчитав силу, и он отлетел к стене, затихнув без движения.

– И как это понимать? – голос моего личного дьявола был вежлив, но я прекрасно осознавала, что кроется за этим напускным добродушием.

– Ггграф...

– А ты ожидала увидеть кого-то другого? И где же наш малыш Фарго? Думаю, он бы хотел сейчас полюбоваться на свою бесценную Ольгу.

– Граф, Эш...

– Или ты оказалась настолько развратной, что затащила в постель и его? Хотя не думаю, твой рыцарь не согласился бы на подобное. Я слишком хорошо воспитал его, чтобы он смог пойти против меня. А ты помнишь, какой сегодня день?

– Графф...

– Я граф уже несколько тысяч лет. А сегодня годовщина твоего обращения в вампира и я вернулся, чтобы это отпраздновать. И что я увидел?

Действительно, граф вынуждал праздновать меня день моей смерти каждый год, заставляя в честь праздника кого-нибудь убить. Это было своеобразной традицией, от которой я была свободна лишь в те времена, когда он с Викторием оставил меня одну на целый век.

И каждый раз я безуспешно пыталась стереть этот день из памяти, но, кажется только сегодня у меня вышло это по-настоящему.

– Ты решила отметить без меня? Боюсь это решение было самым глупым после твоей смерти.

– Это...

– Это именно то, что я увидел, и ты жестоко пожалеешь, – вот теперь в его голосе чувствовалась злость.

Подскочив ко мне так быстро, что я даже не успела заметить движения, он схватил меня за горло, легко подняв над полом.

– Граф, вы вернулись, – на пороге маленькой комнатки появился Эш.

Увидев полуобнаженную меня и тело мужчины в углу он вскинул брови. На секунду в его глазах промелькнул страх, но граф был слишком занят расправой надо мной, а Эшвард быстро взял себя в руки.

– Ты знал, чем занимается твоя безгрешная Ольга, пока меня нет дома? – усмехнувшись, спросил граф, все так же не отпуская меня. – Она недостойна твоей любви. И я уже сомневаюсь, что она достойна вечности.

Эш промолчал, сохраняя каменное выражение лица.

– Я говорил, что ты только моя. Что я сделал тебя ДЛЯ СЕБЯ! – продолжил граф, вновь обращаясь ко мне. – А мне не нужна та, которая предала меня. Особенно, если об этом теперь знает и малыш Фарго. Ведь я не могу допустить, чтобы клан перестал уважать меня. А может мне лучше убить твоего рыцаря? Тогда никто ничего не узнает, а ты, оставшись одна, осознаешь урок?

И отшвырнув меня, он подскочил к Эшу.

– Нет! Оставь его! – закричала я, понимая, что если граф действительно решит убить его, то я не смогу ему помешать.

Он гораздо старше и гораздо сильней.

– Ах, любимый щенок графини, которого она завела, чтобы скрасить свое бессмертие, – усмехнулся граф.

– Не думаю, что моя смерть будет что-то значить для нее, – заметил Эш. – Мы уже давно разошлись во мнениях.

Он просто стоял, ожидая действий графа, не предпринимая никаких попыток напасть первым. Ведь он, как и я, прекрасно понимал, что силы несопоставимы. Однако несмотря на все это, его лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций.

– О, малыш, ты себя недооцениваешь! – фыркнул граф, схватив его за горло.

– Нет! – снова крикнула я, в бессильной попытке бросившись к ним.

Мой крик возымел действие и граф, отпустив Эша, развернулся ко мне.

– И что ты мне сделаешь? – холодно спросил он.

А что я могла сделать?

Я даже не знала, как убить вампира, кроме как сжечь на солнце. Осиновый кол в сердце был пустой выдумкой и действовал лишь на некоторое время. После чего обиженный немертвый мог всадить этот же самый кол своему «убийце».

– Вот именно, что ничего, – так и не дождавшись ответа, констатировал граф, – зато я могу сделать с тобой все, что захочу. И я передумал. Смерть Эша будет хорошим наказанием, только если ты убьешь его сама.

– Нет, – я попятилась.

Я не могла убить Иеронима, ведь все, что я делала в последние годы своей нежизни было направленно на исправление ошибки его смерти.

– Ты говоришь мне нет? – граф снова метнулся ко мне и теперь его лицо оказалось прямо напротив моего.

А потом, без всякого предупреждения, граф ударил меня. Я отлетела, приземлившись рядом с телом моего неудачливого любовника, а граф навалился сверху. Одной рукой он держал мои плечи, второй же схватился за голову.

– Я не говорил тебе, как можно убить вампира, не считая солнечных лучей, – прохрипел граф, потянув меня так, что мне показалось, будто моя шея вот-вот оторвется от плеч, – но без головы не может никто.

Я барахталась под ним, однако не могла вырваться из его жестоких объятий.

Конец. Смерть после смерти. Граф сильнее.

Внезапно мужчина, который прежде уже не дышал, шевельнулся и зарычал.

Тот, с кем я недавно делила ложе, превратился в упыря.

Объясняя, как создавать вампира, граф так же рассказал мне и о том, что будет, если человек умрет сразу после укуса. Обращение не завершится до конца и вместо разумного существа выйдет кровожадное чудовище, ничего не осознающее, ничего не чувствующее, движимое лишь одной жаждой крови.

