Геннадий Марченко

Выживший. Чистилище

Укатала особая тройка,

Закатила в свои лагеря

И заочно меня окрестила:

Вместо имени номер дала…

Светлана Шилова.

Безымянная могила

© Марченко Г. Б., 2018

© «Центрполиграф», 2018

Глава 1

Короткий тычок в солнечное плетение заставил меня согнуться пополам. Пока я пытался протолкнуть в лёгкие воздух, мне добавили по почкам, и я, рухнув на пол, едва не отключился. Суки! Знают, куда бить. Ещё бы, опыта в подобных делах у этих костоломов хоть отбавляй.

Перед моими глазами оказались хромовые, хорошо начищенные сапоги следователя.

– Так и будем упорствовать, гражданин Сорокин?

Руки его подельников вздёрнули меня вверх, продолжая удерживать на весу – ноги пока ещё плохо мне подчинялись.

– Будешь правду говорить, падла?!

И ещё один удар в грудь, после которого я обвисаю в руках своих палачей. На этот раз к горлу подкатила тошнота, и каким-то чудом меня не вывернуло наизнанку. Ещё не хватало здесь наблевать, этот грёбаный садист может заставить и языком вылизывать всё это. Хотя я бы его, конечно, послал куда подальше, но после этого пришлось бы вытерпеть очередную порцию физических издевательств. А мне и так уже было ой как несладко.

* * *

Как я оказался в столь щекотливой ситуации? В это трудно поверить, но ещё вчера я находился… ровно в восьмидесяти годах отсюда. Да-да, вы не ослышались, именно в годах, а не километрах. Потому что в 1937-й я угодил прямиком из 2017-го.

Ефим Николаевич Сорокин, бывший спецназовец-сверхсрочник, повоевавший когда-то во второй чеченской, теперь частный предприниматель… Получается, что и предприниматель бывший.

Подвела меня тяга к небу, вернее, к прыжкам с парашютом. Надо сказать, что форму я старался поддерживать и в спецназовском спортзале, на ремонт которого выделил когда-то стройматериалы, и периодически наведываясь в подмосковный аэроклуб.

Я не так давно прикупил себе крыло фирмы PD-2. Симпатичной такой раскраски в цветах российского триколора. На этот раз тоже прыгал с ним.

Сиганул из Л-410 вместе с десятком парней и Маринкой, нашей отчаянной боевой подругой. Не стал развлекать себя затяжным прыжком, раскрыл купол на полутора тысячах метров. И тут же меня насторожило, что вокруг никого нет. Ни ребят, ни Маринки, словно все вдруг чудесным образом испарились. Самолёт тоже пропал из вида, что было весьма странно – я его покинул менее полуминуты назад, и это всё-таки не скоростной истребитель, чтобы так внезапно исчезнуть из вида. Облаков тоже вроде бы прибавилось, хотя погода по-прежнему оставалась солнечной.

Недоумевая, принялся обшаривать глазами землю и ещё больше удивился, не узрев там ни людей, ни машин, включая мой «ниссан», где я оставил деньги и телефон, да и вообще местность как-то изменилась. Куда пропал домик, где сидело всё руководство аэродрома, включая диспетчера и начальника, и во дворе которого мы укладывали парашюты? Ох, что-то не нравится мне всё это!

Приземление прошло нормально, хотя и трава показалась мне выше и гуще, чем была раньше. А неподалёку, привязанная к столбику, паслась бурёнка, с интересом косящая глазом в мою сторону – что это, мол, за дядька с неба свалился?! Интересно, где же люди? Что вообще происходит?

Голова думает, а руки делают. Кое-как затолкал парашют в ранец и двинулся в сторону Ватулино, как называлась ближайшая к аэроклубу деревня. Она, кстати, тоже странным образом видоизменилась. Никаких современных материалов, некоторые дома вообще крыты соломой. Не успел войти, как был облаян шавками, а какой-то паренёк в закатанных штанах с криком «Шпион! Шпион!» порскнул прочь. Я пожал плечами, гадая, какие ещё открытия мне предстоят.

Они и не заставили себя ждать. Появился тот же пацан, рядом с которым вышагивал… Наверное, это всё же был милиционер, однако выряженный словно по довоенной моде: в подпоясанную широким кожаным ремнём белую гимнастёрку с петлицами в бирюзовой окантовке, в синие галифе, заправленные в начищенные до блеска сапоги, а его гладко выбритую макушку венчала фуражка с красным околышем. Вдобавок из кобуры выглядывала рукоятка револьвера. Они что тут, историческое кино снимают?

Я так его и спросил, мол, что за фильм снимаете? На что «ряженый» окинул меня недобрым взглядом, а его рука потянулась к кобуре.

– Кто такой? Документы, гражданин, предъявите.

– Вы извините, товарищ, но документы я в воздух не беру. Я их в машине оставил, и теперь вот не пойму, где машина и куда вообще все подевались?

– Товарищ?! Тамбовский волк тебе товарищ! А ну, руки вверх!

Глядя на направленный мне в грудь ствол модифицированного револьвера системы Нагана, я подумал, что шутка зашла слишком далеко.

– Слышь, мужик, ты хорош дурака-то валять! Кто у вас тут главный? Режиссёр не Михалков, случайно, может, он продолжение «Утомлённых солнцем» снимает? Так я могу кого-нибудь сыграть…

– Молчать! Руки в гору, сволочь!

Ого, а товарищ не унимается. Вон как рожа покраснела, глаза навыкат, губы дрожат, ещё и народ вокруг собираться начал, перешёптывания, в которых слово «шпион» звучало уже несколько раз, я прекрасно слышал. Дурдом какой-то!

Ну ладно, сам напросился. Ничего сложного делать не пришлось. Учитывая, что «милиционер» стоял ко мне вплотную, я сначала опустил на землю парашютный ранец, затем поднял руки, и тут же зажатым в левой шлемом рубанул по запястью его правой руки, в которой он держал ствол. Револьвер упал в пыль, охнувший вместе с зеваками «ряженый» потянулся было за оружием, но удар носком кроссовки под коленную чашечку заставил того со стоном свалиться мне под ноги. Я спокойно подобрал револьвер, тут же одна из баб завизжала, и народ кинулся врассыпную. Остался только беззубый старик с потухшей цигаркой во рту, в телогрейке и рваном треухе на голове, несмотря на августовскую теплынь.

«Милиционер» предпочитал лежачее положение, хотя вполне мог, думаю, стоять на своих двоих – не так уж сильно я ему зарядил. Ну и пусть лежит, целее будет. Кстати, револьвер-то небось со спиленным бойком, а если нет, то патроны наверняка холостые. Пиротехника киношная, как-никак. Как-то знакомый, без лишней афиши коллекционировавший боевое оружие, давал мне пострелять по банкам из точно такого же револьвера, так что какой-никакой опыт обращения с подобным оружием имелся. Я прицелился в ближайшее дерево, нажал на спусковой крючок, раздался выстрел… и от ствола отлетела крупная щепка. Кто-то снова завизжал, уже с той стороны дома, а я сам от неожиданности едва не присел. Ни хрена себе, вот тебе и холостые!

Единственный, кто сохранял полную невозмутимость, был тот самый старик в треухе. К нему-то я и направился.

– День добрый, отец!

– Ась?

– День добрый, говорю! Дед, это Ватулино?

– Ась?

– Я спрашиваю, это село Ватулино?

– Ась?

– Тьфу ты!

Вот же тетерев попался. В этот момент я приметил выглядывавшего из-за плетня того самого парнишку, что привёл милиционера. Поманил его пальцем.

– Слышь, пацан, это деревня Ватулино?

Парнишка вылез из-за плетня и, ковыряя пальцем в носу, бесстрашно приблизился.

– Ага, Ватулино… Дядь, а дашь револьвер подержать?

– Дам, только сначала патроны выковыряю из барабана.

Ну вот, теперь пистолет без боеприпасов – просто железка. Хотя, может, у «милиционера» где-то заныканы запасные. Но пока он не рискует дёргаться, а я, под его взглядом, в котором смешались страх и злоба, даю револьвер поиграться парнишке. Не забыв предупредить, что оружие детям не игрушка.

– Слушай, мой юный друг, а что это у вас тут все так вырядились? – придержал я за шиворот собиравшегося удрать мальца. – Кино, что ли, снимают?

– Не-а, кина тут нету. К нам в прошлом месяце приезжали кино показывать в клубе, «Чапаева» смотрели.

Однако… Как-то у них тут всё дремуче.

– У вас в клубе телефон есть?

– Ага.

– А где этот самый клуб находится?

– Да вон он! – указал он пальцем на высившуюся за селом церквушку.

– В церкви?

– Это раньше там церква была, а щас клуб.

Всё страньше и страньше… Ладно, пойдём разведаем, что к чему.

Видно, слава бежала впереди меня, потому что навстречу мне никто не попался, и даже дворняги предпочитали облаивать с безопасного расстояния. В кармане джинсов в такт шагам весело позвякивали экспроприированные у «милиционера» патроны. Револьвер я вернул законному владельцу, бросив оружие рядом с ним в пыль, – чужого нам не надо.

Я на «ряженого» не оглядывался, у меня после Чечни развилось чувство, благодаря которому я ощущал направленный в спину ствол. А сейчас оно помалкивало, тем более патроны-то – вот они, в моём кармане.

Джинсы, кстати, не мешало бы простирнуть, от травы остались зелёные полосы. В отличие от некоторых своих коллег по парашютному спорту я предпочитал обычную джинсу и майку с длинным рукавом, если прыгать приходилось летом. Ну и шлем, само собой, отечественного производства «Matrix».

От околицы до церкви было метров сто. «Клуб крестьянского досуга имени Демьяна Бедного», – прочитал я намалёванные белой краской слова на красном транспаранте. Возле бывшей церкви о чём-то горячо спорили девица с парнем. Голова девушки была повязана красной косынкой. У парня, одетого в простенький костюм и рубашку с большим отложным воротником, на лацкане красовался значок Осоавиахим. Я расслышал слово «стреляли», видно, эхо выстрела сюда донеслось. Увидев меня, бодро вышагивающего со шлемом в руке и парашютным ранцем за спиной, они застыли как вкопанные.

– Здравствуйте, товарищи! – мило улыбнулся я, всем своим видом выказывая дружелюбие. Если девушка глядела скорее заинтересованно и ответила тихо «Здрасте», то во взгляде парня присутствовало напряжение. Похоже, придётся брать инициативу в свои руки. – Товарищи, мне сказали, у вас тут телефон имеется.

– Ну, имеется, и что с того? – наконец откликнулся обладатель осоавиахимовского значка.

– Позвонить бы.

– А вы, извините, кто такой будете?

Снова те же вопросы. Чем я их удивляю, собственно говоря? Это они меня удивляют. Ладно бы я, словно какой-нибудь хронопутешественник, провалился лет на семьдесят в прошлое… Постойте-ка! А ведь как ни фантастично это звучит, но многое могло бы объяснить. Я, конечно, читал в своё время и «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Твена, и «Машину времени» Уэллса, но это же просто литература! Красивые, но выдуманные истории о путешествиях во времени! Ладно, сейчас попробуем выяснить.

– Фамилия моя Сорокин, я из Москвы. Прыгал с парашютом, пока летел – всё странным образом поменялось. Словно в прошлое угодил.

– Как герой Марка Твена? – округлила глаза девушка.

Гляди-ка, не я один такой начитанный. Но нужно всё-таки выяснить моё времянахождение.

– Девушка, будьте так любезны, подскажите, какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот тридцать седьмой.

– Тридцать седьмой?!

Нет, я, конечно, ожидал чего-то подобного, но всё же её слова произвели на меня эффект подобно удару обухом топора по голове. Прилетело мне как-то в одной из драк ещё до армии, так что было с чем сравнивать. Услышав ответ девицы, я разве что на пятую точку не сел. Это что же получается, други дорогие, я и впрямь сорвался в прошлое аж на… дайте-ка посчитаю… на восемьдесят лет! Ну ни хрена себе расклад! Мать моя женщина, да за что же мне это?!

– Вам плохо?

– Что? А, это ерунда, сейчас пройдёт… А число какое? – поинтересовался я слабым голосом.

– 19 августа, четверг.

У нас в 2017-м это число на субботу выпадает, как-никак в аэроклуб я по субботам и заглядывал. Здесь же четверг, а не верить словам девушки повода не было.

Всё-таки негоже выглядеть барышней, падающей в обмороки при каждом удобном случае. В глубине души, конечно, теплилась надежда, что я стал жертвой чьего-то грандиозного розыгрыша, но очень слабая.

В этот момент из чёрного репродуктора-тарелки на столбе что-то захрипело, после чего диктор, точно не Левитан, с середины фразы начал рассказывать, что на юге и юго-востоке Польши вчера началась крестьянская забастовка. Закончил он сообщением, что установившийся в прошлом году в Испании режим Франко продолжает проводить репрессии против несогласных с диктатурой. Тысячи ни в чём не повинных испанцев брошены за решётку, многие, поддерживавшие свергнутых в результате военного переворота республиканцев, расстреляны… А затем в эфире объявили песню «Бей, барабан!» из только что вышедшего на экраны кинофильма «Остров сокровищ», и зазвучало бодрое:

Бей, барабан, походную тревогу,

Время не ждёт, товарищи, в дорогу.

Нас враг живыми не возьмёт,

Наш путь к победе приведёт,

Наша заря взойдёт…

Всё это время мы втроем стояли и, словно заворожённые, слушали звуки из репродуктора, и только на песне я наконец встряхнулся. Не будучи по жизни подвержен приступам депрессии, решил не заморачиваться моральными терзаниями, а принять всё как должное и решать проблемы по мере их поступления.

– Товарищи, раз уж меня угораздило так влипнуть, то мне нужно встретиться с кем-то из… вышестоящих начальников.

– Можно пригласить председателя колхоза товарища Кондратьева, – предложила девушка. – Ой, а вы из какого года к нам попали?

– Оля, ты что, не видишь, это же немецкий шпион, – довольно громко прошептал ей на ухо молодой человек.

– Ой, – снова ойкнула девушка. – Ты думаешь, Олег?

– А ты что, всерьёз веришь его россказням о машине времени?

Нет, я на его месте тоже, понятно, не поверил бы. Но поскольку я точно знал, что каким-то чудом угодил в прошлое, то просто сказал:

– Вот вы, товарищ, чушь несёте. И знаете почему? Да потому что любой шпион не стал бы прикидываться хронопутешественником. Он постарался бы замаскироваться под обычного советского гражданина, а не ходил бы по деревне с парашютом и в импортных джинсах.

– У нас село, – поправил меня Олег.

– Хрен редьки не слаще, – довольно бесцеремонно парировал я.

Ишь ты, Оля – Олег, свела судьба двух почти тёзок. Только одна ко мне всей душой, а второй – всем задом, то есть шпиона в незнакомце подозревает. Опять же, на его месте мне в голову тоже закрались бы аналогичные мысли. Время такое.

А я же со своими знаниями могу предупредить того же Сталина о готовящемся нападении фашистской Германии на СССР 22 июня 1941 года. Главное – добраться до Секретаря ЦК ВКП(б), так, кажется, сейчас называется его должность. Если, конечно, не считать разного рода прозвищ типа Кобы или неофициального титула Вождь народов.

– Стоять! Стоять, сука! Руки!

Опа, снова нарисовался давешний милиционер. Теперь уже, пожалуй, можно и не закавычивать, видно, страж порядка самый что ни на есть настоящий.

– Товарищ Дурнев, у нас тут шпион вроде бы, – пытается вставить реплику Олег.

– Без тебя знаю, – зло отвечает лысый, направляя на меня ствол револьвера.

У него что, всё же запасной барабан? Проверять это на своей шкуре совершенно не хотелось, поэтому я решил принять всё как данность. Теперь Дурнев держался от меня подальше, помнит, чем в прошлый раз закончился неосторожный подход к моей персоне. Ну и фиг с ним. Надеюсь, хватит ума не выстрелить, а сдать «шпиона» куда следует. Там-то и разберутся, что к чему. Теперь придётся как-то встраиваться в существующую модель времени, пытаться выжить в столь интересную и неспокойную эпоху.

По команде милиционера Олег мне скрутил за спиной бечёвкой руки, причём так, что я легко мог бы освободиться. Но решил не делать этого до поры до времени. Затем меня обыскали, найдя лишь висевший на шнурочке маленький серебряный образ с моим покровителем – Георгием Победоносцем.

– Верующий? – поинтересовался Дурнев.

Я промолчал, не посчитав нужным отвечать на этот вопрос. Милиционер, впрочем, не настаивал.

Затем уже под тревожную увертюру из фильма «Дети капитана Гранта» я был усажен в телегу, которой «рулил» молчаливый мужик, и под конвоем Дурнева препровождён в райотдел НКВД. Дорога заняла чуть больше часа.

Местный начальник по фамилии Козлов с виду казался довольно дружелюбным, хотя первым же делом поменял верёвку на наручники – прообраз наручников будущего, из которых, впрочем, освободиться было не менее проблематично. С интересом меня расспросил, кто я и откуда, поинтересовался, во что это я одет, полюбопытствовал насчёт марки конфискованных у меня парашюта с запаской и шлема, хмыкнул, покачал головой, всё зафиксировал, при этом не выказав какого-либо удивления, словно ему каждый день приходится общаться с путешественниками во времени. Затем велел своему помощнику вывести меня в коридор.

– Может, в кутузке посидит?

– Там битком, нечего с ворюгами и алкоголиками нары делить, – высказался Козлов. – Тем более, я думаю, недолго ему у нас куковать.

В коридоре на лавочке в рядок сидели какие-то понурые граждане, для которых я не представлял особого интереса. От нечего делать стал прислушиваться к происходящему за дверью. Сюда доносился только глухой бубнёж начальника, чётко я расслышал лишь последнюю фразу:

– Так точно, товарищ Реденс!

Ни о чём не говорящая фамилия. Вот если бы прозвучало «товарищ Берия»… Как-то некстати вспомнился стишок, который я и пробормотал вслух:

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия!

Сегодня в гости к нам пришёл

Лаврентий Павлыч Берия!

По-моему, там было продолжение, что-то о Мингрельце Пламенном, только я его не помнил. Да и тычок конвоира в плечо дал понять, что не время для стихотворных потуг. Тут в коридор выглянул начальник отдела:

– Сидите? Это хорошо, – и снова скрылся в кабинете.

А примерно через час, когда солнце уже клонилось к закату и мне всё это стало порядком надоедать, во дворе раздалось тарахтение. Сквозь запылённое окно можно было разглядеть, что это чёрная эмка, в которой я без труда опознал классический воронок. С переднего пассажирского сиденья выбрался перехлёстанный ремнями чекист с планшетом на одном боку и кобурой на другом. На заднем сиденье я разглядел ещё двоих, которые, выбравшись из машины, дружно закурили. Проходя мимо по коридору, вновь прибывший бросил на меня равнодушный взгляд и скрылся в кабинете. Через минуту вышел, застёгивая планшет, вместе с местным начальником.

– Кулёмин, отконвоируешь задержанного к машине товарища Шляхмана.

Значит, этот крутой перепоясанный и есть Шляхман.

Меня усадили на заднее сиденье, промеж двух амбалов, от которых несло смесью табака и чеснока. Хорошо хоть, наручники догадались перецепить спереди, иначе я всю поездку ощущал бы серьёзный дискомфорт. В багажное отделение закинули вещдоки. Шляхман ограничился лишь одной фразой: «Поехали» – и затем всю дорогу до Москвы молчал. Это молчание и его, и его подручных меня слегка нервировало. И было оно таким гнетущим, что я даже не сделал попытки завязать разговор.

Ну а чего дёргаться раньше времени? С моими показаниями этот крендель наверняка ознакомился, ничего нового я ему не скажу. А так-то меня интересует, что со мной станет дальше и как обстоит дело в будущем без меня. Прежде всего, с моим бизнесом. В качестве наследника я ещё год назад указал своего сына, который сейчас переходил на третий курс МГУ. Почему не жену? Потому что её нет, разбежались мы четыре года назад после того, как я застукал благоверную в постели с другим мужиком. Что удивительно, таким задохликом, что даже мараться о него не стал, просто пинками выгнал на январский мороз в чём мать родила. А жене сказал, что не жена она мне больше. Тот задохлик, кстати, в её жизни, насколько я знаю, больше не появлялся, но со своими вполне ещё товарными внешними данными и моими отступными она нашла себе какого-то бизнесмена и сына, зараза, увела с собой.

Однако, поступив в универ, Димка решил жить отдельно, хотя вроде бы отчим относился к нему неплохо. Во всяком случае, так мне докладывали общие знакомые, поскольку с бывшей я не общался, а сын в силу возраста с родителями не откровенничал, разве что с бабушкой у него были доверительные отношения. И я стал оплачивать ему съёмную квартиру в Кунцево, причём заплатил за год вперёд. Мой адвокат Жорик, по идее, человек проверенный, все бумаги тем более были заверены у нотариуса. Но что-то грызла меня какая-то жаба, что-то не давало покоя…

А вот и Москва! Теперь-то я не сомневался, что угодил в прошлое, такие декорации даже Сергею Бондарчуку было бы не под силу организовать. Многие здания были знакомы, но попадалось достаточно и неизвестных строений. Немало улиц было закатано в асфальт, но хватало и булыжных мостовых, а одна из улочек оказалась покрыта досками. На Ленинских же горах вместо высотки МГУ, в которой через восемь десятилетий будет учиться мой сын, скопище деревянных построек.

Мысли вновь вернулись к родным и друзьям, оставшимся в 2017-м. И за думами я не заметил, как уже в сумерках мы завернули во двор страшного в эти годы дома на Лубянке.

– Выходи, – вернул меня в действительность толчок локтем в бок.

Меня отконвоировали в какое-то подвальное помещение без окон. Из всей обстановки – стол с лампой, привинченный к полу ножками табурет и стул для следователя. Меня усадили на табурет, освободили руки, и мелькнула мысль, что всё ещё, может, образумится. Шляхман устроился напротив, распластав перед собой чистый лист бумаги и вооружившись пером. Рядом лежал протокол, написанный Козловым, включая опись конфискованного имущества.

– Фамилия, имя, отчество, дата рождения?

– Послушайте, вот же у вас есть мои показания, которые конспектировал начальник райотдела, зачем повторяться?..

– Фамилия, имя, отчество и дата рождения? – с нажимом и раздельно повторил следователь, не поднимая глаз от бумаги.

– Сорокин Ефим Николаевич, 12 декабря 1980 года.

– То есть вы продолжаете настаивать, что попали к нам из будущего? – Теперь уже взгляд направлен мне в переносицу.

– Да, продолжаю. А вы что, не верите? Я же могу рассказать, когда на нас немцы нападут…

– Молчать! Я тебе, гнида, слова не давал. Отвечать на конкретные вопросы!.. Итак, вы настаиваете, гражданин Сорокин, что родились в 1980 году?

Как он ловко с «вы» на «ты» переходит и обратно, только что ярился, и тут же снова воплощение спокойствия. Ай да Шляхман!

– Да.

– Громче!

– Да, я родился в 1980-м. Вы меня что, всерьёз за шпиона принимаете?

– Рыков, – кивнул Шляхман своему помощнику.

В следующее мгновение мне прилетела такая мощная оплеуха, что, лишь вцепившись пальцами в табурет, я избавил себя от падения на холодный пол. В голове несколько секунд гудело, а затем во мне поднялась волна такой ненависти, что, невзирая на возможные последствия, я резко вскочил и зарядил апперкот не ожидавшему такой ответки Рыкову. Подручный следователя кулём осел на пол, а сам Шляхман уже судорожным движением расстегивал кобуру.

– Да ты… Ты что, сука! Я же тебя, гнида, на месте расстреляю!

– Расстреливай, – выдохнул я. – Да только и до тебя очередь дойдёт, как до многих твоих подельников. А на том свете я уж тебя достану, не сомневайся.

– Петров! Петров, мать твою!

Металлическая дверь распахнулась, и в проёме возник второй амбал, также с револьвером.

– Надень на него браслеты!

Я молча протянул руки вперёд. Сопротивляться двоим вооружённым людям было бессмысленно. Вернее, уже трём – Рыков понемногу приходил в себя после моего нокаута, шаря непослушными пальцами по кобуре.

– Руки назад, – рявкнул Петров.

Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Завёл руки за спину, на запястьях тут же защёлкнулись наручники. К этому времени Шляхман малость успокоился. Вернув пистолет на место и заложив большие пальцы рук за ремень, он остановился напротив, буравя меня своими бесцветными глазёнками.

– А наш цветочек-то оказался с шипами… – задумчиво протянул он, покачиваясь с пятки на носок. – Кто же ты такой, Ефим Сорокин? Что не наш человек – понятно. Наш человек не будет ходить в иностранной одежде да ещё с иностранным парашютом в цветах царского флага. И по-нашему как ловко шпарит. Где ж это тебя языку-то так хорошо обучили?

– А я думаю, товарищ Шляхман, он из этих… из бывших, – подал голос Петров.

– Верно мыслишь, Петров. Судя по возрасту, вполне мог быть каким-нибудь кадетом, воевать на стороне белых, а потом сбежать во Францию от справедливого наказания. Ну а затем его завербовали и забросили на бывшую родину… Так на чью разведку работаем, гражданин Сорокин?

Я хранил гордое молчание. Ну а что толку доказывать, я свою версию уже озвучил. Не хочешь верить – дело твоё.

Короткий тычок в солнечное сплетение – и я ловлю ртом воздух.

– Так и будем упорствовать?

Ну а дальше по отработанной схеме… Что ж не покуражиться над беспомощным человеком? Когда тело уже ломало от боли, меня усадили на табурет и предложили снова покаяться, признавшись в подготовке покушения на товарища Сталина. Подняв глаза на Шляхмана, я плюнул ему в лицо:

– Да пошёл ты!

Тут же на меня вновь обрушился град ударов, и на этот раз после крепкой плюхи по затылку носком сапога я отключился.

Очнулся на полу от вылитого мне на голову ведра ледяной воды. Всё та же комната, всё те же лица. И очередной приступ сдерживаемой тошноты. Похоже на лёгкое сотрясение мозга.

– Гляди-ка, какой упорный, – разминая пальцы, удивлялся Шляхман. – Ну, у меня и не такие кололись. Сегодня мне некогда с тобой возиться, гнида, а завтра мы продолжим.

– Куда его, в нутрянку?

– Слишком много чести, чтобы во внутреннюю тюрьму сажать. Пусть в Бутырке обживается, с уголовниками и прочей политической швалью. А завтра я приеду на допрос, и ты всё у меня подпишешь, сучонок!

Снова воронок, дорога до Бутырской тюрьмы словно в тумане. Стемнело уже окончательно, на Лубянке я провёл порядка двух часов. Пришёл в себя, когда меня перед заселением в камеру принялись обыскивать, заставив догола раздеться и не стесняясь даже заглядывать в задний проход.

– Это что? – ткнул надзиратель в образок на моей шее.

– Это моё распятие, Георгий Победоносец.

– Верующий? – второй раз за день услышал я этот вопрос.

– Умеренно.

– Серебро?

– Подделка, – сказал я, направляемый внутренним чутьём.

– Всё равно придётся снять, раз уж даже шнурки положено сдавать.

Ну не драться же с ними! Один хрен изымут, только ещё и синяков наставят. А оно мне надо?

– Только не потеряйте, – предупредил я, снимая Георгия.

– Не боись, он больше тебе, может, и не пригодится, – оптимистично хмыкнул надзиратель.

Затем с меня сняли отпечатки пальцев, сфотографировали фас и профиль, а врач провёл поверхностное освидетельствование, составив на меня медицинскую карту.

Потом мне вручили изжёванный матрас с подушкой и тощим одеялом, кусок хозяйственного мыла, алюминиевые тарелку, ложку и кружку, сменившие уже бог знает какого по счёту владельца, и препроводили в камеру, скудно освещаемую забранной в сетку лампочкой. Вытянутое помещение, заканчивавшееся зарешечённым оконцем, было рассчитано от силы на двадцать пять подследственных, здесь же толпилось, пожалуй, больше полусотни бедолаг. Они тут в пересменку, что ли, спят? Кто лежит прямо на полу, кто сидит, кто просто стоит… Небольшой свободный пятачок только возле параши, занавешенной какой-то тряпкой, рядом ржавый умывальник, из такого же ржавого крана капает вода. Чёрт, ещё и вонь! Пахло немытым телом и, как мне показалось, смертью. Не смрадом разложения, а предчувствием близкого финала, который вроде бы и запаха не имеет, но именно так же пахло в том сарае, куда меня, раненного, затащили «чехи». Хотел я тогда, чтобы в плен не попасть, последнюю пулю оставить себе, но так удачно появилась передо мной оскаленная рожа какого-то ближневосточного наёмника, что я не без удовольствия нажал на спусковой крючок поставленного на одиночные АКМ. И с не меньшим удовольствием наблюдал, как на лбу бандита появляется красное пятно, а затылок взрывается красными брызгами, перемешанными с осколками черепа, волосами и мозговым веществом. Затем достал нож и собрался дорого продать свою жизнь, но пуля в плечо нарушила мои планы. Кость, к счастью, не задело, рана оказалась по большому счёту пустяковой, но меня повязали и отконвоировали в тот аул, в сарай, где держали пленных срочников.

Вот тогда, оказавшись вместе с такими же бедолагами, я и почувствовал запах смерти. Люди знали, что их ждёт. Периодически одного из них выводили во двор и перерезали глотку, снимая всё на видеокамеру. После чего отделяли голову от туловища, держали за волосы перед объективом видеокамеры и говорили, что так будет с каждым, кто пришёл на их землю с оружием. А останки сами же пленные и закапывали. Обычно брали двоих, вручали им лопаты и под конвоем отводили в ближайший лесок, хотя это скорее можно было назвать зарослями высокого кустарника.

От срочников я узнал, что их сдал чеченам их же командир, полковник Ивановский. Приказал по рации защищавшим блокпост парням сдать оружие, мол, он договорился с чеченским командиром, что их не тронут, если они позволят пройти отряду боевиков. Не тронули… Только в плен взяли и теперь вырезают, как баранов, поодиночке.

– Лучше бы я весь рожок в них выпустил да там бы и полёг, – с бессильной злобой говорил сержант Рюмин, глядя в одну точку остекленевшим взглядом. – Не хочу подыхать вот так, с перерезанной глоткой.

После одной из таких казней меня, уже более-менее оправившегося от раны, и как раз этого сержанта повели закапывать очередной обезглавленный труп. Мы же его и тащили – я ухватил тело под мышки, а Рюмин за ноги. Лопаты нам вручили на месте захоронения. Они были штыковыми и заточены прилично, а учитывая, что у меня имелись кое-какие навыки владения разными видами холодного оружия, я управился без лишнего шума. Слишком уж самонадеянными оказались наши конвоиры. А затем мы с Рюминым, вооружённые трофейными автоматами, вернулись к стоявшему на отшибе аула сараю и выкосили немногочисленную охрану. Одного, впрочем, раненного мной в бедро, я допросил. Выяснилось, что полковник Ивановский уже давно сотрудничает с полевыми командирами и за то предательство на блокпосту получил на свой заграничный счёт пять тысяч зеленью. Выслушав показания, я, сильно не заморачиваясь, прирезал боевика так же, как он резал наших парней. Разве что голову оставил на месте. Не тащить же этого калеку по горам в качестве живого свидетеля.

Ну а освобождать пришлось только двоих – остальных к тому времени «чехи» уже пустили в расход. Вчетвером мы ударились в бега и спустя два дня блужданий по горам вышли к Аргуну. В тот аул на следующий день отправился хорошо экипированный отряд, а насчёт предателя доложили куда следует, надеясь на справедливое расследование. Каково же было моё удивление, когда через месяц в списке награждённых боевыми орденами и медалями я обнаружил фамилию полковника Ивановского! После этого я понял, что не хочу иметь никакого дела с армией, которой командуют продажные полковники и генералы, и уволился на гражданку.

И вот сейчас я вглядывался в лица тех, кто были современниками моих деда и прадеда, и видел в их глазах безнадёгу. За редким исключением эти люди ещё надеялись, что всё произошедшее с ними в последние дни – всего лишь ошибка. Что ТАМ разберутся и отпустят, да ещё, возможно, принесут извинения.

– Опа, новенький, – донеслось из задних рядов.

Лица практически у всех равнодушные, лишь некоторые посмотрели в мою сторону заинтересованно.

– Здорово всем! – сказал я, вспомнив нейтральное приветствие из когда-то прочитанного о правилах поведения новичков в камере.

– И тебе не хворать, – ответил протиснувшийся вперёд чуть прихрамывающий невысокий мужичок в потрёпанном пиджачишке. – Тебя как кликать-то, бедолага?

– Ефим. Ефим Сорокин.

– А меня можешь звать Костыль. И какую статью шьют?

– Без понятия. Предлагают записаться в шпионы.

– Ха, да тут полкамеры «шпионов» и «диверсантов», а остальные враги народа, – растянул в улыбке щербатый рот уголовник, в каковые я его сразу же записал. – А любопытный у тебя прикид, не по-нашему вон на штанах написано. Дипломат, что ли?

Хм, интересный вопрос. Можно и дипломатом прикинуться, только как долго смогу косить под работника заграничного посольства или консульства? А ну вдруг в этой толпе кто языками владеет, устроит мне экзамен? Я-то сам по-английски лишь с пятого на десятое могу общаться, но на дипломата такой уровень не тянет. С остальными языками и вовсе беда. Сказать, что был частным предпринимателем, барыгой? В эти годы барыгой можно было быть лишь подпольно, золотые времена нэпа уже прошли, насколько я помнил. А может, прикинуться каким-нибудь спортинструктором?

– Чё молчишь-то, Ефим Сорокин?

– Инструктором РККА был по рукопашному бою.

– Типа вроде как драться умеешь? – ощерился Костыль.

– Типа вроде как.

– А что, может, проверим?

– Рискнёшь? – криво ухмыльнулся я в эту наглую уголовную морду.

– А чё, ты меня за фраера, в натуре, держишь? – И Костыль бесцеремонно схватил меня за отворот майки.

Вернее, попытался схватить, потому что я перехватил его руку и недолго думая заломил запястье, заставив слишком любопытного подследственного с перекошенной от боли рожей присесть на корточки.

– Никогда. Так. Больше. Не делай.

– Понял, бля, понял!.. Отпусти, бля, больно!

Я отпустил запястье и увидел, что на освободившееся пространство выперлись трое нехилых таких «жильцов», габаритами мало уступающих подручным Шляхмана.

– С-с-сука! – просипел Костыль, держась за запястье. – Ну всё, хана тебе, инструктор.

– Ну-ка заканчивай, Костыль, своё представление.

Вперёд выступил высокий короткостриженый мужчина с щёточкой усов над верхней губой по нынешней моде в распоясанной гимнастёрке с оторванными петлицами. Сразу было понятно, что, прежде чем сюда угодить, он занимал серьёзный пост в армии или органах.

– Ты, комбриг, нишкни, а то и сам отхватишь, – кинул ему Костыль. – И твои бывшие заслуги тебе не помогут, будешь «метростроевцем» – под нарами копошиться, а жрать у параши.

Вот ведь, казалось бы, теснота такая, что и шагу лишнего не ступить, а умудрились моментально освободить пятачок в несколько метров, может, чуть меньше классического ринга. Я находился в центре его, а подручные Костыля обступали меня с трёх сторон. Один из них, долговязый, поигрывал ножкой от табурета, ещё один, со шрамом поперёк рожи, сжимал в руке носок, набитый, кажется, песком, а их главарь – заточку, сделанную из ручки обычной ложки.

Отрабатывали мы и такие ситуации, причём с боевым оружием, так что в осадок я выпадать не стал, а лишь чуть поменял стойку, на что побитое на Лубянке тело отозвалось лёгкой болью. Не так уж и сильно меня покалечили палачи Шляхмана, чтобы я не смог отбиться от простых уголовников.

Первым меня атаковал обладатель деревяшки. Ну кто же так бьёт-то!.. Размахнулся, словно топором полено рубить собрался. Я даже, кажется, успел усмехнуться, прежде чем сделать полшага вперёд, сокращая дистанцию, и нанести опережающий тычок согнутыми в фалангах пальцами под мышку. Аккурат в нервный узел!

Движение заняло сотые доли секунды – с реакцией у меня всегда был порядок. Ножка от табуретки с глухим стуком покатилась под ноги одного из зрителей, который испуганно отступил в сторону. Дальнейшая судьба самопального оружия меня не интересовала, потому что, не давая обезоруженному, чья правая рука повисла плетью, прийти в себя, я шлёпнул его ладонью по гортани. Отвернувшись от захрипевшего противника, рубящим ударом ребра ладони сломал ключицу следующему оппоненту, который, вопя благим матом от болевого шока, рухнул на колени. Третий малость замешкался, обозревая картину внезапного падения товарищей – оба со стонами корячились на полу. Этим замешательством я и воспользовался, на этот раз решив сделать всё не только эффективно, но и эффектно. Удар ногой в прыжке с разворота – самое то, когда нужно выпендриться, хотя в реальном поединке с равным соперником после такой «красоты» скорее тебя самого отправят в нокаут. Блоки, нырки и уклоны ещё никто не отменял, а также одновременную атаку противника, который находится в неустойчивой позиции.

Ну а у меня всё получилось как в учебном фильме: кроссовки даже без шнурков держались на ногах неплохо. И лежавший на полу в отключке уголовник прекрасное тому подтверждение.

– А теперь ты, Костыль, – с улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, сказал я, делая шаг в сторону главаря.

– Не подходи, сука, порешу!

Костыль выставил перед собой заточку, делая выпады в мою сторону, впрочем на безопасном пока для себя расстоянии. Я сделал ещё шаг, ещё… Мужик отступал, пока не упёрся спиной в находившийся под оконцем столик с парой табуреток, одна из которых была о трёх ножках. После этого бросил подпиленную ложку на пол и поднял руки, словно сдающийся в плен немец на кадрах военной кинохроники.

– Твоя взяла, – выдавил из себя Костыль, глядя на меня исподлобья.

Я подобрал с пола заточку, провёл по острому краю ногтем. Такой легко можно горло перерезать. Себе, что ли, оставить… А если обыск? На фига мне такие проблемы? Поэтому кинул её и зашвырнул ногой под дальнюю шконку. А вот ножку я велел Костылю присобачить на место, чтобы порядочным людям было комфортно сидеть. Уголовник проглотил и это оскорбление, тем более что его подручные всё ещё приходили в себя. Те двое очухаются, а третьему, со сломанной ключицей, прямая дорога в больничку. Блин, может легко меня сдать, пусть даже это и потянет на стукачество, что наверняка не добавляет баллов в блатной среде. Но теперь уж что об этом думать: что сделано, то сделано.

– У твоего подельника перелом ключицы, пусть ему окажут первую помощь, – сказал я Костылю.

Ожёгши меня взглядом, тот принялся барабанить в железную дверь. Через несколько секунд открылся глазок.

– Чё за дела?

– Корешу моему плохо. С верхней шконки упал, ключицу сломал. В больничку к лепиле ему надо.

Глазок закрылся, а через несколько минут в двери провернулся ключ, и в камеру вошли два надзирателя в разных званиях, в которых я пока практически не разбирался.

– Этот, что ли?

– Он, – кивнул Костыль.

– Слышь, идти можешь?

– Могу, – сквозь зубы ответил бедняга, держась за плечо.

– Тогда вперёд.

Дверь захлопнулась, и жизнь камеры вернулась в обычное русло.

– А вы молодцом себя проявили. Я и сам люблю побороться, успел даже изучить некоторые приёмы самбо, но такую манеру боя вижу впервые. – Ага, давешний комбриг нарисовался.

Смотрит с симпатией, видно, местный авторитет всем успел порядком надоесть.

– Комбриг Феликс Осипович Кржижановский, начальник пехотного училища. – Представляясь, он даже чуть щёлкнул каблуками, после чего протянул мне руку.

Рукопожатие было крепким, видно, и впрямь борьбой увлекается.

– Ну а я уже представлялся. Правда, не вам, а этому, – кивнул я на затихарившегося уголовника.

– Но мы все прекрасно слышали, что вы Ефим Сорокин, инструктор РККА по рукопашному бою, – улыбнулся Кржижановский. – Давайте присядем, что ли… Эй, товарищ, подвиньтесь чуток… А в каком звании, если не секрет, под чьим командованием?

Этак он меня сейчас втянет в расспросы, так что я сам запутаюсь. Не зная местных реалий, довольно легко попасть впросак.

– Не спрашивайте, военная тайна, – понизив для солидности голос, сказал я. – Служба в секретном подразделении не предполагает широкой огласки.

– Понял, – так же тихо ответил комбриг и перешёл на другую тему: – Вас били?

– Было дело. Не то чтобы сильно, но завтра обещали продолжить.

– А меня ещё нет, но угрожали, требовали написать донос на самого себя, что я якобы являюсь врагом народа и провожу на своей должности вредительскую деятельность. Какая чушь! Мне бы только до товарища Сталина добраться, уж он бы разобрался.

– И как вы собираетесь добираться?

– Моя супруга должна позвонить товарищу Молотову. Может, даже и он сможет решить мой вопрос, разобраться с этой глупой ситуацией.

– Почему же глупой? Тысячи командиров и сотни тысяч простых, также ни в чём не повинных людей были уже расстреляны или оказались в лагерях. Хотите сказать, что это была ошибка, что советское руководство ошибается?

Комбриг отстранился от меня, в его взгляде появилась настороженность.

– А откуда вы взяли эти цифры?

Вот блин, народ-то тут, похоже, и не в курсе.

– Методом простого подсчёта, используя арифметическую прогрессию. Где-то знакомого арестовали, где-то в газете напечатали, по радио сказали… Вот и прикидываешь, сколько могло набежать в общей сложности. И цифры получатся серьёзные, поневоле задумаешься, не по ошибке ли людей под одну гребёнку метут?

– Советское руководство не может ошибаться, – покачал головой комбриг. – Только виновные несут заслуженное наказание.

– То есть вы считаете себя виновным? Нет? Но ведь ошибки быть не может, сами же только что об этом сказали.

– Ну… Может, за редким исключением.

– Поверьте, каждый оказавшийся на вашем месте считает, что именно с ним ошиблись и что правда восторжествует. Только когда их ведут по расстрельному коридору, они начинают понимать, что дело пахнет керосином. Да только уже всё, поздно пить боржоми, если почки отвалились. Так что оставь надежду, всяк сюда входящий, – процитировал я фразу из Данте, которая позже приглянется руководству какого-то фашистского концлагеря. – Кстати, как часто у вас тут кормят? А то с утра не емши, кишка кишку грызёт.

– Ужин уже был, теперь только утром, – пробормотал взгрустнувший после моей отповеди комбриг. – Но ведь есть же случаи, когда ошибка выяснялась и человеку возвращали свободу, звание…

– Один на тысячу? Может, и есть, если заступается кто-то из больших начальников. Так что будем лелеять наш шансик на заступничество. А по-хорошему все эти репрессии – государственная доктрина. Трудно понять, чего добиваются Сталин и… и Ежов. – Насчёт фамилии нынешнего наркома внутренних дел я мог и заблуждаться, всё-таки Ягода, Ежов и Берия как-то шустро меняли друг друга и даты их пребывания во главе наводящей на простых граждан ужас организации стёрлись в моей памяти. Но, к счастью, с фамилией Ежова я, кажется, угадал, потому что моя фраза не вызвала у собеседника удивления и тем паче подозрения. – Но за несколько лет репрессий поменялся практически весь командный состав РККА и НКВД. Причём убирают профессионалов, а назначают порой малограмотных выскочек, – почти цитировал я по памяти вычитанное когда-то в периодике. – Вы же, наверное, и в Гражданскую повоевали?

– Так точно, и даже империалистическую захватил. Служил в звании подпоручика.

– Видать, и это припомнили? Молчите? Значит, припомнили.

– Но в Гражданскую я был красным командиром!

– Это уже мало волнует тех людей, которые решили отправить вас сюда. Вполне вероятно, донос на вас накатал какой-нибудь ваш заместитель, метящий на ваше место.

– Егоров? Нет, что вы, он точно не мог.

– Ну, может, правда когда-нибудь и вскроется, но не факт, что вы уже будете в состоянии отомстить негодяю. В лучшем случае отделаетесь лагерями, хотя и там есть шанс протянуть ноги. Ещё не подписали признательные показания?

– И не буду! Почему я должен клеветать на самого себя?!

– Будете. Никто ещё не выдерживал их пыток… Опять же, за редким исключением. Говорите, вас ещё не били? Вот как начнут бить, так сразу вспомните мои слова… А у вас тут, кстати, как спят, в пересменку?

– Да, по очереди, мест на всех не хватает. Но вы новенький, после допроса, думаю, вам уступят.

В общем, определились с местом моего ночлега, и вскоре, несмотря даже на тусклый свет из-под потолка лампочки в пятнадцать свечей, я провалился в первый свой сон в прошлом.

Глава 2

То ли снилось что-то, то ли нет… Утром, когда раздался стук в железную дверь, возвещающий о прибытии утренней баланды, которую блатные обзывали шлюмкой, я всё ещё сладко дрых, аки невинный младенец. Впрочем, таковым и являлся, как и большинство несчастных, оказавшихся со мной в одной камере Бутырки. Не обращал даже внимания на «парашютистов», то бишь клопов, изрядно покусавших свежее тело. Проснулся, когда меня кто-то легко потрепал за ногу. Оказалось, давешний комбриг.

– Я в вашу посуду каши взял, правда, она уже остыла.

Пшёнка и мутный чай. Не мой привычный завтрак с тостами и кофе, но я так проголодался, что и совсем чуть-чуть подсоленную кашу на воде схомячил за один присест да ещё и ложку облизал до состояния идеальной чистоты.

Пока ел, Кржижановский негромко проинформировал, что всю ночь он и ещё один товарищ, бывший военный инженер Куницын, присматривали, чтобы уголовники чего со мной во сне не учинили. Комбриг даже подобрал брошенную мной заточку. Но Костыль и его поредевшая банда никаких инсинуаций в мой адрес не предпринимали. Пока, во всяком случае.

Кстати, в камере имелось ещё несколько уголовных элементов, но те были мелкими сошками, сами побаивались Костыля и старались от него как-то дистанцироваться, кучкуясь собственной компанией. Это хорошо, иначе, объединись они с костылёвскими, мне и моим новым товарищам пришлось бы тяжко.

– Тогда давайте меняться, – сказал я. – Вы ложитесь на моё место, а я буду за вами приглядывать… Нет-нет, заточка мне не нужна, оставьте себе, я и без неё справлюсь, если что.

Тем временем за столиком у окошка Костыль и его два подельника, опасливо косясь в мою сторону, курили в круг самокрутку и играли в карты. Святцы – всплыло в памяти жаргонное название игральных карт. Да, теперь придётся их запоминать, словечки-то блатные, могут и пригодиться. Если, конечно, не расстреляют, чего мне категорически не хотелось бы.

Делать было нечего, почему бы не продумать линию поведения на грядущих допросах? Шляхман обещался сегодня наведаться, и предчувствие этой встречи поселило в моей груди неприятный холодок. Бить будут однозначно, но и помимо этого у нынешних палачей богатый арсенал. Кое-что из когда-то прочитанного о методах допроса в годы репрессий отложилось в моей памяти, и эти знания оптимизма мне не прибавляли.

Может, сразу сознаться, не дожидаясь, пока сделают инвалидом? Один хрен напишут сами всё за меня, если уж приспичит. Просто, наверное, этому Шляхману по кайфу заставить меня сдаться, сломаться, доказать саму себе и своим подручным, что он крутой следак. М-да, положение – не позавидуешь. Почему не закинуло в XIX век, например, или вообще во времена Владимира Мономаха? А лучше – во времена хрущёвско-брежневской «оттепели», там точно было бы полегче. А теперь в лучшем случае лагерем отделаешься – что-то не очень обрадовался Шляхман известию о моём прибытии из будущего. Тем более какой-то Реденс там фигурировал, видно, он и дал команду этому следователю с нерусской фамилией взяться за меня со всей ответственностью. То есть до товарища Сталина мне, судя по всему, не добраться. Хотя не факт, что и он мне поверил бы. Чего доброго, вообще дал бы приказ расстрелять. Нет человека – нет проблемы.

– Череп, бороду шьёшь, – донёсся до меня голос Костыля.

Я повернул голову. Это он к лысому подельнику, похоже, обращается, который тут же растопырил пальцы:

– Костыль, ты чё?! Чё за гнилой базар, в натуре?

– Думаешь, я не просёк, что у тебя бубновый туз в шкерах заныкан?

– Гонишь, нах! На, гляди, где туз?!

И картинно задрал штанины, обнажая волосатые ноги, обутые в стоптанные ботинки без шнурков. Неизвестно, чем бы у них там всё закончилось, но в этот момент распахнулась входная дверь, и нарисовавшийся в проёме надзиратель крикнул:

– Сорокин, на выход!

В груди неприятно кольнуло и, к моему удивлению, вместе со мной к двери направился ещё один мужичок.

– Сорокин Ефим, – уточнил надзиратель.

Понятно, это мой однофамилец рванулся. Я был бы, честно говоря, не против, если бы вызвали не меня, но и мой однофамилец, услышав имя, облегчённо вздохнул. Ладно, бедолага, буду отдуваться за нас двоих. А второму Сорокину я порекомендовал приглядеть за всё ещё спавшим Кржижановским. Мол, если что – толкай комбрига, а ежели не углядишь, вернусь и спрошу по полной. Мужичок закивал, обещая всё чётко выполнить.

На этот раз обошлось без наручников. Странно, в прошлый раз я продемонстрировал, что меня лучше не трогать, поскольку могу дать сдачи. Откуда такая самоуверенность?

В комнате для допросов я обнаружил не только Шляхмана с обиженным на меня Рыковым, но и какого-то сотрудника НКВД, сидевшего в сторонке, нога на ногу. Исходя из моих скромных познаний, три ромба в петлице соответствовали званию комиссара госбезопасности какого-то там ранга. В любом случае званием он был повыше моего следователя, потому что Шляхман поглядывал на него уважительно. Внимание привлекали и наколки на его руках, особенно якорь на правой. Из моряков, что ли… Небось был каким-нибудь анархистом.

– Ну что, Сорокин, подумали?

– Над чем, гражданин следователь?

– Над тем, стоит ли признаваться в антигосударственной деятельности. Троцкизм или шпионаж? А? Что молчите? Кстати, мы тут потрясли кое-какие архивы, отыскали трёх Ефимов Николаевичей Сорокиных примерно вашего возраста, однако ни один под внешнее описание не подходит. Так как ваша настоящая фамилия?

Мне это уже начинало надоедать. Всё по кругу, решили, видимо, измором взять. Как-то мне довелось проходить в числе подозреваемых в деле со смертью делового партнёра. Там тоже следак попался дотошный, всё предлагал мне взять вину на себя. Мол, в организме покойного обнаружен сильнодействующий яд, а его смерть вам была выгодна по ряду причин. Признайтесь – и получите минимальный срок. Не уболтал, тем более что я действительно никого не травил. Потом выяснилось, что его на тот свет отправила собственная жёнушка, заподозрив в измене. А вот возьми я вину на себя – и чалился бы по «мокрой» статье, пусть даже с минимальным сроком. И бизнесу моему пришёл бы трындец, и пятно на биографии на всю жизнь.

– Сорокин моя настоящая фамилия, Ефим Николаевич. И от своих прошлых показаний я не отступлю.

– А почему в камере представились инструктором РККА? Да ещё и подследственному Фомину ключицу сломали.

– Может, я и есть инструктор РККА и служу в секретном подразделении? Настолько секретном, что не имею права разглашать сведения о себе.

– А вы интересный фрукт, – наконец произнёс сидевший в тени незнакомец. – Позвольте представиться: первый заместитель наркома внутренних дел СССР Михаил Петрович Фриновский.[1] Я тут, честно говоря, немного по другим делам заезжал, но встретил Василия Иосифовича, который рассказал мне о вашем случае. И он меня заинтересовал. Не каждый день к нам попадают путешественники во времени, так что решил заглянуть на допрос. Конечно, в фантастические истории такого рода поверить достаточно трудно, но, что интересно, даже по отпечаткам пальцев следствию пока не удалось выяснить ваше прошлое. Словно и в самом деле прибыли из XXI века. Кстати, как там, в будущем? Через сколько лет коммунизм установится на планете?

Издевается, что ли, или впрямь интересуется? Во всяком случае, по его непроницаемой роже трудно было определить.

– Хотите правду? Что ж, слушайте.

И вкратце рассказал, что через четыре года на СССР без объявления войны нападёт фашистская Германия. Что самая кровопролитная война в истории продлится почти четыре года и мы потеряем 20 миллионов людей. Однако Советский Союз восстанет из руин и станет одной из сильнейших держав в мире, во многом благодаря своему ядерному статусу, а нашим главным соперником будет ещё одна ядерная держава – Соединённые Штаты. Что в странах Восточной Европы установится социалистический строй. Что в 1953-м не станет Сталина, а ему на смену придёт Хрущёв, который тут же возьмётся за развенчание культа личности вождя народов и реабилитацию невинно репрессированных (ну извини, Никита Сергеич, ежели я тебя подставил). О расстреле Берии, как и о высшей мере его предшественнику Ежову, я решил умолчать, мало ли… Что затем Хрущёва сменит Брежнев, это будут самые спокойные годы в истории СССР. Пусть «эпоха застоя», однако многие мои современники пенсионного возраста, да и некоторые помладше, не отказались бы в неё вернуться.

Что в середине 80-х Горбачёв затеет перестройку, которая станет началом конца моей страны, а довершит всё Ельцин. Наши бывшие союзники по соцлагерю тут же переметнутся на сторону новых, западных «друзей». И Россия, которая скатится до состояния страны третьего мира, реально станет колоссом на глиняных ногах, и лишь наличие ядерного арсенала всё ещё будет оставаться сдерживающим фактором.

– А затем Ельцина сменил выдвиженец силовых структур Владимир Путин, и страна начала укреплять свои позиции на международной арене. На момент моего попадания в это время Путин был у власти, почитай, семнадцатый год, если не считать четыре года символического нахождения в роли Председателя Правительства Российской Федерации, когда он всё так же, по существу, управлял страной.

На какое-то время в допросной воцарилась тишина. Я даже слышал раздающиеся за дверью шаги надзирателя.

– Да-а, интересные вещи вы нам рассказали, гражданин Сорокин, – нарушил молчание Фриновский. – Записал всё, Шляхман? Что же это, выходит, товарищ Сталин устроил культ личности? И якобы невинных людей велел расстреливать и ссылать в лагеря?

– Не все из них, конечно, были невинными, но сотни тысяч пострадали ни за что. Если верить нашим историкам, – тут же добавил я.

– Историкам, значит… Ну-ну.

Фриновский поднялся и, заложив руки за спину, остановился в метре от меня. Мне пришлось глядеть на него снизу вверх. Ничем с виду не примечательное лицо чуть полноватого человека с короткой стрижкой. Вот только в глазах сквозил такой металл, что я словно почувствовал исходящий от этого человека могильный холод.

Не успели в моей голове промелькнуть все эти мысли, как короткий боковой удар в скулу отправил меня на цементный пол. Ох ты ж ни хрена себе, ударчик-то у этого козла поставленный. А под глазом, чувствую, уже наливается гематома. Медленно поднявшись, посмотрел на как ни в чём не бывало стоявшего в прежней позе Фриновского.

– Вот как с такими надо, Шляхман, а ты всё политесы разводишь, – процедил заместитель Ежова, не сводя с меня ледяных глаз. – Он тебе тут сказки рассказывает, а ты и уши развесил. Я этих паскуд за версту чую, ещё с революции, и ставил к стенке без всяких рассусоливаний.

Я слушал его и думал: врезать сразу в ответку или обождать? Они-то привыкли иметь дело с безропотными подследственными, а я молча терпеть насилие над собой не намерен. И по хрен, что отметелят до потери пульса, зато будут знать, как поднимать руку на российского спецназовца.

– Виноват, товарищ заместитель народного комиссара! – вытянулся в струнку следак.

– Виноват… Разучился допросы вести? Я по его морде вижу – засланный казачок.

И без предупреждения – ещё один удар. Впрочем, на этот раз я уже ждал такой подлянки, а потому в последний миг уклонился и, не мудрствуя лукаво, зарядил Фриновскому в печень. Тот, выпучив глаза и глотая ртом воздух, стал медленно оседать на пол. Не успел я осознать сам факт того, что применил физическое насилие к самому заместителю народного комиссара, как мне сзади прилетело по почкам.

Хорошо так прилетело, в глазах тут же потемнело, и мне уже стало не до угрызений совести. Затем я ощутил себя вновь лежащим на холодном полу, а мои многострадальные бока в это время отбивали чьи-то сапоги. Я лишь постарался принять позу эмбриона, чтобы хоть как-то снизить эффективность ударов.

– Ладно, хватит, а то сдохнет прямо здесь, – услышал я голос Фриновского. – Сорокин, встать!

Я, пошатываясь, кое-как принял вертикальное положение, вытирая рукавом футболки сочащуюся из носа кровь. Неплохо меня обработали, неплохо… Кажется, ещё и по зубам досталось. Вроде не выбили, но надо будет потом произвести ревизию состояния моих многострадальных зубов.

– Давай его в камеру, и будешь мне лично докладывать, как идёт следствие, – обернулся Фриновский к Шляхману.

Последний распорядился, и меня, нетвёрдо стоявшего на ногах, отконвоировали. Голова кружилась, мутило, и хотелось в этот момент только одного – чтобы сознание отключилось и не возвращалось как минимум в течение ближайших десяти часов. Но, как назло, в забытье впасть не получилось.

Тем временем чьи-то заботливые руки уложили меня на шконку, кто-то стал протирать влажной тряпкой кровоточащие раны, а в общем бубнёже я разобрал голос комбрига Кржижановского:

– Нельзя же так с человеком, пусть даже он и подозревается в шпионаже или вредительстве. Есть же закон!

– Ага, закон-то – что дышло, как поворотил, так и вышло. – Это уже вроде Костыль прорезался.

Блин, и на спине лежать больно, и на животе, и на боку. Слева, кажется, пара рёбер дала трещину – при глубоком вдохе болело немилосердно. Надеюсь, хоть не сломаны. Языком повозил во рту… Один нижний зуб чуть качается, остальные вроде ещё крепко держатся. Ну хоть спасибо, что без зубов не оставили. Гигиене полости рта я с детства уделял особое внимание, даже в чеченской командировке не расставался с зубной щёткой и зубочистками. Причём, по примеру некоторых голливудских персонажей, постоянно перекатывал одну зубочистку во рту. Второй день без зубной щётки меня немного смущал, и ещё неизвестно, когда она вообще у меня появится, хотя по сравнению с той переделкой, в какую я угодил, это было сущим пустяком.

– Ну чё, инструктор, отмахался? – снова Костыль. – Теперь ты в моей власти. Щас подумаем, как тебя лучше попользовать…

– Шёл бы ты отсюда, Костыль, подобру-поздорову, – охолонил его твёрдым голосом Кржижановский.

– Опа! Ты чё, комбриг, белены объелся, в натуре? Совсем страх потерял?

Повернув голову, вижу, как Феликс Осипович выпрямляется, оказавшись на голову выше настырного уголовника, чьи двое подельников разом напрягаются. Но вижу, что и вокруг комбрига начинает кучковаться народ с лицами, наполненными решимостью. Ага, а Костыль, оказывается, струхнул, глазки-то забегали.

– Ты что же, думаешь, мы тут так и будем терпеть твои выходки? – грозно вопрошает комбриг. – Не сумеем дать достойный отпор?

– Ладно-ладно, не кипешуй, комбриг, – стушевался Костыль. – Никто твоего кента трогать не собирается, это мы так, шуткуем.

И в сопровождении двух быков двинулся в «блатной угол». Фух, отлегло! Воспользовавшись моей беспомощностью, и впрямь могли сотворить со мной что-нибудь. Понятно, грыз бы глотки врагов зубами, но, так или иначе, сила сейчас на их стороне. И если бы не Кржижановский… Обязан я ему теперь, очень обязан.

– Спасибо, товарищ комбриг, – выдавил я.

– Да не за что, это вам спасибо, товарищ инструктор, что подняли ил со дна нашего болота, показали им вчера, где раки зимуют. А то, видишь ли, установили тут свои порядки… Я смотрю, вам сегодня крепко досталось.

– Да уж, так меня ещё не били. Рёбра, гады, поломали, почки тоже, похоже, отбили.

То, что почки отбитые, я убедился во время посещения параши, куда кое-как, не без помощи добрых людей, всё-таки добрался. Правда, нужду справлял за занавеской один. Без особой радости наблюдая за красноватой струёй, с тоской думал, что же меня ещё ждёт? И похоже, ничего хорошего. Если уже после двух дней допросов такое со мной сотворили, то дальше будет только хуже. Если и до смерти забьют, то закопают где-нибудь на окраине Москвы в братской могиле и даже креста не поставят. Ох ты ж боже мой! За что меня так угораздило-то?!

Баландёр принёс обед: баланду с куском хлеба на брата, овсяную кашу с куском настолько просоленной селёдки, что жгло рот, и по стакану светлого чая. Кусок сахара выдавали отдельно, и многие предпочли припрятать его до лучших времён. А я кроить не стал, тут же опустил в ещё горячую воду. Не так же грызть, как некоторые. Чудо, что челюсть не сломали, удары у этого Фриновского весьма чувствительны. Хотя самым твёрдым из пайка помимо сахара был кисловатый хлеб, но и его можно размочить.

Невольно вспомнилось, как в детстве бабушка крошила мне хлеб в тарелку с молоком и я за обе щеки уминал эту тюрю. Эх, где ты, моё беспечное детство, которое уже не вернуть…

После обеда рядом со мной присел немолодой интеллигентного вида товарищ.

– Куницын Степан Порфирьевич, артиллерийский инженер, – представился он.

– Очень приятно, Сорокин, – пожал я протянутую руку.

– Хотел выразить вам свою признательность.

– За что?

– За то, что поставили на место этих уголовников.

– Ах вон вы о чём… Да не за что, рад, что пробудил ваше общество от спячки своим примером, – усмехнулся я. – И вам спасибо, что прикрываете меня теперь, когда я немного не в состоянии постоять за себя.

К нашей беседе присоединился комбриг. Как-то невольно они двое переключились на воспоминания, и Куницын спросил меня:

– А вы, Ефим Николаевич, сами-то откуда родом будете?

Блин, как бы ответить, чтобы не запалиться?.. Сам-то я из Подольска, но мало ли, вдруг здесь кто-нибудь тоже из подольских, начнут ловить на нестыковках. Всё-таки Подольск 2017-го и 1937-го – две большие разницы. Ладно, если что, сошлюсь на секретность.

– Из Подольска я.

– Из рабочей семьи?

– Отец у меня железнодорожник был, умер, а мать портнихой работала.

Тут я малость приврал. Отец у меня до выхода на пенсию был кадровым офицером, дорос до подполковника. А мать в политотделе служила машинисткой. Когда мне было три года, отца перевели служить в ГСВГ,[2] куда он полгода спустя привёз и нас с матерью. Там я вполне сносно насобачился шпрехать на языке аборигенов, это знание мне пригодилось годы спустя во время контактов с немецкими бизнесменами. В 1989 году в рамках объявленного Горбачёвым плана одностороннего сокращения Вооруженных сил СССР из Западной группы войск был выведен и расформирован в том числе и десантно-штурмовой батальон под командованием моего отца. Мы осели в Подмосковье, а через два года батя вышел на пенсию.

К счастью, после этого вопросы о малой родине закончились, и мы начали обсуждать наше будущее. Оба моих собеседника были уверены, что следователи во всём разберутся и вскоре они окажутся на свободе и будут восстановлены в правах и званиях.

– Наивный вы народ, – покачал я головой. – Не хочу пугать, но отсюда вас вряд ли выпустят. Либо расстрел, либо, в лучшем случае, лагеря.

– Опять вы за своё, товарищ Сорокин, – вздохнул Кржижановский. – Ну нельзя же быть настолько пессимистичным, нельзя же так категорично не верить в справедливость!

– Действительно, – присоединился артиллерист. – Я вчера невольно подслушал ваш разговор и кое в чём вынужден не согласиться…

– Я вас понимаю, – предвосхищая аргументы собеседника, перебил я. – И не собираюсь вас переубеждать. Просто, когда вам зачитают приговор, вспомните наш разговор.

Между тем Костыль со товарищи затеяли чифирь. Делали они его оригинально. Приоткрыли окошко, под которым на полу развели самый настоящий костерок из тряпок и газет, пристроили на него кружку с водой и, когда вода закипела, бросили в неё несколько щепоток чёрного листового чая, хранившегося в плотной бумаге. После закипания сняли с огня, накрыли сверху донышком другой кружки. Сняли её через пятнадцать минут, и по «хате» поплыл характерный запах.

Уголовники пили напиток по очереди, заодно пуская по кругу самокрутку, видно для усиления воздействия. Курить я пробовал ещё до армии, не понравилось, так и не научился. А вот крепкий чай уважал, научился пить его в Чечне и, предложи мне Костыль сейчас хлебнуть чифиря, может, и не отказался бы.

– На прогулку! По двадцать человек.

Дверь со скрипом отворилась, и первая группа во главе с Костылём и его подельниками отправилась дышать свежим воздухом. Я от прогулки отказался, и мои новые знакомые ушли гулять без меня. Ещё одним, кто не пошёл на прогулку, был лётчик Ян Рутковский, вернувшийся весной из Испании. Он лежал по соседству, у него после избиения на допросе с неделю назад отказали ноги, вернее, он передвигался, но маленькими шажками, как я недавно до параши. И тоже всё началось с отбитых почек. Как бы и самому преждевременно не стать инвалидом. А в медсанчасть его почему-то не переводят. У-у, звери!

Глядя на этого молодого здорового парня, я его искренне жалел. Вся-то вина лётчика была в том, что, вернувшись из испанской «командировки», он раскритиковал конструкцию наших истребителей. Вот буяна и упекли сюда, и дальнейшая его судьба не выглядела особо весёлой. Если в СИЗО не загнётся, скорее всего, загнётся в лагере. А то и расстреляют за антисоветскую агитацию, которую ему инкриминируют, где-нибудь в подвальном коридоре.

Делать было нечего, время спрессовалось в одну вязкую, как кисель, субстанцию. По праву больного меня никто из сокамерников не тревожил, и я мог хотя бы насладиться лежанием на жёстком матрасе, разглядывая нацарапанные на стенах надписи. Тут, судя по всему, не красили стены с дореволюционных времён. Глаза, один из которых был прилично затёкшим, натыкались на даты, самая старая относилась к 1897 году. «Гога из Тифлиса – 1897», а чуть ниже те же цифры и надпись, сделанная грузинской вязью. Нацарапать, что ли, ради смеха – «Здесь был Ефим Сорокин, родившийся в 1980 году, в год проведения Московской олимпиады»… То-то сидельцы затылки будут чесать.

Периодически кого-то вызывали на допрос, кто-то возвращался изрядно побитым, а двое из вызванных и вовсе не вернулись, и этот факт не внушал мне и другим оптимизма.

Настало время ужина. Блатные, как обычно, кучковались на примыкающих к окну нарах, и я приметил, что они там о чём-то перешёптываются, изредка бросая взгляды в нашу сторону.

– Затевают какую-то пакость, – негромко проинформировал я комбрига. – Ночью нужно быть готовыми ко всему.

– Установим поочерёдное дежурство, – также тихо ответил Кржижановский. – Нас уже несколько человек набирается из военных, да и остальные из сочувствующих, так что дадим вам отоспаться, справимся своими силами.

Как и вчера перед сном, свет выключили где-то часов в одиннадцать вечера, и камера погрузилась в темноту. Слабый луч лунного света, падавший в зарешечённое оконце, и тлеющий красным кончик папиросы из блатного угла – вот и всё освещение. Хорошо хоть, фрамугу приоткрыли, а то бы вся камера провоняла табаком. Запасы махорки у них, наверное, солидные, небось кореша с воли передают.

Сон не шёл. Сокамерники ворочались, что-то бормотали, разговаривали… Правда, постепенно всё же затихали. О том, сколько прошло времени после отбоя, можно было только догадываться. А мне всё равно не спалось. Ныли побои, в боку ломило, нужно показаться медику, может, хоть какую-то фиксирующую повязку на рёбра наложит, а ещё лучше, если в больничку определят.

Я закрыл глаза, пытаясь всё же уснуть. Видно, с закрытыми глазами у меня обострился слух, потому что я расслышал какое-то шевеление в «блатном углу». Открыл глаза – и различил в сумраке три крадущиеся в нашу сторону тени. Чуть толкнул лежавшего рядом комбрига, тот стиснул моё запястье: мол, всё вижу, нахожусь в полной боевой готовности.

Я смотрю в щёлочку из-под опущенного века правого глаза, левый и так заплыл. Надеюсь, Кржижановский тоже догадался прикрыть веки, не сверкать белками глаз в мутном лунном свете.

Тени совсем рядом, объясняются знаками. В руке одного из них виден какой-то слаборазличимый предмет, похоже очередная, сделанная из «весла» заточка. У них тут склад, что ли?!

– Бей блатных!

Я даже вздрогнул от неожиданности. Крик комбрига поставил на уши, показалось, разом всю камеру. Началось какое-то броуновское движение, кто-то закричал, послышались звуки борьбы, пыхтение, чей-то болезненный вскрик, матерщина и возня под шконкой. Я пытался что-то разглядеть, но в такой суете это занятие выглядело крайне бесперспективным.

И тут неожиданно загорелась забранная в сетку лампочка под потолком. Куча-мала моментально рассосалась, а в освободившемся пространстве на полу я увидел долговязого уголовника, лежавшего без движения. Его двое подельников – Костыль и шрамированный по кличке Рубец – успели отползти в свой угол. Обоим досталось прилично, но их жизни ничего не угрожало, тогда как из-под долговязого натекала лужа крови. Похоже, блатарю проломили голову. Интересно чем? Разве что ногами, больше нечем.

Дверь распахнулась, и в помещение влетело пятеро вооружённых револьверами надзирателей.

– Всем встать! К стене!

Пришлось подчиниться даже нам с «испанцем». Единственным, кто не мог выполнить распоряжение, был долговязый. Один из вертухаев с двумя красными поперечными полосками в петлицах склонился над ним, приподнял за волосы голову, отпустил её, отчего она с глухим стуком вернулась в прежнее положение, проверил пульс и озвучил вердикт:

– Ещё живой. Романцев, Сидоров, схватили быстро и в санитарный блок. Там сегодня Пущин дежурит, пусть посмотрит, может, его в госпиталь надо отвезти. Если что, поедете с ним. Ежели вдруг окочурится, тело привезёте обратно. – Когда покалеченного унесли, надзиратель спросил: – Кто это сделал?

Ответом ему была тишина.

– Ещё раз спрашиваю: чьих рук работа?

– Сам он с шконки упал, – раздался чей-то голос.

– Кто это сказал? Шаг вперёд.

От стенки отлепился невысокий мужичонка лет сорока пяти – пятидесяти с небритой, впрочем, как и у всех здесь, физиономией.

– Фамилия?

– Куприянов.

– В карцер его. Остальным спать, завтра с вами следователи разбираться будут.

Вот так вот, особо не заморачиваясь. Понял, что ни от кого сейчас правды не добьётся, решил хотя бы на одном отыграться, не вовремя предложившем свой вариант физического увечья уголовника. Несчастный Куприянов в моих глазах выглядел сейчас новоиспечённым Иисусом, взявшим на себя грехи пусть не всего человечества, то хотя бы одной камеры.

До утра я так и не сомкнул глаз, как, вероятно, и все остальные. После завтрака Костыля увели на допрос, подозреваю, что в связи с ночным происшествием. Возможно, он был обычной наседкой и регулярно стучал начальству изолятора на сокамерников. Даже, скорее всего, так и было. Вернулся блатной примерно через час, с непроницаемой физиономией, на которой красовался фингал вроде моего. Но это было результатом ещё ночных разборок.

А мне стало чуть лучше, кровь с мочой уже не шла, и я даже нашёл в себе силы посетить баню. Туда тоже водили небольшими группами по двенадцать человек. Баня была основательная, с кафельными стенами, а около печей трещали сверчки, придавая помывке какой-то сюрреалистический колорит. Мылился я аккуратно. Не в том смысле, что боялся уронить мыло, потому что нагибание за ним в такой среде известно к чему могло привести (хотя блатные и мылись в другой группе). Просто левый бок превратился в сплошной синяк, и каждое прикосновение к нему причиняло серьёзный дискомфорт. После помывки показал его надзирателю, заявив, что рёбра сломаны, и попросился к врачу.

– Точно сломаны? – недоверчиво спросил молодой охранник.

– Клянусь здоровьем товарища Ежова!

– Ты, это, думай, что говоришь-то, – заозирался парень. – Ладно, пойдём отведу.

В медсанчасти меня осмотрел всё тот же, похожий на дедушку Калинина, врач с седоватой бородкой клинышком, который встречал меня во время поступления в Бутырку.

– Рёбра сломаны, говорите?

– Скорее треснули, насколько я могу судить.

– А мне сказал, что сломаны, – вскинулся вертухай.

– Сейчас выясним, – успокоил его врач.

Пропальпировав мой бок, «Калинин» покачал головой:

– Действительно, в двух рёбрах трещины. Вы, случайно, не медицинский заканчивали? Политехнический? Ну, тоже хорошо, уважаю образованных людей.

Туго обернув мой торс бинтом, на прощание посоветовал по возможности соблюдать покой, лишний раз не наклоняться, а через неделю пообещал посмотреть меня снова.

– Ну, если следующий допрос будет таким же, как предыдущий, то, боюсь, не только треснутых, но и сломанных рёбер прибавится, – грустно пошутил я.

– Я постараюсь донести до сведения вашего следователя, что физические методы допроса до добра не доведут.

– Вашими бы устами…

А из медсанчасти меня отконвоировали к местному парикмахеру. Одноглазый умелец за десять минут ручной машинкой обкорнал мою шевелюру, превратив её в ёжик.

– Брить пока нечего, – сказал он. – Всё равно бритвы нет, этой же машинкой и брею, вернее, состригаю усы и бороду. Так что через пару недель, ежели не расстреляют или по этапу не уйдёшь, жду у себя. А пока свободен.

В тот же день побывал и на прогулке. Вывели нашу группу во внутренний дворик, в углу которого высилась, как мне объяснил артиллерийский инженер, знаменитая башня Пугачёва, где, по преданию, сидел сам Емельян Иванович. И вроде в этой башне приводят в исполнение приговоры, то бишь расстреливают тех, кому вынесен окончательный и бесповоротный приговор.

– А затем тела на грузовике отвозят к крематорию, сооружённому в бывшей кладбищенской церкви преподобного Серафима Саровского, – проинформировал Куницын.

– Да минет нас чаша сия, – мелко перекрестился примкнувший к нашей прогулочной группе коренастый Василий.

Следователи кололи его на признание в антисоветской деятельности и в создании у себя в деревне в Рязанской губернии троцкистской ячейки. Смех и грех! Этот набожный крестьянин, насколько я изучил его за несколько дней, совместно проведённых в камере, понятия не имел, кто такой Троцкий. А вся антисоветская деятельность заключалась в ударе по физиономии комиссара, когда тот с парой красноармейцев приехал забирать у многодетного Василия последние запасы зерна.

Глядя на зарешечённое небо, как-то резко взгрустнулось. Ещё два дня назад я взлетал под облака, чтобы провести несколько секунд в свободном полёте, а сейчас могу видеть лазурную синеву только сквозь решётку.

А вернувшись с прогулки, обнаружил в камере пополнение. К нам подселили не кого-нибудь, а бывшего начальника ростовского рынка по фамилии Станкевич. Плечистый мужик с рыжей бородкой оказался на редкость разговорчивым и тут же поведал свою историю, из которой выяснилось, что все женщины по своей сути… бляди.

Начал издалека, с 1918 года, когда он был военкомом в небольшом уездном городе. Там-то по весне он и влюбился в одну симпатичную девушку. Поселились молодые в доме бывшего купца, который со всеми пожитками сбежал чёрт знает куда, а вернее всего, за границу. Хорошо хоть, мебель оставил.

Впрочем, счастье длилось недолго. Шепнули Станкевичу, что благоверная ему изменяет с начальником продовольственной базы.

– Ну и решил я её проверить. Сказал, что отправляюсь в рейд на неделю бандитов ловить, она меня проводила, накрыв на стол перед отъездом «шрапнель» с воблой. Выехал на другой конец города, оставил каурого у знакомого, а сам огородами домой. Сижу под окнами, жду. И вот где-то ближе к полуночи появляется жёнушка, встречает у калитки начпрода, и они тут же начинают целоваться.

– А ты их шашкой? – спросил кто-то.

– Была такая мысль, но подумал, что не стоит торопиться. В общем, они в дом, а я сапоги долой, чтобы шпорами не звенеть, и в кухонное окно. Гляжу: а они уже в столовой, и на столе яичница, утка жареная да бутыль самогона. Ну, думаю, тварь ты этакая, меня, значит, под бандитские пули послала, накормив «шрапнелью» с воблой, а любовника самогоном с уткой привечаешь! Да и что за любовник: пузо как бочонок, голова лысая, нос картошкой… Неужто я в постели так плох? Обида взяла, братцы. И как только они в спальню переместились, тут уж я маузер наголо! Они, понятное дело, чуть там же с перепугу богу душу не отдали. А я их в столовую в одних рубахах под конвоем, садитесь, говорю, доедайте, чё ж добру пропадать. Влил в глотку начпроду оставшийся самогон, да так без порток на улицу его и отправил. А жену свою несознательную нагайкой отходил. Дали мне в тот раз строгий выговор с занесением в личное дело и отправили на фронт.

Примерно в том же духе была история и второй жены. На третий раз наш герой решил взять в жёны девицу из глухой деревни, понадеявшись, что в простоте своей она не станет ему изменять. К этому времени Станкевич занимал на первый взгляд скромную, но всё же небездоходную должность заведующего колхозным базаром в Ростове-на-Дону. И возникла у него преступная идея, заключавшаяся в том, чтобы сделать крупную растрату или хищение, затем полученное припрятать, сесть на пару лет в тюрьму, а после освобождения жить в своё удовольствие. Первая часть плана прошла без сучка без задоринки: в 1933 году его посадили, правда, впаяли не два, а четыре года, а так как друзей в городе хватало, то отбывал он срок завхозом Ростовской тюрьмы, имел пропуск и раз в неделю приходил и ночевал дома. За это время жена родила ему даже двоих детишек, которых хоть и после некоторой заминки, однако же зарегистрировали отпрысками Станкевича.

При этом он наивно считал, что любушка его ждёт каждый раз с нетерпением, говея перед встречей. А та оказалась ничуть не лучше своих предшественниц. Опять же, узнав об изменах от третьих лиц, Станкевич изменил график появления дома.

Дверь в квартиру в тот раз он попытался открыть своим ключом, но она оказалась запертой изнутри. Принялся стучать. Наконец жена открыла минут через пять, и вид у неё при этом был крайне растрёпанный. Оттолкнув её, ворвался в спальню, но там любовника не оказалось. Наш Отелло тут же просчитал план действий негодяя. Расчёт у последнего был прост: пока муж будет искать его в спальне, он выскочит из уборной в прихожую и даст дёру через парадную. Но Станкевич был человеком весьма искушённым, а потому сразу же к уборной и направился. Дверь оказалась заперта, но сорвать хилый крючок было делом одной секунды. Каково же было удивление обманутого мужа, когда он увидел перед собой трясущегося от страха… прокурора Ростова. Ай да жена, ай да деревенская простушка! Как бы там ни было, прокурор в одном исподнем, со штанами под мышкой вылетел в окно второго этажа. Небольшой сугроб смягчил падение, но всё же без некоторых телесных увечий не обошлось. Досталось и неверной супруге, после чего в тяжких мыслях Станкевич вернулся в тюрьму.

Прокурор, будучи не совсем дураком, о том, что имел чужую жену, умолчал. А вот отомстить всё-таки отомстил, и уже через несколько дней нашего рассказчика перевели во внутреннюю тюрьму НКВД и там взялись за него по всем правилам 1937 года.

При помощи различных подручных предметов настойчиво внушали, что он не мошенник или растратчик, а член подпольной троцкистской организации. Видя, что дело плохо и ему отобьют почки или печень, он решил пойти ва-банк. На очередном допросе заявил, что хочет сообщить следствию о своей преступной контрреволюционной деятельности, но при этом хочет умереть советским человеком и помочь органам. После чего явно повеселевший следователь вызвал стенографистку, и та принялась записывать показания:

«Меня обвиняют в том, что я троцкист, но следствие на неверном пути. Я гораздо более тяжкий преступник. Я – член троцкистско-зиновьевского центра и соучастник убийства Сергея Мироновича Кирова. В город Ростов я прибыл по заданию этого центра с целью организовать ряд диверсионных и террористических актов».

А далее он перечислил имена и фамилии тех, кто ему когда-либо насолил. Первым был ревизор, раскрывший его растрату, затем главный бухгалтер и так далее. Уже на следующую ночь было арестовано двадцать человек, и потянулась цепочка очных ставок. Конвейер заработал, практически все сознались в своей контрреволюционной деятельности и оговорили ещё кучу людей. Дело обрело громадный размах. Доложили в Москву, и последовала директива доставить соучастника убийства товарища Кирова на Лубянку.

В Москве допрос начался по отработанной схеме.

«Вы подтверждаете ранее данные показания?»

«Да, но в Ростове я не мог сказать всю правду, так как враги народа пробрались в органы НКВД и я не мог до конца раскрыть подпольную организацию».

И после вопроса: «Кто?» – он принялся перечислять имена следователей, которые его били, и в первую очередь назвал прокурора Ростова.

Через пару недель его перевели в Лефортово, военная коллегия заседала в одной из камер. Процесс проходил однотипно: подсудимого вводили четыре бойца, и председатель Военной коллегии Верховного суда СССР товарищ Ульрих[3] спрашивал имя, год рождения и задавал вопрос: «Что вы имеете сказать в своё оправдание?» Затем подсудимого выводили, а через минуту вводили снова и зачитывали приговор.

И вот вводят Станкевича в эту страшную камеру, задают тот же вопрос, и вдруг он заявляет, что все ранее данные им показания – ложь, а оговорённые им люди невиновны. И он может немедленно и неопровержимо доказать свою невиновность.

«Я – мошенник и вор, политикой не занимаюсь, нахожусь в заключении с 1933 года, срок отбываю в городе Ростове, в Ленинграде никогда не был и в убийстве товарища Кирова участвовать не мог».

Ульрих багровеет и задаёт вопрос: «Так почему же вы дали такие показания?»

«Ростовский прокурор жил с моей женой, а я его поймал и отлупил».

Это было так неожиданно, что Ульрих заинтересовался и потребовал рассказать всю подноготную, то есть с первой измены. Эффект был потрясающим – Ульрих хохотал до слёз.