Граф показал мне это на примере и в отличие от вампиров, упыри были внушаемы и легко погибали как на солнце, так и без еды. Впрочем, обычно мы сразу заботились о том, чтобы наши жертвы оставались мертвыми.

Хотя однажды граф и Эш сошлись в своих жестоких пристрастиях, наводнив упырями местность неподалеку от замка Бран, и развлекались, глядя как крестьяне пытаются бороться с ними. На эту идею их натолкнули суеверия самих жителей и возможно где-то в лесах Трансильвании до сих пор бродят их творения.

Граф отвлекся всего на долю секунды, обернувшись на упыря, а мне удалось не только вырваться из его захвата, но и повалить, запрыгнув сверху.

– Эш! – крикнула я.

Убить графа надо было сейчас, или никогда. И одна бы я не справилась.

Однако мой рыцарь, что молчаливо наблюдал за всем этим, не шелохнулся и теперь.

– Думаешь, ты действительно способна сделать это? – прохрипел граф, заглянув мне в глаза.

А после я одним рывком оторвала ему голову.

Я даже не думала, что смогу, ведь граф делал это с видимым трудом. И хотя мне тоже не далось это легко, но все же у меня получилось.

Вот только радости я не испытала.

Сердце мое пронзило болью, словно вместе с графом вырвали и огромный кусок меня. И это не было пустой метафорой – боль была физически ощутима. Закричав, я свернулась в калачик. Такого я не испытывала даже когда умерли Алалрик с Раймундом.

Казалось это никогда не закончится и это было похоже на вторую смерть.

В чувство меня привели аплодисменты.

– Браво, графиня. Вот уж не думал, что ты действительно на это решишься, – усмехнувшись сказал Эш, который так и стоял неподвижно все это время. – Я, как и обещал, сделал все, что мог. Не мешал тебе.

И только после этого он ушел.

Тело графа, что лежало на полу, заливая его кровью, было неподвижно. Глядя на него и вспоминая сколько моментов я провела с ним наедине, из глаз моих брызнули слезы.

Мне было трудно поверить, что тот, с кем я провела бесконечное количество ночей, теперь мертв.

Мне надо было что-то делать. Надо было вынести останки графа на улицу, чтобы солнце превратило его в прах, надо было уничтожить упыря, в которого превратился мой последний любовник, но я не могла абсолютно ничего.

Лишь когда рассвет стал совсем близок, я нашла в себе подняться. Упыря уже не было в комнате и я даже не знала, пошел ли он бродить по замку, или же им занялся Эш. Поэтому я подхватила то, что осталось от моего мужа.

Кровь людей, которых он выпил, сейчас не текла так бурно, однако стоило мне перекинуть тело через плечо, как она вновь полилась мне на спину. Но это было неважно – и без того я была в ней полностью.

Замок уже начал просыпаться, а на улице посветлело. Воздух наполнился ароматом свежего хлеба, навоза и подгорелого жира. Слуга, встретившийся мне по пути истошно закричал, но я не обращала на это внимания.

Мне казалось, что я бы могла умереть вместе с графом, если б только была уверенна, что после этого Эш встанет на верный путь.

Я оставила графа в той части двора, которой обычно касались первые лучи солнца и тут же метнулась в тень. Очень вовремя, ведь спустя несколько секунд свет, недоступный мне вот уже несколько сотен лет, коснулся моего мужа.

Слуги все так же кричали, собралась целая толпа, но никто не решался подходить ближе, а я завороженно наблюдала, как любимое и ненавистное, желанное и презираемое тело обращается в прах, развеваясь по ветру.

– Стригой! – испуганно слышалось со всех сторон.

Кто-то попытался вытолкнуть на солнце и меня, но легче было бы сдвинуть каменную статую.

– Она тоже стригой! – крикнули слева и краем глаза я заметила, как кто-то зажег факел.

Это стало последней каплей.

Боль обернулась яростью, а весь мой контроль, который я тренировала так долго, слетел, точно лепестки яблоневого цвета. Вампирская жестокость и жажда смерти овладели мной, обнажив мою истинную натуру и приказав человеку бросить факел, я вцепилась ему в горло.

Огонь попал в толпу слуг, испуганные крики превратились в предсмертные, а вокруг началась паника. Люди пытались убежать на свет, самые отчаянные хотели захватить с собой и меня, а я в безумии все терзала свою первую жертву, приказывая остальным убраться куда подальше.

Не знаю, чем бы это закончилось, если бы не вмешался Эш.

Молниеносно прикончив почти половину челяди, остальным он внушил успокоиться, а после утащил меня в замок.

Вместе с моей жертвой, которую я не хотела выпускать, хотя он уже умер и вот-вот должно было начаться обращение в упыря.

Когда же я наконец смогла взять себя в руки, было уже поздно. Кровь пролилась и теперь на моем счету было на порядок больше невинных жизней, чем до этого.

Характер вырабатывается в крови.

Начало следующей ночи ушло на то, чтобы отловить несгоревших упырей, внушить горстке оставшихся слуг забыть все случившееся и прибраться. Последнее было лишним – очевидно, что мы не могли больше тут оставаться. Те, кто смог сбежать наверняка приведут с собой разъяренных крестьян, для расправы с нами. И пускай их будет легко одолеть, но слух уже пущен, а я не желала еще больше жертв.

Эш не помогал мне.

– Вот уж не ожидал от тебя чего-то подобного. Все же ты истинная жена графа, – усмехнувшись сказал он тогда. – Через пару дней я покину эту глухомань, чего и тебе советую. Так что оставь все как есть и скажи мне спасибо за помощь.