В итоге дело направили на доследование, и этот рыжий теперь оказался в Бутырке. Мы тоже посмеялись над его рассказом, хоть немного расцветившим нашу камерную серость, но кто-то из бывалых трезво заметил:

– Рано радуешься. Кроме Верховной коллегии и Верховного суда есть Особое совещание НКВД, которое припаяет десять лет как социально опасному элементу, чтобы отпала охота шутить над органами.

– Ты думаешь? – погрустнел Станкевич.

Впрочем, вскоре принесли ужин, и он немного воспрянул духом. А я, выскабливая алюминиевую плошку, размышлял о превратностях судьбы. Может, в тот раз парашют не раскрылся и я разбился, а все эти приключения – в посмертии? Или кто-то, живущий за облаками, с каким-то неведомым мне умыслом отправил меня именно в этот страшный год? Может, это мне испытание свыше? А если я его выдержу и выживу, получу за это какую-нибудь награду? Одни вопросы – и никакого намёка на ответ.

Глава 3

Несколько дней меня не трогали, хотя, признаться, я каждый раз непроизвольно вздрагивал, когда дверь камеры со скрипом отворялась. Странно, но побоище простых обитателей камеры с блатными не понесло каких-либо серьёзных последствий, за исключением разве что угодившего в карцер Куприянова. Вернулся он малость отощавшим и понурым, так что все, у кого были заныканы какие-то запасы еды, тут же скинулись, и вскоре несчастный Куприянов выглядел куда более повеселевшим.

А вот Кржижановский после допроса едва стоял на ногах.

– Били, – глухо констатировал он. – Заставляли признаться во вредительстве и организации контрреволюционной деятельности, требовали выдать сообщников. Я не подписал. Зато получилось подглядеть, кто на меня донос накропал, благо бумага лежала под рукой у следователя. Подписи я не увидел, а почерк узнал. К сожалению, вы оказались правы – это был Егоров, он левша, а написан донос явно левшой, с характерным наклоном букв. Не ожидал от него, не ожидал… Вот так разочаровываешься в людях.

– А вы, если всё же совсем туго придётся, по примеру того же Станкевича укажите его фамилию в числе тех, кто ведёт скрытую антисоветскую деятельность. Глядишь, тоже на нары загремит.

– Я так не могу, это против моей совести.

– Феликс Осипович, уж в вашей ли ситуации выгораживать подонка, который на вас возвёл поклёп? Впрочем, дело ваше, но я не смог бы спать спокойно, зная, что негодяй, засадивший меня в тюрьму, живёт в своё удовольствие. А в вашем случае, скорее всего, он займёт ваше место. Будет радостно потирать потные ручонки и думать, какой же он молодец, как ловко он всё обстряпал.

В этот момент в двери открылся глазок, затем окошко, через которое подавали пищу, и мордатый надзиратель приказал:

– Всем встать возле своих шконок.

Мы без охоты выполнили команду, причём пришлось вставать по двое у каждой шконки, поскольку спать приходилось по очереди. В двери послышался скрежет проворачиваемого ключа, и в камеру вальяжно ступил, как мне тут же шепнул артиллерийский инженер, комендант Бутырской тюрьмы Михаил Викторович Попов, который раз в месяц делает обход, интересуясь положением дел в камерах. Обладатель рыжих усов вразлёт, Попов и сейчас не обманул ожиданий.

– Ну что, граждане уголовники и несознательный элемент, есть жалобы, претензии?

Прошёл вдоль шконок, перевернул один матрас, второй, брезгливо отряхнул ладони.

– Что молчим? Так есть или нет?

– Никак нет, гражданин начальник, – откликнулся Костыль.

– Да у тебя, Сморчков, никогда претензий нет, – ухмыльнулся Попов. – А у твоего дружка Пузырёва есть. Завтра к нему в госпиталь как раз следователь отправится, показания взять. Может, он и расскажет, кто ему голову проломил, раз здесь нет желающих признаться. Сказки с падением со шконки можете кому-нибудь другому рассказывать.

Лица многих тут же поскучнели. Понятно, что конкретно на кого-то этот самый Пузырёв, возможно, и не покажет, разве ж углядишь в потёмках, кто из толпы тебе сапогом или ботинком по черепушке заехал. Но общую канву вполне может раскрыть, и тогда многим не поздоровится.

– И вообще странно, что неприятности случаются, Сморчков, только с твоими подельниками. Один якобы со шконки свалился – перелом ключицы, второй – череп проломлен… Ладно, раз просьб и пожеланий нет, тогда идём дальше.

Дверь захлопнулась, и народ как-то разом выдохнул. А тут и вечернюю пайку принесли, так что некоторое время людям было чем заняться.

– Феликс Осипович, – обратился я к комбригу, пытаясь языком выковырять застрявший между зубами кусочек уже опостылевшей селёдки. – Я смотрю, тут с зубными щётками вообще беда.

– Это точно, я вот тоже привык на воле каждые утро и вечер зубы чистить, а здесь такой возможности не имеется. Ни щётки тебе, ни порошка.

– И сделать не из чего, – подключился артиллерист. – Помню, в деревне, когда маленький был, у нас умелец мастерил зубные щётки из деревянной палочки со свиной щетиной. Здесь же ни деревяшек, ни щетины. Да и ножа нет, не пальцем же вырезать.

– Ну, предположим, заточка у товарища комбрига имеется, – напомнил я. – А вот с остальным – да, проблема. Да хоть бы деревяшка была, могли бы зубочисток настрогать. Не табуретки же портить, в самом деле.

– Я знаю, где взять деревяшку. – Это дал о себе знать бывший главный бухгалтер завода «Калибр» Павел Иванович Коган.

– Знаете? Ну-ка, рассказывайте.

Оказалось, что баней заведовал истопник, с которым Коган в силу своего общительного характера уже не то чтобы подружился, но навёл контакты. В итоге уже в следующее посещение помывочной за кусок сахара истопник настрогал с сотню тонких щепочек, которыми вполне можно было выковыривать застрявшие в зубах остатки пищи. Нам оставалось только скрытно пронести эти щепочки в камеру.

А перед этим меня успели снова вызвать на допрос. И случилось это посреди ночи. Явно уставший Шляхман с чёрными кругами под глазами на этот раз обошёлся без физических инсинуаций. Вероятно, тюремный лепила, к которому я вчера снова наведался, проинформировал его о состоянии моего здоровья. Да и на прошлом допросе Шляхман, видимо, понял, что одними побоями заставить меня подписать признание – дело бесперспективное.

Хотя без наручников не обошлось – прошлого раза им хватило, чтобы почувствовать крепость кулаков российского спецназовца. Пусть даже и бывшего, однако поддерживавшего форму регулярными тренировками. Во всяком случае, до того момента, как угодил в это время.

Хотя и в камере по мере сил – особенно до избиения – старался делать кое-какие физические упражнения. Отжимания, пресс, растяжка, бой с тенью… Глядя на меня, к занятиям по физподготовке подключились сначала комбриг с инженером, а затем и ещё несколько человек, в основном из военных. Мне даже вспомнился виденный в детстве фильм «Не бойся, я с тобой!», где главный герой в исполнении Льва Дурова обучал азербайджанских зэков премудростям восточных единоборств. Они потом, кажется, даже бунт учинили, хотя сцены боёв – глядя с высоты прожитых лет – были поставлены на редкость непрофессионально. Мюзикл, что с авторов взять!.. Впрочем, для неизбалованного советского зрителя, видевшего из подобного разве что «Пираты XX века», и это казалось настоящим прорывом.

Так что на этот раз следователь изводил и себя и меня одними расспросами. Причём я видел, что ему самому хочется поскорее всё это закончить, но не может – то ли указание свыше, то ли на принцип пошёл.

– Поймите, Сорокин, вы, конечно, можете не подписывать протокол. Я просто внесу в него запись о вашем отказе и удостоверю её своей подписью. Поверьте, этого достаточно, чтобы дело ушло в суд по статье «Нелегальный переход на территорию СССР с целью шпионажа в пользу иностранного государства». Тем более что у меня имеются показания жителей Ватулино, в частности участкового инспектора милиции Дурнева. Одного этого хватит, чтобы припаять вам как минимум десять лет за шпионаж, а то и высшую меру социальной защиты.

– Как хотите, – устало вздохнул я. – Но своей подписи я под этим не поставлю. Я – человек из будущего…

– Да из какого на хрен будущего!

Шляхман перегнулся через стол, его нижняя губа затряслась, налитые кровью глаза вылезли из орбит, казалось, ещё мгновение – и он зарядит мне по физиономии. Однако сдержался, сел на место.

– В общем, так, гражданин Сорокин или кто вы там на самом деле… Устал я с вами цацкаться. Все подследственные как подследственные, один-два допроса – и подписывают. Обычно даже и бить-то не приходится. А вы решили упереться, думаете, это спасёт вас от наказания? Откуда вы на мою голову только свалились?.. И точно, свалился, парашютист недоделанный. И ведь что странно… Во время обыска – у меня тут пометочка – записано, что на брюках и ботинках американские бирки, а на майке – китайская, парашют и вовсе произведён в Германии. Как планировали связываться со своими хозяевами? Жители Ватулино видели только один парашют, получается, прыгали с рацией? Хотя окрестности мы прочесали – рации не нашли. Или у вас в Москве имеется связной? Как его фамилия?

Я молчал. Мне уже поперёк горла стоял этот Шляхман. Пусть бьют, ломают рёбра – я ничего больше говорить не буду. Надоело!

– Сорокин, я последний раз вас спрашиваю, на чью разведку вы работаете?! Поймите, молчание вас не спасёт, оно только усугубит ситуацию.

– На марсианскую, – выдавил я из себя плоскую шутку.

– На марсианскую? Погодите… Так это же планета такая – Марс!

– Вот оттуда меня и забросили.

– Ёрничаете? Ну-ну… Посмотрим, как вы через недельку будете ёрничать.

В итоге я вернулся в камеру лишь под утро, злой и невыспавшийся.

А через пару дней по мою душу заявились вертухаи, заломили руки и, ничего не объясняя, куда-то повели.

«На расстрел», – мелькнула в голове шальная мысль, от которой я ощутил серьёзный дискомфорт. Даже не подумал, что для начала меня должны были судить, а только после этого ставить к стенке. Ну да в запарке и не такое забудешь.

К счастью, мои худшие опасения не оправдались, всё ограничилось карцером. Узкое, похожее на пенал, сырое и прохладное помещение, хотя снаружи было градусов двадцать тепла. Покрытые плесенью стены, тусклая лампочка в мутном решётчатом плафоне, откидная шконка, прикрученные к полу столик с табуретом да ведро-параша в углу… И маленькое окошечко под потолком, в которое с трудом проникал свет с воли.

– Шконку до отбоя не трогать, – приказал вертухай. – Матрас и подушку получишь перед отбоем, утром сдашь.

– За что хоть меня сюда?

Ответом было молчание. Оббитая железом дверь захлопнулась, и я остался наедине с собой. Сел на табурет, опёршись локтями о столик, подпёр ладонью подбородок.

В конце концов, карцер – не самое плохое место. Вон, Куприянов вернулся – ничего, живой. Возможно, именно в этом карцере он и коротал дни. Знать бы ещё, за что я сюда угодил.

Ой, тоска-то какая! И мысли всякие дурные в голову лезут. Нет, вешаться на шнурках я не собирался, тем более у меня их сразу по прибытии в Бутырку конфисковали. Чудо ещё, что во время первой же драки с местными авторитетами кроссовка не улетела после «вертушки». Хорошо бывшим военным, они-то хоть в сапогах.

А дурные мысли были такого плана: не покаяться ли мне в том, чего я не совершал? Может, всё-таки не расстреляют, а в лагерь отправят? Всяко в лагере лучше, чем в камере, набитой людьми, многие из которых предпочитают ходить с голым торсом из-за жары и повышенной влажности. Пусть даже лес заставят валить или породу на тачках возить, в этом есть хоть какая-то определённость. А дурной мысль была потому, что подпиши я протокол с признанием в шпионаже – и девяносто девять процентов, что меня шлёпнут. Тут даже к гадалке не ходи.

Потом накатило какое-то философское настроение. Были бы карандаш с бумагой, я, наверное, с тоски затеял бы писать какой-нибудь труд. Не могу вот так сидеть, ничего не делая, по жизни всегда находил себе какое-нибудь занятие. Поотжиматься, что ли? Вроде как рёбра уже не очень побаливают.

Упёрся кулаками в цементный пол, сделал полсотни отжиманий. Попробовал упражнения на пресс – нет, сразу дал знать о себе левый бок. Зато упражнения на растяжку прошли нормально. Ладно, отжимания и растяжка – вот два моих способа, как убить время. А заодно и согреться, если уж на то пошло.

Однако на следующий день как раз во время занятий откинулась задвижка глазка, и строгий голос немолодого надзирателя предупредил:

– Гражданин Сорокин, ну-ка немедленно прекратите! Не положено!

Я, не вставая с поперечного шпагата, поинтересовался:

– А если не прекращу?

– Шутки шутить вздумали? Тут с такими шутниками разговор короткий!

– Ладно, босс, не кипятись.

Я встал и затянул:

Чёрный во-о-рон, что ж ты въё-о-ос-ся…

– Не положено!

– Тьфу ты! Что ж у вас тут можно-то?

– Сидеть и стоять. И молчать.

– Ну нормально! Мало того что засунули в холодный пенал, ещё и делать ничего нельзя. Я, может, физкультурой согреваюсь. У вас тут температура как в погребе, дали бы, что ли, шинель какую.

– Так, гражданин Сорокин, ещё одно слово – и останетесь без ужина.

– Без ужина вы меня не можете оставить, это нарушает международную конвенцию.

– Чиво?.. – протянул вертухай. – Какую ещё конвенцию?

– Международную, принятую Генеральной Ассамблеей ООН.

Похоже, у надзирателя процесс переваривания моих фраз закончился полным несварением. Тем более откуда ему, бедолаге, знать, что никакой Организации Объединённых Наций в природе ещё не существовало. С прощальным «Ты у меня договоришься, Сорокин!» он вернул задвижку на место, и с той стороны двери послышались его удаляющиеся шаги. Ужина, впрочем, не лишил. И пайку не урезали. Посуду после еды я должен был возвращать через окошко баландёру, которого сопровождал надзиратель, а на приём пищи мне выделили буквально пять минут.

На второй день я принялся мерить свою узкую камеру шагами от двери к дальней стенке, к маленькому окошку. Семь шагов туда, семь обратно, семь туда, семь обратно… И ведь окошко хрен приоткроешь, нет тут такой опции, в смысле – форточки. Потом разглядел, что в камере я не один. Слева от оконца махонький паучок сплёл паутину и притаился на краю своего смертельного для мух кружева.

– Тебя-то сюда за что? За вредительство или шпионаж, как меня?

Паучок неподвижно взирал на меня сверху. Может, околел? Я подпрыгнул и кончиком пальцев чуть коснулся паутины. Мой молчаливый сокамерник встрепенулся, оббежал паутину по кругу и снова притаился в том же самом месте.

– Чем же ты там питаешься? Тут ведь даже окно не открывается, мухи как сюда залетают? Молчишь? Ну молчи, молчи… Следователь тебя заставит говорить. Попадёшь к какому-нибудь Шляхману, он из тебя всю душу вынет. А если ещё и Фриновский подключится… О-о, брат, тогда я тебе не завидую. Будешь потом кровью харкать… Тебя хоть как звать-то? Имя, погоняло есть? Ладно, сам придумаю… Будешь Бармалей. Не спрашивай почему.

Прошёл ещё несколько раз от окна к двери и обратно. Тут и обед подали. Всё быстро схомячил, вернул посуду разносящему и снова принялся мерить карцер шагами. Только не сидеть молча, иначе депрессия захлестнёт с головой. Вон лучше ещё с Бармалеем пообщаться.

– Ты-то, дурень, небось и не понимаешь, что сидишь в карцере. Много ли тебе надо – угол с паутиной да свежая муха. А нам, людям, нужно общение, иначе мы можем крышей двинуться. А вот чтобы не двинуться, я разговариваю с тобой. Ладно, можешь не отвечать, главное – слушаешь. Знаешь, кто я такой на самом деле? Не поверишь – хронопутешественник! Я, может, твоих прапраправнуков видел. Представляешь, какая жизнь будет через восемьдесят лет? Техника, конечно, шагнёт далеко вперёд, а вот люди останутся такими же – мелкими и злобными существами в своей массе. Ну, за редким исключением, типа меня, комбрига или артиллерийского инженера. Или тех ребят, с кем я воевал плечом к плечу и на которых мог положиться, как на самого себя. – Ещё несколько ходок от двери к окну. – Не понять тебе, Бармалей, какой это кайф – прыжки с парашютом. Я вот ещё собирался винтом заняться, уже себе вингсьют присмотрел – костюм-крыло, да не успел – в прошлое забросило. А ты вот сидишь там, и нет у тебя иных забот, кроме как из мухи все соки выжать. Скучное ты существо, Бармалей.

В этот момент послышалось жужжание. Ого, каким-то чудом в карцер залетела муха! Я устроил за ней настоящую охоту, но всё-таки поймал живьём и в прыжке приклеил к паутине. Двукрылое насекомое тут же отчаянно затрепыхалось, пытаясь освободиться, а Бармалей шустро посеменил к своей еде. Как кусал, я не разглядел, но вскоре муха затихла, а паучок вернулся на прежнее место. Видно, решил подождать, пока жертва испустит дух, а может, ещё по какой причине. Но через час Бармалей приступил к трапезе, занявшись высасыванием из насекомого соков. А мне запоздало муху стало жаль. Но соседа по карцеру тоже жалко, в общем, уговорил я себя, что поступил правильно.

На следующий день вновь дежурил тот самый немолодой надзиратель лет пятидесяти. Дождавшись, когда он заглянет в глазок, я спросил:

– Товарищ лейтенант…

– Сержант я, – ответил тот, но видно было, что слегка польщён.

– Товарищ сержант, вот я сижу тут, как орёл молодой в темнице сырой, и мучаюсь догадками.

Молчит, но глазок не закрывает. Видно, заинтересовался, ждёт, что я дальше скажу.

– Не могу понять, за что меня сюда определили? Если бы хоть знал, то, может, пребывание в карцере показалось бы не таким тягостным.

– А то прямо не знаешь!

– Клянусь!

Зрачок на какое-то время пропал из дыры глазка, похоже, надзиратель оглядывался, потом появился снова.

– Пузырёва бил?

– Которого в госпиталь увезли с пробитой головой?

– Ага, его. Этот-то Пузырёв, когда очнулся, на тебя показал.

– Как он мог показать?! Я ведь в лёжку был, после допроса пошевелиться не мог!

– Ну, это уже не ко мне. За что купил – за то и продаю.

Надзиратель ушёл, а я остался вновь наедине со своими мыслями. Вот же сука этот Пузырёв! Гадом буду, вернусь в камеру – ещё раз по больной башке ему настучу. Хотя ещё неизвестно, когда он сам-то из больнички выйдет, на мой взгляд, ему постельный режим был обеспечен на месяц как минимум. Ну, может, ещё встретимся.

В карцере я пробыл ровно неделю, после чего меня, малость неухоженного, но всё ещё бодрого, вернули в общую камеру. На прощание я мысленно пожелал Бармалею удачи. Он-то остаётся в одиночке, бедолага, до следующего постояльца, который может оказаться не таким добрым, как я. Возьмёт и смахнёт паутину вместе с ним.

Меня сразу обступили старые знакомые, коими я считал комбрига, артиллерийского инженера и ещё нескольких человек.

– Ну как вы там? За что вас в карцер?

Пузырёв, как я и предполагал, ещё не появлялся, а его подельники во главе с Костылём затихарились в «блатном углу». Косясь в их сторону, я негромко поведал причину моего заточения.

– Вот же сволочь! – с чувством выдохнул Куницын. – Жаль, что мы его не добили.

– Тогда было бы ещё хуже, – взвешенно ответил я. – Репрессии для отдельно взятой камеры последовали бы такие, что мама не горюй. Всем досталось бы, кроме этих, – кивнул я в сторону напряжённо прислушивавшихся к нашему разговору уголовников, которые тут же сделали вид, будто заняты перекидыванием засаленных картишек.

– Теперь, если что, могут и срок накинуть, – покачал головой Павел Иванович.

– Пусть сначала докажут, что это он бил, – вставил Кржижановский. – Неужто они поверят словам какого-то уголовника, который в темноте даже не видел, кто его лупит?! Если надо будет, я выйду и скажу, что это моих рук дело. Тем более я действительно принимал участие в этой схватке.

– И я присоединюсь. – Это уже инженер.

– А я предлагаю придерживаться версии с падением с нар, как сразу сказал Куприянов. – Коган смотрел на нас, как воспитатель в детском саду смотрит на своих маленьких подопечных, ляпнувших какую-то глупость.

– Нет, ну а что, не знаю, как вас, а меня на допросе по поводу этого события не спрашивали, они под меня как вора и антисоветского элемента копают, им не до таких мелочей. Вас спрашивали? Тоже нет? Вот, значит, можно сейчас всем скопом сговориться, что этот ротозей во сне свалился с нар головой вниз.

– А я надзирателю в карцере сказал, что в своём физическом состоянии не мог принимать участия в ночном побоище.

– Ну, про побоище вы зря, конечно… Может, этот надзиратель уже и забыл, что вы ему сказали?

– Костыль наверняка всё рассказал, его тоже на допрос вызывали. Да и Попов тогда заявил, что не верит в историю с падением со шконки.

– Ладно, чёрт с ним, с Пузырёвым… Вы-то тут как без меня? – поинтересовался я у сокамерников. – Смотрю, Феликс Осипович, вы прихрамывать начали…

– А, – махнул рукой комбриг. – Снова били, лупцевали палкой по пяткам. Кости вроде целы, а всё равно больно.

– По-прежнему стоите на своём?

– Стою за правду, и менять свою позицию не собираюсь!

– А у меня бывшую жену арестовали, с которой я второй год в разводе, – вздохнул Куницын. – Следователь у меня не зверь, с ним и по душам поговорить можно, вот он и сообщил на допросе. Баба-то с характером, что уж тут, тяжеловато с ней было жить, но всё равно жалко. Я спросил у следователя, что там с нашим общим сыном, говорит, бабка забрала, то бишь её мать.

– Я слышал, уже и детей врагов народа арестовывают, – вставил Коган.

– А их-то за что? – изумились одновременно комбриг с инженером.

– Да всё за то же, потому что состоят в родственных связях с вредителями и троцкистами.

– Сталин же ещё два года назад сказал на совещании передовых комбайнеров, что сын за отца не отвечает!

– Ха, ну честное слово, вы как дети! Сказать – одно, а законы пишут другие люди. Вот и увозят воронки подростков.

– Так уж и подростков?

– Вы, наверное, незнакомы с последней редакцией статьи 12 УК РСФСР от тридцать пятого года. Поправки разослали только судьям и прокурорам. А у меня деверь – помощник могилёвского прокурора, он и рассказал… В общем, сейчас несовершеннолетние, достигшие двенадцатилетнего возраста и уличённые в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или попытке к убийству, привлекаются к уголовному суду с применением всех мер наказания. Включая высшую меру социальной защиты.

– Но при чём здесь дети врагов народа?

– Э-э, так тут можно подвести под любую статью, было бы желание. Отец твой – троцкист, а ты замышлял убийство Ежова. Мальчонку или девку запугать – много ума не надо, всё подпишут. Вот тебе и расстрельная статья. Правда, лично я не слышал, чтобы расстреливали, хотя, выходит, теоретически могут.

– Страшные вы вещи говорите, товарищ Коган, – покачал головой инженер.

– Так что ж теперь, в страшное время живём.

– В непростое, – поправил комбриг. – Трудное и непростое. Наша страна окружена внешними врагами, да и внутри ещё не всех вывели. Много желающих вставить палки в колёса молодому Советскому государству, набирающему ход и грозящему капиталистам мировой революцией.

Я не вмешивался в разговор. Машинально ковырял щепочкой в зубах и размышлял, как хорошо работает наша пропагандистская машина. Не хуже, чем у немцев с их Геббельсом. А ведь, как ни крути, и впрямь время такое, что, если безоглядно не верить в светлое коммунистическое будущее, поневоле собьёшься с пути. А сбиваться нельзя, в самом деле врагов ещё хватает и внутри страны, и снаружи. Это как в армии, где приказы командира не обсуждаются. Во время боевых действий каждая минута промедления может стоить десятки, сотни, а то и тысячи человеческих жизней. А страна сейчас вынуждена жить по полувоенным законам, пока что не до либерализма и демократии. Хотя и не по вкусу мне поговорка «Лес рубят – щепки летят», но эта эпоха под данное определение подходит как нельзя лучше. Печально лишь, что я, похоже, оказался одной из таких щепок. Не говоря уже о комбриге, инженере и сотнях тысячах других советских граждан, которые, уверен, попали под одну гребёнку.

Хотя, насколько я помнил из прочитанного, Ежов с подельниками выводили «ленинскую гвардию», проводя своеобразную чистку партийных рядов. Понятно, не самовольно, а по указанию известно кого. Не знаю уж, оправданно это было или нет, но вывели практически всех руководителей высшего и среднего звена, да и внизу, скорее всего, прошерстили изрядно. Как по мне – и те хороши, и эти.

А через день меня забрали. Причём не первого, до меня из камеры взяли ещё двоих, и они уже не вернулись, что заставило остальных невольно притихнуть, погрузившись в мрачные размышления. Брали и из соседних камер. Кто-то явно упирался с криком: «Не пойду! Тираны! Не дамся!» – из продола, как бывалые сидельцы называли коридор, крики доносились вполне отчётливо, вызывая у народа желание забиться под шконку или сделаться невидимками. А потом откуда-то издалека послышался «Интернационал», который закончился после первых двух строчек. Видно, конвоиры привели поющего в чувство.

– Похоже, у Особого совещания при НКВД СССР сегодня расстрельный день, – не выдержав, прокомментировал Коган, который всегда был в курсе происходящих в тюрьме событий. – Интересно, кто приводит приговор в исполнение – Блохин или Магго?[4]

– Может, их по этапу сразу отправили? – с надеждой предположил Коля Ремезов.

Коля на воле был путейцем, всегда числился в передовиках, собирался вступать в комсомол, но тут чёрт попутал – стырил какой-то важный болт, который должен был заменить грузило для удочки. Теперь ему грозило от пяти до восьми лет лагерей.

– По этапу? Хм, может, и по этапу…

Как бы то ни было, дошла очередь и до меня. Завернули руки, зафиксировав запястья наручниками, и привели в помещение без окон, где за столом восседали трое, а отдельно в уголке – моложавый сотрудник НКВД в очках с пером и бумагой. Похоже, секретарь.

«Тройка», – всплыло в памяти знакомое слово, и по спине протянуло холодком.

Конвоир велел остановиться метрах в трёх от стола. Три пары глаз равнодушно прошлись по мне, и я понял, что дело попахивает керосином. В центре восседал непримечательный сотрудник органов в петлицах с четырьмя ромбами и звёздочкой над ними. Кажется, большая шишка. По правую руку от него – мужчина лет пятидесяти, в гражданском, вытиравший несвежим платком потную залысину. По левую – тоже в гражданском, с бородкой и в круглых очках, придававших ему сходство с Троцким, чьё имя сейчас склонялось исключительно с негативным оттенком.

Перед энкавэдэшником лежала раскрытая папка. Что там было написано на листах, отсюда не разобрать, но вроде был убористый почерк Шляхмана. Скорее всего, так и есть, зачем-то же меня сюда притащили.

– Сорокин Ефим Николаевич? – ровным голосом поинтересовался сидевший в центре.

– Я.

– Гражданин Сорокин, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства и организации на территории СССР террористической деятельности…

– Что за бред? Вы вообще читали мои показания?

– О том, что вы якобы прибыли из будущего? – вступил сидевший слева за столом. – То есть таким образом вы надеялись на смягчение приговора? На то, что вас отправят на психиатрическую экспертизу и дальнейшее лечение? В таком случае, гражданин Сорокин, вы сильно заблуждались.

– По-моему, это вы сейчас заблуждаетесь, – пробормотал я.

– Товарищ Реденс, продолжайте, – попросил лысоватый.

Вот он какой, этот Реденс, оказывается.

Он прокашлялся.

– Спасибо, товарищ Волков… Итак, гражданин Сорокин, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу иностранного государства…

– Какого именно, может, поясните всё-таки? – не выдержал я. – А то самому жуть как интересно.

Чувствительный тычок прикладом в спину заставил меня податься вперёд, но рука конвоира тут же вернула моё тело на место.

– Ваше ёрничанье вас не спасёт, – устало произнёс обладатель бородки клинышком, сняв очки и массируя покрасневшие глаза. – Скажите спасибо, что мы ещё вам озвучиваем приговор. А то могли бы и без суда, как говорится.

Без суда? Что этот очкарик имел в виду? Я видел, как шевелятся губы майора, опустившего глаза в приговор, и чувствовал, как по спине стекает липкая струйка пота.

– …приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелу. Приговор обжалованию не подлежит.

Читавший захлопнул папку, и всё поплыло перед моими глазами. Захотелось проснуться и посмеяться над таким реалистичным кошмаром. Но, к сожалению, я прекрасно понимал, что это был не сон, а самая что ни на есть настоящая реальность. Реальность, в которой мне предстояло расстаться с жизнью.

– Пошёл!

Снова толчок в спину, и вот уже два конвоира куда-то ведут меня по коридорам. Спускаемся на несколько лестничных пролётов. Один из охранников открывает металлическую дверь. Впереди – слабоосвещённый продол, справа – вход в помещение. Оттуда появляется немолодой мужчина в форме НКВД, перепоясанной ремнями, с густыми, вислыми усами и в таких же очках в круглой оправе, как у одного из членов тройки.

– Ещё один? – чуть уставшим голосом спрашивает он, как бы констатируя данный факт.

– Так точно, товарищ капитан госбезопасности, – ответил конвоир, протягивая ему документ.

Пока тот читает, до меня доносится вполне различимый запах спирта.

– Ясно, восьмой, значит, сегодня… Не дали чай допить. Ладно, бери колотушку, идём.

Ага, я буквально носом чувствую, какой он там чай пьёт. И на хрена им колотушка, если у этого, в очках, имеется револьвер? Может, оглушить сначала хотят?

Меня опять толкают в спину, а я думаю, что глупо погибаю. Ладно в Чечне, там хоть всё было понятно, а тут… Свои же, суки, кончать собираются! Вижу впереди на полу бурые пятна. Вот она, бутырская Голгофа! Неужто здесь так глупо закончится мой жизненный путь?! И руки скованы, а ногами много против троих вооружённых, подготовленных бойцов не наработаешь. Эх, хотя бы погляжу смерти в лицо!

Останавливаюсь, поворачиваюсь к троице палачей лицом.

– Так стреляй, – говорю очкастому. – Хочу перед смертью посмотреть на твою рожу.

Тот будто очнулся от состояния какой-то задумчивости, с интересом посмотрел на меня, поглаживая пальцами потёртую кожу кобуры. Конвоиры, не зная, что предпринять, вопросительно посмотрели на главного в этом коридоре.

– Забавно. Что ж, так даже интереснее.

Он извлёк из кобуры револьвер, покрутил барабан и вскинул руку на уровне моего лба. Я непроизвольно зажмурился, вспомнив в этот момент почему-то не своё детство, не сына и уж тем более не бывшую, а Бармалея. Интересно, если существует реинкарнация, я могу возродиться в следующей жизни пауком?

– Стойте! Пётр Иванович! Товарищ Магго, остановитесь!

Медленно открываю глаза и вижу, как по коридору летит запыхавшийся комендант Бутырской тюрьмы.

– Фух, успел, – со свистом дышит Попов, вытирая рукавом вспотевший лоб.

– Что такое? – с досадой спрашивает палач, опуская ствол.

– Звонок… От Фриновского. Приказ отправить дело Сорокина на доследование.

– Твою мать! – вполголоса выругался Магго. – Что ещё за новости?

– Это не ко мне, мне приказали – я выполнил. Хорошо, что успел.

Да уж, хорошо. Мелко закололо кончики пальцев – к онемевшим конечностям стала возвращаться чувствительность. Было такое ощущение, будто меня вытащили из моей шкуры и потом снова в неё засунули. Больно, но приятно. Значит, ещё поживем.

Глава 4

Живой! – Кржижановский и Куницын чуть ли не одновременно обняли меня, а ещё несколько человек крепко пожали руку, словно поздравляя с возвращением с того света.

По существу, так оно и было, я находился всего в одном мгновении от ухода из мира живых. Мгновении, которого было достаточно, чтобы спустить курок направленного в голову револьвера.

– Мы думали, вас, как и многих, повели на расстрел, – сказал комбриг. – Даже попрощаться не успели, так быстро вас увели. Ну, рассказывайте, какой срок дали?

– Так ведь на расстрел и повели, – подтвердил я. – Тот самый Магго, которого вы поминали, Павел Иванович, уже курок взвёл. В последний момент Попов прибежал с криком, что Фриновский велел отправить дело на доследование.

– Видно, есть у вас заступник кто-то там, наверху, – покачал головой Коган. – Но надолго ли хватит этого заступничества…

На несколько минут воцарилось гнетущее молчание. Каждый думал о своём. Может, кто-то даже завидовал, допуская, что вот его как раз и кончат в подвале Пугачёвской башни и по его душу никакая шишка звонить не будет.

– Так что же, получается, вами заинтересовался сам Фриновский? – наконец нарушил молчание артиллерист.

– Второй раз, – напомнил я. – Сначала морду бил, а теперь из-под пули вытащил.

– Возможно, он также просто исполнил чей-то приказ, – предположил Коган.

– Над Фриновским, если я не ошибаюсь, стоит Ежов, а над Ежовым… В общем, вы и так знаете, – констатировал комбриг.

– А может, и правда в деле нашли какие-то недоработки? Уточнят – и снова под суд, и, возможно, с тем же исходом, – добавил «оптимизма» прислушивавшийся к нашему разговору Станкевич.

– Типун вам на язык, – отмахнулся Коган. – Лично я предпочитаю верить в справедливый исход. Уверен, Ефим Николаевич, что ваше дело на расстрельный приговор никак не тянет.

В этот момент распахнулось окошко в двери, в котором показалось тщательно выбритое лицо конвоира:

– Всем встать!

Затем провернулся ключ в замке, и вошли двое.

– Куприянов!

Лицо нашего сокамерника тут же посерело, но он, покачнувшись, всё же нашёл в себе силы сделать шаг вперёд.

– Руки за спину, на выход.

Несчастный Куприянов обвёл взглядом камеру, словно пытаясь запомнить наши лица, и, обречённо опустив голову, двинулся к выходу. Уже в дверном проёме он обернулся и, прежде чем ему рукояткой револьвера промеж лопаток придали ускорение, крикнул:

– Прощайте, братцы!

Дверь захлопнулась, вновь провернулся ключ, и камера опять погрузилась в гнетущее безмолвие.

– Сидим тут, ждём, пока нас по одному не отправят на бойню!

Огромный, под метр девяносто, широкоплечий капитан Кравченко, на которого с опаской поглядывали даже уголовники, в сердцах двинул кулаком по стойке шконки, так что та покачнулась, а за ней и соседние. Кравченко в камере находился почти неделю. По национальности украинец, он служил на западной границе, полгода назад его перевели в Москву. Не успел семью в столицу перевезти и обжиться, как последовал арест. По мнению капитана, он стал жертвой чьего-то навета. Ему инкриминировали связь с польской разведкой. То есть ситуация близкая к моей, здесь тоже попахивало шпионажем.

– Ну а что вы предлагаете? – поинтересовался Коган. – Устроить бунт? Тогда нас точно всех перестреляют.

– Да уж лучше так, чем подставлять им свой затылок. За свою жизнь я дорого возьму.

Я был согласен с Кравченко: лучше погибнуть в бою, чем быть безропотной овцой на заклании. Другое дело, бунт и впрямь ничем хорошим не закончится. Расстреляют всех прямо в камере, а так хоть у кого-то есть шанс уцелеть, пусть даже отсрочить свою гибель в лагерях. Но, опять же, если подумать, восстание может погнать волну, стать примером для других. И тогда наверху задумаются: может, они делают что-то не то, загребая в тюрьмы и правых и виноватых?

А на следующий день, сразу после ужина, за мной снова пришли. На этот раз я успел на всякий случай попрощаться с товарищами. На меня опять напялили наручники и повели совсем не в ту комнату, где мне выносили приговор, и не в подвал Пугачёвской башни. Меня вывели во внутренний двор, где я успел глотнуть свежего воздуха начала сентября, ещё хранившего тепло лета, прежде чем был втиснут на заднее сиденье воронка. По бокам сели двое молчаливых конвоиров, принявших меня словно эстафетную палочку у надзирателей Бутырки, а впереди занял место не кто иной, как Шляхман.

Как и в первый раз, следователь предпочитал хранить молчание. С заднего сиденья полностью разглядеть его лицо было трудно, но я догадывался, что Шляхман пребывает не в лучшем настроении. По дороге мы умудрились продырявить колесо, только в этот момент старший группы дал волю чувствам, выругавшись себе под нос. Некоторое время ушло на замену колеса, после чего мы продолжили наше недолгое путешествие.

Теперь наш путь пролегал в обратном направлении – из Бутырки на площадь Дзержинского[5] к зданию, при СССР наводившему ужас на обывателей, особенно в это время. Что там на этот раз со мной собирались делать, я не знал, но ничего хорошего от итогов этой поездки не ждал. Доследование может включать в себя всё, что угодно, включая новую порцию допросов с применением самых изощрённых пыток. Только могли бы всё это проделать и в СИЗО, не обязательно было везти меня в цитадель ОГПУ.

Машина припарковалась во внутреннем дворе, и мы зашли через служебный вход. Хмурый Шляхман возглавлял нашу небольшую процессию, двигавшуюся по коридорам страшного здания. Несмотря на вечернее время, то и дело мимо шныряли сотрудники, кто в гражданском, кто в форме НКВД. Да, процесс выявления врагов народа не останавливался ни на минуту. Некогда читал, что тут и ночами в кабинетах горит свет, а из подвала доносятся крики допрашиваемых.

Нет, и не в подвал меня повели, напротив, мы поднялись по лестнице на третий этаж и оказались перед дверью приёмной наркома внутренних дел СССР. Не успел я осмыслить данный факт и напрячься, как мы переместились в помещение с плотными шторами. В приёмной помимо порученца-секретаря я увидел Фриновского, который при нашем появлении встал и одёрнул китель.

– Почему так долго? – негромко спросил он у Шляхмана.

– Колесо пробили на Каретном Ряду, менять пришлось.

– Да там менять-то три минуты… Ладно, добрались и добрались, товарищ нарком пока на месте, ждёт.

Порученец приоткрыл массивную деревянную дверь, предлагая нам пройти внутрь. Первым зашёл Фриновский, следом Шляхман, а третьим я. Мои конвоиры остались в приёмной.

Из-за стола нам навстречу поднялся невысокий человек, ростом мне по грудь, с большими звёздами на рукавах и чуть поменьше – в петлицах. Читал я чьи-то мемуары о Ежове, помню, автор называл его кровавым карликом. Насчёт карлика, пожалуй, соглашусь, а вот насколько он кровавый – посмотрим.

– Это и есть наш гость из будущего? – поинтересовался хозяин кабинета, разглядывая меня, словно музейный экспонат.

– Так точно, товарищ народный комиссар! – отрапортовал Фриновский.

– И впрямь одет не по-нашему. Даже за границей, думаю, так сейчас не одеваются. Обувь у вас интересная, как, вы говорите, называется?

Это уже ко мне вопрос.

– Кроссовки, – ответил я.

– Угу, кроссовки… Чем-то иностранным попахивает…

– От английского слова «кросс», в данном случае это обозначает бег по пересечённой местности.

– И что, удобно?

– Удобно, особенно во время занятий спортом. Хотя в будущем многие используют кроссовки и как обычную обувь.

– Любопытно, любопытно… Думаю, нам о многом предстоит с вами поговорить. Товарищ Шляхман, наручники с подследственного, пожалуй, можно снять.

– Может, не будем рисковать, товарищ народный комиссар? Уж больно норовист подследственный.

– Не люблю, когда мне ни за что ни про что морду бьют, – ответил я, играя со следователем в гляделки.

– Ну, пока мы вам тут ничего бить не собираемся, – растянул в подобии улыбки тонкие губы Ежов. – Обещаете обойтись без рукоприкладства?

– Договорились.

Освободившись, я потёр онемевшие запястья.

– Товарищи, вы пока можете обождать в приёмной, – повернулся нарком к Шляхману и Фриновскому.

Те чуть замялись, но всё же оставили нас с Ежовым наедине.

– Пожалуй, присядем, – предложил нарком и сам вернулся в своё кресло.

Я уселся с краю длинного стола, пытаясь понять, о чём пойдёт разговор. Хотелось, чтобы по его итогам тюремная эпопея для меня наконец закончилась, не говоря уже о том, чтобы снова оказаться в подвале Пугачёвской башни и принять пулю от какого-то там Магго.

Сидевший напротив Ежов выглядел более-менее спокойным, хотя лёгкий тремор державших карандаш пальцев скрыть не мог. Подушку, что ли, на стул подкладывает, чтобы казаться выше?

– Чаю? – предложил он.

– Не откажусь. Если можно, с лимоном.

Ежов поднял трубку телефона внутренней связи и попросил принести два стакана чаю с лимоном. Отдав распоряжения, снова обратил внимание на мою персону.

– В каком году, напомните, Ефим Николаевич, вы родились?

– В 1980-м, 12 декабря, в Москве, – уточнил я дату и место на случай, если нарком собирается ловить меня на нестыковках. – У вас вон, я вижу, мои показания на столе.

– Мало ли, вдруг следователь что-то напутал. А иногда одна буква или цифра решают многое, порой от этого зависит жизнь человека.

Я выдержал его пристальный, немигающий взгляд, хотя очень хотелось отвести глаза. Передо мной сидел человек, отправивший на тот свет десятки, если не сотни тысяч людей. Пусть, возможно, и не стрелявший их лично, но под многими расстрельными приказами стояла его подпись.

Что я ещё читал об этом садисте? То, что он вроде происходил из крестьян, был малообразован и любил лично присутствовать не только на допросах, но и на расстрелах. А потому никаких иллюзий насчёт его человеколюбия я не питал.

Принесли чай и вазочку с печеньем. Стаканы в мельхиоровых подстаканниках с узорами. В золотисто-коричневой ароматной жидкости плавали мелкие чаинки, а на край стакана был насажен кружок лимона. Лимон я отправил в чай, подавил ложечкой, кажется серебряной, и отхлебнул.

Нарком тоже отпил и посмотрел на меня исподлобья:

– При вас были найдены любопытные вещи. В частности, парашют неизвестной конструкции и из неизвестного материала, который специалисты пока не смогли распознать.

– В будущем этот материал называется рипстоп, а в целом это нейлоновая материя.

– Нейлоновая? Мне это слово тоже ни о чём не говорит.

Хм, я почему-то был уверен, что нейлон[6] уже изобретён и за границей наверняка дамы уже фланируют в нейлоновых чулках. Или всё же нет? Знал бы, куда забросит, почитал бы соответствующую литературу.

– Тут вот пишут, что высотомер также необычной конструкции, хотя принцип работы вроде понятен. Там ещё маркировка стоит и дата: 15 марта 2015 года. Конечно, всего этого недостаточно, чтобы однозначно убедить меня в том, что вы и впрямь свалились к нам из будущего, но задуматься заставляет.

– Знал бы, что понадобятся доказательства, захватил бы побольше чего, – хмыкнул я, отправляя в рот приятно хрустнувшее печенье. – Сотовый телефон, ноутбук… Да мало ли, чем вас можно удивить.

– Но самое главное – знание будущих событий. Разве не так?

– Если этими знаниями только можно воспользоваться. А то пустят в расход, как говорится, ни за понюшку табака, и никакой пользы родной стране принести не успеешь.

– И это верно. – Ежов сделал ещё глоток и, понизив голос, спросил: – Так что, меня и в самом деле расстреляют в сороковом году?

– Должны… Если мне память не изменяет. То, что расстреляют, – это точно, как бы вам ни неприятно это было слышать, насчёт даты не совсем уверен, я же не историк, может, и ошибся годом, но всё же, кажется, сороковой.

– То есть подробностей не знаете?

Я пожал плечами:

– Запишут, скорее всего, во враги народа. Как вы Ягоду, так и вас… В это время, по-моему, ничего удивительного, что сегодня ты кого-то расстреливаешь, а завтра уже тебе пулю в затылок.

Ежов поёрзал на месте, затем, не выдержав, встал и принялся расхаживать по кабинету в своих мягко ступавших, начищенных до блеска сапожках. Это продолжалось минуты три, я уже успел допить чай и внаглую доесть всё печенье, когда наконец, опёршись поясницей о высокий для него подоконник и скрестив на груди руки, нарком спросил:

– Ладно, разговор не обо мне, хотя действительно неприятно слышать, что тебя обвинят в измене Родине и поставят к стенке… Вы упомянули, что Советскому Союзу предстоит долгая кровопролитная война с фашистской Германией?

– Да, так и будет. Германия на нас нападёт рано утром 22 июня 1941 года. Первой под удар попадёт Брестская крепость, гарнизоном которой командовал… вернее, будет командовать лейтенант Кижеватов.

– Брестская? Так ведь Брест польский.

– Если ничего не путаю, после начала Второй мировой в 1939 году Брест захватили немцы и по договору передали Советскому Союзу. В Бресте вроде бы даже прошёл совместный парад войск вермахта и РККА.

– Вот как? А почему мы не вступили в войну против немцев?

Ну, о пакте Молотова-Риббентропа не слышал разве что ребёнок, так я и сказал Ежову. На что тот покачал головой и задумчиво потёр пальцами чисто выбритый подбородок.

– А вообще, насколько я знаю из кое-каких рассекреченных документов, начало войны мы провалили по вине безграмотных командиров, пришедших на смену профессионалам. Если память мне не изменяет, к 22 июня 1941 года у нас было 14 тысяч танков против 4 тысяч немецких, 10 тысяч самолётов против 5 тысяч немецких, около 60 тысяч орудий и миномётов против чуть более 40 тысяч у немцев. Однако Гитлер гнал наши войска до самой Москвы в хвост и гриву, одними пленными взяв к зиме более трёх миллионов советских солдат и офицеров.

– Так что же вы предлагаете, выпустить всех изменников Родины и вернуть их на командные посты в советскую армию? А что с расстрелянными делать? С тем же Тухачевским? Не поторопились ли мы его к стенке поставить за подготовку государственного переворота?

– Может, и поторопились, я просто констатирую факты. А ваше дело – думать. Ваше и товарища Сталина. Кстати, а вы не считаете, что мне не мешало бы встретиться лично с товарищем Сталиным?

– Сталиным? – Ежов с интересом поглядел на меня, словно я был каким-то редким экспонатом кунсткамеры. – Ну да, действительно, как же с Генеральным секретарём ЦК не встретиться… Встретитесь обязательно, Ефим… м-м-м…

– Николаевич.

– Обязательно встретитесь, Ефим Николаевич. Но вы должны сами понимать, что у товарища Сталина каждый день расписан по минутам и выкроить время даже для вас, человека из будущего, не так просто.

– Я прекрасно понимаю и готов ждать столько, сколько нужно, хотя лучше не затягивать: наша армия и оборонная промышленность должны успеть подготовиться к нападению фашистской Германии. И кстати, – набрался я наглости, – желательно ждать в более комфортных условиях, чем Бутырская тюрьма.

– Конечно, конечно, я всё прекрасно понимаю. Естественно, в камеру мы вас не вернём, устроим получше.

– Там, между прочим, со мной вместе своей участи дожидались люди, которые явно попали туда по недоразумению.

– Ну, следствие разберётся, кто в чём виноват. – В голосе Ежова прорезался металл, и он тут же сменил тему: – Думаю, сегодня я услышал достаточно. Обождите в приёмной, пока я дам кое-какие распоряжения товарищу Фриновскому.

Он даже пожал мою руку своей маленькой влажной ладошкой, после чего мне свою ладонь захотелось обо что-нибудь вытереть. Я вышел в приёмную, а Фриновский скрылся в кабинете шефа. Появился он оттуда минуты через три.

– Сорокин, пойдёмте, я вас пока устрою, а завтра снова встретитесь с товарищем Ежовым, продолжите ваше общение.

Опа, а ведь он мимолётом, а всё же перемигнулся со Шляхманом, и тот понятливо чуть опустил подбородок. Не иначе друзья-товарищи что-то задумали, возможно с подачи наркома, и мне это оч-чень не понравилось. Но пока придётся делать то, что говорят, изображать из себя послушного подследственного.

– Руки за спину? – поинтересовался я на всякий случай.

– Не стоит.

– Как скажете.

Уже лучше, в случае чего свободные руки могут многое решить. Интересно, куда меня определят. Может, в какую-нибудь ведомственную гостиницу? Пусть даже и под охраной, однако в приличных условиях, где я смогу наконец нормально помыться, отъесться и отоспаться.

В компании с Фриновским, Шляхманом и парой давешних конвоиров мы спустились на первый этаж, где мой следователь попросил своих помощников дождаться его в машине, припаркованной во дворе здания. А мы направились в дальний конец коридора. Там обнаружилась ещё одна, слабоосвещённая лестница, больше похожая на запасной выход.

– А куда мы идём, если не секрет? – с невинным видом поинтересовался я у сопровождающих.

– Сейчас всё узнаете, – успокоил меня Фриновский.

Лестница закончилась, мы остановились у железной двери, которую охранял молодой сотрудник НКВД с парой квадратиков в петлицах и кобурой на боку. Рядом с ним находилась тумбочка с чёрным телефоном без диска. При нашем появлении чекист вытянулся в струнку:

– Здравия желаю, товарищ комкор!

– Вольно, товарищ сержант. Мы ненадолго, нам тут нужно товарища определить… На жительство.

– Так точно! – невозмутимо отрапортовал энкавэдэшник, открывая ключом дверь.

– Здесь у нас специальные гостевые комнаты, – объяснил Фриновский, видимо заметив что-то на моём лице. – Не «Метрополь», конечно, но лучше, чем камера.

Заместитель народного комиссара посторонился, пропуская меня. На какое-то мгновение наши взгляды встретились, и я понял, что он знает, что я знаю. В общем, как в дешёвых голливудских фильмах.

«Нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята!..» Я шагнул через порог, будучи уверен, что сразу же Фриновский или Шляхман пулю в затылок мне не пустит. А когда настанет этот момент, надеюсь, моя чуйка меня не подведёт.

Дверь за нами захлопнулась, провернулся ключ. Надо же, какие порядки. Ну, пока для меня это не главное, есть вещи и поважнее. Не торопясь двигаюсь вперёд, за мной слышны спаренные шаги Фриновского и Шляхмана. Стараюсь полностью абстрагироваться от окружающей обстановки, для меня сейчас важно уловить момент, когда ствол нагана будет направлен мне в затылок. Тогда на принятие решения у меня останутся доли секунды, и от того, насколько быстро и точно я отреагирую, зависит, продлится ли моё существование на этой земле ещё на какое-то время, или мои бренные останки сегодня же ночью закопают в братской могиле.

Семь, восемь, девять… двенадцать шагов. Ну что ж ты, Фриновский, сука, ждёшь? До конца заканчивавшегося тёмным тупиком коридора оставалось метров двадцать, и я не сомневался, что именно он возьмёт на себя удовольствие пристрелить хронопутешественника, который выложил всё, что им с Ежовым было нужно. Николай Иванович… тот ещё артист, чаем с лимоном поил…

Вот! Вот она, моя чуйка! У меня словно бы третий глаз появляется на затылке, который видит, как комкор неслышно расстёгивает кобуру, достаёт револьвер, поднимает ствол на уровень моей головы… А в следующее мгновение я разворачиваюсь и бью по запястью руки, сжимавшей оружие. Раздаётся выстрел, пуля с рикошетом от стены уходит в глубь коридора, и тут же следует удар в гортань. Если с уголовником в камере я миндальничал, не вкладывал в удар полную силу, то на этот раз моей задачей было вывести противника из строя надолго. А возможно, и навсегда. Скорее всего, получился последний вариант, поскольку я явственно услышал хруст и, держась за горло татуированной лапой, Фриновский с выпученными глазами медленно оседает по стенке. А мне уже приходится работать со Шляхманом, который судорожно пытается извлечь из кобуры револьвер. Поставленный удар в челюсть опрокидывает следователя на пол, Шляхман на несколько секунд оказывается в прострации. Этого времени мне хватает, чтобы перевернуть его на живот и, упёршись для удобства коленом меж лопаток, свернуть шею. Никогда не считал себя садистом, но сейчас хруст позвонков слышится мне райской песней, доставляя настоящее эстетическое удовольствие.

Фриновский всё ещё бьётся в конвульсиях. Короткий взгляд в сторону двери… Хорошо, что там нет глазка, а значит, постовой ничего не видел, и если и слышал что-то, то лишь выстрел, после чего наверняка сделал соответствующий вывод: мол, завалили очередного бедолагу, к этому не привыкать. Стало быть, у меня есть какое-то время на обдумывание дальнейших действий.

Есть, но не так много, как хотелось бы. Минута-две. После этого сержант забеспокоится, хорошо, если сам заглянет – уж с ним я как-нибудь разберусь, но ведь он может по какому-нибудь протоколу или, вернее, уставу вызвать подкрепление. И даже с трофейным револьвером я в перестрелке против нескольких человек, особенно в замкнутом пространстве, ничего не стою. Эх, сюда бы мой верный АКМ…

Мысль, что делать дальше, созрела мгновенно. Так, форма уже затихшего наркома для меня будет коротковата, в смысле по росту, так-то Фриновский был шире меня раза в полтора. Упитанным я никогда не был, а уж после тюремной диеты и вовсе добился невиданной ранее стройности. Заместитель же Ежова питался, надо думать, от души, ни в чём себе не отказывая.

А вот со Шляхманом мы приблизительно одной конституции, да и званием он помельче, не так привлекает внимание, как обмундирование наркома. Теперь только бы выбраться.

Я быстро скинул с себя кроссовки, джинсы, майку и принялся стягивать с ещё тёплого следователя амуницию. О, у нас и нога одного размера! Безуха!

Трупы я отволок в тупичок: с противоположного конца коридора и не поймёшь, что там за бесформенная куча. Всё, теперь можно пытаться покинуть этот подвал. Поправив портупею и пожалев, что нет зеркала оценить свой прикид, я громко постучал в дверь. Фух, только бы сержант не стал ничего спрашивать, потому что копировать голоса у меня никогда не получалось.

На моё счастье, тот открыл без вопросов. И тут же почувствовал упиравшийся в подбородок ствол револьвера.

– Тихо! Одно слово или неверное движение – и ты покойник. Ты меня понял?

Глядя на меня выпученными от испуга глазами, сержант промычал что-то невнятное, но вроде согласился с моими доводами. Вот и ладненько.

– Какой-нибудь запасной выход есть?

Отрицательно трясёт головой и одновременно пожимает плечами. Мол, может, и есть, но он как бы не в курсе. Делать нечего, придётся пробиваться через основной. Вот только что делать с сержантом, не убивать же парня. Сколько ему, лет двадцать пять? Перепуган до смерти, нет, не поднимется у меня рука его завалить. А вот усыпить – запросто. Стоит только пережать на какое-то время сонную артерию. Главное – не переборщить. Как-то приходилось это делать. И в этот раз получилось. Сержант сполз по стеночке и завалился на бок. Отдохни, дорогой. Боюсь, потом тебя по головке точно не погладят, но извини – моя жизнь мне дороже. Ещё нужно из здания выбраться живым. Или мёртвым… Это уж как получится. Отстреливаться буду до последнего патрона, но живым не дамся. Хватит с меня расстрелов, и так уже поседел… частично.

А может, сначала навестить дорогого Николая Ивановича Ежова? Поговорить с ним по душам, а в случае чего и в заложники взять… Хм, заманчивая перспектива. А что потом? Из кровавого наркома получится героизированная личность, а если, чего доброго, помрёт с перепугу, так и вовсе его именем какой-нибудь город назовут. Была Пенза, а будет Ежовск. И будут на демонстрациях с трибун возглашать: «Дорогие ежовчане…» Почти как ижевчане. Шансы же самому выбраться живым после захвата и тем более убийства заложника – минимальны. Потому будем претворять в жизнь первый вариант с простым выходом из здания. Или непростым, опять же, там видно будет.

Плохо, морда у меня небритая, с такой щетиной я тут работников органов что-то не встречал. Революционные времена, когда и бородок не гнушались типа Дзержинского, канули в Лету. Ни бритвы, ни воды с мылом… Однако… Идея немного сумасшедшая, но может прокатить. Тем более что на Шляхмана я лицом тоже мало похож.

Я споро стянул с сержанта сапог, с ноги размотал портянку, поморщился от лёгкого душка… Но делать нечего – принялся обматывать щёку на пол-лица. Сверху нацепил фуражку. Наверное, напоминаю сейчас Ильича из фильма «Ленин в Октябре». Но за неимением других вариантов придётся косить под болезного с флюсом. Проверил на всякий случай, на месте ли документы Шляхмана. На меня с внутренней стороны красной корочки с эмблемой НКВД глянула физиономия убиенного мною следователя.

«Капитан государственной безопасности Шляхман Вениамин Борисович», – прочитал я про себя. Ну, царствие тебе небесное, Вениамин Борисович.

Наверх поднимался с бешено колотящимся сердцем. Решил выходить через парадный, так как оставшийся в машине Шляхмана водитель мог меня узнать в форме своего начальника. Да и КПП там, не думаю, что менее придирчивое, чем на главном входе.

Навстречу в коридоре попался какой-то чекист, я прошёл мимо, опустив глаза и держась ладонью за нижнюю часть лица, мол, болит так, что сам себя не помню. Вот и общий коридор, ведущий к центральному фойе с дежурным… Один прямоугольник, это, кажется, в энкавэдэшной иерархии лейтенант госбезопасности. Шедший передо мной на выход сотрудник предъявил ему корочку в развёрнутом виде и прошествовал дальше.

Так, дорогой, давай без дрожащих рук. Спокойно раскрываем удостоверение и тут же захлопываем, при этом кивая лейтенанту, и снова с наигранным стоном под сочувствующим взглядом чекиста покидаем здание.

Спасибо тебе, Господи, если Ты есть! Надеюсь, всё же есть и Ты там сверху меня прикрываешь. Блин, весь мокрый как мышь. На улице уже порядком стемнело, и я с удовольствием подставил лицо прохладному ветерку, гулявшему по площади Дзержинского. Мимо прозвенел почти пустой трамвай «А», сразу навеяв ассоциации с булгаковским: «Аннушка масло уже купила, причём не только купила, но и пролила». Цитату одной из своих любимых книг я помнил наизусть.

Отойдя за угол Владимирских ворот, наконец стянул с физиономии попахивающую потом портянку и отшвырнул её в сторону. Нет урны, и искать неохота. Намусорил, но в сумерках свидетелей вроде не видно.

Всё, я на воле! Ну и что делать дальше? Куда идти? Так, давай-ка, дружок, продумаем модель поведения. Форма чекиста слишком приметна, от неё придётся избавиться. К новой одежде не мешало бы обзавестись и новыми документами. Наверняка на какой-нибудь малине имеется мастер подделки документов. Только вот где найти эту малину? И не в форме же туда переться. И опять же, чем расплачиваться? Что за деньги сейчас в ходу и где их взять – тоже первоочередной вопрос.

Пока же нужно просто где-то провести ночь. Найти заброшенный дом? В принципе не такая уж сложная задача, наверняка какие-то дома готовятся под снос, Москва же, как-никак, строится.

– Товарищ милиционер!

Я даже вздрогнул, когда у меня где-то в районе пупка прозвучал этот исполненный страдания крик. Редкозубая старушка с волосатой бородавкой над верхней губой в каком-то непонятного фасона одеянии уцепилась за портупею, и я аккуратно убрал её скрюченные артритом пальцы с кожаного ремня.

– Что случилось, мамаша?

– Дык как же, я ж писала уже заявление на квартиранта, паразита этакого, вечно пьяный придёт и куролесит. Обещали разобраться, а никто не пришёл. А чичас опять заявился с фабрики в стельку, чуть меня не прибил. Вы уж найдите на него управу, Христом Богом молю!

Однако… Не успел на свободу выйти, как тут же обязан кому-то помогать. А бабульку жалко, вон как смотрит, будто побитая собачонка. Что ж там за квартирант у неё такой? Не иначе, какая-нибудь лимита с Рязани.

– А далеко идти-то?

– Дык рядом туточки, на Мясницкой… Тьфу, на Кирова, её ж переименовали два года назад.

– Ну пойдёмте, посмотрим на вашего квартиранта.

– Ой, ну спасибо тебе, сынок, заступник ты мой!

Наверное, со стороны я смотрюсь достаточно грозно, вон как шпана порскнула из подворотни при нашем появлении. Ещё бы, НКВД – это вам не хрен собачий.

– А что хоть за квартирант? – поинтересовался я у старушки, пока мы шли к её жилищу.

– Дык Васька Яхонтов, паразит, об том годе с Харькова приехал на заработки, на чаеразвесочную фабрику устроился. За пятьдесят рублёв сдаю ему комнату. Редкий раз тверёзым придёт.

– А чего ж, общежития фабрика не имеет?

– Откуда?!

– Не родственник он вам?

– К чертям такого родственника! Приютила на свою голову…

– А сдаёте по закону, имеется договор найма жилых помещений?

Тут вот глазки у старушки и забегали. Угу, понятно, в обход закона купоны стрижёт. И я ведь угадал с вопросом, подозревал, что во все времена в СССР и позже в России ответственный квартиросъёмщик обязан заключать с подселенцем соответствующий договор. Тут же, похоже, чёрный нал, проговорилась старушка на свою голову. С другой стороны, ей повезло, что попался липовый милиционер, но всё равно пока все карты раскрывать не будем.

– Нехорошо… Как вас по имени-отчеству?

– Клавдия Васильевна я, Старовойтова.

– Нехорошо, Клавдия Васильевна, обманывать государство. Оно о вас всячески печётся, а вы вон от него доходы утаиваете. Ладно, на первый раз простим, но чтобы завтра же пошли и заключили договор.

– Дык ведь с Васькой надо идти в жилконтору, а он рано утром на фабрику убежит.

– Ничего, мы ему сейчас лекцию прочитаем – пойдёт как миленький. А на фабрике объяснится, справку выпишут в жилконторе.

– А может, заарестуете?

– Может, и заарестуем, если слова не подействуют. Ну, где ваш дом-то?

– Дык вон уж, – в очередной раз «дыкнула» старушка, – почитай пришли.

Обитала бабушка в подвальном помещении с окнами на уровне мостовой. Два окна – две комнаты, с удобствами во дворе. В окнах свет не горел, наверное, спит уже постоялец.

Оказалось, нет, где-то колобродит, и дверь в квартиру нараспашку, хорошо, чужой кто не влез. Хозяйка запричитала, заохала, мол, зря товарищ милиционер шёл, теперь неизвестно, сколько ждать, пока этот бандит вернётся.

– Что ж, посидим, торопиться нам некуда, всё равно на ночном патрулировании, – приврал я, располагаясь на колченогом табурете у стола и закидывая ногу на ногу.

– А может, картошечки на конопляном маслице пожарить, а? Это я мигом, на керогазе-то.

– А что ж, не откажусь.

– И наливочки, не побрезгуете?

Бабуля извлекла из какой-то схронки початую бутылку с жидкостью тёмно-вишневого цвета, заткнутую бумажной пробкой. Откупорив её, я понюхал содержимое и удовлетворённо кивнул: мол, сгодится.

– Только немного, а то я на дежурстве.

– Дык сами и наливайте, товарищ милиционер, сколько требуется. Наливайте, а я вот уже картошечку почищу и поставлю готовиться.

Минут через двадцать передо мной на столе стояла небольших размеров сковорода, наполненная жаренной на постном масле картошкой. А рядом – краюха ноздреватого хлеба. Ну и стопка с наливочкой для аперитива. Ух, давненько я так не сиживал!

– А сами-то что?

– Я ужо потрапезничала, вы кушайте, кушайте… Чичас, глядишь, и этот злыдень заявится. Вы уж спуску-то ему не давайте, пригрозите каторгой.

– Нет у нас в Советском государстве каторги, Клавдия Васильевна.

– А чиво ж есть-то?

– Ну, тюрьма, лагеря, этого хватает…

– Ну вот лагерем и пригрозите, может, за ум возьмётся… Молочка али чайку? Этот-то обормот пришёл тут как-то пьяный, сунул мне коробку чаю, я её и спрятала. Мало ли, когда ещё пригодится.

– Приворовывает, значит, ваш постоялец?

– Э-э, того не ведаю, может, и купил, – заюлила старушка.

– Ладно, давайте чаю… и немного молока туда плесните.

От стола я отвалился, словно насосавшийся крови комар. Хорошо-то как, и совсем не хочется думать о плохом. Сейчас бы ещё покемарить часик-другой.

Хозяйка, видно, уловила мой осоловелый взгляд и предложила:

– Вы ежели вздремнуть желаете, то можете в той комнате прилечь. А Васька придёт, так сразу его и споймаете.

– Ладно, будем считать, это засада, – согласился я. – Только сапоги скину, а посплю в форме.

– Это уж как хотите, дело хозяйское.

Постель, конечно, не моя кроватка из будущего, но уж всяко лучше нар. Сунув револьвер под подушку, я повернулся на правый бок и тут же отрубился.

Глава 5

Постоялец не появился и утром. Бабушка меня не будила, так что сам я продрал глаза лишь в половине восьмого. Сев на кровати, сладко потянулся, морщась от лучика утреннего солнца, пробивавшегося в полуподвал. Происшедшее накануне казалось мне случившимся словно не со мной.

– Ой, как на Ваську-то похож! Вчера в потёмках и не разглядела толком, а чичас прямо одно лицо! Только побриться – и не отличишь, – замерла в дверном проёме бабуля с видавшим виды полотенцем в руках, взирая на меня с нескрываемым интересом.

– Что, серьёзно похож?

– Вот те хрест! – мелко перекрестилась старушка.

– А есть его фото? – спросил я неспроста, потому как в моей голове зародилась вполне очевидная мыслишка.

– Ежели только он, паршивец, документ дома оставил, – сказала бабка, делая ударение в слове «документ» на второй слог. – Чичас гляну.

Она принялась рыться в тумбочке и спустя несколько секунд извлекла на свет божий удостоверение личности, принадлежащее некоему Василию Матвеевичу Яхонтову, родившемуся в 1908 году в Змиеве Змиевского уезда Харьковской губернии.

– Паспорта у него не было?

– Да откель паспорт-то! Он, почитай, из села приехал, кто ж ему такой документ выдаст?

Ну да, в это время процесс паспортизации только налаживался, а то начитались Маяковского, что он там что-то из штанин извлекает, я-то только годы спустя узнал, что в стихотворении речь шла о загранпаспорте. В загранку – да, без паспорта никак, а внутри страны как-то обходились.

Приглядевшись к лицу изображённого на небольшой чёрно-белой фотографии человека, я понял, что он и впрямь чем-то смахивает на меня. Может, это знак свыше? На первое время могу закосить под Яхонтова, а там уж как-нибудь, с Божьей помощью… Правда, нужно ещё от формы сотрудника НКВД избавиться, заменив её на гражданскую. Хорошо ещё, что бабуля не разбирается в таких тонкостях, приняла меня за милиционера.

– Знаете что, Клавдия Васильевна, я, пожалуй, временно конфискую этот документ для проверки личности вашего постояльца. Если объявится, так ему и передайте. Потом повесткой вызовем в милицию, а заодно и ваш вопрос постараемся решить. Если внушение не поможет, будем применять к дебоширу более строгие меры.

– Вот спасибо, сынок! Я ж за тебя молиться теперь буду!

– Не надо молиться, ваше дело – вовремя докладывать о творящихся безобразиях. И не поселять у себя жильцов без соответствующего оформления документов… Ох, что-то есть так хочется!

– Так я быстро кашку пшённую с молочком утренним сготовлю, у нас тут поутру разносит крестьянка из Бутово.

– А что ж, не откажусь. Премного благодарен за вашу заботу. Я у вас тут, получается, и сам словно постоялец, вечер да ночь провёл.

– Вот кабы все были такие постояльцы – и слава богу!

– И ещё платили бы, – усмехнулся я.

– Дык жить-то надо, куцы ж деваться, на пенсию, что артель платит, разве ж проживёшь?!

– А что за артель?

– Дык я ж тридцать лет, почитай, на Трёхгорке проработала, они и платят из фонда.

– На Трёхгорной мануфактуре?

– На ей самой, будь она неладна.

– А что так?

– Дык сама там всё здоровье оставила, ещё и мужа моего, Степана Лексеича, мануфактура эта в двадцать первом забрала: попал в ситценабивной станок, вытащили уже одни кровавые ошмётки. – И Клавдия Васильевна со вздохом перекрестилась на чёрно-белую фотографию в рамке, на которой она в возрасте лет тридцати в платочке на голове сидела рядом с усатым, в картузе мужиком, выглядевшим гораздо старше супруги. – Мы ж с ним оба с Псковской губернии. Приехали в Москву аккурат к войне с японцами да и устроились на мануфактуру. Подвальчик вот себе заработали на пару комнатушек. Детей двоих родили, сына с дочкой, ну энто ещё до революции. Дочь, как выросла, за военного вышла, они на Дальнем Востоке сейчас, а сын помер, под поезд попал, царствие ему небесное, Володеньке моему. – Опять перекрестилась, теперь уже на общее фото, где были изображены все члены семьи. – Чивой-то я разговорилась, пойду кашу готовить.

Оставшись один, я, с оглядкой на дверь, принялся рыться в вещах постояльца. Так, опасная бритва – вещь полезная. Обмылок дегтярного мыла в плотной бумаге – тоже сгодится. Это всё вкупе с удостоверением личности втиснулось в планшет, который я вместе с формой и оружием позаимствовал у Шляхмана. И кое-какая одежонка имеется. Причём, что приятно, на вид вроде мой размер. Натянул на гимнастёрку пиджак… Чуть маловат, но без гимнастёрки, думается, будет свободнее. Снял, отложил в сторону. Вот и сорочка, большой отложной, по моде, воротник, относительно чистый – откладываем к пиджаку. Брюки… Приложил к себе – коротковаты, по щиколотку, а на дворе не 60-е, стиляг ещё нет, тут мужики, как я заметил ещё по прибытии в прошлое, форсят в просторных штанах.

– Ой, чивой-то вы делаете?

Старушка как-то гармонично перескакивала с «вы» на «ты» и обратно. Сейчас, стоя в дверях, она с любопытством наблюдала за моими действиями.

– А-а… Это на экспертизу, образцы одежды, – отбрехался я. – Потом вернём, пусть жилец не переживает.

– Ну ежели на икспиртизу, то ладно. Каша стынет, товарищ милиционер.

Позавтракав, я объявил, что мне нужно сдавать дежурство, а посему отбываю в управление, прихватив с собой перевязанные бечёвкой образцы одежды Василия Матвеевича Яхонтова.

Переодеться удалось в одной из квартир готовящегося под снос двухэтажного дома старинной постройки, который обнаружился в паре кварталов от дома старушки Старовойтовой. Старинный московский дворик, словно списанный с картины Поленова. Дешёвенькая, засиженная мухами репродукция картины с указанием фамилии автора на нижнем канте висела у нас на кухне, и всё моё детство пейзаж ассоциировался с мамиными борщами, котлетами и пирожками с капустой и яйцом, которые ей особенно удавались. Пока эти дворики ещё существовали, в моём же будущем центр Москвы был практически полностью избавлен от них, будучи закатанным в асфальт. Ну хоть старинные особняки сносить не стали, сохранив историческое лицо города.

Форму сотрудника НКВД, перевязав всё той же бечёвкой, заныкал здесь же, в стоявшем в коридоре древнем шкафу. В середину свёртка спрятал кобуру с револьвером, туда же отправил и планшет, забрав из него бритву с мылом и удостоверение личности.

Жаль, нет зеркала, не могу себя оценить со стороны, но вроде одежонка Яхонтова выглядит на мне прилично. Плохо, что носков нет, оставил их в подвале, когда переодевался в форму Шляхмана. И не на портянки же ботинки напяливать, в самом-то деле, да и не надел бы – попробовал. Эдак ещё и мозоли натрёшь. Хотя… в карманах шляхманской формы я обнаружил несколько купюр и россыпь мелочи, так что носками можно обзавестись на каком-нибудь вещевом рынке.

Теперь я стал думать, как мне побриться. Насухую – это мазохизм. Выручила зрительная память, подсказавшая, что за забором в проулке была колонка. Подобрав с пола какую-то мятую чеплашку, я направился за водой. Только бы работала… Впрочем, судя по разлившейся рядом луже, вода подавалась.

Надавив пару раз на кривую ручку, я услышал, как где-то внизу зашумело, а спустя мгновение из крана ударила тугая холодная струя. А пить-то как резко захотелось! Тут же приник к струе, а напившись, набрал в посудину воды и, стараясь её не расплескать, направился обратно, поглядывая по сторонам – не хватало ещё, чтобы местные жители мной заинтересовались.

Бриться холодной водой, без зеркала и помазка – удовольствие малоприятное. Но хотя бы бритва прилично заточена, это помогло мне обойтись без серьёзных порезов. Ладно, морда вроде побрита, значит, моё сходство с Яхонтовым может и прокатить. Правда, фотокарточка физиономии Ефима Сорокина имеется и в моём деле, могут разослать ориентировки, так что от патрулей и прочих людей в форме лучше держаться подальше. Тем более праздношатающийся по центру столицы гражданин в рабочее время тоже может вызвать подозрение. Опять же, настоящий Яхонтов вернётся и может, не дождавшись повестки, самолично припереться в ближайшее отделение за документами. Ему могут и по шее настучать, а могут и дать ход заявлению о странном милиционере, конфисковавшем чужие удостоверение личности и одежду с бритвой и мылом. А если ещё сопоставят с моей особо опасной личностью, имеющей на своём счету два трупа высокопоставленных лиц… Так что людям в форме и впрямь лучше не попадаться.

А я бы прогулялся сейчас по Москве 37-го… В самом деле, не каждому выпадает возможность из 2017-го провалиться на восемьдесят лет назад, любопытно, как столица СССР выглядит в это время. Историей я никогда особо не увлекался, а потому имел лишь приблизительное представление о сталинской Москве, почерпнутое в основном из размещённых на каких-то форумах фотографий.

Жаль, что приходится шариться по таким трущобам, вместо того чтобы устроить себе полноценную экскурсию. Кстати, из Москвы однозначно надо валить, куда легче затеряться на просторах необъятной родины. Со спасением страны и оповещением товарища Сталина о событиях ближайшего будущего придётся обождать. Вряд ли до Кобы дойдёт информация от Ежова о странном человеке, прикидывающемся путешественником во времени. Хотя, с другой стороны, может и дойти, поскольку о гибели Фриновского ему наверняка доложат. Может и заинтересоваться историей этого дела. Мол, с чего это заместитель наркома лично повёл расстреливать арестанта? А может, и не заинтересуется, кто знает, вдруг тут и сам Ежов зачастую на тот свет людей отправляет, я, как человек, не столь тщательно изучавший историю этих лет, мог всего и не знать.

Попробовать добраться до Берии, вдруг он окажет содействие? Блин, что-то берёт серьёзное сомнение… Может, он и лучше Ежова, но на много ли?

Нет, лучше не рисковать. Вот только куда валить и чем заниматься? Документы по-любому придётся предъявлять, и не раз, где-то могу и спалиться…

Тут меня озарило. А не смыться ли мне из страны на несколько лет? Ну а что, раз мои патриотические потуги не хотят оценивать, а вместо этого норовят поставить к стенке, и прямого выхода на Сталина не имеется (опять же, не факт, что он мне поверит даже при личной встрече), то нужно заняться собственным обустройством, и желательно с комфортом. Я к вам, понимаешь ли, со всем сердцем, с открытой душой, а меня по мордасам. А я против, не хочу такого к себе отношения. Так что не обижайтесь, товарищи, если я на какое-то время покину СССР.

Да, это путь наименьшего сопротивления. Но пусть в меня тот бросит камень, кто предпочёл бы на моём месте биться лбом о стену, пока его не расстреляют в подвале Лубянки или Бутырки. Меня уже и там и там выводили на расстрел, с меня хватит! Так что идите вы все в… со своим морализаторством!

Так, и куда направим свои стопы? Германия отпадает, хотя мысль найти и завалить Адольфа приятно грела. Да, немецкий знаю, но не настолько, чтобы выдать себя за аборигена.

Французский тоже мимо. Пусть даже там полным-полно русских эмигрантов. Не уверен, что смогу поладить с этой публикой, ненавидящей советский строй. В принципе я не являлся ярым сторонником монархизма, но моё детство прошло при социализме, и в памяти осталось только хорошее. Понятно, что в детстве и деревья были выше, и небо голубее, и мороженое вкуснее… Однако и подавляющее большинство тех, чья сознательная жизнь пришлась на эпоху застоя, также вспоминали больше хорошего, и не в последнюю очередь бесплатное образование, медицину, жильё и нормальную пенсию. Я допускал какой-то процент преувеличения, но в чём-то тем не менее соглашался.

Итак, Франция под вопросом. Может, Англия? Языком Шекспира я владел не то чтобы идеально, но вполне сносно, объясниться смог бы. Ну что, попытаемся двинуть к Черчиллю[7] в гости, или кто там сейчас рулит?

А что для этого нужно? В голову приходил почему-то Архангельск, как порт, откуда ещё при Петре I ходили суда в Британию. В памяти сразу всплыли Севморпуть и арктические конвои времён войны. Как раз из Англии и ходили. Значит, и сейчас какие-то суда каботируют между Архангельском и британскими портами. Есть шанс проникнуть на плавсредство и договориться либо с капитаном, либо с кем-то из команды, на крайний случай просто спрятаться в трюм, захватив узелок с едой. А если договариваться, то что я могу предложить взамен? Была бы валюта – вариант, но валюты нет, равно как и ювелирки в виде золотишка или драгоценных камней. Разве что себя самого в качестве рабочей силы.

Но об этом будем думать позже, пока первостепенная задача – добраться до этого самого Архангельска. Из Москвы в ту сторону можно попасть на поезде, возможно с пересадками, или на самолёте. Рейсы наверняка есть, только аэропорт – слишком уж стрёмно, вряд ли типы вроде Васи Яхонтова летают самолётами, не вызывая подозрений. Поезд – дело другое. Там кого только не встретишь, тем более в общих вагонах.

Чёрт, часа два прошло, а уже как надоело сидеть в этих руинах! Да и есть хочется, пшённой каши надолго не хватило. В любом случае придётся выбираться, кстати, и носки купить не мешало бы, как-то уж очень некомфортно ходить в видавших виды ботинках на босу ногу.

Ладно, попробуем осторожно разведать обстановку. Прозондировав окружающую местность на предмет отсутствия зевак, выбрался из дома и, не торопясь, стараясь не крутить головой, чтобы не вызвать лишних подозрений, двинулся дворами Мясницкой улицы в сторону противоположную площади Дзержинского. Иногда приходилось, впрочем, пересекать улицы с тротуарами и проезжей частью, по которой изредка скользили автомобили, грохотали трамваи и однажды даже попался извозчик. Велосипедный транспорт также присутствовал. Да, имейся у меня велосипед, я бы с удовольствием на нём покатался. В будущем у меня был «STARK Beat Pro», правда для даунхилла: в выходные летом мы, трое друзей-экстремалов, частенько выбирались на лесистые холмы в ближнем Подмосковье.

Ещё одно интересное наблюдение… Много попадается вдохновлённых людей, особенно среди молодёжи. Чуть ли не каждый – со значком Осоавиахим и прочими отличительными знаками, говорящими о том, что человек хороший спортсмен, рабочий и хоть завтра готов встать под ружьё. В принципе логично, раз уж в мире такая неспокойная обстановка. Это ещё они не знают о предстоящей войне с немцами. Да и с финнами ещё не воевали, и Халхин-Гол, кажется, тоже грядёт.

На одном из перекрёстков мне навстречу протопал пионерский отряд. Ребятишки с красным галстуком на шее под задаваемый барабанщиком ритм выводили речовку о пионерах, которые всегда впереди и не боятся никаких трудностей.

Проводив взглядом вереницу воодушевлённых подростков, я продолжил движение и едва не уткнулся носом в газетный стенд, где был вывешен номер газеты «Правда» за 13 сентября, то есть за вчерашний день. Возле него стояла пара зевак, я тоже подошёл, влекомый банальным любопытством. Всё ж надо знать, что вокруг происходит, пусть даже и приукрашенное зачастую газетными борзописцами в пропагандистских целях. Вон какие позитивные новости:

«Намного раньше прошлых лет начала сезон сахарная промышленность – к 12 сентября пущено 37 сахарных заводов; в прошлом году в это время работал лишь один.

Пилот Коккинаки установил новый рекорд скорости, а Герой Советского Союза Громов, с согласия товарища Сталина, разрабатывает план завоевания всех международных авиационных рекордов.

Вчера в Москве в грандиозной демонстрации в честь Международного юношеского дня участвовал миллион юношей и девушек.

Такова великолепная хроника советской осени 1937 года, боевой осени двадцатого года социалистической революции в СССР!

Приближение великого юбилея советской власти вызывает особый прилив патриотических чувств в каждом честном гражданине нашей страны…»

Дальше речь комсомольского вожака товарища Косырева:

«…Большевистская партия и товарищ Сталин постоянно учат нас подлинно революционной бдительности и умению разоблачать врагов народа, учат умению бороться с ними, искоренять их. Мы выловим и уничтожим всех до единого троцкистско-бухаринских фашистских гадов. Мы будем выкуривать их из всех щелей. Мы не дадим им житья и будем травить их, как бешеных собак…»

Понятно, что там дальше? Речь какого-то тов. Щербакова от призывников Москвы. В том же духе:

«…Наёмники фашизма – троцкистско-бухаринское отребье – хотели и хотят превратить нашу страну в колонию иностранных капиталистов, надеть ярмо капиталистического рабства на свободный советский народ, вернуть эксплуатацию, безработицу, голод и нищету…»

На второй странице в глаза бросался заголовок: «ГНИЛАЯ ПОЛИТИКА ЦК КП(б) КИРГИЗИИ»:

«…Статья „Правды", приоткрывшая завесу над преступлениями буржуазных националистов, не нашла надлежащего большевистского отклика в ЦК КП(б)К. Республиканская газета „Советская Киргизия" опубликовала передовицу, в которой бесстыдно, наперекор очевидным фактам пишет, будто новое руководство (имеется в виду нынешний ЦК КП(б)К) имеет достижения в разоблачении контрреволюционных националистов. Статью редактировал первый секретарь ЦК КП(б)К тов. Аммосов, и эта дипломатическая концепция принадлежит ему.