В чем-то он был прав и я приняла его решение. Вот только он пока не знал, что я собираюсь поехать с ним, пускай он меня и не звал. Я хотела найти Виктория и уже вдвоем попытаться перевоспитать бывшего рыцаря.

Однако все пошло не по плану, потому что едва я закончила разбирать последствия своих вчерашних поступков, в замок начали прибывать вампиры.

Я как раз сложила тела несчастных жертв моего произвола и останки избежавших солнца упырей вместе, раздумывая, сколько же сил мне придется потратить, чтобы похоронить достойно каждого из них, когда через крепостную стену перемахнул первый немертвый.

Эш наблюдавший за моим занятием с ехидной усмешкой первый заметил незваного гостя.

– Чем обязаны вашему визиту, сэр...? – учтиво спросил он.

С учетом того, что говорил он вовсе не на местном наречии, ответа можно было не ожидать.

Вампир, натянутый, точно струна, казалось вот-вот был готов сорваться в атаку. Однако окинув взглядом меня, моего рыцаря и гору трупов он что-то быстро прокрутил в голове, а после, приняв решение, несколько расслабился и манерно поклонился.

– Сэр Вальмонд, – ответил он на том же языке, на каком спрашивал Эш, а после добавил. – Кто из вас двоих одолел графа?

– Графиня Ольга, – Эш в высшей степени вежливо указал на меня.

Настолько вежливо, что я почуяла издевку.

Однако пришлый вампир принял уважение Эша за чистую монету.

– Графиня, как же, наслышан. Вы не первая, кто пытался сделать это, но первая, кто смог не умереть при этом.

– Сэр Вальмонд, вы?

– Я из клана графа.

«Клана?» – хотела ответить я, но следующим прибыл Викторий.

Если бы не он, наверняка я наговорила бы того, чего нельзя было говорить, но мне повезло.

Поздоровавшись с Вальмондом, Викторий увел меня за пределы слышимости, где и рассказал то, о чем прежде никогда не упоминал сам граф.

Глава 22.

Как оказалось, я и Викторий были не единственными, кого обратил мой муж. Я должна была догадаться об этом сама, ведь граф прожил на земле столько лет. Вот только если нас он предпочитал держать рядом, то остальные жили своей нежизнью и вполне соответствовали графу.

Большую часть клана – так назывался вампир-создатель, его потомки и последующие поколения – составляли те, кто жестокостью и жаждой насилия мог поспорить и с самим графом. Ведь он тщательно выбирал их себе под стать. Власть в клане же поддерживалась страхом и принципом силы, и уж в последнем графа бы никто не смог превзойти.

Впрочем, введенные в клане графа правила ничуть не ограничивали свободу подвластных ему вампиров. Пожалуй, единственными реальными запретами были запреты на измену самому графу и убийство новообращенных. Жестокость по отношению к людям не возбранялась, а напротив, даже поощрялась.

По сути граф, удовлетворявший свою тягу к тотальному контролю на мне, Виктории и Эше, держал клан лишь как боевую силу. Вряд ли он был хоть сколько близок с ними – он не доверял никому, а особенно себе подобным – но и они играли роль в его вечности. Ведь каждый вампир, посмевший бросить вызов лично графу, в последствии имел бы дело с его потомками.

И вот теперь все они направлялись сюда.

Моя боль оказалась не только моей – каждый из потомков почувствовал смерть своего создателя, просто кто-то в большей, а кто-то в меньшей степени. Отчасти поэтому вампиры избегали потасовок и убийств себе подобных – за каждого создателя могли отомстить его потомки.

Клан графа не был самым многочисленным.

Помимо меня и Виктория прямых потомков было еще пять – граф не разбрасывался бессмертием налево и направо. Но тем не менее, он по праву считался одним из самых сильных кланов, и уж точно самым жестоким.

А сейчас каждый из этих пяти неуравновешенных, склонных к насилию и бесчинствам вампиров, двигался к замку. И цели у них были далеко не невинными. Смерть графа стала отличным поводом захватить власть в клане и встать на его место – многие практиковали подобное, чтобы не распылять силы.

Мне просто повезло, что Вальмонд раздумал атаковать сразу, решив сначала узнать немного обо мне. Иначе я бы уже сейчас лежала на плитах двора с головой, отделенной от тела.

– Беги, Ольга! Я не знаю, как ты смогла одолеть графа, но ты не справишься с его потомками. Хватай своего рыцаря и беги, – закончил свой короткий рассказ Викторий. – Иначе они без сомнений расправятся с тобой, чтобы ты не угрожала новому главе клана.

– Но зачем им это? Я просто хочу попытаться исправить то, что сделал с Эшем граф. Мне не нужна власть над ними, и уж точно я не желаю руководить самым жестоким в мире кланом. Да я даже не знала прежде об их существовании! Граф ничего не рассказывал мне.

– Граф не рассказывал тебе о клане, но рассказывал клану о тебе. Все знали, что он женился и обратил свою жену. И так же все знали, по какому принципу граф дарует бессмертие. Думаю, они смотрели на себя и считали тебя такой же. Достойной графа женой.

– Но ведь граф обратил и тебя.