Статья в корне ложная. Напечатание её выдаёт с головой редактора газеты А. Целинского, который, видимо, находится на поводу у националистов. Если он не выправит немедленно линии газеты, не может не встать вопрос о его партийности…»

Дальше рассказывалось о политдне на заводе им. Дзержинского в Днепропетровске, где доклады были сделаны в 45 цехах в трёх сменах. Статья какого-то Е. Жукова о внутреннем положении Японии.

М-да-а… Лучше уж спортивные новости почитать. Вон, например, в рамках второго круга чемпионата СССР по футболу московские «Спартак» и «Динамо» два дня назад сгоняли нулевую ничью. Играли лидеры, игра была равна… И так далее. Динамовцы лидируют, а нападающий бело-голубых Василий Смирнов первый в списке бомбардиров.

Ладно, с обстановкой в стране и мире всё более-менее понятно. А вот где мне приобрести носки-то, в конце концов?! Где тут торгуют чулочно-носочными изделиями? Этот вопрос я адресовал прилично одетой женщине средних лет.

– Галантерейный магазин есть отсюда в паре кварталов, но там дороже, чем на рынке, – ответила она.

– А на рынке почём?

– Ну, в среднем, пожалуй, можно купить пару за рубль.

Я прикинул сумму доставшейся от Шляхмана наличности, выходило где-то около 80 рублей. Особо не разгуляешься. Так что придётся экономить на всём.

– А где ближайший рынок, не подскажете?

– Да езжайте на Тишинку, там чего только нет, и поторговаться можно. Знаете, где это? Я вам сейчас расскажу, как добраться. Тут либо на метро, либо на трамвае…

Я всё ж добрёл до галантерейного, решив ознакомиться с ассортиментом. Но тот, как назло, был закрыт на ремонт. С той стороны витрины женщина-маляр покосилась в мою сторону и принялась дальше красить стену.

Ладно, так и придётся на рынок тащиться. Спустя тридцать минут я спрыгнул с подножки трамвая возле Тишинской площади. Да уж, давненько я не катался общественным транспортом, всё больше на своём внедорожнике. Вроде бы не час пик, а всё равно помяли в трамвае изрядно. Как только кондуктор умудряется всех обилечивать?!

У входа на рынок мороженым из ящика на колесах с надписью «Московский хладокомбинат им. Микояна» торговал мужик в белом переднике, вроде тех, которые перед рубкой мяса надевают мясники. Только у мясников тот в кровавых разводах, даже если после стирки, один чёрт бурые пятна проглядывают, а у мороженщика фартук почти ослепительной белизны.

Встав за парнишкой лет десяти в тюбетейке, я отстоял небольшую очередь и за 30 копеек получил брикет, состоявший из двух вафельных пластин с мороженым посередине. Вкусное, кстати, жаль, что мало. Может, потом ещё возьму, а может, и не возьму, сэкономлю.

Тут же вдоль ограды стояли в ряд три ларька с вывесками «Моссельпром», «Розторг» и «Хлеб». Сам же Тишинский рынок напоминал большое человеческое море, над которым стоял нескончаемый гул. Продуктов здесь не имелось за исключением фуража для скотины, зато всякого ширпотреба хоть отбавляй. Самовары, подстаканники, посуда, копии картин, поношенная одежда и обувь… Ага, вот и носки-чулки, а там вон ещё, и ещё… Тут тебе и новые с биркой, и ношеные, местами даже заштопанные. Хм, надо же до такого докатиться, я всегда считал, что трусы, носки и прочая хрень типа нижнего белья – товар сугубо личный, если уж ты его купил, тебе его и носить. Так что бэушные вещи я проигнорировал и, потратив два рубля с полтиной, стал обладателем двух пар носков чёрного и коричневого цвета. В той жизни как-то сдуру купил несколько комплектов одного цвета, так после первой же массовой стирки я все носки перепутал. Причём там даже почему-то было трудно отличить, где правый, а где левый, так и надевал что придётся.

– Носите на здоровье, – напутствовала продавшая мне предмет туалета женщина.

Да уж, спасибо на добром слове, только пришлось купить ещё и специальные помочи, чтобы эти самые носки как-то держались на ногах. М-да, прогресс двигался семимильными шагами.

В соседнем ряду уже у другой тётки я купил двое трусов по местной моде, не в одних же всё время щеголять. Засунул их в карман пиджака. А у третьей за трёшку приобрёл вполне приличную кепку серого цвета, хоть и немного потёртую по полям. Не успел пройти и нескольких метров, как едва не стал жертвой карманника. Выручили приобретённые во время службы инстинкты и мгновенная реакция. Схваченный мной за руку парнишка лет десяти, в поношенной одежонке дёргался что есть силы, но вырвать тонкое запястье из моего железного захвата было нереально.

– Дяденька, я ничего не делал, чего вы меня схватили?

Лишняя шумиха мне была ни к чему, а тут ещё зеваки начали собираться, и продавшая мне кепку тётка раскричалась, призывая позвать милиционера. Поэтому я громко заявил, что лично отконвоирую воришку в ближайшее отделение милиции.

– А свидетели как же? – проявил бдительность старичок в старинного вида пенсне на носу.

– Надо будет – придут и опросят. Вон, та же женщина и даст показания.

– Я? – напряглась продавщица головного убора. – А чего я-то?

Народ, словно в экранизации «Золотого телёнка», где Остап спасал Паниковского, принялся рассасываться, сразу же потеряв интерес к происходящему. А я потащил упирающегося оглоеда за собой.

– Да не ерепенься ты, ни в какую милицию я тебя сдавать не буду, – вполголоса сказал я парню, чтобы тот наконец перестал привлекать внимание к нашей паре своими отчаянными телодвижениями.

– А куда тогда тащите?

– Куда надо, туда и тащу. Иди спокойно, а то руку сломаю.

Не знаю уж, что подействовало на воришку больше, обещание не сдавать его органам охраны правопорядка или искрошить лучезапястный сустав, но после моих слов он притих. Понятно, ничего я ему ломать не собирался, хотел лишь припугнуть.

– Тебя как звать-то? – спросил я парня.

– Меня?

– Ну не меня же… Хотя могу и представиться. Василий Матвеевич Яхонтов, можно просто Матвеич.

– Лёха… Лёха Кузнецов.

– И давно ты, Лёха Кузнецов, воровским ремеслом промышляешь? Ну, чего молчишь? Я же сказал, что не сдам тебя в милицию.

– С зимы этой, – хмуро сознался карманник.

– Неполная семья?

– Сирота.

– Как же так?

– Отец по пьяни угорел, мать через год от туберкулёза померла. Меня с двумя младшими сестрёнками в детский дом определили, да я сбёг оттуда.

– А чего сбёг-то?

– Да-а… – Парень нахмурился, видно было, что воспоминания не доставляли ему радости.

Оно и понятно, что ж хорошего в приюте воспитываться, даже если приют вполне приличный.

– А живёшь где? Ночуешь? Домой вернулся?

– Вернулся… А там уже другие живут. Ну я посмотрел в окно и ушёл.

– И что теперь? Где-то же ты спишь?

Заминка, видно, опасается раскрывать местонахождение берлоги. Мы тем временем свернули за угол, сюда гул Тишинского рынка почти не доходил. Редкие прохожие, похоже, видели в нас отца и сына. А я и сам пока не знал, куда мы идём.

– В общем, промышляешь воровством… Один или в компании?

Глаза забегали, не иначе, ворует в команде. И скорее всего, выручку сдаёт старшему.

– А старший-то у вас кто, не Филька Грач?

– Не-а, Серёга Лютый.

Сказал – и испуганно посмотрел на меня. Ну что уж теперь, проболтался, купившись на старый как мир следовательский приём.

– Дяденька, отпустите меня, я больше не буду, – загундосил шкет.

– Отпущу, если с этим Лютым сведёшь.

– Не надо, дяденька, он меня потом зарежет.

– А что, правда может?

– Спрашиваете! Андрейку Слепого, у которого бельмо было на левом глазу, в прошлом месяце зарезал, прямо в печень. А ему девять лет только было, – прорвало пацана.

– Вот так взял и зарезал?

– Угу, чтоб другим неповадно было выручку прятать. Там всего-то трёшка была.

– И правда Лютый… Сколько же ему лет?

– А не знаю, взрослый почти. Он по малолетке уже сидел год, сказывал, три года назад вышел.

Ну, вероятно, не младше пятнадцати – шестнадцати лет. Пахан, значит, главарь шайки воришек. Хорошо устроился, живёт припеваючи, только дань под себя гребёт. Парня за такую ерунду в расход отправил. А я собирался с ним перетереть относительно выправки приличных документов, наверняка у него имеются связи в криминальном мире. Не люблю я эту братию, но как ещё ксиву выправить, выражаясь блатным языком? Думаю, в имеющуюся наличность уложился бы, мог бы предложить и энкавэдэшную форму, да и ствол в придачу, но это уже на крайняк… А из этого отморозка Лютого порядочного человека однозначно уже не вырастет, так и пойдёт по наклонной.

Мы шли каким-то переулком… Если меня не обуял географический кретинизм, вскоре должны выйти на Большую Грузинскую.

– А ты-то как под его началом оказался?

– Увидел он, как я с голодухи сайку из отрубей спёр, ну и подошёл, когда я за углом её ел. Расспросил, кто я и откуда, а потом говорит, что я на него теперь буду работать. Я сказал было, что не хочу, так он мне под дых так врезал, что я чуть не помер. Всё, что съел, обратно из меня вывалилось. Говорит, чтобы даже не думал сбегать, везде у него всё схвачено, меня найдут и к нему приведут, и тогда уж спуску не будет.

– Запугал он вас, гляжу.

– А я хочу всё-таки сбежать. В Крым уехать. У меня в Судаке двоюродная тётка живёт.

– Хоть знаешь, как её зовут?

– Знаю, мать незадолго до смерти написала.

Он вытащил из-за пазухи изжёванный листочек бумаги, развернул его и протянул мне. Отпустив наконец запястье парнишки, я прочитал полустёртые, написанные карандашом буквы: «Кузьмина Екатерина Васильевна, город Судак, ул. Таврическая, д. 16».

– Думал, с сестрёнками поедем, да только куда я с ними… Пусть уж в детдоме, им там вдвоём не так скучно, да и кормят.

– А как добираться собираешься?

– На товарняках, наверное, – неуверенно пожал плечами Лёха.

– На товарняках… А ну как попадёшься, да снова в детдом отправят или вообще на малолетнюю зону?

– А что ж мне, так под Лютым и ходить всю жизнь, пока он меня не прирежет?! А в Крыму тепло, там абрикосы растут, мне мамка сказывала…

Раздавшийся сзади свист заставил нас оглянуться. Та-ак, вечер перестаёт быть томным, поскольку к нам медленно приближается троица. Из всех троих габаритами явно выделялся парень лет восемнадцати, поигрывающий чётками, со шрамом через левую щёку. Ничуть не меньше меня, и двое его дружков не намного уступали ему размерами. Остановились метрах в десяти. Все трое с ленцой грызли семечки, а недобрый прищур в нашу сторону не сулил ничего хорошего.

– Ну всё, мне хана, – упавшим голосом пролепетал беспризорник.

– Это что, и есть Лютый?

– Ага, самый здоровый, – уже почти шёпотом отозвался Лёха.

– Ну-ка пойдём поговорим с ним.

– Не-е, – закрутил головой малец, – я не пойду.

Судя по его виду, он вообще собирался дать драпака.

– Ладно, стой здесь, я сам с ними поговорю.

Небрежной походкой я двинулся в сторону вероятного противника. Троица при моём приближении отвлеклась от семечек, двое засунули руки в карманы просторных штанин, и у меня мелькнула мысль, что в этих карманах могло находиться всё, что угодно, – от кастета до ножа или даже пистолета. А посему не стоит расслабляться раньше времени, делая скидку на возраст. Тем более что их вожак явно совершеннолетний и вон как вымахал на подношениях. Трутень, одним словом.

Остановился метрах в трёх напротив, также держа руки в карманах. Когда-то давно армейский инструктор по рукопашке учил нас, что руки всегда должны быть готовы к действию и сам он никогда в карманах их не держит. Однако сейчас я был уверен в своей реакции, да и руки в карманах должны были немного расслабить противника.

Смерил взглядом Лютого, не забывая отслеживать периферийным зрением его дружков. Мало ли что тем взбредёт в голову.

– Далеко собрались, дядя? – сплюнув сквозь «пугачёвскую» щель между передними зубами, лениво поинтересовался один из троих.

Проигнорировав как вопрос, так и его задавшего, я не сводил взгляда с центрального персонажа.

– Ты, что ли, Лютый?

Трое парней переглянулись между собой, но испуга в их глазах по-прежнему не читалось. Они чувствовали своё превосходство – как же, трое против одного, и это давало мне пока ещё невидимое преимущество. Вряд ли они ожидают от меня достойного отпора в случае прямого физического контакта. Чёрт, даже жалко их немного… Но стоило мне вспомнить зарезанного Андрейку Слепого, которого я и в глаза не видел, как вся моя жалость тут же испарилась.

– А ты кто, прокурор, что такие вопросы задаёшь? – сипловатым голосом спросил Лютый.

– Хочешь, могу и прокурором побыть, и судьёй, впаять тебе по заслугам, не отходя от кассы, за твои противоправные действия.

– Нормально, – вставил тот, что первым задал вопрос. – Лютый, может, мы его того?.. Научим вежливости?

– Усохни, Плевок, сам научу, – зло процедил главарь.

А шустрый парень, блин, как он резко сократил дистанцию, успев при этом словно из ниоткуда выхватить нож с десятисантиметровым лезвием. Куда только делась его показная ленца! Хищник, мать его, такой небось уже многих винных и невинных на тот свет отправил… Но теперь уже не отправит. В духе айкидо я сделал полушажок в сторону, перехватил запястье руки, в которой был зажат нож, крутанул Лютого вокруг оси за счёт его же инерции, развернув лезвие в обратную сторону, и оно с чуть слышным хлюпаньем вошло аккурат в сердце. Лютый отпустил рукоятку, с удивлением косясь на расплывающееся по рубахе бурое пятно, и медленно осел.

Я спокойно посмотрел на замерших в растерянности подельников.

– Претензии имеются? Если есть, я готов немедленно их обсудить. Нет? Ну тогда можете быть свободны, пока я не передумал.

Эти уже не рыпнутся, если только у кого-то из них нет огнестрела. Но вроде нет, либо не хватает духу его достать. Хотя посторонних вокруг не видно, могли бы и пристрелить. Но ребятишки предпочли тихо испариться, бросив своего главаря подёргиваться в предсмертной агонии на земле.

Ну что ж, можно, пожалуй, и нам с Лёхой покинуть место драмы. Моих «пальчиков» на торчавшем из груди покойника ноже нет, свидетелей, кроме тех двоих и моего подопечного, не наблюдалось. Как говорится, дело сделал – гуляй смело. И откуда во мне столько цинизма? Ни малейших угрызений совести!

А вообще что-то я раздухарился. Третий труп за два дня – куда это годится?! На фига мне такой кровавый след, пусть даже это кровь не самых лучших представителей человечества… Понятно, что первые два убийства были необходимостью, но всё же в будущем надо бы попридержать коней.

– Нечего здесь смотреть, пойдём отсюда, – сжал я плечо замершего в немой сцене Лёхи.

Тот молча повиновался, даже не спрашивая, куда мы идём. Я и сам шёл просто подальше от этого места, куда глаза глядят, думая о своём. И даже когда за спиной раздался истошный бабий крик: «Убили-и-и!» – я не ускорил шаг.

– А куда мы идём? – наконец робко поинтересовался Лёха.

– Пока просто идём. А если честно, сам не представляю. К твоему сведению, я тоже беспризорник, только взрослый. Нет у меня в Москве жилья.

– Как же так? – искренне удивился пацан.

– Да вот так, считай, приезжий я, первый день в столице. И думаю, как бы из неё свалить после всего этого… Кстати, есть хочешь?

– Хочу, – честно признался Лёха.

– Тогда давай зайдём вон в ту чайную, а то я тоже что-то проголодался.

В течение ближайших пятнадцати минут за шесть рублей семьдесят копеек мы на двоих умяли по тарелке относительно наваристых щей, по картофельному пюре с котлетой по-киевски и теперь пили чай с сахаром вприкуску. Парень аж расцвёл на глазах. Умыть бы его ещё, постричь, приодеть да в хорошие руки отдать. Только кроме как в детдом уже хрен куда определишь. Сейчас в стране уже должны были искоренить по идее беспризорность, тем более в Москве и Питере. И это логично, лучше детям в приютах расти, чем быть как перекати-поле. Криминал, антисанитария и так далее… Ну, на бумаге, может, и искоренили, а на деле всё обстояло несколько иначе. Вон, Лёха тому пример. Кстати, наверняка у парня вши, надо бы отвести его в парикмахерскую, обрить наголо, а для страховки ещё и керосином голову помыть. Либо, чтобы в цирюльнях не светиться, своей опасной бритвой побрить, которая у меня в выселенном доме припрятана. Намылю ему черепушку да и обкорнаю под ноль. Ни одна вша не спрячется.

– Годков-то тебе сколько?

– Одиннадцать в прошлом месяце стукнуло.

– Грамоте-счёту обучен?

– Немножко, я ж два класса закончил, да и в детдоме учился, пока не сбёг.

– Значит, твёрдо решил в Крым податься?

– Угу. Там тепло, абрикосы… Дядь Вась, – ого, вон уже как, по имени, – а поехали в Крым, а? Я скажу тётке, что ты мой папка.

– Так она что, не знает, кто твой папка и что он упился до смерти?

– А ты скажешь, что женился на мамке потом уже. Мамка сказывала, дом у тётки большой, а дочка уже взрослая, замуж вышла. Писала, чтобы мы в гости приезжали. Поехали, дядь Вась!

«Дядь Вась»… Куда деваться, так и придётся пока быть Василием Яхонтовым. И что дальше? Может, и правда махнуть на юга? В Крыму сто лет не был, как-то всё больше Египет да Таиланд. А на полуострове сейчас бархатный сезон, купайся – не хочу. Правда, и денег не так уж много, хорошо, если на билеты хватит. Опять же, у парня никаких документов. Да и у меня кроме удостоверения ничего. В том числе свидетельства о браке с этой, как её…

– А как твою мамку-то звали?

– Люда. Людмила Ивановна.

– Кузнецова? – Угу.

Надо запомнить имя-отчество, может, пригодится. А свидетельство можно проигнорировать, сказать, что жили в гражданском браке. В СССР наверняка тоже, как во все времена, многие сожительствовали, не обращая внимания на то, что государство этого, конечно, не поощряло, ратуя за полноценную ячейку общества.

– А сестренок как зовут, сколько им лет?

– Зинка и Ленка, они близняшки, им по семь.

– Ну а ежели приедем мы к твоей тётке, как бы погостить, спросит, мол, чего Зинку с Ленкой не взяли?

– Так в детдоме!

– Ага, что ж я за папка такой, девчонок в детдом сплавил, а тебя на юг привёз… Тётка вообще знает, что мамка померла?

– Вроде нет.

– Вроде… Знаешь что, я, пожалуй, помогу тебе до Судака добраться, а там уже своей дорогой пойду.

Тем более подумалось, тётка эта может оказаться слишком бдительной. Донесёт куда надо о подозрительном типе, а снова попадаться в руки НКВД я не желал. И чего я вообще с этим шкетом напрягся?!

– Ну ладно, – вздохнул Лёха, который ещё час назад и не знал о моём существовании, а сейчас грустил, что я не его родственник.

Мы вышли из чайной. Я по-прежнему фиксировал всё происходящее вокруг, а Лёшка уже вовсю щебетал. Я особо не прислушивался, думая о своём. Значит, эмиграция через Архангельск откладывается на неопределённый срок? С другой стороны, можно, конечно, попробовать улизнуть контрабандистскими тропами и через южную границу, там Турция через пролив, а западнее – Одесса, Румыния, Греция, Италия… Путь в Англию выйдет подлиннее. А может, ну её, эту Англию? Англичан я недолюбливал с тех пор, как однажды слетал поглазеть на Лондон, подвернулись на выходные дешёвые билеты. Аборигены мне не понравились своим чванством, особенно когда узнавали, что я русский, и начинали сыпать стереотипами. Возможно, это беда всех западников, которые о нашей стране знают лишь понаслышке… Хотя в Испании, куда я летал раза три, русскому человеку, наоборот, рады. Ну да, снобами назвать знойных испанцев язык не повернётся. Может, за Пиренеи махнуть? Ах да, там же гражданская война идёт. Вариант – повоевать на стороне Второй Испанской республики, о которой рассказывал в камере лётчик. Веселуха, правда, убить могут, но это уже издержки профессии.

Ладно, там будет видно. Следующий вопрос: как нам добираться в Крымнаш? Опять же, поездом вроде сподручнее. Цены на билеты можно узнать на вокзале. А предъявлять документы – это уже XXI век.

Скорее всего, нужно ехать на Киевский вокзал. Привык в той жизни всё больше самолётами и с любого аэропорта.

– Ну что, Лёха, поехали на Киевский вокзал, узнаем, почём стоит в Крым доехать.

Глава 6

Оказалось, поезда в сторону Крыма следуют не с Киевского, а с Курского вокзала. По деньгам мы укладывались на билеты в плацкартный вагон, по двадцать пять рублей за место. Других в продаже попросту уже не имелось, да и нам приходилось экономить – делать деньги из воздуха я ещё не научился.

Повезло ещё, что мнимый Яхонтов пока не был объявлен в розыск. Выходило, что настоящий уроженец Змиево послушно ожидает вызова в милицию. Ну и пусть ждёт, пока не надоест.

Поезд «Москва – Симферополь» двигался, минуя Курск, Белгород, Харьков, Днепропетровск и так далее. От Симферополя до Судака как-нибудь доберёмся на автобусе или ещё на каких перекладных.

Главное – мне самому свалить подальше от Москвы, где наверняка идут усиленные поиски сбежавшего бандита Ефима Сорокина, убившего двух честных партийцев.

Перед отъездом я не удержался и предпринял ещё одну попытку достучаться до небес, то бишь до товарища Сталина. Зашли в почтовое отделение рядом с вокзалом, где я, натянув на глаза козырёк кепки, усадил Лёху в сторонке с купленной для него плюшкой – пусть пока жуёт, а сам приобрёл тетрадку, конверт и, воспользовавшись халявными пером и чернилами, сел писать письмо. На вырванном из тетрадки листе принялся выводить, старясь не поставить кляксу:

«Уважаемый Иосиф Виссарионович!

Пишет Вам советский гражданин Ефим Николаевич Сорокин. Возможно, вы уже слышали моё имя от тов. Ежова, хотя и очень в этом сомневаюсь. Не в его интересах предавать огласке моё дело. А между тем мне пришлось, спасая собственную жизнь, убить заместителя наркома внутренних дел СССР Фриновского и следователя Шляхмана. Уж об этом-то Вы наверняка слышали, хотя не знаю, как Вам всё это представили. У меня попросту не было другого выхода, либо я – либо они, а погибать ни за что у меня не имелось никакого желания.

Чтобы внести некоторую ясность, добавлю, что я родился в 1980 году. Это не ошибка, так оно и есть. Просто по невероятному стечению обстоятельств, прыгая с парашютом в 2017-м, я приземлился в 1937 году. Думал, что это какой-то розыгрыш, как так, игнорируя законы физики, человек может оказаться на 80 лет в прошлом? Но суровая действительность быстро привела меня в чувство. Меня арестовали, кинули в следственный изолятор Бутырской тюрьмы, а потом, так и не разобравшись, едва не расстреляли как иностранного шпиона. В последний момент нарком Ежов, познакомившись с моим делом, дал отбой и велел доставить меня к нему в кабинет. Узнав интересовавшие его вещи из недалёкого будущего, прежде всего касающиеся его самого, нарком, видимо, решил, что я потерял для него интерес, дал команду Фриновскому и Шляхману расстрелять меня в подвале Лубянки. Там мне пришлось использовать свои боевые навыки, так как в будущем я служил в спецназе, подразделении специального назначения, и убивать, в том числе голыми руками, было моей профессией. Уничтожив противника и переодевшись в форму Шляхмана, я покинул здание НКВД. Пока вынужден скрываться, но не теряю надежды встретиться с Вами с глазу на глаз. Мне есть что рассказать о ближайших событиях, которые Вас наверняка заинтересуют. Речь в том числе идёт о безопасности нашей страны, и, поверьте, это очень важно! Я, к сожалению, не могу оставить обратный адрес, тем более пока я на положении бездомного, да и не хочется рисковать. Если это письмо всё же дойдёт до адресата и Вы решите со мной встретиться, то прошу дать знать об этом до конца октября в газете „Правда". А именно опубликовать материал для любителей орнитологии под заголовком „Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса". После этого дайте распоряжение охране Спасских ворот, чтобы они провели к Вам человека, назвавшегося Ефимом Сорокиным. Когда объявлюсь, не могу точно сказать, но по прочтении статьи постараюсь не затягивать.

Наверняка, прежде чем оказаться у вас на столе, это письмо будет перлюстрировано. Возможно, даже скорее всего, его сочтут чьей-то шуткой или бредом умалишённого и отправят в утиль либо попробуют разыскать отправителя с мыслью примерно наказать. Но всё же надеюсь, что здравый смысл возобладает и нам удастся встретиться и обсудить будущее СССР, которому я со своими знаниями мог бы принести немало пользы».

Подпись, дата. На конверте, не мудрствуя лукаво, написал: «Москва. Кремль. Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Сталину лично в руки». Авось дойдёт.

Уже опустив письмо в почтовый ящик, задним числом подумал, что сотрудники НКВД, если им дадут соответствующую команду, могут вычислить местонахождение этого самого ящика. А раз он расположен на Курском вокзале, то у моих преследователей может появиться мысль, что именно с этого вокзала я куда-то и ломанулся, не исключено, что и куда подальше. Хотя бы в тот же Крым. М-да, ну что уж теперь кулаками махать после драки.

Дабы не терять время даром, до поезда мы смотались снова на Тишинку, где я купил потёртый вещмешок. С ним добрались до заброшенного дома, где я переодевался, там я забрал из тайника бритву и мыло, положив их в вещмешок. Туда же кинул трусы, не в кармане же их всё время таскать. Подумал было о револьвере, но решил всё же не рисковать.

– Всё, теперь на вокзал – и к твоей тётке в Крым, – подмигнул я Лёхе.

До отправления поезда оставалось полтора часа. Это время мы использовали с толком, затоварившись продуктами в магазинчике возле вокзала. Буханки хлеба, по четыре банки гречневой и перловой каши с тушёнкой на пару дней нам должно хватить. Оставалось около двадцати рублей. Честно говоря, я не знал, как мы будем экономить, ведь помимо пропитания нам предстояло ещё добираться от Симферополя до Судака. И вряд ли удастся сделать это бесплатно. О том, что мне ещё потом надо будет как-то выживать, я уже и не задумывался. Разве что жалел с запозданием, что не проверил карманы убитого мной Фриновского. Наверняка покойный имел при себе какую-никакую наличность. Можно было бы и часы с него снять, загнать после на толкучке… Нет, ну её на фиг, до такого уровня мародёрства я и сейчас не опустился бы.

Ещё за рубль, невзирая на возражения Лёхи, я в ближайшей парикмахерской попросил сбрить его русую шевелюру, разрешив оставить лишь намёк на чёлку. Вшей и гнид, как ни удивительно, пожилой мастер, обладатель развесистых усов, на голове парня не обнаружил. Ну ничего, для профилактики всё равно бритая голова лучше заросшей…

Пуская клубы пара, паровоз с красной звездой на выпуклой «морде» подтащил к перрону вереницу пассажирских вагонов. Спустя несколько минут объявили посадку. Нам предстояло загрузиться в «счастливый» тринадцатый вагон. Лёха, до последнего не веривший, что мы вот так просто возьмём и уедем в Крым, буквально цвёл от счастья. Меня же порадовало, что нам достались места не в проходе, а две нижние полки «купе» – одна против другой. Но в то же время кольнуло тревожное предчувствие: показалось, будто в толпе провожающих мелькнуло знакомое лицо. Тот ли это парень, что был с Лютым, или просто похож? Мелькнуло и исчезло, поселив в моём сердце сомнение.

Нашими соседями по вагону стала весёлая компания комсомольцев с гитарой, а по «купе» – семья военного, который, как позже выяснилось, был откомандирован к новому месту службы в Харьков. Семья его состояла из миловидной супруги и пацана, с виду ровесника моего Лёхи. Гляди ты, «моего»… Ну, по легенде он и есть мой сын, надеюсь, до конечного пункта ни у кого из посторонних вопросов по этому поводу не возникнет. Мы и с Лёшкой договорились, что он будет называть меня папкой, а я его сыном. И что он у меня один, о сёстрах пока придётся забыть.

Лёха и Серёга, как звали сына майора РККА, быстро нашли общий язык, и ещё не успели мы отъехать от Курской, как они принялись с воплями носиться по вагону. Майора величали Степаном Фёдоровичем Кузнецовым, а его молчаливую супругу – Вероникой. Сам он называл её Никой. Семейство военного занимало две верхние полки в нашем закутке и ещё одну верхнюю в проходе напротив. Билеты они купили после нас, поскольку буквально днём майору позвонили и приказали выезжать уже сегодня, а не через три дня, как они планировали. Будучи джентльменом, я тут же предложил Нике поменяться местами, та было замялась, но в итоге благодаря моей настойчивости обмен состоялся.

За окном замелькали деревянные дома окраины Москвы. Обладатель двух золотых галунов в красных петлицах распоясался, впрочем держа возле себя портупею с кобурой, и из чемодана выставил на стол полулитровую бутыль с самодельной пробкой и чуть замутнённым содержимым. Следом на столике появились съестные припасы в виде стандартного дорожного набора: жареная курица, варёные яйца, огурцы и помидоры, похоже позднего сбора, перья лука, соль и хлеб. Я было дёрнулся выставить с внутренним вздохом пару банок каши с тушёнкой, но майор махнул рукой:

– Не надо, уберите, Василий Матвеевич, вам ещё пригодится. Мы не последнее выставляем. Ну что, за знакомство? – улыбаясь, предложил он.

В общем, до самых сумерек просидели, майорская жена тоже пригубила вполне неплохого самогона от какой-то тёти Клавы. Пацаны, чуть перекусив, отправились слушать, как комсомольцы, отправившиеся на Украину с какой-то агитационной миссией, распевают песни под уже порядком расстроенную гитару.

– А вы, значит, в Судак путь держите? – спросил майор, смачно хрумкая огурцом.

– Туда, к родне в гости. На работе отпуск дали, вот решили в бархатный сезон к морю съездить.

– А жена что?

Я тяжело вздохнул, с грустью глядя в стол:

– Нет её, в прошлом году схоронили.

– Извините…

– Да не стоит, жизнь – такая штука, что неприятности могут поджидать в любую минуту. Хотя случаются и приятные моменты. Вон – один из них, – с улыбкой кивнул я в сторону пробежавшего по коридору Лёхи.

– Это да, дети всегда кстати, – тоже улыбнулся майор и тронул жену за руку. – Мы вот с Никой ещё одного ждём через полгодика. Она девчонку хочет, я не против. Пусть будет девчонка, Аней назовём, в честь моей бабушки.

Ника тоже улыбнулась, переглянувшись с мужем и положив свою ладонь на его. Ну хоть кто-то счастлив в этом мире. И хорошо, что майор и его жена не знают о грядущей войне, на которой, вполне вероятно, этому вполне положительному человеку Степану Фёдоровичу Кузнецову придётся сложить голову. Кто знает, вдруг и мне доведётся с оружием в руках защищать Родину. И даже сложить голову на ратном поле. Всё ж лучше, чем быть глупо расстрелянным.

О себе я старался много не говорить, чтобы потом не запутаться. Сказал лишь, что работаю на чаеразвесочной фабрике и вот решили в отпуск смотаться с сыном к родне в Крым. Кузнецов тоже не слишком распространялся о своей работе, его вообще больше интересовала международная обстановка.

– Вот в прошлом месяце мы заключили договор о ненападении с гоминьдановским Китаем и даже отправляем военную помощь для борьбы с Японией. Не знаю, не знаю… Гоминьдановцы же против коммунистов выступают, выходит, наши противники. Конечно, наверху виднее, там знают, с кем и когда дружить, если так решили, значит, так выгодно СССР. А вы как считаете, Василий Матвеевич, правильно мы поступили?

– Я, Степан Фёдорович, линию партии не обсуждаю. А то такие сомнения могут нас завести совсем не туда, куда надо. Вы правильно сказали, там, – я показал глазами в потолок, – сидят не дураки. Опять же, Китай – своего рода прослойка между СССР и профашистской Японией, и эту прослойку поневоле придётся поддерживать. Ни к чему нам враг у ворот.

– Это точно, с какой стороны ни глянь – окружены врагами. И каждый норовит устроить нам какую-нибудь пакость. Но нас голыми руками не возьмёшь, сейчас Красная армия совсем не та, что была ещё десять лет назад. У нас уже есть несколько танковых корпусов. Об этом писали и в газетах, – добавил майор, видимо опасаясь, как бы я не подумал, что он выболтал засекреченную информацию.

Между тем Ника принялась сворачивать остатки еды в газету «Красная звезда», причём с портретом Сталина на первой полосе.

– Ника, ты что делаешь?!!

Бедняга аж вздрогнула от возмущённого шёпота мужа.

– Что случилось, Степан?

– Ты посмотри, куда мусор заворачиваешь!

– Ой, и правда, это же товарищ Сталин.

Оба испуганно посмотрели на меня, но я отвернулся к окну, сделав вид, что глазею на проплывающие мимо сумеречные пейзажи. Наверное, думают, настучу я или нет, переживают. А скажу сейчас, что промолчу, не сдам, – ещё больше заволнуются. Мол, успокоил, а сам уже думает, как донос составить.

Я зевнул, прикрыв рот рукой. Насыщенным сегодня получился день, столько всяких событий!

– Спать уже нужно ложиться, – сказал майор. – Поезд прибывает в Харьков рано утром, не проворонить бы. Хотя вроде и предупредили проводника, но лучше не рисковать. Серёжка! Хорош носиться, давай в туалет тебя отведу – и на боковую.

Отпрыск подчинился беспрекословно, причём Степан повёл его справлять нужду, не забыв прихватить упряжь с кобурой, а по пути попросив комсомольцев заканчивать шуметь.

– И нам пора, Лёха, а то, смотрю, уже глаза трёшь. Сейчас тоже в туалет сходим – и ложимся спать.

– Да я не хочу!

– Вижу, как не хочешь… Если и правда не спится, лежи и смотри в окно. Так и уснёшь.

– Ага, снизу неудобно смотреть. Пап, давай я на верхнюю полку лягу, там в окно хорошо глядеть.

– Ладно, забирайся, если так хочется, мне лучше…

Понемногу вагон угомонился. Увидев, как свесилась вниз тонкая рука уснувшего Лёшки, я повернулся на бок и моментально отрубился.

Проснулся в половине седьмого, когда поезд подъезжал к Харькову и семья майора вовсю готовилась к высадке, доставая чемоданы.

– А, проснулись, – негромко сказал он. – Извините, если мы тут пошумели.

– Да нет, всё нормально, я всегда рано просыпаюсь, – отозвался я, с лёгким стеснением натягивая штаны поверх купленных вчера трусов.

Тихо, чтобы не разбудить Лёху, попрощались, пожелав друг другу удачи. Ну вот, вполне милые люди! Побольше бы таких. А на смену им тут же заселились новые пассажиры – немолодая чета и девушка в круглых очках. Девица сидела сама по себе и вышла в Днепропетровске, а старики ехали навестить сына в Симферополе, который работал начальником цеха на консервном заводе «Трудовой Октябрь». То есть, получается, с нами до конечной.

– У вас ведь две верхние полки? – спросил я.

Выяснив, что так оно и есть, снова предложил поменяться. Бабка и так, понятно, внизу устроилась бы, но и её старику не с руки скакать по верхним полкам. Так что в итоге всё равно последнюю в поездке ночь мне предстояло провести под потолком.

Когда Лёшка проснулся, мы собрались позавтракать тушёнкой, но и на этот раз поели за чужой счёт. Сердобольные старики, умилившись видом бритого Лёшки, тут же выставили на стол бутыль молока с домашними пирожками, и пацанёнок резво принялся их уплетать за обе щеки. Ну и я не отказался, съев для приличия парочку, но запив заказанным у проводника чаем. А ничего так пирожки, даже ещё тёплые, видно, ни свет ни заря бабка пекла. Соскучился я по домашней выпечке…

Симферополь встретил нас солнечной и по-настоящему летней погодой. Середина сентября в Крыму – бархатный сезон, это я помнил ещё по давнишней поездке с матерью по профсоюзной путёвке в санаторий «Мисхор». Тогда же, кстати, в девять лет я и плавать научился. Эх, какие были времена… вернее, будут. Беззаботное детство, которого ещё нет, но которое ушло безвозвратно. Вот такие парадоксы времени!

Выйдя из вагона, мы постояли на перроне, осматриваясь, затем я обратился к катившему тележку грузчику с номером на грязном фартуке:

– Товарищ, не подскажете, на чём лучше добраться до Судака?

Тот остановился, сдвинул на лоб фуражку с треснутым плексигласовым козырьком, почесал затылок и изрёк:

– Да отсель разве что автобус ходит. Народ как раз забирает от вокзала, слева, выйдите из здания и там спросите.

Поблагодарив его, отправились в указанном направлении. И впрямь на одном из пятачков на краю привокзальной площади была стоянка маршрутных автобусов, и на одном из них под стеклом красовалась табличка «Симферополь – Судак». В будке продавались билеты. Детский стоил на тридцать копеек дешевле взрослого.

Перед тем как занять места в автобусе, купил в киоске свежий номер газеты «Красный Крым». Покупать «Правду» пока рано, вряд ли в центральной прессе даже в случае успешного решения моего вопроса так скоро успели бы опубликовать нужную мне статью. А местную прессу всегда почитать полезно, чтобы быть в курсе происходящих здесь событий.

Итак, о чём пишет «Красный Крым»? Там перевыполнили, тут недовыполнили, но реже: здесь дадим отпор троцкистам… М-да, в принципе то же самое, что я вычитал пару дней назад в «Правде», только местечкового масштаба, с учётом местных реалий. Скукота!

Лучше уж в окно пялиться на проплывающий мимо пейзаж. Лёхе вон как интересно, буквально прилип парень к стеклу. Я же сидел у прохода, который был заставлен тюками и чемоданами пассажиров автобуса, и свой опустевший к концу путешествия вещмешок держал свёрнутым на коленях.

…И вот Судак – небольшой уютный городишко на берегу Судакской бухты, окружённый невысокими, поросшими редколесьем горами. Спрашиваем нужный нам адрес. Оказывается, до улицы Таврической топать нам минут десять. Ещё минут двадцать мы двигались по пыльной дороге до дома номер 16, почти в другой конец Таврической. А ничего, приятный такой домишко с дымящейся трубой, с верандой, окружённый виноградными лозами и плодовыми деревьями. Налитые соком яблоки, персики, инжир, уже отплодоносившая в этом году вишня, ещё абрикосы и алыча… Приличный сад, наверняка в подвале десятки банок с вареньями и прочими фруктовыми закрутками.

Калитка была на внутренней щеколде, а вот на двери замок не висел, значит, дома, скорее всего, кто-то был. Выскочившая из конуры лохматая собачонка, натянув цепь, принялась нас облаивать, и через полминуты на крыльцо выплыла Женщина. Да-да, именно Женщина с большой буквы! Грудь аппетитнейших размеров, крепкие руки и ноги, но при этом назвать женщину толстой язык не поворачивался. Это была дама в полном соку, лет сорока пяти, в переднике, вытиравшая руки расшитым полотенцем.

– Ашот, ну-ка, прекрати! Замолчи, я сказала!

Пёс перестал брехать и нехотя отошёл в тень конуры.

– Здравствуйте! – поздоровался я поверх забора.

– Здравствуй, мил человек! – глядя на меня с ноткой подозрения, ответила хозяйка, спускаясь с крыльца. Лёху, скрытого высокой калиткой из плотно пригнанных реек, она не видела. – И чего надобно?

– Да вот, Екатерина Васильевна, племяша вашего привёз из Москвы погостить. – Я подхватил жадно прислушивавшегося парнишку под мышки и поднял над забором.

– Ой, Лёшка! – охнула та, хватаясь за сердце, подходя и протягивая руки к племяннику. Но, сообразив, что через калитку не дотянуться, отворила её и только тогда смогла по-настоящему обнять родственника. – Я ж тебя во-о-от таким помню, а фотокарточку твою мне мамка твоя присылала, когда тебе семь лет исполнилось. Почти не изменился… А исхудал, ой исхудал. Голодный, поди?.. Ой, а вы что же стоите! Тоже заходите, с дороги небось все голодные… Вы кем Лёшке-то будете?

– Папка это мой, – опередил меня пацан.

– Как папка? Он же помер у тебя!

– Ну да, его родной отец помер, – попробовал я взять инициативу в свои руки. – А я с Людмилой сошёлся, жили вместе, пока и она не померла.

– Как померла?! – аж присела тётка, зажав ладонью рот и выкатив глаза.

– Да вот так, туберкулёз. Сгорела за три месяца.

– Ой, мамочки! – На глазах женщины выступили слёзы. Она присела на корточки, обняв племянника: – Как же вы теперь с сестрёнками, сиротинушки?!