– Меня всегда принимали как игрушку графа, которая когда-нибудь ему надоест. Ты же другое дело. Теперь, когда ты одолела графа, к тому же учинив такую жестокую расправу над людьми, они посчитали тебя его преемницей. И раз не стали мстить за графа сразу, то могут предложить тебе главенство над кланом. Однако когда они узнают настоящую тебя, они тебе этого не простят. Поэтому беги. Возможно я смогу убедить их не преследовать тебя.

Пока мы разговаривали прибыл еще один вампир. И у меня оставалось совсем немного времени, чтобы принять верное решение. Но в любом случае, я не могла сбежать без своего рыцаря, оставив его на растерзание потомкам графа.

– Эшвард, можно тебя на несколько минут? – спросила я, когда мы с Викторием подошли обратно.

Надеюсь, Эш не станет упрямиться, как обычно.

– Графиня, позвольте представиться, я лорд Глэйор. Ваш потомок рассказал нам, что вы одолели графа. Хочу поздравить вас с тем, что вам удалось сохранить жизнь, – манерно растягивая слова произнес второй прибывший вампир. – И надеюсь, Викторий не утомил вас нотациями? Всегда считал, что ему не место в нашем клане, но граф был иного мнения.

Викторий посмотрел на меня, и я прочитала в его взгляде «Я же говорил».

– Приятно познакомится, лорд Глэйор. Думаю, мое имя вам и так известно, – безразлично улыбнулась я, оставляя вопрос на счет Виктория без ответа. – Эшвард, нам надо поговорить.

– О, графиня, – протянул Эш. – Я знаю, вы скромны и потому попросите меня не рассказывать о том, как вы блестяще одолели графа, а после расправились со всеми этими людьми. Но поздно, я уже похвастался за вас. И, кажется, ваша мечта исполнится. Эти джентльмены согласны с тем, что вы достойны занять место графа.

Мне с трудом удалось сохранить лицо после его слов.

Чего Эш добивался всем этим? Неужели он не понимал, что нас просто убьют, если решат, что мы слабы и не сможем дать отпор? И уж точно уважение, которое он демонстрировал, было показным. Он уже давно не считал меня достойной.

Уйти же без Эша я не могла. Я была ответственна за все, что с ним происходит.

Поэтому, под неодобрительным взглядом Виктория, мне пришлось продолжить предложенную Эшем игру, в надежде потянуть время и выбрать момент, когда я смогу уговорить его уйти.

Ждать пришлось гораздо дольше, чем я рассчитывала.

В течении ночи прибыли остальные вампиры и теперь в замке было пять жестоких и беспощадных немертвых, привыкших к закону силы. Совместно они окончательно признали меня достойной заменой графу и предложили возглавить клан вместо него. Мне, чтобы не вызвать подозрений, пришлось согласиться, тем более что Эш, откровенно наслаждающийся моей растерянностью, не собирался убегать и не давал мне возможности переговорить с ним.

Так же я согласилась и на все правила графа, хотя даже не знала их. Но тогда я надеялась, что совсем скоро смогу оставить все это и начать совершенно новую жизнь, посвятив ее исправлению своих же ошибок.

Викторий, по решению всех вампиров был признан слишком слабым и жалким для покровительства клана. Я знала, что он и сам желал бы отделиться – у него было достаточно созданных вампиров, хотя ни одного из них я и не знала.

Потому я поддержала решение большинства и Викторий, бросив на прощанье сочувствующий взгляд, покинул замок.

На следующий день успевшие убежать крестьяне, вернулись с подкреплением, а так же факелами и вилами. Мы бы смогли справиться с ними даже вдвоем с Эшвардом, а уж сейчас, когда замок был полон вампиров...

Им не повезло.

И хотя я думала, что их убьют, все оказалось хуже. Жестокость и страсть графа к мучениям была присуща и членам его клана, а потому людей оставили до темноты, внушив им успокоиться.

– Они как раз пригодятся для нашей маленькой традиции, графиня, – сказал мне Вальмонд. – Уверен, граф рассказывал вам об «охоте». Мы устраивали ее каждый раз, когда нам удавалось собраться всем кланом, а сейчас именно такой случай.

– Да, сегодня можно будет провести «охоту», – согласилась я, внутренне содрогнувшись от названия.

«Охота» представляла собой, собственно, охоту. Когда солнце закатилось за горизонт вампиры собрались в главном зале, чтобы отпраздновать мое становление, как главы клана.

Король умер, да здравствует король.

В качестве угощения была часть крестьян и запасы из винного погреба. Ну а когда я уже немного расслабилась, решив, что про злосчастную «охоту» все забыли, она и началась.

Вампиры брали людей, внушали им испуг, а после с хохотом ловили их и убивали.

Я старалась не подавать виду, насколько все это противоречит моей натуре, а Эш, наоборот, поддержал эту игру.

Следующим днем все собрались разъезжаться, и я обрадовалась, что теперь смогу уговорить Эшварда не делать глупостей и убраться подальше от этого замка. Тем более, что он и сам давно хотел покинуть набившие оскомину глухие леса близ Карпат.

Но моя радость была преждевременной.

– Мне уже давно пора сменить место, – сказал Вальмонд. – Вы не против, если я останусь с вами, графиня?

– Честно говоря, нам надоело здесь, – осторожно ответила я. – Да и Эш жаждет вернуться к светской жизни, а какая светская жизнь тут? Думаю уже ночью мы уедем вместе со всеми.

– Вы уже решили куда?

– Граф подарил мне замок, – вмешался Эш. – Думаю, можно отправиться туда. Вы хотите с нами?