– Нам дядя Вася был заместо папки. Только его в Казахстан в командировку отправляют, пришлось сестрёнок в детский дом отдать, а меня я уговорил дядю Васю к вам привезти. Если не выгоните. – И Лёха так печально посмотрел на тётку, что я внутренне зааплодировал актёрскому таланту парнишки.

Екатерина Васильевна, всхлипнув, торжественно заявила:

– Живи, Лёшенька, сколько хочешь, я теперь тебе заместо мамки. Я и сестрёнок твоих вызволю сюда. Мой-то старший уже упорхнул из гнезда, Варьке девятнадцатый год, тоже, того и гляди, лыжи навострит. Она после семилетки в Симферополе на повара выучилась, сейчас ждёт распределения. Хорошо бы в Крыму оставили, а могут ведь отправить к чёрту на кулички. Вот уедет, а я одна останусь, с тоски взвою. Моего-то Никифора как бандиты зарезали в двадцать втором – он у меня в ЧК служил, – я так больше замуж и не вышла. Осталась с двумя на руках, а всё ж выходила их. Конечно, мать и моя, и Никифора помогали, но всё равно тяжко приходилось…

– Спасибо, Екатерина Васильевна, вы меня очень выручили, – искренне поблагодарил я хозяйку, прервав её словоизлияния. – Хорошо, Валя перед смертью успела адрес ваш написать, а то бы даже и не знал, что делать. Да и то опасался, что не примете или переехали куда, где ж вас потом искать. А мне в Казахстан через неделю отбывать, Лёшку с собой как повезу? Там никаких условий, бокситовые рудники, хоть тоже в детдом сдавай.

По новой легенде, которую мы с Лёшкой вызубрили заранее, я был горным инженером, и такая серьёзная командировка в дикие места оправдывала невозможность отправления туда с ребёнком. Потом пусть тётка проверяет сколько угодно, я всё равно денёк погощу и упорхну, не оставив следов. Хоть и прикипел малость к парню, но всё же задерживаться на одном месте мне нельзя, раз уж наверняка за мою голову, выражаясь языком голливудских вестернов, обещана награда.

В общем, тётушка побожилась, что обязательно съездит в Москву забрать сестёр. Расспросила Лёшку, на каком кладбище похоронили мать. Пообещала её могилку навестить, цветы положить.

– Сейчас накормлю вас с дороги, – суетилась Екатерина Васильевна, накрывая стол на тенистой веранде. – Небось устали, пока ехали, не ближний свет… А моя-то Варька сейчас на колхозном рынке. Урожай нынче в саду хороший, и нам хватает на варенья-компоты, и продать остаётся, тем более сейчас у отпускников сезон, море тёплое… Вы на море-то сходите, водичка как парное молоко, особенно вечером… А когда уезжать собираетесь?

– Думаю, завтра и поеду, чтобы вас не обременять.

– Да чего уж, не обременяете вы меня, я только рада гостям. Билеты ведь ещё не брали?

– Пока нет, я же не знал, как тут дела сложатся. А теперь можно с чистой совестью в Симферополь отправляться.

– Ну, как хотите, воля ваша, – не без доли сожаления вздохнула Екатерина Васильевна. – А я вам тогда покушать в дорогу соберу. У меня ведь и куры свои, и яички… Большую скотину не держу, для коровы и свиней места нет, да и когда с ней управляться? Я ж в амбулатории посменно дежурю, сутки дежурю – двое дома. Вот завтра как раз на смену. Удачно вы подъехали, как подгадали.

Когда мы ели, послышалось тарахтение, и возле калитки притормозил мотоцикл с коляской. За рулём сидел вихрастый парень, а из люльки с парой пустых корзин выбралась девушка в платье в горошек. Румяная, кровь с молоком.

– О, Варька приехала, вроде всё распродала, – оживилась Екатерина Васильевна. – А это жених её, Митька Кусков, он её на базар и отвозит, и привозит. А то как же ей с двумя корзинами, вот он и помогает… Варька, а это Лёшка приехал со своим отцом приёмным. Василием кличут, знакомься.

– Здравствуйте! – протянула мне руку Варя.

Рукопожатие её было удивительно крепким для девушки. Ну да потаскай такие корзины, поневоле мышцы накачаешь.

– Беда случилась, Люда следом за мужем померла. Девчонки пока в детдоме, а Василий в командировку в Казахстан уезжает, вот привёз к нам Лёшку. Я говорю, пусть у нас остаётся, ты ж мало ли куда уедешь, а мне одной куковать не с руки. И девчонок хочу взять.

– Ой, горе-то какое, – по примеру матери прикусила кулачок девушка, и глаза её предательски заблестели. – Как же так… Бедненькие.

Поохали, посочувствовали, после чего Варя высказалась, что, мол, конечно же пусть детишки с её матерью живут, дом большой, места хватит. А потом объявила, что через пару часов они с Митей поедут на море, могут и Лёшку взять.

– Так и Василия возьмите, а то человек завтра уедет, так и не искупается. Вась, ты же не против?

– Я за любой кипеш, кроме голодовки, – отшутился я. – А в море давно мечтал поплавать. Плавок, правда, нет, ну трусы вроде без дырок, – добавил я, вызвав общий смех.

В итоге, когда снова притарахтел мотоцикл, я уселся сзади Митяя, а Лёха пристроился в коляске вместе с Варей.

– Л-300, завод «Красный Октябрь», – гордо похлопал по топливному бачку Митька, прежде чем завести мотоцикл.

А ничего так смотрится, винтажная модель. В будущем за такой байк можно приличную сумму в евро или долларах поиметь, тем более если он на ходу. Эх, была бы возможность найти какой-нибудь коридор между двумя мирами! Да тут на одном антиквариате из прошлого озолотиться можно!

М-да, мечтать не вредно, а пока есть время расслабиться в тёплых волнах Судакского залива. Впрочем, расслаблялся я недолго. Оказалось, что Лёшка не умеет плавать, и мне пришлось преподать ему первый урок, в надежде, что хотя бы держаться на воде он научится. Парень воды не боялся, и уже через час вполне сносно у берега работал по-собачьи, счастливо отфыркиваясь солёными брызгами. Варя с женихом плавали неподалёку, занятые исключительно друг другом.

Вечером нам постелили в дальней комнате, я пристроился на тахте, а Лёшка на кровати, впервые за долгое время разнежившись на мягкой перине.

– Пап, может, не поедешь ни в какую командировку? – шёпотом спросил он, умоляюще глядя на меня.

– Не могу, Лёха, – так же тихо ответил я. – Если останусь, меня могут арестовать и отдать под суд за убийство человека. А так я смогу когда-нибудь приехать и навестить тебя.

– Ну ладно, – вздохнул пацан. – Только обязательно приезжай.

На следующее утро я после бритья и завтрака сердечно попрощался с Лёшкой, Екатериной Васильевной и Варей, закинул за плечо вещмешок и отправился к стоянке автобуса до Симферополя. Всем объявил, что возвращаюсь в Москву, но ещё вчера начал продумывать план отступления и решил, что пока можно заныкаться в Одессе. Город шебутной, многонациональный, к тому же портовый, может, и повезёт через контрабандистов или самому по себе оказаться на судне, уплывающем в загранку. Правда, денег осталось кот наплакал, дай бог хотя бы до Одессы добраться. Ну, чай, руки-ноги есть да и голова на плечах, как-нибудь выкрутимся.

Тем более еды на первое время хватит: добрая Екатерина Ивановна снабдила меня источавшими одуряющий запах копчёной колбасой, буханкой ноздреватого хлеба, фруктами, банкой домашнего джема и парой банок консервированной баклажанной икры. Не той полужидкой массы цвета детской неожиданности, что продаётся обычно в магазинах, а самой настоящей, которую ещё и моя бабушка крутила.

Я избавился от документов на имя Василия Яхонтова: мелко порвал удостоверение личности и сжёг, а пепел пустил по ветру. До Судака по прежней легенде меня вполне могли выследить, поэтому вполне логично, что пришло время начать жизнь с новой биографией. Как я понял, в это время в Союзе проживала масса народу, не имеющего вообще при себе никаких документов, почему бы и мне пока не прикинуться одним из таких?

Решил, что буду представляться Климом Петровичем Кузнецовым. Кузнецова – девичья фамилия матери, своего рода дань памяти родительнице. Так-то она ещё жива, слава богу, но получается, что на свете её сейчас ещё и нет. А её отец родился на берегу Енисея, в селе Ярцево, пусть и я как бы оттуда приехал в поисках лучшей доли в Москву, а после уже отправился дальше по бескрайним просторам СССР. Например, по причине приставаний сожительницы, требовавшей алиментов на явно чужого ребёнка. Кому охота будет искать в такой глуши концы моей биографии? Если, конечно, я не вляпаюсь во что-нибудь серьёзное. Но уж постараюсь обойтись без подобного рода косяков.

Ещё бы всё же документики сляпать… Может, сведёт судьба с какими-нибудь мастерами, потому что с ксивой как-то спокойнее. Как говорится, без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек.

Думал я и как изменить внешность. Был бы профессиональным разведчиком, что-нибудь придумал бы. А тут, кроме как отпустить бороду, ничего в голову не приходило. Ладно, не горит, не думаю, что мои фотографии на каждом столбе развешаны, включая территорию братской Украинской республики.

Автобус подошёл через полтора часа. Место мне досталось у окна. Глядя на крымские пейзажи, я по-прежнему прокручивал в уме разные варианты своего будущего. В принципе сценарий вырисовывался один: свалить в загранку, туда, где меня подручные Ежова точно не достанут. Правда, вспоминая историю ещё не свершившегося убийства Троцкого[8] в Мексике, я не был полностью уверен в своей безопасности, даже если окажусь по ту сторону океана.

Конечно, в политических масштабах я не столь серьёзная фигура, чтобы устраивать за мной охоту по всему миру, но, с другой стороны, я слишком много знал, да и руки мои были обагрены кровью, так сказать, преданных ленинцев-сталинцев. Это не считая Лютого, если, конечно, НКВД нароет, что это я завалил бандита. Впрочем, на Лютого им, думаю, плевать, мелкий уголовник, но всё равно копейка в копилку моих прегрешений по меркам власти.

Из Симферополя прямые поезда-автобусы в Одессу не ходили, пришлось добираться с пересадками. Сначала автобусом до посёлка Черноморское, а оттуда паромом до Одессы-матушки. Тут уж я поиздержался вконец и ступил на одесскую землю, имея в кармане рубль с копейками.

Жизнь в порту кипела. Сновал народ, то и дело на глаза попадались вооружённые люди, не иначе охрана порта, ездили туда-сюда машины и подводы, у причала под погрузкой находился сухогруз «Тургенев», а над всем этим стоял гул, словно я оказался в центре пчелиного улья. Гул, изредка нарушаемый гудками пароходов и разных каботажных судов.

По эстакаде бегали электрические транспортёры, олицетворявшие технический прогресс, а у её основания ютились жалкие лачуги, совершенно не вписывавшиеся в систему социалистического строя. Ладно, это не мои проблемы, надо завести в порту знакомства и как бы между делом выяснить, каким макаром реально забраться на судно, уходящее в загранку. Наше или иностранное, особой разницы нет. И откладывать смысла я не вижу. Ну-ка, подвалим вон к тому грузчику в майке и широких штанинах, в одиночестве смолившему цигарку, сидя на поддоне.

– День добрый!

– Ну, добре, – прищурившись, глянул на меня снизу вверх небритый мужик лет тридцати с хвостиком.

– Меня Климом зовут, – протянул я руку.

Тот, чуть подумав, пожал руку.

– Константин.

Ладонь у него была крепкая и мозолистая, что, впрочем, для грузчика неудивительно.

– Прямо как Костя из песни про шаланды, полные фека… тьфу, кефали, – хмыкнул я.

– Шо за песня? – с неповторимым одесским акцентом поинтересовался докер.

Блин, чё-то я не подумал, песня-то из фильма «Два бойца», а его снимали, уже когда война шла вовсю. Надо как-то выкручиваться.

– Да это один знакомый песню сочинил, про Костю, который приводил в Одессу шаланды, полные кефали… Я что хотел спросить-то… Можно здесь какую-нибудь работёнку найти, особо не засвечиваясь? И угол снять в долг недорого. Жить не на что, а в Москву вернуться не могу.

– А чего там набедокурил-то? – вроде бы без особого интереса полюбопытствовал Костя.

– Да-а, – махнул я рукой. – Сожительница с меня алименты требует, а сама залетела от какого-то кавказца – младенец чёрненький, на меня совсем не похож. А у неё в прокуратуре знакомый. Ну я и не стал дожидаться, когда меня за жабры возьмут, и на перекладных рванул куда подальше, где меня не знают. А по дороге в поезде документы какие-то урки умыкнули, теперь вот не знаю, как и быть.

– Вон оно шо, – протянул Костя. – С бабами – оно так, ухо треба держать востро. Да ещё и документов лишился… Сам-то столичный, выходит?

– С Сибири я, приехал Москву поглядеть да подзаработать, там наши уже некоторые осели, меня и позвали. Грузчиком мешки с чайной трухой таскал.

– Ясно.

Он встал, потянулся, хрустнув суставами, затоптал окурок и, небрежно бросив: «Давай за мной», двинулся в сторону пакгаузов. Поправив на плече отощавший вещмешок, я потопал следом. Возле пакгаузов немолодой усатый мужик в спецовке что-то выговаривал парню.

– Лексеич, можно тебя на пару минут?

– Чего тебе, Константин? – отвлёкся он от разноса, покосившись в мою сторону.

– Да вот человека встретил, на работу просится.

– Ты, Серёга, иди, – напутствовал он парня и повернулся ко мне: – А сам-то откуда будешь?

Пришлось повторять свой рассказ. Выслушав, Лексеич почесал заскорузлой пятернёй лоб, крякнул, мотнул головой, дёрнул себя за вислый ус и резюмировал:

– Объект ведь у нас режимный, тут же иностранные суда почти каждый день швартуются, как бы чего не вышло… Да и после трагедии с «Семёркой»[9] тут головы летели, хотя сейчас вроде успокоилось… Как же это ты за документами не уследил?

– Да вот так, – развёл я руками. – Ночью увели, утром уже обнаружил пропажу. И пятьдесят рублей тоже ноги сделали.

– Угораздило же тебя… Ладно, Клим Петрович, нравится мне твоя честная физиономия, поверю тебе на слово. Не приведи бог, ты там что-то действительно серьёзное натворил, а нас тут за нос водишь… Что-нибудь попробуем придумать. Стой здесь, а я в управление к знакомой метнусь.

Вернулся Лексеич минут через двадцать.

– Договорился, проведём тебя на полставки, будешь 350 рублей получать.[10] Пойдём в будку, там перо с чернилами имеются, распишешься. Грамоте вообще обучен?

– Обучен, – хмыкнул я.

Ставя свою подпись, я чирканул что-то неразборчивое с заглавной буквой «К».

– Ну вот, – подув на чернила, констатировал Лексеич, – таперича ты в нашей бригаде. Но учти: с первой получки проставишься.

– Да без вопросов!

– Ну и хорошо. Кстати, непьющий? Смотри, а то с любителями заложить за воротник у меня разговор короткий. Выпить можно по рюмашке, но в нерабочее время, а на смене – чтобы как огурчик. Смена с восьми утра, собираемся вон в той будке.

– А ночевать ему где? – спросил Костя.

– Ну, извини, Константин, это уже не моя забота, – развёл руками Лексеич. – Скажи спасибо, я твоего найдёныша работой обеспечил.

– Тогда можешь у меня пристроиться, я уже два года как развёлся, один живу, – предложил мне новый знакомый. – А хата моя возле эстакады. Не хоромы, но жить можно.

– Спасибо, я постараюсь как можно скорее угол снять, а за постой заплачу с первой же зарплаты.

– Брось, – отмахнулся Костя. – Всё равно одному скучно, будет хоть с кем поговорить… Ты это, покрутись тут пока, осмотрись, а мне работать надо – вон трамп[11] причаливает, как раз по нашу душу. Если потеряешься, спроси Костю Седова, меня тут все знают. Или лучше подходи к той будке, что Лексеич показывал. У нас смена до восьми вечера, а после смены мы там собираемся. Ну всё, я пошёл, а ты особо не лезь на майдан, помалкивай больше и присматривайся. Сработаемся.

Глава 7

Товарищ Сталин! Разрешите?

– Входите, товарищ Поскрёбышев. Что у вас?

Заведующий канцелярией Генерального секретаря ЦК ВКП(б), неслышно ступая по устилавшему пол хозяина кабинета мягкому ковру, приблизился и протянул распечатанный конверт.

– Что это?

– Письмо на ваше имя, товарищ Сталин.

– От кого?

– От некоего Ефима Николаевича Сорокина. Он либо сумасшедший, либо… Даже не знаю, как сказать. – Волнуясь, Поскрёбышев испытал зуд в районе шеи, но усилием воли сдержал непреодолимое желание почесаться. – Наверное, вам самому лучше прочитать, потому что мы с товарищем Власиком так и не смогли прийти к единому мнению, что же это такое. Слишком уж фантастично, но при этом упоминаются реальные факты, которых не мог знать посторонний человек. Помните, товарищ Сталин, я вам докладывал об убийстве Фриновского и следователя Шляхмана? Этот момент в письме также упоминается.

– Ладно, ступайте, товарищ Поскрёбышев, я вас вызову, если понадобитесь.

Оставшись один, Сталин отложил в сторону свежий номер «Правды» со своими пометками красным карандашом на полях, из пачки папирос «Герцеговина Флор» выбрал одну, поднёс спичку, пыхнул пару раз, удовлетворённо крякнул, прогоняя от себя мысли о запрете врачей на курение, и только после этого взялся за письмо. По мере того как он погружался в чтение, выражение его лица оставалось неизменным, и лишь в прищуренных глазах можно было прочитать, что повествование его всерьёз заинтересовало.

Сталин снял телефонную трубку и, дождавшись, когда отзовутся на том конце линии, глухо произнёс:

– Зайдите ко мне, товарищ Поскрёбышев.

Секретарь не заставил себя долго ждать. Вытянувшись в струнку перед своим непосредственным руководителем, ужасно потея, он был готов к любому повороту событий, вплоть до ареста. Конечно, не сразу, Иосиф Виссарионович никогда не давал команды кого-либо арестовать в своём кабинете. А вот через день-другой за человеком вполне мог приехать воронок, и чем-то не угодивший вождю бедняга попросту исчезал. Поскрёбышев догадывался куда, но предпочитал об этом лишний раз не думать, а то ведь, он слышал, нервные клетки не восстанавливаются.

– Я ознакомился с содержанием этого письма. – Сталин сделал паузу, закурив третью папиросу, прошёлся по кабинету, встав у окна с видом во двор Сенатского дворца. Не востребованная сегодня трубка лежала на столе. Поскрёбышев про себя отметил, что акцент генсека усилился, и это свидетельствовало о скрытом… нет, не волнении, товарищ Сталин никогда не волновался, скорее о лёгком возбуждении, возможно даже смешанном с азартом. – Интересно пишет этот гражданин… гражданин Сорокин, – продолжил генсек. – Интересно… Вы что-нибудь проверяли по факту этого письма? Может это быть хитрой провокацией?

– Не исключено, товарищ Сталин, недоброжелателей у нашей страны и вас лично хватает. Так что вполне может быть и провокация с целью смещения товарища Ежова. Но мы проверили кое-какие факты, не ставя народного комиссара госбезопасности в известность, раз уж его имя упоминается в контексте письма в негативном свете.

– И что вы можете сказать?

– Действительно, 19 августа в село Ватулино вошёл человек, представившийся жителем XXI века Ефимом Сорокиным, с парашютным ранцем неизвестного образца, если верить словам местного осоавиахимовца Олега Бодрова. Да и вообще был одет явно не по-нашему. То же самое отмечает и сельский участковый Дурнев. Кстати, этот Сорокин участкового разоружил в два счёта, будучи сам совершенно безоружным.

– Ну да, он упоминает в письме, что служил в каком-то… – Сталин глянул в письмо, – спецназе, где приобрёл боевые навыки. Не знаете, что бы это значило, товарищ Поскрёбышев?

– Я так думаю, это некое специальное боевое подразделение, – высказал предположение секретарь. – Можно аббревиатуру «спецназ» расшифровать как «специальное назначение».

– Я тоже так думаю… Продолжайте.

– Далее этот Сорокин был отконвоирован в районное отделение милиции, начальник которого связался с московским руководством, и за арестованным приехал следователь Шляхман. Как нам удалось выяснить, Шляхман провёл допрос в здании НКВД на площади Дзержинского, после чего подследственный был отконвоирован в бутырский следственный изолятор, и следующие допросы продолжались уже там. В камере, кстати, этот якобы пришелец из будущего быстро разобрался с уголовниками, которые до этого установили там свои порядки. На одном из допросов присутствовал Фриновский, применивший к подследственному грубую физическую силу. Причём гражданин Сорокин пытался сопротивляться, сумев нанести увечье одному из помощников Шляхмана.

– Крепкий орешек этот ваш Сорокин, – задумчиво произнёс Сталин, и Поскрёбышеву не очень понравилось слово «ваш». – Ну, что там дальше?

– А дальше выездная комиссия приговорила Сорокина к расстрелу, но в последний момент он был отменён приказом Ежова. Сорокина отвезли к наркому, в письме подробности этого разговора не упоминаются, мы тоже пока не смогли выяснить деталей, но далее этот Сорокин в сопровождении Фриновского и Шляхмана оказывается в подвале, где периодически, скажем так, приводят приговор в исполнение. Сам Сорокин пишет, что его как раз и хотели расстрелять, но он сумел оказать сопротивление, устранив своих… хм… палачей.

– Палачей? Что ж, в какой-то мере верное определение, – ровным голосом произнёс Сталин, гася окурок в хрустальной пепельнице.

– Есть показания сержанта Павловского, стоявшего на посту у входа в расстрельный коридор и которого разоружил и усыпил Сорокин…

– Как это – усыпил?

– Говорит, нажал ему на какую-то точку на шее, и он потерял сознание.

– Неплохо, надо думать, готовят в этом… спецназе. Нам бы таких специалистов… Ладно, дальше что?

– Дальше нам удалось выяснить, что Сорокин, переодевшись в форму Шляхмана и замотав щёку куском материи, якобы от зубной боли, при помощи удостоверения убитого им следователя беспрепятственно покинул здание НКВД. После этого он переночевал в квартире пенсионерки Старовойтовой Клавдии Васильевны под видом милиционера, изъял документы и одежду её постояльца Василия Яхонтова, который в эту ночь пропадал у своей любовницы, и, пользуясь внешним сходством с этим самым Яхонтовым, далее представлялся его именем. Затем видели, как он садился в вагон поезда «Москва – Симферополь» вместе с каким-то мальчиком с билетом до конечной станции. Сейчас на южном направлении работают наши люди, выясняют, доехал Сорокин до Крыма или всё-таки в целях конспирации сошёл с поезда по пути следования. Дана команда искать человека, который может себя выдавать за Василия Яхонтова. Нелегко, конечно, вести поиски, не задействуя сотрудников НКВД, но поскольку все они подчиняются по цепочке народному комиссару Ежову, то приходится соблюдать секретность. Кстати, за самим Ежовым установлено наблюдение. Это, товарищ Сталин, пока всё на данный момент.

На какое-то время воцарилось молчание. Поскрёбышев чувствовал, как по спине стекает холодная капля пота, но боялся лишний раз пошевелиться.

– Кто ещё знает об этом письме?

– Только мы с Власиком и майор из канцелярии, которому по должности положено перлюстрировать поступающие на ваше имя письма.

– Этот майор не слишком болтливый?

– Никак нет, товарищ Сталин. Тем более он уже подписал бумагу о неразглашении.

– Сколько всего людей в курсе того, что в Советском Союзе объявился возможный пришелец из будущего?

– То есть вы не отвергаете эту фантастическую версию? – набрался смелости спросить Поскрёбышев.

– То, что этот Сорокин натворил в Москве, уже само по себе фантастика. Слишком легко ему удавалось выходить сухим из воды, так что я уже ничему не удивлюсь. Так сколько людей могут быть в курсе, учитывая, что они разболтали своим родным и знакомым, а те, в свою очередь, понесут дальше?

– Да, тут, товарищ Сталин, словно снежный ком, трудно остановить. Он же, этот Сорокин, ещё в селе сразу после приземления признался, что прыгнул якобы в 2017-м, а приземлился в 1937-м. А там народ такой: один услышал – всё село знает. Пусть даже большинство подумают, что это шутка или спятил человек, но слух-то всё равно пошёл.

– Да, тут вашей вины, товарищ Поскрёбышев, нет. Что поделать, не расстреливать же всех… Шутка, – краем рта ухмыльнулся генсек, увидев в глазах секретаря мимолётный испуг. – Но по возможности пусть люди дадут подписку о неразглашении. С этим ясно, а что будем делать с письмом? Мне хотелось бы лично пообщаться с этим человеком, поднявшим на ноги всю столичную милицию. А если он действительно обладает знаниями будущего… Может, всё же опубликовать в «Правде» статью о… как их… сороках?

– Товарищ Сталин, вы уж извините, что не дождался вашей команды, но на всякий случай я созвонился с редактором «Правды» товарищем Мехлисом, попросив его озаботиться созданием статьи под конкретным названием «Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса», как и просил Сорокин. И он сказал, что им периодически присылает статьи один профессор-орнитолог, он может его попросить.

– Пусть профессор напишет, а Мехлис опубликует. Только чтобы не затягивали, так и передайте Льву Захаровичу, что я просил лично.

– Хорошо, товарищ Сталин. Можно идти?

– Ступайте.

Оставшись один, Сталин взял со стола свою курительную трубку, набил её табаком марки «Edgewood Sliced», несколько пачек которого ему в прошлом году подарил лидер болгарских коммунистов Георгий Димитров, раскурил и снова взял в руки письмо.

«Кто же ты такой, Ефим Сорокин, на самом деле? – думал вождь, втягивая ароматный дым и скользя взглядом по строчкам. – Если тот, за кого себя выдаешь, то мог бы очень нам пригодиться. Мы сумели бы выжать из тебя всю ценную информацию, а после…»

Иосиф Виссарионович вновь подошёл к окну и, глядя на бороздивший большую осеннюю лужу ГАЗ-MI, негромко пробормотал себе под нос:

– А Ежова надо расстрелять.

* * *

Наша бригада трудилась в Каботажной гавани, где швартовались грузовые суда, и практически ежедневно – под флагами иностранных держав. Я, как и просил Костя, на рожон не лез, учитывая почти постоянное наличие в зоне видимости охраны порта, вооружённой, судя по форме кобуры, преимущественно револьверами. Хотя что имелось в виду под словом «рожон»? Что я буду приставать к охране или орать после каждой разгрузки-погрузки «Да здравствует товарищ Сталин!», так, что ли? У Кости я этот вопрос не уточнял, просто работал, как все. То есть таскал мешки, ящики и прочую кладь. Думал, со своими вполне приличными физическими данными легко дам фору старожилам, но оказалось, что в работе грузчика имеются свои тонкости. Я на своём опыте ощутил, что это не просто «схватил-понёс», а приходится учитывать некоторые моменты. И лучше не геройствовать, мол, я такой крутой, что в одиночку тут всё перетаскаю, а этот пятидесятикилограммовый мешок с рисом – вообще одной левой. С таким подходом тебя надолго не хватит, и, после того как в первый день я попытался продемонстрировать стахановский метод, уже на следующее утро чувствовал себя совершенной развалиной.

– Шо, ломит? – усмехнулся Костя, размеренно помешивая ложечкой сахар в кружке с дымящимся крепким чаем. – Лежи, приходи в себя, у нас сегодня ночная смена, так что торопиться некуда.

Костя был пока холостяком, но имел зазнобу, которая трудилась в соседней гавани учётчицей. На вопрос относительно свадьбы заявил, что они обсуждали этот вопрос и пришли к выводу, что идти в ЗАГС нужно ещё до того, как на Болгарской улице построят многоквартирный дом для работников порта. А семейным будут давать квартиры в первую очередь. Дом должны сдать следующим летом, так что по весне можно и свадьбу сыграть.

С остальными работягами, кстати, я довольно быстро подружился. Коллектив оказался разномастным, но сплочённым. В бригаде трудилось по трое русских (включая меня) и украинцев, а также молдаванин, татарин и еврей. Плюс бригадир Иван Алексеевич Рыгован, человек непонятной национальности, как он сам о себе говорил, хотя в паспорте, о чём мне доложил Константин, был прописан украинцем. Костя тоже по документам проходил как украинец, но считал себя потомственным запорожским казаком, хотя родился и жил в Одессе. Отсюда и характерный одесский говорок.

Практически каждую смену приходилось бывать и на судах. С одних мы что-то выгружали, на другие, напротив, загружали. Если суда были иностранные, нашу работу контролировали вооружённые сотрудники портовой охраны. Тем не менее между делом я прикидывал, как решить вопрос со своим проникновением в трюм нужного мне заграничного судна. Большинство представляло европейские порты приписки, преимущественно Германию и Францию. Впрочем, приходили и заокеанские суда. К концу первой недели пришвартовался дизельный теплоход из Австралии «St. Maria» с трюмом, полным овечьей шерсти. Тут-то, пока мы эти самые тюки с шерстью таскали с теплохода на грузовики, у меня и зародилась мыслишка: не попробовать ли мне рвануть на этот остров-материк, который к концу XX века станет одним из мировых лидеров по росту благосостояния на душу населения? А что, Австралия сама по себе тихое местечко, вдали от войн, тёплый климат, сёрфинг…

Ну, о сёрфинге я загнул, хотя почему бы не «изобрести» этот вид экстремального отдыха? А может, уже кто-то и катается там по волнам Барьерного рифа на доске – прообразе будущих сёрферных досок.[12] Впрочем, чтобы воплотить свои замыслы, необходимо проникнуть на борт зайцем. Средств, чтобы договариваться с капитаном или кем-то из команды, у меня попросту не было, да и далеко не факт, что они согласились бы на такую авантюру, чреватую серьёзными последствиями. Краем уха услышал, что через три дня австралийца загрузят нашим лесом и он отчалит на родину. Причём это может быть именно наша смена. Что, если попробовать затихариться на борту во время погрузки? Мысль заманчивая, но, по зрелом рассуждении, просто так не исчезнешь, недостачу одного грузчика глазастая охрана сразу заметит, начнётся шмон, все щели проверят.

А в итоге получилось, что погрузка хоть и пришлась на нашу смену, а началась для меня с неприятности. Лес в брёвнах с берега на теплоход грузил кран, в нашу задачу входило цеплять металлические тросы к крюкам да кантовать брёвна, если они вздумают выползать из общей массы. Вот я и кантонул одно такое бревно… Не успел отдёрнуть руку, и бревно прищемило мне три пальца на левой руке. Больно было – жуть! В глазах аж потемнело, думал, как бы до ампутации не дошло.

Но всё оказалось не так страшно, кости были целы. Дежурная медсестра в медпункте смазала пальцы йодом, заявив, что максимум, что мне грозит, – сход ногтей, которые уже начали к тому времени темнеть.

– Могу направить вас к хирургу, если хотите…

– Нет, спасибо, я уж как-нибудь так перекантуюсь.

– Смотрите, а то он может выписать больничный лист, если надо.

Но я всё же решил, что и без больничного обойдусь, ни к чему привлекать к себе лишнее внимание. И на всякий случай даже принялся отращивать усы – мало ли, вдруг и сюда дойдёт мой «фоторобот».

Лексеичу мой вынужденный простой не понравился, пообещал вычесть ещё половину из причитающихся мне денег. Всё равно, мол, толку от тебя ноль, сиди лучше дома, нечего просто так по порту шляться. Но сидеть круглые сутки в четырёх стенах мне показалось довольно скучным занятием, и я решил познакомиться с Одессой этого времени поближе.

Сразу за территорией порта тянулась Приморская улица. С неё можно пройти к Воронцовскому дворцу, год назад превращённому в Дворец пионеров. Где-то эту колоннаду я уже видел…

Заглянул в археологический музей, в составе экскурсионной группы всего за 30 копеек поглазел на артефакты с тысячелетней историей. В той жизни в Одессе как-то не довелось побывать, так хоть осмотреть её, родимую, в довоенном времени.

Бульвар Фельдмана (бывший Приморский), памятник Дюку Ришелье, Потёмкинская лестница, дом с Атлантами, наконец, знаменитый Привоз… В общем, даром время я не терял, повышая свой культурный уровень. Интересно было наблюдать и за одесситами. Всё же они довольно сильно отличались от москвичей как в манере поведения, так и в разговоре. Выглядело это мило, особенно при общении с коренным одесситом.

Каждый день в киоске покупал «Правду», раскрывая газету со смешанным чувством надежды и тревоги. Не знаю, чего было больше, но почему-то, пролистав издание и не обнаружив искомой статьи, сворачивал её с облегчением.

«А если в один прекрасный день обнаружишь статью о птицах под нужным названием? – спрашивал я себя. – Плюнешь на всё и рванёшь в Москву, в самое логово? Туда, где могут и по головке погладить, и к стенке поставить? Далеко не факт, что искомая статья – не предлог, чтобы выманить тебя из подполья, и что Сталин действует не в одной связке с Ежовым. Причём письмо вполне может до него и не дойти, его могут передать, например, тому же Ежову, а тот затеет свою игру, чтобы выманить врага в столицу, а его люди схватят Ефима Сорокина на входе в Кремль. Может, не стоит вообще рисковать? Вроде пока обустроился… Ну да, спасать страну, работая неприметным грузчиком, довольно сложно, но, чёрт побери, я свою жизнь не в три копейки ценю».

На пятый день я снял повязку, не без содрогания взглянул на почерневшие ногти на травмированных пальцах, но двигать ими я мог, не испытывая каких-то болезненных ощущений. Вечером того же дня зашёл в каптёрку, где бригада собиралась по домам после смены, увидел Лексеича и заявил, что завтра готов выйти на работу.

Тот с недоверием взглянул на мои пальцы:

– Уверен?

Вместо ответа, я снял со стены видавшую виды шестиструнную гитару с синим бантом на грифе и местами сошедшим лаком и сыграл несколько аккордов.

– Вижу, пальцы в норме, – усмехнулся в усы бригадир. – Кстати, а что это за песня о шаландах с кефалью, о которой ты Косте говорил?

Я покосился на одевавшегося Константина, который пожал плечами, мол, так получилось.

– И правда, есть такая песня, знакомый из Москвы сочинил.

– Спеть сможешь?

– Хм, могу попробовать.

Народ в каптёрке прислушивался к нашему разговору, а когда я заявил, что могу исполнить песню, тут же принялись полукругом рассаживаться на табуретки. Что ж, для такой немногочисленной зрительской аудитории мне не раз приходилось музицировать на разного рода вечеринках или корпоративах, не ударю лицом в грязь и сегодня.

Взял ля минор и запел, стараясь придать голосу немного приблатнённый говорок:

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя приводил,

И все биндюжники вставали,

Когда в пивную он входил…

Судя по довольным улыбкам и комментариям слушателей после того, как я закончил петь, вещь им пришлась по вкусу.

– Гляди-ка, и точно, прям о нашем Косте почти, – с усмешкой прокомментировал Лексеич. – Хорошая там строчка есть о грузчиках, которые башмаки со скрипом надели. Только Фонтан мог покрыться не черёмухой, а акацией, да и курил Костя, скорее всего, не «Казбек», а «Сальве». Но в целом песня занятная.

– Слушай, продиктуй слова, я запишу, – уже успел вооружиться карандашом и листом бумаги Мишка Трушин.

– А спой лучше ещё раз, – предложил мой тёзка Фима Клявер. – Записать, Михась, ты и потом успеешь.

– Давай, спой, – наперебой заголосили остальные.

– Ну, раз просите…

Пришлось исполнять на бис. Наш Костя сидел выпятив грудь, чувствуя себя словно именинник. Ещё бы, поётся о его тёзке, да и он имеет отношение к морю, и тем паче к Одессе. А когда закончил, то посыпались просьбы исполнить ещё что-нибудь из свежего, написанного столичными композиторами. Песни из моего будущего, пожалуй, для их слуха покажутся не вполне привычными. Нужно что-нибудь более приближенное к этой эпохе.

А не спеть ли…

– Мой знакомый сочинил ещё песню «Тёмная ночь». Правда, она серьёзная…

– Ну и что, ежели хорошая, то можно и серьёзную, – выкрикнул Фима, и его дружно поддержали.

На этот раз, когда я отложил гитару, никто не улыбался. Но песня всё равно докерам понравилась.

– Сильно, аж за душу берёт, – вздохнул наш татарин Марат. – Хорошо твой знакомый сочиняет.

Ну да, Никита Богословский и его соавтор-текстовик, имени и фамилии которого я не помнил, ребята талантливые, не поспоришь.

– Слушай, Клим, да тебя впору выставлять на городской конкурс художественной самодеятельности! – заявил Лексеич. – Сейчас как раз участников отбирают. А то у нас от порта только крановщица Валя Боровец со своими комсомольскими частушками каждый раз выступает да братья Дёмины, которые чечёточники, они в Заводской гавани на буксире работают. Остальные все берут самоотвод, хотя наверняка талантов хватает – порт-то здоровый, вон сколько народу трудится. У нас-то в бригаде действительно ни певцов, ни танцоров, а тут ты появился, глядишь, о нашей бригаде и слух пойдёт, что не только работать умеют, но и отдыхать культурно. И вообще в портовой многотиражке пропечатают.

– И верно, прославишь наше отделение, – поддержали бригадира ребята.

– Вообще-то я тут как бы на птичьих правах…

– Ну, если ты о зарплате, то этот вопрос можно попробовать решить с начальником порта. Подойду к Семён Иванычу, он мужик с понятием, закину удочку, глядишь, проникнется.

– Ну да, Тёмкин – правильный мужик, – снова поддержали своего босса парни.

– Ты ведь не утаил ничего из своего прошлого? – на всякий случай уточнил бригадир.

– Э-э-э… Да вроде нет, – говорю я, пытаясь сообразить, чем мне может аукнуться подобная публичность. – Ничего криминального за собой не помню.

– Значит, не против, если что?

– А, валяйте, – махнул я рукой.

Может, всё же удастся в ближайшее время затаиться в каком-нибудь иностранном трюме, не доводя дело до всяких там смотров-конкурсов? Надо было мне с этой гитарой выпендриться, чтобы попасть как кур во щи… Хотя ещё неясно, чем всё дело закончится, может быть, и не стоит раньше времени посыпать голову пеплом.

В трудовых буднях следующего дня я как-то и подзабыл об обещании Лексеича, слишком уж много работы сразу навалилось. Или мне так просто показалось после нескольких дней вынужденного простоя, но к вечеру я буквально валился с ног от усталости. Хорошо хоть, мышцы не ныли, как это было на второй день моей трудовой деятельности в порту. Поэтому заявление бригадира, что завтра в одиннадцать часов Тёмкин ждёт меня в своём кабинете вместе с Лексеичем, стало для меня неожиданностью.

– Вот так сразу? – спросил я, глупо таращась на непосредственное руководство.

– А чего тянуть-то? На следующей неделе заканчивается отбор на городской смотр художественной самодеятельности, вот Семён Иваныч и торопит. Мы же на этом несчастном смотре из года в год в последних числимся. А новый начальник требует, чтобы мы были передовиками по всем пунктам и в работе, и в отдыхе. Гитару не забудь завтра захватить, отсюда и пойдём.

Тут ещё надо учитывать, что завтра у нас была ночная смена, то есть днём предполагалось выспаться. И вкалывали не сутки через трое, а каждый день с одним выходным. Но против руководства не попрёшь, тем более я и так чуть ли не неделю балду пинал, так что мои отмазки не принимались ни под каким соусом.

Спалось мне плохо. То и дело возникала мысль, не дёрнуть ли мне от греха подальше из Одессы? Но я в себе её гасил. Сколько ж можно бегать?! Ещё неизвестно, чем закончится встреча с этим Тёмкиным, а я уже бьюсь в истерике. Спокойнее надо быть, Ефим Николаевич, и не через такое доводилось проходить, как в будущем, так и в этом времени. Чай, не на расстрел ведут. Может, ещё и обойдётся.

Хотя вся эта суета по здравом рассуждении мне была отнюдь ни к чему. Тут бы затаиться, как мышь, а я на рожон зачем-то полез с этой гитарой и своими песнями. Вернее, Богословского. Экстремал, блин…

Семён Иванович Тёмкин[13] встретил нас в своём кабинете, выйдя из-за приличных размеров стола. Судя по походке, бывалый моряк, рукопожатие оказалось крепким.

– Ну что, Иван Алексеевич, вижу, привёл своего артиста! Ну здорово, Клим! Как он у тебя работает, Иван Алексеевич? Нормально, не филонит? Это хорошо… А ты, Клим Петрович, правильно инструмент захватил. Садись, продемонстрируй, на что способен, хочу посмотреть-послушать, чем так пленил сердце своего бригадира.

– Всей бригады, – уточнил Лексеич.

– Вот-вот, всей бригады. Если и впрямь хорошо поёшь, порекомендую тебя членам портовой комиссии художественной самодеятельности. А то при прежнем руководстве наш порт толком и не мог выставить приличную самодеятельность. Не хотелось бы продолжать плохие традиции.

Так и пришлось исполнять снова «Шаланды», а затем «Тёмную ночь». Тёмкин слушал внимательно, иногда вскидывая брови или слегка хмурясь, подперев подбородок кулаком. Когда я закончил, он ещё какое-то время задумчиво смотрел перед собой. Затем резко откинулся на спинку кресла и положил ладони на стол.

– Первая песня по-своему неплоха, а вторая вообще за душу берёт, – констатировал он. – Кто, говоришь, их написал? Знакомый? Думаю, его ждёт большое будущее, талант в землю зарывать не нужно.