– Да, благодарю, – усмехнулся Вальмонд. – Я с радостью приму ваше приглашение.

– Тогда по рукам, – решил за нас Эш, прежде чем я успела что-то сказать.

За последующие годы мне так и не удалось избавиться от этой навязанной мне должности.

Сначала с нами был Вальмонд, а когда мне все же удалось поговорить с Эшем, он сказал, что его все устраивает.

Уйти же без него я не могла.

В надежде хоть как-то смирить жажду жестокости подвластных мне теперь вампиров я ввела обязательные встречи каждый год. Празднование моего становления как главы и моего обращения. Я мирилась с охотой, надеясь, что это насилие хоть как-то смягчит их.

Эшвард оставался со мной, но мои разговоры не приносили никаких результатов. Он просто от них отмахивался.

Более того, он стал обращать новых вампиров, а Вальмонд поддерживал его в этом начинании. И опять, я ничего не могла поделать с этим.

Опасаясь, что такими темпами Эш уйдет, и я уже не смогу его вернуть, я так же стала расширять свой клан.

Поначалу я обращала только жестоких людей, надеясь сделать из них хороших вампиров. Я не могла обрекать на страдания невиновных, но преступники заслуживали подобного.

Это было еще одной глупой моей идеей и спустя пару веков я осознала это.

Теперь мне приходилось поддерживать власть в клане жестокостью, что не противоречило моему образу, сложившемуся у Вальмонда и остальных, но противоречило моей сути.

Эш смотрел на все это сквозь пальцы, и в некотором роде находил удовольствие от того, что знает мою тайну и от того, что мои попытки его образумить по-прежнему оставались безуспешны.

Со стороны могло показаться, будто он сдружился с потомками графа, они же относились к нему покровительственно, как к более младшему, но при этом с уважением. На самом же деле он презирал их, считая страсть (как у графа) к физическому насилию мещанством. Это было для него слишком просто и примитивно.

Викторий навещал нас иногда, но с каждым разом его визиты становились все более короткими.

Он говорил о любви ко мне, но так и не смог простить мне убийство графа, а после создания собственного клана встретил маленькую танцовщицу, ставшую его парой. Вот и вся его любовь.

Он пытался образумить Эша, но как и я, потерпел неудачу в этом.

– Я смотрю на тебя и не узнаю, – сказал мне Викторий в один из последних визитов. – Я помню тебя еще тогда, когда граф привез тебя пятнадцатилетней девушкой, но где она теперь? Почему вместо хрупкой Арсенды, вместо несчастной, доброй и мягкой Ольги я вижу перед собой надменную и властную графиню? Почему ты все еще не оставила клан и не зажила для себя? Ведь ты так хотела покоя, но едва освободившись от графа, встала на его место.

– Может быть потому что меня никто не спас? – горько ответила я, но тут же взяла себя в руки. – Я не могу оставить Эшварда, а ты всегда был щедр только на слова, но не поступки. Теперь уже поздно. Это мой клан и я за него в ответе.

– Твой клан, каждый вампир которого ставит силу превыше всего. Клан, которым ты управляешь страхом. Клан, известный среди прочих вампиров, как самый жестокий. Клан, любимым развлечением которого является мучение людей. Так ты за него отвечаешь? Собирая их раз в год ради утверждения своей власти?

– Ты не вправе говорить мне это. Тем более, зная, что твои слова приносят мне боль.

– Я знал это раньше, но сейчас не вижу ничего похожего.

Это был последний визит Виктория.

После он отдалился окончательно, зажив своей жизнью.

Я же осталась.

Окруженная кланом графа, своими собственными потомками и другими вампирами.

Одна среди всех.

Глава 23.

Век проходил вслед за веком, а моя жизнь не менялась, становясь лишь только хуже.

Каждый год был точной копией предыдущего.

Я безуспешно пыталась пробудить у Эшварда совесть и заставить его измениться. Он неизменно слушал меня со скучающим видом, чтобы после отдать Вальмонду, Глэйору, или кому-нибудь еще уже надоевшую ему жертву и взяться за новую.

Раз в году весь клан собирался вместе в день моего обращения – вампиры с охотой поддержали введенную мною традицию. Поначалу это делалось в замках, где мы жили с Эшем, но вскоре пришло понимание, что на эти пару ночей гораздо удобнее выбирать безлюдные места. Вампиры заходили далеко в своих удовольствиях, а я не могла выступать против этой жестокости открыто, запрещая ее, и потому после таких праздников нам приходилось либо менять место жительства, либо стирать память всем слугам и заодно жителям ближайших деревень.

Со временем я надеялась взять все это под контроль, но пока у меня ничего не получалось – стоило только проявить жалость к человеку, как мои же подданные смотрели на меня с холодным расчетливым недоумением и мне приходилось идти на попятную, чтобы сохранить власть.

Единственное, что меня радовало – Эш по-прежнему оставался рядом, несмотря на многочисленные угрозы уйти. И пусть вид у него при этом был по большей части скучающий, а в уважительном, для других, взгляде я видела плескавшееся презрение, меня это особо не волновало. Главное, что он был со мной.

Вместе мы пережили несколько нападений охотников, закончившихся печально для последних. Эшвард, помнящий, что те с ним когда-то сотворили, оторвался по полной. С остервенением он мучил их, не давая умереть, хотя они и просили его об этой милости. Когда же все варианты пыток (а растягивал он их на года) заканчивались, охотники становились упырями, чтобы после он мог продолжать свою месть, используя теперь руту. В итоге все они сгорали на солнце под его пугающий, но одновременно и привлекательный смех.

Мы меняли замки, города и страны. Мы жили в Англии и во Франции, мы побывали в глухой России и в солнечной Греции. Мы объездили всю Европу, танцевали на балах, знакомились с королями и художниками, которые, восхищаясь нашей красотой, были готовы на многое, чтобы нарисовать наши портреты.

Мы видели, как сменяется власть, и одни правители свергают других, чтобы после также быть свергнутыми. Как на смену Средневековью приходит Ренессанс, с его расцветом науки, культуры и гуманизма. Как умирают города, чтобы после вновь возродиться из пепла.

Осознав свою ошибку, я стала обращать уже достойных людей, стараясь выбирать тех, кто сами желали бы бессмертия, но и это было бесполезно. Пытаясь исправить свое прошлое, я лишь порождала все новую и новую жестокость. Власть в клане по-прежнему держалась на одном только страхе, а вновь обращенные включались в «охоту», изменяясь под стать остальным.

Достойные люди становились монстрами.

В эпоху Просвещения я познакомилась с Рудольфом.

Я встретила его в Италии, в одну из тех ночей, когда Эш, не слушая мои увещевания и не обращая внимания на запреты, ушел в отрыв. Я же, желая отогнать грустные мысли, отправилась гулять по городу. Была весна, цвели померанцы, а улицы и площади дышали свежестью. И тем неожиданней был стон, донесшийся до моего чуткого слуха с одного из переулков.

За годы своей нежизни я слышала предостаточно и стонов, и криков. Мне пришлось научиться закрывать на это глаза – жертв было слишком много, а количество тех, кому я могла бы помочь стремилось к нулю.

Но в этот раз рядом не было потомков графа, и потому я позволила себе жалость. Я поспешила туда, где кричали, но опоздала – bandito забрал у Рудольфа кошелек, вместе с жизнью, оставив его умирать в аромате цветочного теплого вечера.

– Хочешь ли ты стать таким, как я? – сверкнув глазами и выпустив клыки, спросила я у него.

Сил его едва хватило на кивок и я поспешила прокусить свое запястье, чтобы кровь тонкой струей потекла ему на губы. Я успела вовремя – сделав пару глотков Рудольф закрыл глаза и перестал дышать.

Зная, что это вовсе не конец, я поспешила отнести будущего вампира в укрытие, где его не смог бы достать губительный свет солнца.

Очнувшийся, он назвал мне лишь свое имя, сказав, что прошлое теперь умерло для него в том переулке. Я не настаивала на большем.

Рудольф неуловимо отличался от остальных новообращенных, хотя я и не понимала, чем именно. Он стал моим первым, по-настоящему близким мне вампиром, после Эша. И единственным, кто остался жить с нами.

Эшвард был недоволен таким раскладом, ведь Рудольф действительно желал помочь и поддержать меня. Поэтому, почти сразу после появления Рудольфа, Эшвард обратил Севастьяна, словно назло мне. Так нас стало четверо.

Севастьян был неплохим – сильным, честным, преданным, однако верил Эшу целиком и полностью.

Конец нашему квартету настал в двадцатом веке, когда я ввела в клане запрет на свободное убийство людей, к которому шла долгими, маленькими шажками, не вызывающими подозрений.

Мои потомки, хоть и с недовольством, но приняли его, убежденные, что я руководствуюсь лишь безопасностью клана, ведь мой образ надменной стервы только укрепился среди вампиров, и предыдущие ужесточения правил уже не могли этого изменить.

Эш возмущался каждому такому изменению, но не рисковал выступить открыто, ведь и сам столько веков прежде упорно поддерживал мое главенство. Читай книги на _к_н_и_г_о_ч_е_й._н_е_т_ Я же, все еще лелеющая безумную надежду его исправить, потакала многим его прихотям, прощая куда больше, чем остальным. Если же его поступки окончательно выходили за рамки, мне приходилось ставить его на место, чтобы сохранить свой авторитет, но это мало на него влияло.

Однако запрет на убийства окончательно вывел его из себя. Прихватив с собой Севастьяна, он переехал в Америку, построив себе там огромный замок. Эш тяготел к творчеству Брэма Стокера, находя его описания вампиров в общем, и графа в частности, забавными. Новое место жительства было данью памяти как писателю, так и всем тем замкам, в которых мы побывали (и конечно, замку Бран, где была поставлена точка нашей жизни с графом).

В самом замке не было необходимости – и я, и Эш имели недвижимость по всему миру. Ты многое можешь себе позволить, если обладаешь даром внушения и неограниченным временем.

Я смогла отпустить Эшварда, хотя это решение далось мне нелегко.

Но теперь у меня был Рудольф, поддерживающий меня не только на словах (как Викторий), но и на деле. И потому я подумала, что может быть вдали от меня, Эш оставит свою ненависть.

Ведь так ему не придется вспоминать о том, как с ним поступили я и граф. Так он не сможет получать удовольствие от моей слабости. Так он начнет новую жизнь, которой я его лишила.

Еще одна моя ошибка.

Одиночество (вскоре Эш отдалился и от Севастьяна, став жить отдельно, хотя они и продолжали общение) ничего не изменило.

Он по-прежнему продолжал свои игры с людьми, прослыв в клане мастером психологического насилия. Многие считали его даже слишком жестоким.