Ещё бы, только вот написаны они будут в разгар Великой Отечественной, когда снимут фильм «Два бойца». Интересно, очень удивится сам Никита, как его там по батюшке, Богословский, когда услышит эти песни, сочинённые якобы неизвестным исполнителем? Вот казус-то получится!

– А что ж, Клим Петрович, из Москвы-то дёру дал? – неожиданно поинтересовался Тёмкин.

– Так я ж, Семён Иванович, говорил вчера…

– Ты погоди, Иван Алексеевич, не перебивай старшего по званию, я хочу от самого товарища Кузнецова услышать его историю.

Ну я и повторил то же самое, что и Лексеичу с Костей, когда устраивался на работу. Тёмкин выслушал мою короткую историю не перебивая и только после этого задал вопрос:

– А в родные края почему не уехал?

– Так ведь ежели начнут искать, первым делом туда и сунутся. Пусть поуляжется, со временем, может, и навещу родню. А вообще, мне скучно на одном месте сидеть.

– И у нас, значит, надолго не задержишься?

– Посмотрим, – пожал я плечами. – Месяц-другой, как минимум, перекантуюсь.

– А не боишься, что через милицию решим проверить твою историю? Вдруг ты не тот, за кого себя выдаёшь? Документов нет, можешь любую легенду рассказать, авось поверят, а сам диверсию готовишь? – И смотрит так с прищуром, мол, задёргаюсь или нет.

– Проверяйте, – снова пожал я плечами, уверенный, что никаких проверок Тёмкин устраивать не станет. – Мне скрывать нечего. Только алименты я ей всё равно платить не буду. Пусть хоть в тюрьму сажают.

– А и проверим, коль надо будет, – хлопнул крепкой ладонью по столу начальник порта. – Плохо, что за своими документами не уследил… Мы с тобой, Иван Алексеевич, знакомы не первый год, но ты всё же, прежде чем брать на работу человека без документов, мог бы и со мной посоветоваться, чай, зона-то у нас режимная. Небось через Лиду оформлял?

Лексеич покаянно кивнул.

– Знаешь же, что женщина она замужняя, и пользуешься тем, что муж у неё – капитан дальнего плавания… Ладно, это мы с тобой после обговорим, – покосился на меня начальник порта. – А тебя, Клим Петрович, если не наврал, дам команду провести официально, на полный оклад, а если… Хм, в общем, ладно, пока свободен, а ты, Иван Алексеевич, задержись, разговор к тебе есть.

О чём они разговаривали, Лексеич мне не сказал, а на следующий день меня вызвали в отдел кадров, где попросили сделать фотографию на временное удостоверение личности. Я тут же помчался в фотоателье и уже назавтра с утра положил перед кадровиком несколько фото нужной формы. И через полчаса стал обладателем временной ксивы, делавшей меня полноправным членом рабочего коллектива. В тот же день меня оформили и на полную ставку. Мол, испытательный срок выдержан успешно, поздравляем с зачислением в бригаду товарища Рыгована. Ну, спасибо, дорогой ты мой начальник порта Семён Иванович Тёмкин!

А спустя пару дней я предстал перед членами отборочной комиссии, состоявшей из председателя парткома, секретаря комсомольской организации порта и художественного руководителя Дома культуры портовых работников. Где, собственно, прослушивание и проходило. Ещё одна «тройка» в моей новой биографии, впрочем, теперь уже по более приятному поводу.

В зале сидели крановщица Валя Боровец и похожие друг на друга как две капли воды братья Дёмины. Все они успели показать свои номера до меня, я лишь застал финал выступления чечёточников. Чечётка, если честно, была так себе, но, видно, альтернативы им всё равно не нашлось. Им тоже было интересно поглазеть на четвёртого возможного представителя порта на смотре-конкурсе.

Председатель парткома оказался лысым и бровастым мужчиной лет пятидесяти, с щёточкой усов, в гимнастёрке без знаков различий, подпоясанной кожаным ремнём и с заправленными в начищенные до блеска сапоги брюки галифе. Видно, повоевал в своё время на фронтах Гражданской. Худрук, напротив, выглядел этаким Мейерхольдом и примерно в его возрасте. С большим бантом на груди, он то и дело заламывал руки, заканчивавшиеся тонкими длинными пальцами. Разве что профиль подкачал, а вот высокий лоб с всклокоченными волосами соответствовал образу революционного режиссёра, который, вероятно, ещё жив. Но я точно помнил, что до войны новатора поставили к стенке, так что если сейчас он не в опале, то осталось ему недолго.

Комсомольскую организацию возглавляла вполне миловидная девушка в красной косынке, звали её Варя. Варя Мокроусова. Карие глаза, горящие верой в победу коммунизма во всём мире, показались мне сразу симпатичными.

Худрук предложил приступить к исполнению номера. Все трое смотрели на меня с интересом, мол, что там сейчас отчебучит этот докер?

А докер в очередной раз исполнил «Шаланды» и «Тёмную ночь», вызвав у слушателей неоднозначную реакцию. Если представителю партийной ячейки порта и секретарю комсомольской организации обе песни пришлись по вкусу, то «Мейерхольд», побарабанив пальцами по столу, заявил:

– На мой взгляд, песня о шаландах отдаёт похабщиной и цыганщиной. Словно какой-то, извиняюсь, урка поёт для своих дружков. Но мы-то люди интеллигентные, да и среди публики, уверен, будет немало тех, кому это, если можно так выразиться, произведение станет резать слух.

Ах ты ж, гнида культурная! Цыганщиной, видите ли, отдаёт…

– Зато о нашем, об Одесском порте, о нас, грузчиках, тоже упоминается, – возразил я. – Ведь как по заказу песня написана.

– Это да, это совершенно верно, – поддакнул представитель парткома. – Вольдемар Юрьевич, что вы, в самом деле, взъелись на нашего исполнителя?! Простому народу, я уверен, песня понравится.

– «Простому народу»… Плохого вы мнения, Фёдор Кузьмич, о нашем народе.

– Вольдемар Юрьевич, снова вы за своё, – негромко осадила его Варя. – Ну почему вы всегда… м-м-м… как это…

– Передёргиваю, – нагло ухмыльнулся худрук. – Вы это хотели сказать? Ах, Варенька, чудное создание, вам бы пополнить свой словарный запас. Помните, я предлагал вам записаться в театральную студию? Не надумали? А то ведь мог бы с вами и речью позаниматься, так сказать, в индивидуальном порядке.

Варя покрылась румянцем, а я сообразил, что старый кобель без зазрения совести подбивает клинья к комсомолке, к которой, честно сказать, я бы и сам подкатил. Всё-таки такое длительное воздержание не лучшим образом сказывается, мне вон уже начали эротические сны ночами сниться, просыпаюсь в состоянии «смирно».

– Вольдемар Юрьевич, – отводя глаза в сторону, сказала Варя, – у меня помимо работы по комсомольской линии есть ещё и основная, и вы об этом знаете. Так что на вашу студию у меня времени не остаётся.

– Ну понятно, на искусство всегда времени не хватает…

– Товарищи, давайте по существу, – прервал эту скользкую тему Фёдор Кузьмич. – Предлагаю поставить вопрос на голосование. Кто за то, чтобы товарищ Кузнецов с этими песнями представлял Одесский порт на городском смотре художественной самодеятельности?

В итоге против оказался только худрук, да и то возражения его касались лишь песни о Косте-моряке. Учитывая, что два голоса были за, большинством голосов я проходил в состав участников, которым предстояло защищать честь порта на общегородском смотре-конкурсе. Помимо меня, как и упоминал Лексеич, порт выставлял ещё Валю-частушечницу и братьев Дёминых – буксировщиков и чечёточников.

– Концерт состоится в преддверии 20-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции в субботу, 6 ноября, в городском Дворце пионеров, – предупредил меня парторг. – Он в прошлом году открылся в бывшем Воронцовском дворце, если что. А 5 ноября, в пятницу, репетиция, здесь же, в семь вечера. Если у тебя будет смена, отпросим. Не забудь, 5 ноября.

Так получилось, что из Дома культуры мы выходили вместе с Варей.

– Вам в какую сторону? – невинно поинтересовался я у неё.

– А мне недалеко, я живу на улице Чичерина.

– Так давайте провожу, а то, слышал, в такое позднее время в районе порта бывает неспокойно.

– И не говорите, – вздохнула комсомолка. – На прошлой неделе тут неподалёку человека зарезали. Никак милиция всех бандитов не переловит. Ну ничего, когда-нибудь доживём до коммунизма, и не будет во всей стране… Да что там стране, во всём мире не останется ни одного бандита! Думаю, лет за двадцать, максимум за тридцать управимся!

Я промолчал. Ну а что тут скажешь? Лучше промолчать, потому что своим смехом могу её обидеть.

В лёгком коротком плаще, всё в той же красной косынке, она легко перепрыгивала через небольшие лужицы, производя впечатление маленького ребёнка. И эти очаровательные ямочки на щёчках… Нет, она мне определённо нравилась своей непосредственностью и уверенностью в светлом будущем.

– Ну, вот мы и пришли.

Мы остановились у подъезда трёхэтажного дореволюционной постройки дома, хотя в эти годы слово «дореволюционный» ещё отнюдь не значило – старый. Как-никак, всего 20-ю годовщину готовились отметить. Но этот дом был, пожалуй, отгрохан ещё в прошлом веке, судя по его виду. И шли мы на самом деле довольно долго, оказывается, до этой Успенской чуть ли не с десяток кварталов. Внимание привлекала яркая вывеска с номером дома – «Чичерина, 21».

– Что ж, давайте прощаться. Спасибо, что проводили. – Варя протянула мне ладошку, которую я аккуратно пожал и нехотя отпустил.

От девушки пахло тонким ароматом сирени, который действовал на меня словно афродизиак. Чёрт, в этот момент я чувствовал себя Кисой Воробьяниновым, которому вскружила голову такая же комсомолка, не хватало ещё затащить её в ресторан и в пьяном угаре воскликнуть: «Поедем… Поедем в номера!»

– Ладно, до завтра… Вернее, до репетиции. Вы же будете на репетиции? – с надеждой спросил я девушку.

– Постараюсь, но не обещаю.

Обратно я возвращался в глубокой задумчивости. Похоже, втюрился как мальчишка. И это в тридцать семь лет! Ладно бы я был лет на десять – пятнадцать моложе… Кстати, вполне может быть, что у неё и жених имеется, тоже небось комсомолец какой-нибудь, передовик производства, а тут я, переживающий вторую молодость грузчик. И ведь не просто ради плотского удовольствия я её хотел, мог бы и кого попроще снять. Чтоб, как говорят поэты, утолить жар чресл своих. Запала она мне в душу, запала… Эх, ну почему всё так несправедливо устроено?!

Лёгкий шорох сзади заставил меня резко обернуться и отпрянуть в сторону. В слабом отсвете уличного фонаря мелькнула тень, я сделал подсечку, и в следующее мгновение нападавший растянулся на булыжной мостовой. Я тут же оказался сверху, на его спине, заломил руку, из которой выпал приличных размеров нож с широким лезвием. С таким только на кабанов ходить, а тут на живого человека!

– Больно, отпусти! – простонал отморозок.

Я перевернул его ко мне лицом, продолжая держать запястье на болевом. Одно неверное движение – и он навсегда останется инвалидом. Парню лет двадцать пять, как говорится, вся жизнь впереди, но мне его не жалко. Только что он хотел вогнать в меня сантиметров пятнадцать хорошо заточенной стали, явно не с намерением выразить своё ко мне благорасположение.

Я собирался поговорить с ним по душам, без свидетелей, а здесь в любой момент мог появиться запоздалый прохожий. Поэтому, продолжая держать руку заломленной, я пихнул грабителя, или кто он там, в сторону канавы, расположенной по другую сторону дороги. По дну канавы журчал ручеёк, но явно не канализация – соответствующей вони не наблюдалось. Бросил его на грязный, мокрый склон, в уверенности, что тот не сделает попытки убежать. Уж в психологии людей я за свою жизнь немного разбираться научился. Затем поднёс к его лицу остриё конфискованного ножа и, глядя немигающим взглядом в зрачки оцепеневшего парня, спокойным тоном поинтересовался:

– Кто ты, безумец, и что за радость была тебе в моей кончине?

Сам не понял, почему решил выразиться в подобном штиле, но мне эта фраза понравилась. А парень пытался ещё играть в бесстрашного героя.

– Всё равно тебе не жить, – скривился он, сжимая правое запястье пальцами левой руки, словно от этого боль станет меньше.

Вон оно как, видно, неспроста на меня этот урка накинулся. Что ж, вечер перестаёт быть томным.

– Слушай, а ты на пианино не играешь? – сменил я тональность.

Отморозок не без удивления отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда особо не расстроишься, если за каждый неверный ответ я буду ампутировать тебе по одному пальцу. А что ответ неверный – я почувствую, у меня в голове стоит неплохой такой детектор лжи. Так что советую говорить правду.

Тот, наверное, и не знал, что такое детектор лжи, но судорожно сглотнул, уставясь на покрытый каплями дождя металл лезвия, словно кролик на удава.

– А для начала, в качестве наказания за твой проступок, я всё же лишу тебя одного пальца. На первый раз мизинца.

Тут же резким движением выгнул его левое запястье и… Чёрт возьми, не так-то просто отрезать палец находящейся на весу руки, да ещё когда жертва дёргается и вопит благим матом. Надеюсь, поблизости никто не прогуливается в этот поздний час. Но я всё же справился с поставленной задачей. Отпустил запястье, и бандит схватился за жалкий, кровоточащий обрубок.

– Сука! А-а-а-а!!!

Одного хорошего удара в область уха хватило, чтобы вопли перешли во всхлипывания.

– Итак, – произнёс я, держа перед его носом отрезанный мизинец, – итак, как тебя зовут? Отвечай быстро, три секунды задержки – и лишишься ещё одного пальца.

На его месте я точно не строил бы из себя героя, вот и он решил проявить благоразумие.

– Витка Червонец.

– А настоящая фамилия?

– Герасимов.

– Давно уркой заделался?

– С пацанов ещё. Батя мой уркой был, ещё при царе сидел, и я тоже.

– Что – тоже?

– Тоже сидел… почти.

– Как это «почти»? И за что?

– Да в Николаеве фраера одного дербанули, покалечили до смерти, а тот шишкой оказался, – захлёбываясь словами, тараторил урка. – Менты за это дело серьёзно взялись, взяли нас, мне червонец выписали. Да только на пересылке я сбежал, в Николаев возвращаться было опасно, сюда прибился, к местным уркам.

– И кто же меня заказал? – задал я наиболее интересовавший меня вопрос.

– Да никто, я сам на гоп-стоп пошёл… Ай, нет, не надо! – завопил Червонец, увидев, что я собираюсь отчекрыжить ему ещё один палец.

– Всё скажу, только не надо!

– Говори, я слушаю. Три секунды у тебя есть. Одна, две…

– Московские тебя заказали.

Оп-па, а это уже интересно. Тут же всплыло в памяти знакомое лицо на перроне Курского вокзала. Видно, не показалось. И как ведь выследили! Красавцы!

– Кто именно, как зовут, как выглядят? Где договорились встретиться и когда?

В следующие несколько минут я стал обладателем ценной для меня информации. Видно, очень не хотел Червонец лишаться очередного пальца. Правда, он ещё не догадывался, что я ему уготовил.

А напоследок ещё один вопрос:

– И во сколько меня оценили?

– Пятьсот.

– Так дёшево?! – изумился я. – Да у нас докер в порту больше в месяц зарабатывает.

– Сукой буду, не вру, – побожился на свой манер Червонец.

– Ладно, верю.

Лезвие с лёгким хрустом вошло в грудную клетку. Где находится сердце, я прекрасно знал, поэтому парень практически не мучился. Умер он с удивлённо-обиженным выражением лица. Ну так я и не обещал, что сохраню жизнь, уговор был только насчёт пальцев. А вот сейчас жалость во мне где-то глубоко внутри шевельнулась, но я усилием воли загнал её обратно. Не время пока, не время. Нужно разобраться с московской делегацией, пока есть такая возможность. На смену утром, впереди вся ночь, чтобы утрясти личные дела. Надеюсь, Червонец не соврал и встреча состоится в том самом месте, о котором он мне рассказал.

Глава 8

До улицы Базарной я добирался пешим ходом около часа, несколько раз пересекая трамвайные пути. Всё-таки город я знал не настолько хорошо, чтобы практически среди ночи без подсказки редких прохожих найти нужный адрес. Благодаря подсказке запоздалого гуляки выяснил, что Базарная нынче называется улицей Кирова, иначе так и бродил бы до бесконечности. При этом я старался прикрывать нижнюю часть лица ладонью или выбирать места потемнее, чтобы моя физиономия не отпечаталась в зрительной памяти тех, с кем я общался.

Ничем не примечательная улица, разве что чисто местечковая архитектура и здания постройки XIX века.[14] Наверное, тут много чем торговали когда-то, судя по названию, но сейчас по пути к дому номер 13 мне попалась лишь одна скобяная лавка. Номер дома особого суеверия у меня не вызвал. Если кому-то и грозят неприятности, то пусть это будут его нынешние обитатели. Вернее, отдельная их часть, собравшаяся на этой малине в одноэтажном деревянном доме на кирпичном фундаменте, запрятанном в глубине двора. Если верить словам Червонца, здесь должно находиться пять – семь человек. Двое москвичей, а остальные – представители местной криминальной братии. Это не считая хозяйки, подслеповатой и глуховатой старушки, потерявшей здоровье ещё по молодости на каторге, куда угодила за участие в банде грабителей. Видно, бойкая была девчушка.

Огнестрел, говорил покойный урка, у одного столичного точно имеется, а также у одного местного. Червонец описал мне их приметы, так что я знал, кого нужно будет убирать первыми. С остальными в рукопашной должен был справиться, вряд ли кто-то из них обладает соответствующей боевой подготовкой. В этом мне должен помочь конфискованный у Червонца нож, больше смахивающий на небольшой тесак. Крови, понятно, прольётся немало, но что делать… Каких-то моральных терзаний по этому поводу я не испытывал. Уголовники должны либо пахать на лесоповале, либо стоять у стенки с намазанным зелёнкой лбом, а не устраивать охоту на ни в чём не повинного человека. В том, что я в Москве завалил какого-то отморозка, не моя вина, он первый рыпнулся с пером на меня. Так что сейчас я должен нанести упреждающий удар, чтобы перерубить этот тянущийся за мной хвост, включая местные зацепки.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Не успел я подойти к слабоосвещённому окну, прикрытому занавеской, чтобы провести рекогносцировку на местности, как входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышли трое. Я мигом нырнул за угол в надежде, что в потёмках этой троице не удалось разглядеть постороннего.

Они задержались на крыльце, продолжая, видимо, начатый в помещении разговор, и хоть говорили негромко, да ещё и дождик мелко барабанил по крыше, но я отчётливо слышал каждое слово.

– Надеюсь, у вашего Червонца всё получилось, – говорил один. – Не хотелось бы, чтобы случилась осечка.

– Вы ещё Червонца не знаете, – ответил сиплый голос. – Это вам не марвихер,[15] ему человека порешить – что папироску выкурить. Особенно за бабки.

– Тот тоже не лыком шит, нашего кореша его же приблудой уделал… Лады, мы пошли, если что – адресок нашей съёмной хаты знаете, или мы завтра зайдём поспрошать, чем всё закончилось. А тогда и вторую часть гонорара скинем.

– Зря не остались. Мы бы вам нашли место, куда кости кинуть. А то охота тащиться два квартала под дождём?..

– Ничего, не сахарные.

Я отпрянул в сторону, и мимо меня, ссутулившись под накрапывающим дождичком, прошли двое. Оба в тёмных плащах, примерно одинакового роста, только один в шляпе, а второй в кепке.

Так-так-так, планы меняются. Забить на московских и заняться местными? Или проследить, куда пошлёпали эти двое и разобраться сначала с ними? Наверное, этот вариант предпочтительнее, а местных стоит оставить на десерт. Вот только валить их по пути или проследить до самого дома? И вообще дождаться, когда они уснут, после чего забраться в дом или квартиру и пришить их во сне? Хм, как-то не катил мне такой вариант. Хотя и гады они конченые, а всё ж достойны более честной смерти. Ладно, попробуем решить проблему по ходу движения. Лишь бы не успели выстрелить. Вот тоже ещё вопрос: у кого из этой пары пистолет? Раз выяснить нельзя, то придётся действовать быстро. Главное же условие – отсутствие случайных свидетелей. Несмотря на позднее время и ненастную погоду, вполне можно было встретить запоздалую парочку или вообще какой-нибудь патруль.

Подходящий случай представился уже на подходе к их съёмному дому, поскольку урки свернули в подворотню, направляясь к стоявшему чуть на отшибе одноэтажному строению. Хорошо, что шёл пусть и не сильный, но всё же дождь, скрадывающий шаги. К тому же луну заволокло тяжёлыми облаками, а фонарей поблизости не наблюдалось. Идеальные условия для атаки, и я этим воспользовался.

Конечно, набрасываться сзади на ничего не подозревающего противника – не есть признак хорошего тона. Но в данном случае выбирать не приходилось. Их было двое, к тому же кто-то с огнестрелом, а играть в рулетку с судьбой мне совершенно не хотелось. Первой моей жертвой стал товарищ в кепке. Не знаю, почему решил начать с него, интуиция, что ли… Лезвие с размаху легко вошло в основание черепа. Тот рухнул как подкошенный. Труп – тут даже можно не сомневаться.

Второй успел обернуться, что, впрочем, ненадолго продлило его существование на бренной земле. Я даже не стал применять холодное оружие. Мой любимый и безотказный удар в кадык напрочь разворотил трахею, и буквально через минуту всё было кончено. На всякий случай я проверил пульс у обоих… Нет, упокоились, уже ведут общение либо с Богом, либо с Сатаной, смотря куда угодили их души. Хотя более вероятен второй вариант.

Обыскал тела, наскрёб с обоих около трёх тысяч рублей, чему откровенно порадовался, а вдобавок у того, чья слетевшая с головы кепка валялась рядом в грязи, во внутреннем кармане пиджака обнаружил браунинг с заряженной обоймой на тринадцать патронов и ещё одной запасной.[16] Интересно, как такая машинка попала к уголовнику? Ладно бы револьвер, их в Союзе сейчас пруд пруди, а тут бельгийский огнестрел… В любом случае полезная вещичка, оставлю-ка я её себе, раз уж не рискнул захватить револьвер Шляхмана из Москвы. А с браунингом мне будет куда как сподручнее разобраться на малине с местными урками.

Так, а что делать с телами? Бросить здесь? Утром их по-любому обнаружат, а затем найдут и тела в бандитской хате. Само собой, пробьют биографии и сопоставят эти насильственные смерти, тут связь прослеживается даже невооружённым глазом. И начнут искать того, кому насолили и столичные гости, и местные урки. В принципе пусть ищут, даже если кто-то из одесских уголовников ещё в курсе того, зачем приехали сюда их столичные коллеги, вряд ли они побегут рассказывать это в первый же отдел НКВД.

А если… Внезапно возникшая в голове мысль заставила меня аж привстать с корточек. А если устроить инсценировку с расстрелом местной братии московскими урками? Правда, для этого необходимо, чтобы кто-то один остался в живых и мог потом свидетельствовать перед своими, что это именно залётный расправился с его подельниками.

Работа тонкая, но она того стоила. Но для начала нужно позаимствовать у одного из покойных плащ и головной убор. Пожалуй, шляпа, полями которой можно прикрыть глаза, подойдёт для этой цели лучше. Шляпа почти чистая, а плащик, конечно, малость извалялся в грязи, но, пока иду до малины, под дождём он немного отмоется. Правда, тесновато сидит сверху моей куртки, но ничего, потерпим. Драться, имея браунинг, я не собирался. Так, теперь нужно избавиться от тел, чтобы в ближайшее время их никто не обнаружил. Чёрт, так не хочется с ними возиться, а деваться некуда, если я хочу, чтобы мой план удался в полной мере. Хотя, конечно, гарантировать ничего нельзя, но, во всяком случае, это лучше, чем ничего.

И куда их тащить? Быстренько обследовал окрестности, про себя молясь, чтобы сюда не забрёл случайный прохожий, и решил, что наилучшим местом для упокоения станет канализационный люк. Надеюсь, покойнички не забьют сток и не всплывут в вонючей воде.

Была ещё мысль изуродовать их лица при помощи конфискованного у Червонца мини-тесака, чтобы в случае чего затруднить опознание, однако от этой идеи всё же пришлось отказаться. Не только потому, что такая работа была мне не по нутру, уж как-нибудь я себя переборол бы. Просто оба в своё время побывали в руках кольщика, то бишь татуировщика, и имели отличительные знаки, по которым их всё равно могли опознать. Нет, далеко не факт, что эти «нательные картинки» занесены в какие-нибудь милицейские каталоги, но исключать этого нельзя. Мысль о том, чтобы вырезать соответствующие куски кожи, вызвала у меня отвращение, всё ж таки даже у такого отмороженного мокрушника, как я, существуют какие-то принципы.

Ладно, пора двигать на малину, пока люди не разбежались, хотя при таком дожде я бы на их месте спокойно переночевал в хате, как сиплый и советовал москвичам. Вполне вероятно, они уже дрыхнут, так что придётся нарушить их покой.

Однако разбойнички, вопреки моим предположениям, ещё бодрствовали. Заглянув в щёлку между шторками, я мог увидеть заставленный бутылками и едой стол, чьи-то руки, периодически тянущиеся к спиртному или съестному, и расслышать глухой бубнёж. Что ж, дальше выжидать нет смысла, нужно действовать.

Стучу в дверь, и спустя несколько секунд щель между занавесками в окне расширяется, вижу небритую рожу с залысиной, пялящуюся на меня с прищуром, которая почти тут же пропадает. Секунд через десять со скрипом приоткрывается входная дверь.

– Золотой, а ты чего вернулся? – спрашивает всё тот же сиплый голос. – И чего один, без Козыря? Червонца почему-то ещё нет…

Я поднимаю голову, и говоривший видит, что перед ним совсем не Золотой, а какая-то незнакомая физиономия. Хотя, вероятно, что и знакомая, вдруг у этих столичных было с собой что-нибудь вроде фоторобота – портрета по устному описанию. Как бы там ни было, не давая ему времени на принятие решения, бью ножом точно в сердце, подхватываю бьющееся в агонии тело и аккуратно укладываю в сенях, а сам быстро распахиваю дверь в хату. На мгновение, во время которого я на автомате успеваю пересчитать присутствующих, возникает немая сцена. Пять человек плюс хлопотавшая возле печки бабка. Решение созревает мгновенно. Словно в компьютерном шутере, перевожу ствол с одного объекта на другой, нажимая спусковой крючок, и отыгранные, как сбитые кегли, один за другим валятся на пол. Браунинг стреляет не настолько громко, чтобы привлечь внимание даже случайных прохожих, не говоря уже о жителях соседних домов.

Закончив, поворачиваюсь и так же быстро исчезаю. В живых оставляю только бабку. Мой расчёт строился на том, что подслеповатая старушка сумеет разглядеть только плащ и надвинутую на глаза шляпу, которые недавно видела на московском уголовнике, и, соответственно, укрепится во мнении, что это именно он и наведался на малину, зачем-то перестреляв всех местных уголовников и по какой-то причине пощадив лишь её одну – старую, болезную женщину.

Впрочем, я не исключал, что кто-то из подстреленных мной всего лишь ранен и сумеет выкарабкаться. Ничего страшного, в тёмном дверном проёме, откуда я вёл огонь, разглядеть мою физиономию было бы проблематично даже и обладающему стопроцентным зрением человеку. А тут ещё состояние стресса, когда не до разглядывания деталей лица из-под надвинутой шляпы. Так что я совершенно не переживал по поводу того, что ночная бойня может иметь для меня серьёзные последствия.

Спустя полчаса я стоял на дамбе, о которую с грохотом разбивались волны неспокойного Чёрного моря, обдавая меня солёными брызгами. Шляпу я завернул в плащ, стянул поясом, а внутрь запихал пару булыжников. Затем этот небольшой тюк зашвырнул подальше в воду, чтобы не выбросило на берег. Ну а браунинг, предварительно протерев на случай отпечатков пальцев, припрятал возле нашего дома, ни к чему таскать его с собой.

Дверь открыл своим ключом, чтобы не разбудить Костю. Но тот всё же заворочался, кинув заспанный взгляд на висевшие на стене ходики, которые показывали половину третьего ночи.

– Тебя где носит-то всю ночь? – сонным голосом спросил он.

– Да-а… С девушкой гуляли, а потом домой её провожал, на другой конец Одессы, – сыграл я экспромтом. – Ты спи, спи.

– Девушку он провожал… У нас смена в восемь утра, не забыл? Так что тебе спать меньше пяти часов осталось. Ложись давай…

Слухи о кровавой бойне в одном из домов на Кирова, где среди прочих упокоился и какой-то авторитет Лёва Шац,[17] наводнили Одессу уже на следующий день. Историю я услышал за обеденным перекусом от нашего докера Фимы Клявера.

– Говорят, какой-то залётный, чуть ли не из Москвы, нынче ночью порешил всех из пистолета, – выковыривая из консервной банки свиную и отнюдь не кошерную тушёнку и намазывая её на кусок хлеба, заявил Фима. – Там в живых одна бабка осталась да ещё вроде бы один тяжёлый в больничке, без сознания, может и не выкарабкаться. А остальные на глухаря.

Костик как-то странно покосился в мою сторону, но ничего не сказал.

– Это за что ж их так? – оторвавшись от кружки с горячим чаем, поинтересовался Мишка Трушин.

– Кто ж знает, милиция разбирается. А ещё, поговаривают, одного из этой шайки в овраге нашли, зарезанного. Вот и думай, что да зачем.

Посыпались разные предположения, только мы с Костиком молчали. Понятно, он как-то связал моё ночное отсутствие с расправой над уголовниками и сейчас прокручивал в голове этот момент, а я молчал, потому что и так знал всю хронологию событий. Утешало, что если даже у Костика в мой адрес появятся какие-то подозрения, то он их будет держать при себе. На НКВД он явно не работал и особой болтливостью тоже не отличался. Правда, вечером всё же как бы между делом спросил:

– Шо у тебя за краля, если не секрет, с которой ночами гуляешь?

– Варя Мокроусова, секретарь комсомольской организации порта.

– Ого, губа у тебя не дура! Как тебе удалось, она ж недоступная, даже Валентина Иваныча отшила.

– Какого Валентина Иваныча?

– Начальника диспетчерской службы.

– Небось старик какой-нибудь?

– Ну, старик не старик, а в прошлом году сорок пять отметил. Живёт один в трёхкомнатной квартире со всеми удобствами, пожалованной ему за боевые заслуги в борьбе с бандитскими формированиями после Гражданской.

– В НКВД служил?

– Не, тогда НКВД ещё не было, в губернском ЧК, замначальника. Лично бандитов к стенке ставил.

– Значит, такого героя Варвара отшила? – не без иронии сказал я. – А претендентов помоложе на её руку не нашлось?

– Увивались тут двое, один наш, портовый, а второй лейтенант, в отпуск приезжал, друг её детства вроде. Даже дрались из-за неё. А она им обоим заявила, что они не в её вкусе и ведут себя не по-комсомольски. А ты, видать, чем-то ей приглянулся.

Не стал я товарища разочаровывать рассказом, что на самом деле всего лишь проводил девушку до дома и даже не удостоился чести быть приглашённым на чашку чая. Нет, а вдруг у нас и правда что-нибудь склеится? Девица симпатичная, я с такой замутил бы. Хотя вряд ли, оборвал я сам себя, надолго здесь я задерживаться не собираюсь, случай подвернётся – и вперёд, к неизведанным землям! Не изведанным мной, во всяком случае в это время, потому что в своём будущем я успел много где побывать, даже в таких экзотических местах, как чеченские горы и ущелья. Вариант с видом на жительство в Одессе я не рассматривал, подозревая, что рано или поздно выйдут на мой след. Оставался ещё момент с газетой «Правда» и личным знакомством со Сталиным, но на него я слабо надеялся. Пока, кстати, ни одного номера не пропустил, причём мои ежедневные походы к газетному киоску вызывали у парней усмешки, а Лексеич, паразит такой, обещал обязать меня проводить политинформацию. К счастью, дальше угроз дело не пошло.

Между тем близилась 20-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. И в её преддверии должен был состояться обещанный городской смотр-конкурс художественной самодеятельности. И накануне я принял участие в генеральной репетиции. Оказалось, что помимо меня, братьев-чечёточников и частушечницы от порта планируется выставить ещё и ложечника. Докер Шквырин работал в пакгаузах Карантинной гавани, это был бородатый, неулыбчивый мужик, всем своим видом демонстрировавший, что этот смотр ему даром сдался и он всего лишь делает одолжение. Справедливости ради стоит отметить, что выстукивал Шквырин на ложках виртуозно, так что братья Дёмины тихо сопели в зале. Если, конечно, можно сравнивать чечётку ногами и ритм на ложках.

Я выступал последним, без помарок исполнил обе песни, после чего триумвират членов комиссии вынес своё одобрение просмотренным номерам, и всем было велено завтра в пять вечера – за час до начала конкурса – стоять возле служебного входа Дворца пионеров. По такому случаю мне официально выписали отгул.

И так получилось, что мы с Варечкой, как я её про себя называл, покидали актовый зал последними. Ну как – получилось, просто я как бы невзначай задержался, лелея мысль ещё раз проводить её до дома. Комсорг за столом заполняла какие-то бумажки, а я, думая о своём, то есть о ней, что-то на автомате наигрывал на вполне неплохом инструменте, который мне выделили во временное пользование от щедрот своих в нашем ДК и который перед уходом я должен сдать под расписку дежурному.

– А что это? Тоже что-то новое? – спросила вдруг Варя, оторвавшись от бумаг.

Так, а что я, собственно, сейчас играл? Блин, это же тема из песни «Потерянный рай»[18] в исполнении Кипелова. Понятно, без всяких сольных партий, на обычной шестиструнке с моими скромными музыкальными способностями такое не изобразишь. Но мелодия вполне прослеживалась. А ведь когда-то я пел её в узком студенческом кругу, она тогда как раз вышла на диске.

– Называется песня «Потерянный рай», я её недавно сочинил от нечего делать, – нагло приписал я себе чужие лавры.

Всё ж таки до Кипелова с «Арией» ещё целая вечность, да и не факт, что в эту эпоху песня приживётся, даже если ею заинтересуются профессиональные музыканты. Как-то слабо я себе представлял того же Утёсова в качестве хард-рокера, а ведь он считается чуть ли не самым прогрессивным исполнителем на данный момент.

Как бы там ни было, Варя настояла на том, чтобы я исполнил вещь немедленно. Я не стал ломаться, словно красна девица на первом свидании, и душевно спел рок-балладу, краем глаза поглядывая на мою единственную слушательницу. А ей нравилось, ей-богу нравилось! Вон как щёчки раскраснелись, глазки заблестели… Окончание песни я исполнил на таком подъёме, так прочувственно, что и сам от себя не ожидал.

– Какая замечательная, необычная песня, – прошептала Варя, когда затих последний аккорд.

Я скромно пожал плечами, мол, ничего особенного, подумаешь, я ещё и вышивать могу, и на машинке тоже.

– А почему ты не хочешь её сыграть на конкурсе? – спросила она, незаметно для себя переходя на «ты».

– Почему не хочу? Мне никто не предлагал.

– Так никто и не знал, что она у тебя есть.

Логично, что, впрочем, и неудивительно, поскольку я вообще не задумывался над тем, чтобы предложить песни из далёкого будущего.

– Эх, жаль, что отбор уже закончился и Фёдор Кузьмич и Вольдемар Юрьевич ушли.

– Может, устроить завтра сюрприз? – легкомысленно предложил я.

– В каком смысле?

– Ну, исполнить «Шаланды» и «Тёмную ночь», а затем в качестве подарка слушателям ещё и «Потерянный рай».

– А неплохая идея… Вот только слово «рай» звучит как-то не по-советски, – сникла Варя. – Да и демон этот, дыхание который похищает… Мистикой попахивает.

– Тогда обойдёмся без сюрпризов, – легко согласился я.

– Жаль… А может, объяснить, если вдруг шум поднимется, что рай и демон – всего лишь… как их… метафоры!

– Что на самом деле в песне описывается борьба светлого будущего и тёмного прошлого и светлое будущее по-любому одержит победу?

– Точно! Может быть, под таким соусом и ничего, и получится?

– Ой, не знаю, не знаю… Предлагаю всё же не рисковать, – стал отнекиваться я, побуждаемый прежде всего мыслью, что лишняя шумиха насчёт репертуара мне тоже ни к чему. – Да ты не расстраивайся, и этих двух песен за глаза хватит.

– Пожалуй, – вздохнула Варя.

Как расстроилась-то. Предложу-ка я ей менее спорный вариант. Провёл рукой по струнам и, сыграв короткое вступление, запел:

Повесил свой сюртук

На спинку стула музыкант…

Варя, затаив дыхание, дослушала песню до конца, а затем восторженно попросила исполнить её снова. Что ж, мне не жалко.

– Здорово! – констатировала она после повторного прослушивания. – А это кто сочинил?

– Тоже знакомый, только другой, Костя Никольский.

– Вот эту ты можешь спеть без вопросов!

– Ладно, уговорила, – рассмеялся я. – А давай я тебя снова провожу. А то уже поздно, а тут, видишь, дела какие творятся, людей пачками убивают.

– Ой, да, ужас какой, хоть и бандиты, а всё равно живые же люди… Свои своих стреляют. А сам не боишься назад в темноте потом один идти?

Я снисходительно усмехнулся. Это лучше меня пусть боятся. Но вслух ничего говорить не стал.

Минут через пятнадцать Варя накинула свой плащик, и мы двинулись к её дому. Выходили – на небе не было ни облачка, а не успели и пары кварталов пройти, как заморосило. Я поднял воротник своей куртки, подумав, как здорово было бы пригласить девушку, например, в ресторан. Тем более что деньги имелись. Часть я припрятал, а тысячу в разных купюрах захватил сегодня с собой.

В этот момент мы, как специально, проходили мимо кафе «Гиацинт». За большой витриной играли музыканты и кружились в танце пары, и я не выдержал, придержал девушку за локоток.

– Варя, а не заглянуть ли нам в это приятное заведение? Как ты смотришь на такое предложение?

– Да ты что, там же цены какие! Да и вообще все эти кафе и рестораны – пережиток буржуазного прошлого.

– Вот и покажем, что пролетарии тоже имеют право на культурный отдых. А насчёт денег не волнуйся, у меня есть.

– Ну, я не знаю… Если только недолго, родители ждут… Там, наверное, и мест свободных нет.

Места сразу нашлись, как только я помахал перед носом официанта десятирублёвой купюрой. Тут же организовали столик в укромном уголке, откуда легко просматривался весь зал. Не ресторан, понятно, не столица, но с виду выглядит неплохо. Правда, мы с Варей в наших скромных нарядах смотрелись на общем фоне довольно серо, отчего моя спутница сжалась, словно воробушек. Ладно, посмотрим, как с обслуживанием. Принесли меню, я предложил Варе выбрать и, видя, что она испытывает затруднения, повернулся к кёльнеру:

– Записывай! Салат овощной, две осетрины под маринадом, два эскалопа из телятины с овощным гарниром и бутылку хорошего… Варя, ты вино красное или белое предпочитаешь? Давай говори, хватит стесняться. Красное? Бутылку хорошего красного вина и штофик… э-э-э… рябиновой на коньяке. Парочка пирожных бизе для дамы и два кофе. Тебе со сливками? Один со сливками и сахаром.

– Василий, я же столько не съем! – прошептала Варя, когда умащённый ещё одной десятирублёвкой официант помчался выполнять заказ.

– Ничего, я попрошу, тебе завернут, возьмёшь домой, родителей угостишь. А пока давай, что ли, потанцуем. Только сними, пожалуйста, косынку, у тебя же вроде шикарные волосы.

Танцевала Варя плохо, но я старался как мог подстроиться под свою партнёршу. Как раз оркестр, состоявший из пары духовиков, простенькой ударной установки, пианино, контрабаса и акустической гитары играл что-то медленное, и мы вальсировали, легко соприкасаясь телами.

Как же она мило краснела, как томно трепетали её тёмные ресницы, пряча стеснительный взгляд карих глаз, как дрожали тонкие пальцы в моей мозолистой ладони!.. Я был готов растерзать это юное тело прямо здесь, на ресторанном столике, раскидав в сторону тарелки и бокалы, как в каком-нибудь банальном музыкальном клипе из будущего. Ещё бы мы здесь были одни… И одёргивал себя: будь скромнее, старый ты конь, даже в мечтах. Может, что-то у тебя с этой девочкой и получится, но только если она сама захочет. Давить не буду, у меня всегда контакт с противоположным полом случался по обоюдному согласию.

Наконец принесли салат и следом горячее, и мы приступили к трапезе. Я был голоден как волк, но старался держаться будто дворянин, воспитанный в лучших домах Парижа. Варя, поначалу немного растерявшаяся, подсмотрела, как я держу приборы, и вскоре вполне прилично орудовала ножом и вилкой, не торопясь отправляя в рот маленькие кусочки.