Он по-прежнему самым изощренным способом мучил охотников несколько лет, если только они попадались ему на пути.

Он по-прежнему, легко мог лишить человека жизни, сделав это с очаровательной улыбкой на губах.

Однако, не успела я решить, что делать, и как мне вести себя с ним дальше, как случилось это.

Двадцать первый век полностью оправдал мой запрет на свободные убийства. Повсеместная компьютеризация и огромный технический скачок, совершенный человечеством, дали о себе знать. Мир изменился и нам пришлось подстраиваться под эти изменения. Те же, кто не смог (а среди них, к моей радости, оказались Вальмонд и Глэйор) – закончили печально.

Впрочем, в переменах было и много положительного.

Люди перестали быть суеверными, перестали считать нас настоящими. Перестали верить.

Конечно, охотники остались. Но остальные, увидев наши алые глаза и бледную кожу, считали нас поклонниками фильмов о вампирах, но никак не настоящими вампирами. И это могло бы развязать нам руки, если бы не повсеместное наличие камер и прочее.

Внушить одному человеку легко. Но попробуй внушить полицейскому отделу, который будет заниматься расследованием совершенных тобой убийств, да не забудь стереть о себе всю информацию в базе данных, уничтожить все улики. А уж если к делу подключатся федеральные агенты...

Все же отменить ежегодную «охоту» я не смогла. Как и не смогла запретить убийства полностью. Просто теперь вампиры нанимали для своих целей людей. Конечно, о том, что в конце их съедят, никто не догадывался. Люди считали, что просто идут в услужение вампирам, добровольно становясь их прислугой, донорами, а иногда и даже любовниками. И платой здесь служили не деньги, а обещанное бессмертие.

Бывало такие люди находили нас сами, но чаще именно мы нанимали их. Они подписывали специальный договор (в этом веке легко получить доверие за одну лишь бумажку, заверенную у нотариуса), а после, разрывая связь с прошлым, шли к нам в услужение.

Не только мой клан использовал людей подобным образом. Пожалуй все, кроме потомков Виктория, делали это. Еще бы, ведь многие вампиры привыкли к целой толпе слуг, еще будучи аристократами, а зачем платить деньги за труд, если ты можешь получить все то же самое за одни только обещания?

Вот только, кто-то просто отпускал людей по истечении срока, стирая им память, а кто-то убивал.

Эш всегда выбирал последнее.

Очередной день моего обращения, коих было уже столько, что я сбилась со счета, обернулся неожиданностью. Каким-то образом миновав стоящих в охране упырей, на наш банкет попали девушки, заблудшие на стройку.

Они дрожали от страха, хотя одна из них и сжимала в руках лопату.

Но как бы мне ни было их жаль, я не могла отпустить людей, попавших к разгоряченным вампирам. Меня бы просто не понял мой клан, а пошатнувшийся авторитет стоил бы мне слишком дорого.

Кажется, я настолько сжилась со своим образом, настолько влипла в жестокость и власть, что все это стало частью меня, как прежде, такой частью была и любовь к графу, все еще хранившаяся на дне моего мертвого сердца.

К тому моменту я стала все четче осознавать – я уже не смогу исправить Эшварда. Это знание, просачивающееся в меня с каждым его дурным поступком, пока еще не переросло в уверенность.

Рудольф, которому я рассказала многое из своего прошлого, убеждал меня быть жестче с Эшем. Ведь он давно перестал быть моим верным рыцарем, превратившись в копию графа.

Кроме прочего, Эшвард, возмущенный моей политикой внутри клана и рамкам, в которых он был вынужден держаться, готовился свергнуть меня.

Я знала это четко, но даже такое знание не могло меня подтолкнуть на решительные действия. Все что я могла – это доверить Рудольфу решать проблему за меня.

В тот вечер так и произошло. Рудольф уговорил меня позволить ему попытаться приструнить Эша. Конечно, он знал, что Эшвард старше, а значит сильнее, но он много тренировался, а Эш так давно надевал маску, что даже я уже не могла различить в какие из моментов он притворяется.

Попытка окончилась провалом Рудольфа, хотя, по его словам, он был близок к победе, но ему помешала одна из тех девушек, забредших на наш «праздник».

Эш пришел ко мне за объяснениями. Еще бы, согласно правилам все внутри клановые конфликты должна была решать я. А нападение одного члена клана на другого можно считать полноценным конфликтом.

Сам он, несмотря на возмущения, всегда действовал против меня исподтишка, не вступая в открытую конфронтацию. Нарушая правила он смиренно принимал наказания, слушал мои ему внушения, а сам втихую строил собственные планы. И его показная верность мне ничего не значила.

Всю свою вечность я буду клясть себя за то, что оказалась слишком слабой и обратила его.

Эшвард потребовал оставить ему девушку, а очнувшийся Рудольф, которого принес Эш, смотрел на меня с извинением.

– Нет, – покачала головой я, жестом отсылая Рудольфа из комнаты и показывая, что я на него не злюсь. – Она уже обещалась, как закуска на ужин.

– Закуска? – усмехнулся Эш.

– Да, – я сжала губы. Маска, носимая мной уже столько веков, давалась мне нелегко.

– Рудольф нарушил правила клана и я требую компенсации у вас, как у главы.

– Рудольф понесет наказание за свой поступок.

– Выговор? Внушение? – фыркнул Эш. – Впрочем, мне не важно. Мне нужна эта «закуска». И вы не можете мне отказать.

– Ты забываешься, Эш, – я нахмурилась.

Уже давно я перестала позволять ему неуважение к себе.

– Я? – он картинно вскинул брови. – Я в своем праве. Может, вынесем это на решение всего клана? Новые гости привезут сегодня еще людей. Ужин и без того будет плотным. Так почему вы отказываете мне в такой малости?

И я сдалась.

– Хорошо. Забирай.

Каждый год я говорила о том, что Эша пора остановить. Но каждый год я не могла на это решиться, оставляя слова всего лишь словами. И дело было не только, и не столько в его потомках, преданных ему лично.

– Я рад, что вы проявили благоразумие, графиня, – улыбнулся Эш, довольный, что я опять пошла у него на поводу.

А потом эта девочка убила Рамону.

Рамону не любили в клане. Я обратила ее случайно, когда разбиралась с потомками Эша. Они пошли против правил, и мне пришлось показать свою власть. Если Эшу я прощала многое, то здесь была вынуждена проявить жестокость. Иначе мое влияние пошатнулось бы и клан стал неуправляемым.

Да и Эш, наверняка, таким образом проверял мою слабость к нему. И если бы я ее проявила, скрытый бунт перешел бы в явный.

И вот, во время драки, капля моей крови попала Рамоне на губы, а потом она умерла.

Я не желала ей вечности.

Я бы никому не желала вечности, но Рамона была из прислуги, что готовы на все за этот дар, и поэтому, ей я не желала вечности вдвойне. Она была неприятной, жадной и злобной.

Однако в части сохранения жизни новообращенным правила строги, и я не могла бы их нарушить, ведь сама приняла их.

После обращения Рамону не любили в клане. И, конечно, особенно упорствовал в этом вопросе изящный и красивый, даже до своей смерти, Эш. Ведь сама Рамона красотой не блистала.

Но все же, он обязан был повиноваться, и держал себя в руках, а потому их конфликты не выходили за рамки словесных оскорблений.

Но после второй ночи бала, где Эш, получив девчонку, во всю пользовался своей властью над ней, произошло непредвиденное.

Девушка убила Рамону, выманив ее на солнце.

Я была уверенна, что Эш приложил к этому руку – без вампирской крови человеку не справиться с одним из нас, пусть даже Рамона не миновала еще порог вхождения в полную силу.

Однако доказать я ничего не смогла – кажется, он успел внушить ей свою историю.

Это был шанс избавить девушку от мучений, наказав ее за смерть Рамоны. Да и не наказать я не могла – какой бы ни была Рамона, она считалась одной из нас, а клан бы не понял попустительства смерти вампира.

Но Эшвард умело использовал правила клана себе на пользу, и многие вампиры сочли, что остаться с ним – уже достаточное наказание для человека.

Девушка уехала с ним.

Хоуп. Так ее звали.

Эпилог.

Слова. Пустые угрозы, за которыми не стоит ничего, кроме пустоты.

Эш так привык к этой пустоте, что думал – я никогда не решусь на большее.

Я сама виновата во всем.

Я обратила его, заставив быть рядом.

Я позволила графу изменить его.

Я не смогла его спасти.

И долго не могла принять тот факт, что от моего трепетного рыцаря, чистого и доброго, больше не осталось ничего. Эш не Иероним, хотя и имеет его лицо.

Я должна остановить его, как остановила графа. Должна, пока не стало слишком поздно.

Хоуп. Всего лишь еще одна жертва в бесконечной череде погибших людей, взирающих на меня из кровавых глаз Эша, жестоких, как и глаза графа.

И пусть она станет последней.

Визит к Эшу показал мне – он приручает ее так же, как когда-то приручил его граф. Он делает ее зависимой собой, как когда-то я была зависима графом (хотя часть этой зависимости все еще сидит во мне, заставляя облачаться в красное, в память об озерах его глаз).

Я прощала, я терпела, я позволяла ему все и каждое мое решение было ошибкой. Целую вечность я ошибалась раз за разом, но кажется пришел момент сделать верный выбор.

Я погубила сотни жизней – одних сама, других же своим невмешательством. Маска прилипла ко мне и могла отодраться только с кровью. Но в этой цепочке смертей, жизнь Хоуп пылала для меня, потому что была похожа на мою.

Храбрая, презирающая тех монстров, которыми мы были, девушка не желала жизни путем бессмертия. Но Эша уже давно не волновали чужие желания. Он смог проникнуть к ней в душу, хотя она ровными счетом ничего для него не значила.

Граф хотя бы чувствовал ко мне то, что для него можно было бы назвать любовью.

Эш же явно просто хотел воспользоваться ей.

А ведь я сама отдала ее прямо в его руки, чтобы он надругался над ней, несмотря на мой запрет сделав ее одной из нас.

Иероним.

Граф вытравил тебя из сердца юного вампира, оставив взамен грязь и жестокость. Но если ты еще живешь где-то внутри Эша – прости меня.

Прости за все, что я не сделала.

Прости за все, что я сделала.

Прости за то, что собираюсь сделать.

Так не может продолжаться. И я больше не могу смотреть на это.

Я должна остановить тебя, чего бы мне это не стоило.

Должна, хотя уже давно стало слишком поздно.

Но так не может больше продолжаться.

Теперь, когда Хоуп немертвая, я начну эту войну.

Войну кланов.

Войну против тебя.