Между тем в нашу сторону косились чуть ли не все посетители кафе. Понятно, мы тут выглядели, как бы помягче сказать, инородными телами. Но лично мне было плевать, у меня имелись деньги, желание нормально поесть и уделить толику внимания девушке, которая мне нравится. А вот одной компании, сидевшей через столик, было явно не наплевать. Трое охламонов лет по двадцать пять и девица весьма развязной наружности в какой-то момент принялись довольно громко обсуждать наш внешний вид. Вскоре, уже не стесняясь окружающих, они закатывались чуть ли не в голос. Если бы дело касалось только меня, я, может, и стерпел бы, давно научившись не обращать внимания на дебилов, тем более поддатых. Но когда дело касается чести моей спутницы, тут совсем другое. И в какой-то момент я не выдержал, спокойно поднялся и неторопливо прошествовал к столику хохмачей, невзирая на протестующий шёпот Варечки, призывавшей не обращать на дураков внимания. При моём приближении смешки стихли, но пока они не выглядели особо встревоженными.

– Чего тебе, дядя? – лениво поинтересовался парнишка в белом костюме и белых штиблетах – мечте Остапа Бендера.

– Вы, молодые люди, имеете слишком много здоровья? – почему-то с еврейско-одесским акцентом поинтересовался я у ребятишек. – Так я могу вам его немного подпортить, если не укоротите свои языки.

– Ты чего, дядя, страх потерял? Да ты знаешь, кто я? – сплющив окурок в пепельнице, начал приподниматься зарозовевший говорун, но я легко надавил на его ключицу, заставив сесть обратно.

– Если молодые люди хотят себе проблем, то я имею честь их вам предоставить. Только не в этом приличном заведении, а на улице.

– Слушай, дядя, да ты борзый, да? – вскочил ещё один искатель приключений на свои ягодицы и тут же, выпучив глаза и раскрыв рот, сел обратно.

А что вы хотели, тычок даже согнутым пальцем в солнечное сплетение на какое-то время заставляет потенциального соперника думать о том, как набрать в лёгкие воздуха, а не о том, как помахать кулаками.

Ну всё, понеслось! Повскакали дружки, замахали руками… Блин, надо аккуратнее с ними работать, чтобы не разнести к чёртовой матери этот «Гиацинт». Народишко-то вон уже начинает к дверям пробиваться, а официант помчался в подсобку, не иначе звонить в милицию. Значит, и затягивать не надо.

Однако от красивого удара ногой в прыжке с разворота, как тогда в камере Бутырки, я всё же не удержался. Захотел покрасоваться перед Варей и отправил обладателя белого костюма в короткий полёт на его же столик, тут же рухнувший под тяжестью тела. Хоть кино снимай, Ван Дамм отдыхает! Раздался звон разбитой посуды, чей-то женский визг, а я в этот момент ловко уклонился от ярко-красных ногтей спутницы моих оппонентов, мелькнувших в сантиметре от моего лица. Всё это сопровождалось такой заковыристой тирадой, что, будь я более хорошо воспитан, мог бы и покраснеть. Девушка, что же вы себя так ведёте, словно портовая шлюха! Женщин я обычно не бью, но когда мне пытаются выцарапать глаза и при этом вспоминают нехорошими словами мою маму, – это условие автоматически перестает действовать. Посему смачная оплеуха моментально охладила пыл драчуньи, заставив её плюхнуться задницей на пол.

Оглядев поле боя и возившихся на полу соперников с размазанными по мордам кровавыми соплями, я удручённо покачал головой и пальцем подманил к себе выглядывавшего из-за дверного косяка подсобки давешнего официанта. Когда тот осторожно приблизился, поинтересовался:

– Милицию вызвал?

Тот молча кивнул. Я достал деньги, отсчитал пятьсот рублей, затем, секунду подумав, добавил ещё пару сотен и сунул ему в кармашек пиджака, откуда торчал платочек.

– Это за съеденное-выпитое и беспокойство. Думаю, покроет убыток.

Официант часто закивал, явно испытывая желание побыстрее испариться. Самое интересное, что оркестрик как ни в чём не бывало продолжал наяривать «Рио-Риту». При этом парни довольно здорово пели хором на немецком языке, наверное, исполняли классический вариант.[19] Невозмутимые, как тапёр в салуне, где ковбои бьют друг другу морды. Хотя этих недоносков, ползающих на карачках у моих ног, ковбоями назвать язык не поворачивался.

Я вернулся к нашему столику, где Варя всё ещё пребывала в лёгком шоке, помог ей надеть плащ, и мы покинули это оказавшееся не совсем гостеприимным заведение. О том, чтобы захватить недоеденное, мысли как-то не возникло.

– Клим, ну зачем ты устроил это побоище? – высказала мне спутница на улице, когда мы на квартал отошли от кафе.

– Так они же сами на меня накинулись!

– Ну и не надо было к ним подходить.

– Извини, но они оскорбили твою честь. Я не мог оставаться равнодушным.

– Так-то оно так, но всё равно комсомол и партия рукоприкладство не одобряют.

Может, и не одобряют, но я-то видел, что ей приятен сам факт того, что за неё вступился мужчина, раскидавший троих… нет, четверых, включая мегеру с красными ногтями, соперников.

Мы дошли до её дома.

– Не спят ещё. – Варя бросила взгляд на освещённые окна второго этажа.

– А ты им не рассказывай о кафе и драке, скажи, что на работе задержалась.

– Комсомол и партия…

– …считают, что обманывать нехорошо, – закончил я за неё, не сдержав улыбки. – Ну что, по рукам?

Я протянул руку, думая, что Варя её просто пожмёт, как в прошлый раз. Тогда, кстати, она же и была инициатором рукопожатия. Она пожала и в этот раз, но вдобавок ещё приподнялась на цыпочках и прикоснулась губами к моей небритой щеке.

– Спасибо. И до завтра. – И скрылась в подъезде.

Ох ты ж, ё-моё! Как у меня сердечко-то радостно подпрыгнуло! Как физиономия растянулась в непроизвольной улыбке! Так, улыбаясь, словно блаженный, я и шёл домой, в нашу с Костиком хату, уверенный, что ничего плохого уже не случится, и строя планы относительно нашего с Варей совместного существования. А плохие мысли я просто загнал внутрь себя. Пусть они там перебродят какое-то время, не портя мне настроение…

Дворец пионеров, он же Воронцовский дворец, представлял собой весьма помпезное зрелище. Здание на бульваре Фельдмана было выстроено больше века назад, всё здесь дышало стариной, и даже лозунги типа «Из искры возгорится пламя!» или «Пионеры! К борьбе за дело Коммунистической партии будьте готовы!».

Зал на семьсот мест был заполнен до отказа уже минут за пятнадцать до начала концерта. Детей и пионеров не наблюдалось, зато взрослых самого разного вида было предостаточно. Тут сидели и простые работяги, одевшиеся в лучшее, но всё же внешним видом явно уступающие интеллигенции, которой тоже набилось прилично.

Гримёрки было две: одна – для артистов-мужчин, вторая – для прекрасной половины человечества. Обе большие, но и выступающих было немало. Один только народный хор джутовой фабрики чего стоил!

Я скромно сидел в уголочке на табурете и тихо тренькал на гитаре, когда в гримёрку зашла директор Дворца пионеров – женщина неопределённого возраста в серо-зелёном френче и такого же цвета юбке.

– Товарищи, минуточку внимания! – произнесла она хрипловатым голосом, поднимая руку. – Обращаю ваше внимание на то, что в зале помимо председателя Одесского областного исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся товарища Шевцова будет присутствовать наш земляк, известный исполнитель Леонид Осипович Утёсов. Он сегодня один из членов оценочной комиссии.

– Ого! Неожиданно. Вот это да! – понеслось со всех сторон.

– Поэтому, – повысила голос директриса, – просьба отнестись к выступлению ответственно, не ударить лицом в грязь перед известным земляком.

– Не посрамим, – пообещал за всех руководитель хора джутовой фабрики.

Я выступал последним в первом отделении концерта, изрядно утомившись в ожидании своего выхода на сцену. Наконец звонкий женский голос объявил:

– А сейчас выступает докер Одесского порта Клим Кузнецов! Он исполнит песни «Шаланды» и «Тёмная ночь».

Раздались аплодисменты, под которые я, мысленно перекрестившись, вышел на сцену, задник которой украшал большой портрет Сталина, глядевшего в зал с ленинским прищуром.

Утёсов и в самом деле сидел в первом ряду среди членов жюри… то есть оценочной комиссии. М-да… Живой Утёсов, мог ли я мечтать увидеть его когда-нибудь живьём?.. А вот смотри ж ты, довелось! Чуть постарше, чем в кинокартине «Весёлые ребята», насколько он мне там запомнился взлохмаченным и шустрым. Теперь добавилось солидности, но всё же он не выглядел на свои годы, а, по идее, ему уже должно быть около сорока.[20]

А в боковой ложе для почётных гостей расположились несколько высокопоставленных чиновников, среди которых наверняка был тот самый Шевцов. Впрочем, я на них особо не пялился, ожидая, когда в зале установится тишина, чтобы приступить к исполнению. Без микрофона, потому что в это время, похоже, на эстраде ими ещё не пользовались. Но вроде акустика здесь неплохая, надеюсь, не осрамлюсь.

Опыта выступлений перед такой массой народа у меня не было, так что меня слегка потряхивало. Но с первым же аккордом всё волнение моментально улетучилось, и, негромко прочистив горло, я запел:

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя приводил…

Сказать, что публика была в восторге, – значит не сказать ничего. Тот же Утёсов аплодировал, не жалея ладоней. Мне пришлось эту вещь ещё дважды исполнять на бис, несмотря на умоляюще сложенные руки стоявшей сбоку за кулисами ведущей концерта и беззвучный мат директрисы Дворца пионеров.

Наконец я заявил, что в моём репертуаре имеется ещё одна песня и, чтобы не задерживать других артистов, пора бы уже её исполнить. И запел «Тёмную ночь». Тут уже случился совершенно обратный эффект. Нет, понятно, песня зрителям также пришлась по вкусу, однако не было свиста и нескончаемых оваций с требованиями исполнить на бис. Зал задумчиво притих, а я, стоя в круге света, предположил, что у некоторых в зале предательски блестят глаза. Ну что ж, я и сам расчувствовался, когда пел, так что заканчивал чуть ли не с комом в горле.

– Друзья… Товарищи, – объявил я. – У меня для вас приготовлен небольшой сюрприз в виде ещё одной, на этот раз незапланированной песни. Если вы не против, я готов её исполнить.

– Давай! – крикнул кто-то из зала, и его подхватила масса глоток.

Я многозначительно поглядел на ВИП-ложу. Гладко выбритый товарищ лет за сорок, во френче снисходительно кивнул – не иначе сам Шевцов. Да и Утёсов подмигнул. Я начал играть проигрыш, забыв обо всём на свете, полностью погрузившись в музыку Никольского.

Народу понравилось, на этот раз обошлось без слёз, и аплодировали дружно. И снова по просьбе зрителей пришлось исполнять на бис. Приятно, чёрт возьми, побыть какое-то время звездой, пусть даже художественной самодеятельности. Откланявшись, я скрылся за кулисами, где меня встретила разъярённая директриса.

– Вы что себе позволяете, товарищ Кузнецов?! – прошипела она.

– Что-то не так? – наивно поинтересовался я. – Народу вроде понравилось.

– Вы срываете график выступления других участников! – со свистом выдохнула она.

– Думаю, лишние пять минут погоды не сделали.

– Пять?! Да вы провели на сцене семнадцать минут, больше, чем остальные артисты!

– Послушайте, музу нельзя втиснуть в какие-то рамки, она не терпит ограничений ни по времени, ни по каким-то другим параметрам. Тем более что после моего выступления объявили перерыв.

– Вы мне тут демагогию не разводите…

– Что случилось? – О, а вот и Варя подоспела в своей неизменной алой косынке.

Директриса принялась было по новой возмущаться, но комсорг заявила, что у нас срочное дело, взяла меня под руку и увлекла за собой. На вопрос, куда она меня тащит, последовало лаконичное «Увидишь». И я действительно увидел… Леонида Осиповича Утёсова. Он находился в комнате для членов оценочной комиссии, с которыми в перерыве гонял чаи. Увидев меня, поставил чашку на стол и протянул широкую ладонь.

– Ну, здравствуй, Клим Кузнецов. Вот решил с тобой поближе познакомиться. Не против?

– Нет, конечно, Леонид Осипович.

– Да можно без отчества, я ещё не старый. Короче: очень уж мне твоё выступление понравилось. Ты нигде раньше не пел, не играл?

Я отрицательно покачал головой.

– Значит, самородок, как я, – хохотнул Утёсов, крепко хлопнув меня по плечу. – Так вот, интересный у тебя репертуар, Клим, три совершенно разные песни. А кто же автор?

– Первые две один знакомый написал, а третью – другой.

– Так это композиторы?

– Нет, что вы, так, в свободное от работы время сочиняют.

Врать, конечно, нехорошо, как говорит Варя, комсомол и партия этого не одобряют, но не говорить же правду, в самом деле, о том, что песни ещё не написаны. Сначала, вероятно, и в дурку упрячут, но затем может всплыть моя настоящая биография, и я могу оказаться вновь в какой-нибудь Бутырке, и на этот раз Ежов уж точно добьётся, чтобы приговор привели в исполнение. Блин, легче было авторство себе приписать.

– Вот видите, сколько у нас в стране самородков! – повернулся Утёсов к остальным членам оценочной комиссии. – Послушай-ка, товарищ Клим, а не хочешь в моём «Tea-джазе» выступать? Всяко лучше, чем мешки в порту таскать.

Ничего себе, вот так предложение! Соглашаться? Но это значит быть постоянно на виду, а мне лишняя публичность вроде ни к чему. Отказать тоже неудобно, может и обидеться. Чёрт, всё же какое заманчивое предложение!

– А у вас что, вакансия образовалась?

– Вроде того, гитарист болеть часто стал. – Утёсов выразительно щёлкнул себя по горлу. – А у меня с этим делом строго.

– Ясно… Можно я подумаю?

– Думай, никто тебя не торопит. Но учти: Утёсов второй раз не предлагает. Я в Одессе ещё пару деньков задержусь, если что, найдёшь меня в «Бристоле». По-новому гостиница «Красная» называется, но тут все говорят по старинке. Назовёшь свою фамилию, тебя ко мне проведут.

На этом я с Утёсовым расстался, и мы с Варей спустились в зал, где она приберегла мне местечко в третьем ряду. По итогам смотра-конкурса я занял второе место, уступив только победителю прошлого года – хору той самой джутовой фабрики. Был поощрён почётной грамотой и довольно увесистой бронзовой статуэткой почему-то в виде будённовца верхом на лошади. Впрочем, дарёному коню – тут уж в тему – в зубы не смотрят, и свои призы я сразу же передал Варе, заявив, что пусть стоят в красном уголке и служат примером для остальных рабочих порта, которые всё ещё скрывают в себе таланты.

А на следующее утро я держал в руках свежий номер газеты «Правда», раскрытой посередине, и невидящим взглядом пялился в статью под названием «Сорока-белобока и другие пернатые обитатели леса».

Глава 9

– Молодой, позолоти ручку, всю правду расскажу! – Закутанная в разноцветные тряпки старая цыганка с изборождённым морщинами лицом, позванивая рядами монисто, выжидающе смотрела в мою сторону.

Тоже мне нашла молодого… Вокзал – а в эти годы особенно – это непременные суета, гомон, крики, ну и куда же без этих вечных странников из породы перекати-поле!

– Нету мелких, чавалэ, так что не судьба.

– Смотри, молодой, дороги тебе не будет, попадёшь в казенный дом! – крикнула мне в спину цыганка.

Вот же зараза, всё настроение испортила! Хотя и до этого оно было так себе. Со стареньким чемоданом в руке я стоял на перроне, ожидая объявления посадки на поезд «Одесса – Москва». Вот так, решился я всё-таки отправиться в Первопрестольную, повидаться лично с товарищем Сталиным. Если это, конечно, не подстава со стороны ежовских спецслужб. Хотя вполне может быть, что и генсек после разговора со мной – если дело дойдёт до разговора – даст команду на моё физическое устранение. Ну хоть на самого Сталина при жизни погляжу. А то Ежова видел, а Иосифа Виссарионовича не сподобился.

Но на самом деле как же мне не хотелось ехать! Особенно учитывая, что оставлял я своих новообретённых товарищей-докеров и Варю, с которой, как мне казалось, у меня постепенно завязывались отношения. Где-то в углу сознания билась мыслишка, что и с Утёсовым можно было замутить, но опять же… Причём я не был уверен, что даже и без этой статьи в «Правде» решил бы связать свою судьбу с известным музыкантом и его «Теа-джазом». Но я всё же наступил на горло своим чувствам, решив, что личный комфорт может и потерпеть в угоду интересам страны.

Понятно, что расставание прошло не без грусти, особенно с Варей. Мне показалось, что секретарь комсомольской организации едва не всплакнула. Ну что ж, я её вполне понимаю, где она ещё такого красавца, как я, отхватит! Шутка, конечно, но в каждой шутке, как известно… Рвалась меня провожать на вокзал, но я попросил её не ходить. Ни к чему все эти рвущие душу проводы, если Бог даст, может, ещё свидимся.

Хорошо хоть, погода сегодня нормальная, не то чтобы солнечная, но и не льёт с неба. Для середины ноября в этих широтах более чем терпимо.

Двери тамбуров пока были закрыты, а сквозь окна вагонов иногда мелькали тени проводников, занимавшихся своими насущными делами. Таких, как я, возле плацкартного седьмого вагона, куда у меня был куплен билет, набралось человек пятьдесят. С узлами, котомками, чемоданами… Одиночки, семейные пары, с детьми… Кто-то уже громко возмущается, почему за тридцать минут до отправления ещё не впускают в вагон. Куда торопятся, очередь в рай, что ли, занимать?.. Тут бы вообще никуда не ехать.

Накаркал! А может, и цыганка накаркала, на которую я в этот момент засмотрелся, как она ловко облапошивает какую-то городского вида тётку. Потерял бдительность и не заметил, как народ отпрянул в сторону, словно на мне неожиданно проявились признаки проказы, а меня окружили четверо товарищей в форме сотрудников НКВД.

– Гражданин Кузнецов? – поинтересовался старший, с кубиками капитана в петлицах.

Первая волна паники прошла, оставив после себя мокрую от пота спину. Если обращаются как к Кузнецову, значит, не всё ещё потеряно. Вот если бы назвали мою настоящую фамилию, тогда точно можно было бы ставить точку в моих приключениях в прошлом. Тем более что ребята, меня окружившие, явно не намеревались шутить, направив в мою сторону стволы своих револьверов. За исключением капитана, видно решившего, что трёх стволов вполне достаточно.

– Ну, Кузнецов, – как можно спокойнее сказал я. – А в чём, собственно, дело?

– Документики имеются? – проигнорировал мой вопрос капитан.

– Пожалуйста, – протянул я ему временное удостоверение.

Капитан покрутил прямоугольный кусочек плотной бумаги в руках.

– Гражданин Кузнецов, вам придётся проехать с нами.

– У меня же билет до Москвы…

– Гриценко, – кивнул капитан одному из подручных.

Тот достал наручники, и мне не оставалось ничего другого, как дать себя «окольцевать» на глазах у разом отпрянувших в сторону зевак.

– Мухин, возьмёшь его чемодан. Вперёд.

Лёгкий толчок в спину придал мне некоторое ускорение. Через минуту меня уже усаживали на заднее сиденье ГАЗ-MI, того самого пресловутого воронка. По бокам уселись двое, капитан впереди, четвёртый оказался водителем. Как же мне всё это до боли напомнило события трёхмесячной давности!

Всё время, пока ехали, я мучился от состояния неопределённости. Понятно, на чём-то я прокололся, просто так в «мусарню» не заметут, но всё же скорее как Клим Кузнецов, а не Ефим Сорокин. Тогда, выходит, наследил на Базарной улице? Бабка оказалась не такой уж и подслеповатой, запомнила мои приметы? Или тот раненый пришёл в себя и сумел дать показания? Интересно, сколько здесь дают за массовое убийство? Сразу к стенке или всё же можно отделаться пусть крупным, но таки сроком? Да что толку гадать, надеюсь, скоро всё выяснится.

Наше короткое путешествие закончилось в городском отделе НКВД. Меня провели в кабинет к сотруднику, представившемуся майором Лыковым. Выглядел он уставшим, будто пару дней не вставал из-за стола или, напротив, всю предыдущую ночь ловил бандитов.

– Присаживайтесь, гражданин Кузнецов, – кивнул на стул майор, сняв очки и потирая переносицу. – Капитан, можете пока быть свободны.

Наручники с меня снимать не стали, видно, опасались, либо просто тут такие порядки. Я молчал, ожидая, что скажет майор. А тот не торопился, молча закурил папиросу с синим обшлагом, вытряхнув её из жёлтой пачки с надписью «Папиросные гильзы „Сальве"», после чего принялся листать лежавшие перед собой бумаги. Причём делал это так грамотно, прикрывая документы рукой, что, как я ни изворачивался, заглянуть в содержимое их не представлялось возможным. Тянет резину, зараза, определённо пытается меня вывести из себя. Не на того напал: человеку, имевшему дело с выкормышами Ежова, одесский следак не так страшен. И всё равно вопрос глянувшего на меня исподлобья майора прозвучал неожиданно.

– Гражданин Кузнецов, на вас поступило заявление о нанесении тяжкого вреда здоровью.

Опа, уже интереснее! Тяжкий вред – это не убийство, насколько я понимаю, и тем более они не подозревают, что я – Ефим Сорокин, положивший одного следователя и крупного чина из Комиссариата внутренних дел. Как-то сразу отлегло от сердца. Но посмотрим, что будет дальше.

– Простите, – включаю дурачка, – я не совсем понимаю, о чём идёт речь…

– Не понимаете? Жаль… Шигин!

– Я, товарищ майор! – возник в дверном проёме давешний капитан.

– Пострадавшие и свидетели там ещё у тебя не уснули?

– Никак нет, товарищ майор.

– Тогда заводи, проведём очную ставку.

Спустя где-то полминуты в кабинет один за другим вошли трое. Увидев их, я сразу понял, что мне инкриминируют, потому что передо мной стояли официант из «Гиацинта», а также девица, пытавшаяся выцарапать мне глаза, и один из трёх парней, которым я набил морду.

– Ну что, граждане Ещенко, Будникова и Гольштейн, узнаёте этого человека?

– А то, он и есть, – кивнул побитый мной молодой человек с желтеющим фингалом на половину лица.

– Он, он это, товарищ следователь, взял и набросился на нас, паразит! – срывающимся на визг голосом поддержала его бабёнка.

– Для вас, гражданка Будникова, я не товарищ, а гражданин следователь, – поправил её Лыков. – А вы что скажете, гражданин Гольштейн?

Официант судорожно сглотнул, попытался что-то сказать, но в итоге смог только кивнуть.

– Вы чего тут киваете? Язык проглотили?

– Узнаю, тот самый, – выдавил из себя официант. – С ним ещё девушка была, я их обслуживал.

Блин, не хватало ещё, чтобы они Варю в это дело впутали. Ладно я, но и ей может влететь, чего доброго, за хождение по питейным заведениям ещё с должности снимут.

– Ну что, гражданин Кузнецов, – это уже ко мне, – признаёте, что устроили дебош в кафе, нанеся вред здоровью его посетителей? Между прочим, двое сейчас находятся на лечении, а у гражданина Семенченко и вовсе перелом челюсти.

Отпираться было бессмысленно, однако требовалось внести некоторую ясность.

– Гражданин следователь, вообще-то не я начал…

– Признаёте или нет?

– Нет.

– А вот у меня имеются показания нескольких свидетелей, что именно вы первым подошли к столику, за которым культурно отдыхали сын первого секретаря Пригородного райкома партии товарища Семенченко вместе с друзьями, начали выяснять с ними отношения и затем устроили мордобой.

– А что, я должен был молчать, когда они на всё кафе оскорбляли мою спутницу? Естественно, как мужчина, я подошёл к ним и попросил прекратить оскорбления. В ответ мне стали угрожать, а вот этот, – я кивнул в сторону обладателя кровоподтёка, – вскочил и попытался меня ударить. Пришлось применить некоторое физическое воздействие. Затем его дружки и вот эта женщина набросились на меня, я вынужден был защищаться.

– Врёт он все, гражданин начальник! – громко заявил Ещенко. – Я просто хотел встать, чтобы нормально поговорить, а он как двинет…

– Вы, гражданин Ещенко, пока помолчите. А вы, гражданин Гольштейн, как лицо незаинтересованное, расскажите, как всё обстояло.

– Я?

– Вы, вы, или снова язык отнялся?

– А я не видел ничего, – прижимая к груди шляпу, испуганно проблеял официант. – Я вообще на кухне был, когда это началось.

– Понятно… – с плохо скрываемым недоверием протянул следователь, забычил папиросу и взял одну из лежавших на столе бумаг. – Ну, тут у меня имеются показания ещё двух свидетелей, находившихся на тот момент в кафе, они в общем-то подтверждают, что именно вы, гражданин Кузнецов, первым применили физическое воздействие. Или снова станете отрицать?

Бляха-муха, что-то я уже устал от всего этого. Сознаться, что ли… А то ведь начнут мурыжить, последнее здоровье на допросах оставишь. Думаю, за мордобой много не дадут, всё же не политическая статья, не троцкизм со шпионажем, как мне пытался приписать Шляхман.

– Ладно, пострадавшие и свидетель свободны, – дал команду Лыков и добавил им вслед: – Город не покидать, можете понадобиться в любой момент. Шигин, сними с подозреваемого наручники. Пишите, как всё было. И не забудьте указать фамилию вашей приятельницы.

– Она здесь вообще ни при чём…

– Разберёмся.

В течение следующих пятнадцати минут я подробно описывал происходившие в кафе «Гиацинт» события, отобразил, как всё случилось на самом деле, затем рассказал вкратце свою выдуманную биографию, упомянув об украденных документах, неразборчиво подписал, не забыв поставить дату, и протянул лист майору. Тот внимательно прочитал, кивнул каким-то своим мыслям и спрятал документ в папку.

– Ну что ж, пока вам, гражданин Кузнецов, придётся побыть в камере предварительного заключения. Шигин, оформляй.

В КПЗ помимо меня куковал какой-то забулдыга, видно вчера ещё пребывавший в невменяемом состоянии. Чувствовал он себя неважно, его страдания были заметны невооружённым глазом, мужика изрядно колотило, и он тихо постанывал, свернувшись в уголке калачиком. Я пристроился в другом углу и, стараясь не обращать внимания на источаемые соседом ароматы, задумался о своих перспективах. Они вырисовывались не самые радужные, но в то же время и не самые печальные. Внутреннее чутьё мне подсказывало, что расстрел за такого рода бытовуху не дают. Пусть даже я набил морду сынку какого-то там партийного босса. Срок – вполне может быть, хотя и тут ещё не факт…

А что они могут на меня раскопать? Пусть ищут следы некоего Клима Кузнецова. Глядишь, и до Ярцево дозвонятся, а там о таком и слыхом не слыхивали. Тут, правда, следаку в голову может взбрести идея, что я, опять же, какой-нибудь шпион с выдуманной биографией, но хотелось верить, что до этого всё же не дойдёт. Сейчас у них такая запарка, врагов народа вяжут каждый день пачками, что не до какого-то там ресторанного – вернее, кафешного – бузотёра.

А может… Может, сознаться, что я и есть тот самый Сорокин, укокошивший самого Фриновского, и что меня ждёт в своём кабинете сам товарищ Сталин? Ага, оборвал я сам себя, и прямиком в лапы Ежову, а там исход известен. Нет уж, давайте я лучше подожду, погляжу, что будет вырисовываться из этой ситуации, а затем действовать по обстоятельствам.

На следующий день меня в автозаке отправили в одесский СИЗО – четырёхэтажное здание красного кирпича. Осмотр врача, фото в фас и профиль, пальцы в чернилах… Ну, здравствуйте, воспоминания! Так ли давно я переступил порог камеры бутырского следственного изолятора и вот теперь уже знакомлюсь с одесским. И состав жильцов практически такой же, разве что местная гопота изъясняется всё больше на одесском диалекте.

На этот раз я себя чувствовал на порядок увереннее, чем в своей дебютной отсидке в Бутырке, да и местные обитатели, похоже, уже были в курсе, кого к ним подсаживают. Тех, кто умеет за себя и тем более за свою девушку постоять, уважали во все времена. Масть вроде бы также держали блатные, но, как выяснилось, они не наезжали на политических, просто держались несколько обособленно. Верховодил местными кентами некто Лёва Одессит, полжизни проведший на нарах, с синими от наколок пальцами. Он решил меня сразу перетянуть на свою сторону, выделив вполне неплохую шконку. Я же раньше времени понты не кидал. Не знаю, насколько получится держать нейтралитет и как это будет выглядеть: ладить со всеми или, напротив, держаться особняком ото всех… Быстрее бы уже суд, а то надоела эта неопределённость.

Ждать пришлось недолго. На третий день меня выдернули из камеры и привезли в Одесский городской суд для оглашения приговора. В зале я разглядел помимо четвёрки пострадавших, включая Семенченко с подвязанной челюстью, председателя портового парткома… и Варю. Она была в своей неизменной красной косынке и тужурке, и в её взгляде настолько явно смешивались уверенность в честности и непредвзятости советского суда одновременно с жалостью ко мне, что и мне её в свою очередь стало почему-то жалко. Хотя вообще-то следовало себя пожалеть, потому что приговор может быть какой угодно. Но я на всякий случай всё же рассчитывал на худшее и мысленно прикидывал, как можно устроить в зале суда погром и побег, даже со скованными впереди руками, если трое заседателей решат, что моё тело должно быть предано земле.

Только здесь я познакомился со своим адвокатом, который, по идее, должен был, сука такая, навестить меня ещё в СИЗО. Плюгавенький мужичонка с бегающими глазками зачитал свою версию «преступления», причём получалось, что он как бы и не защищал меня, а, наоборот, обвинял. Вот же гнида! Понятно, защищать здесь меня никто не собирался. Хотя нет, вон парторг несколько слов сказал в мою защиту, и Варя выступила, рассказала, как обстояло дело. Заодно припомнила мою положительную характеристику с места работы, которая должна быть прикреплена к моему личному делу. В последнем слове я повторил свою версию случившегося и заявил, что виновным себя не признаю. Не знаю, повлияло всё это на вердикт тройки или нет, мне впаяли шесть лет с конфискацией с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере.

Я мысленно выдохнул. Было бы что конфисковывать… А если серьёзно, то вполне могли присудить контрреволюционную деятельность, как хотел вменить прокурор, считавший, что я преднамеренно причинил физический ущерб сыну партийного работника, и требовавший для меня 25 лет лагерей по 58-й статье. Ещё и начальника порта приплёл, обвинив его в пособничестве врагу народа. Вот уж не хотелось бы, чтобы и Тёмкин пострадал, а заодно и Лексеич. Надеюсь, для них всё обойдётся.

Что же касается моей персоны, то спасибо судье, не повёлся, хотя и шесть лет я считал чрезмерным приговором. Вполне вероятно, что они вообще заранее всё решили, до суда, а сейчас лишь разыграли спектакль, поиграли на моих нервах. Как бы там ни было, ещё неплохо, что меня судили по уголовной статье. Опять же, появилась возможность окончательно обрубить концы биографии Ефима Сорокина. Надеюсь, засунут меня в лагерь и забудут о моём существовании. Хотя, конечно, тянуть шесть лет в зоне тоже приятного мало. Раньше мне не доводилось пребывать в местах не столь отдалённых, хотя наслушался много чего от людей, когда-то туда угодивших. В принципе имел представление, как себя там вести, правда, нынешняя зона может серьёзно отличаться от зоны будущего.

Перед тем как конвоир увёл меня из зала, я обменялся взглядами с Варей. В её глазах стояли слёзы. Блин, самому бы не разрыдаться. Но я нашёл в себе силы ободряюще улыбнуться, прежде чем меня вытолкнули в коридор.

Из зала суда меня в уже знакомом автозаке отправили обратно в СИЗО. На вопрос, когда мой этап, конвоир вякнул что-то вроде «В ИТЛ всегда успеешь, отдыхай пока» и закрыл за мной дверь камеры.

– Сколько? – спросил меня Лёва Одессит.

– Шесть, – так же коротко ответил я и добавил: – С конфискацией.

– Легко отделался… Хотя по уголовке всегда сроки меньше. Это вот им, – презрительный кивок в сторону политических, – дадут на полную катушку. Нашего брата советская власть больше любит. – И заржал аки конь, демонстрируя окружающим чересполосицу гниловатых зубов.

Наутро я был огорошен известием, что мне принесли передачку. Лёва Одессит заявил, что, если бы я был осуждён по пресловутой 58-й статье, хрена с два приняли бы для меня посылочку с воли. Поинтересовался у надзирателя именем благотворителя и услышал, что узелок с нехитрой снедью «на дорожку», несколькими пачками папирос «Сальве» – хотя я и не курю, но в качестве универсальной валюты самое то – и комплектом нижнего белья передала какая-то девушка в красной косынке. Ясно, Варя заглядывала. Неужто и впрямь так ей приглянулся? Эх, жаль девчонку, когда она меня ещё дождётся, если и впрямь решит ждать… Ведь между нами по существу ничего и не было, может, зря я себя тешу надеждой, что хоть кому-то в этом мире я небезразличен?

Хоть бы письмо ей написать, признаться в чувствах, да не положено. Ни письменных принадлежностей нет, ни возможности передать послание. Раньше, чем по прибытии в ИТЛ, написать не придётся, да и не факт, что и оттуда будет возможность отправить письмо. И вообще интересно, в какие края меня направят. Не хотелось бы загреметь на Крайний Север.

Проговорился о своей беде Одесситу, и тот сразу оживился:

– А что, могу организовать доставку малявы на волю по нужному адресочку. Только, извиняй, не за просто так.

В надёжности блатной почты я почти не сомневался, а расплатиться пришлось парой пачек папирос из Вариной посылки, которые тут же исчезли под матрасом Лёвы. Я предложил было поначалу расплатиться одним из двух шматков сала, но опытный в таких делах Одессит сказал, что они мне ещё в дороге пригодятся.

– Тут харч хоть и небогатый, а дают исправно, – сказал Лёва. – А вот на пересылках, по этапам, с кормёжкой дело обычно обстоит туго. Сало и сухари – самое то.

Заручившись обещанием старожила хаты – Одессит куковал здесь уже полгода, – я сел писать письмо Варе. Огрызок карандаша и пару листов помятой, но пригодной для письма бумаги одолжил всё тот же Лёва.

«Милая Варя! – начал я, сам себя удививший такой манерой обращения. – Пишет тебе твой хороший знакомый К. К., волею судьбы оказавшийся по ту сторону решётки. Получил от тебя посылку, за что огромное спасибо. Твоё выступление на суде было выше всяких похвал, хотя, думается, ты зря так рисковала, я ведь не хотел тебя впутывать во всю эту историю. Надеюсь, серьёзных последствий за хождение по увеселительным заведениям в обществе „уголовного элемента" для тебя не последует.

Пока я ещё нахожусь в камере, жду свой этап. Не имею ни малейшего понятия, куда меня отправят, хотелось бы избежать холодных краёв. Но даже там мысли о тебе будут меня согревать. Прости, если я покажусь тебе пошлым, но чувства не скрыть. Я и сейчас постоянно вспоминаю наши встречи, как провожал тебя до дома, как ты поцеловала меня в щёку… Твой поцелуй был для меня самым счастливым моментом в жизни!

Хочется верить, что судьба нас снова когда-нибудь сведёт, но это не просьба меня дожидаться, тем более что в ИТЛ может случиться всякое, не все оттуда возвращаются живыми и здоровыми. Ты – хозяйка своей судьбы, вольна строить её по своему желанию. Да и не было между нами ничего такого, что бы обязывало нас к долгим и тесным отношениям. Однако хочется верить, что я тебе небезразличен. Надеюсь, из ИТЛ мне удастся тебе написать, хоть так мы станем поддерживать нашу связь. Твой К. К.»

– Ну что, намалевал? – поинтересовался Лёва, когда я свернул листок вчетверо.

– Ага. Адрес написать?

– Лучше не надо, так шепни. Сегодня и отправим твою маляву.

Своё обещание Одессит сдержал, на прогулке передал послание вместе с пачкой папирос нескладному конвоиру с вороватыми глазами, который пообещал всё исполнить в лучшем виде.

И вновь потянулись однообразные дни в ожидании этапа. Оправка, поверка, пайка, обход фельдшера, оправка, обед, прогулка по внутреннему дворику, ужин, вечерняя поверка… Изредка эта рутина нарушалась получением передачи, посещением тюремного библиотекаря, записывавшего пожелания сидельцев, и мытьём в бане. От нечего делать я заказал «Трёх мушкетёров». Толстенная книга оказалась изрядно потрёпана, но все листы на месте, и я с охоткой принялся за чтение. Погружение в жизнь Франции XVI века с её интригами при королевском дворе хоть немного скрашивало мои серые тюремные будни.

Кстати, теперь они протекали на порядок спокойнее, чем в Бутырке. Там меня на допросы таскали, а тут уже суд вынес решение, нет нужды истязать несчастного подозреваемого, а теперь уже осуждённого Клима Кузнецова. Никто не требовал от меня признания в троцкистском заговоре с целью покушения на товарища Сталина. Да и отношение ко мне в камере со стороны тех же блатных было если и не доброжелательным, то нейтральным как минимум, раз уж мне предстояло чалиться по уголовной статье.

Настоящим праздником для меня стала ещё одна посылка от Вари, в которой я безуспешно пытался отыскать хоть какую-то записку с ответными излияниями чувств. Но Одессит меня просветил, что письма осуждённым до отправки на этап не положены, так что мне оставалось лишь доверять словам Лёвы, что моё послание было доставлено по устно переданному конвоиру адресу.

Про себя прикидывал, что если отсчёт срока пошёл с момента вступления приговора в силу, то на свободу я выйду в конце 1943 года. Это ж разгар войны! Получается, так и не выйдет у меня предупредить товарища Сталина о нападении немцев, буду в это время куковать за колючей проволокой. Выражаясь языком кинематографа: «Я тут, а у меня там шведы Кемь взяли!»

А ещё через день я наконец узнал свою дальнейшую судьбу. По СИЗО от камеры к камере пронёсся слух, что собирается команда для отправки в Ухтпечлаг в Коми АССР. Блин, как в тему про эту Кемь подумал. Когда мне велели сдать матрас-ложку-кружку, я успел отдать Лёве ещё две пачки папирос из оставшихся шести и попросить, чтобы он по своим каналам передал Варе, что меня отправляют в Ухтпечлаг. Тот обещал выполнить мою просьбу. А после сдачи казённых вещей, включая «Трёх мушкетёров», меня с узелком вывели во двор и загнали в автозак. Я уже примерно представлял, что меня ожидает. Морозы градусов эдак до минус сорока, непролазная тайга, летом гнус с палец толщиной, не исключена цинга ввиду отсутствия полноценного питания… И скорее всего, работа на свежем воздухе с раннего утра до позднего вечера. Но всяко лучше, чем быть закопанным на полметра в землю с дыркой в голове. Хотя не исключено, что даже я, с моей неплохой физической формой, доживу до окончания срока. Ладно, что себя хоронить раньше времени, поживём – увидим.

Всего из автозака на уже знакомый мне перрон выгрузилось пятнадцать зэков, включая меня, только на этот раз мы кучковались на корточках в самом конце перрона, ожидая наш прицепной вагонзак в хвосте следующего на Москву поезда. Кручу головой по сторонам в надежде увидеть Варю. Тщетно. Она сейчас наверняка на работе, да и откуда ей знать, когда пойдёт этап, разве что родственник работает при вокзале и сразу ей телефонирует. Но это вряд ли, тем более мы долго не засиживаемся.

«Граждане бандиты, троцкисты и изменники Родины! Шаг вправо, шаг влево – рассматривается как побег. Конвой стреляет без предупреждения!» – слышу громкий инструктаж начальника конвоя. Сам конвой разномастный: тут тебе и славянские лица, и чернявые, и скуластый есть, с раскосыми глазами. Ещё и злые псины в придачу, смотрят на тебя волком, рвутся с поводка, захлёбываясь лаем и пуская пену.

Что ж, как я и планировал месяцем ранее, еду в Москву, но теперь уже проездом и в качестве осуждённого к шести годам исправительных лагерей. Хорошо хоть, не столыпинская теплушка, чего побаивались даже наши бывалые арестанты. Не знаю, по мне, так хрен редьки не слаще. Переделанный из пассажирского вагон представляет собой несколько отсеков, отделённых от коридора решёткой. Окна в «купе» добросовестно заколочены, помещение освещается забранной в металлическую сетку электрической лампочкой. Окна есть в коридоре, правда, на них стоят решётки, а стёкла настолько грязные, словно их не мыли со времён того же Столыпина. Вместо полок – деревянные трёхъярусные нары, средний ряд откидывается. Нас всех загоняют в один отсек, хотя он рассчитан на семерых. Странно, нас же всего пятнадцать, четыре соседних отсека совершенно свободны, смысл создавать такую тесноту?

– Это чтобы на дровах сэкономить, – ухмыляется один из арестантов, сверкая в сумраке железным зубом. – Чем больше народу – тем теплее.

Да уж, не поспоришь. Ещё и тяжёлый дух, не добавляющий оптимизма, хуже, чем в камере. Кое-как размещаемся, причём наш чушок[21] Витя беспрекословно занимает место под нижней шконкой. Для конвоя выделено отдельное купе, там-то они, надо думать, размещаются куда комфортнее.

– Ещё этапы подселят по пути, ехать-то не один день, – с видом знатока говорит Федька Клык.

– Главное, чтобы к нам кого не подселили, и так уж на головах друг у друга, – сквозь надсадный кашель добавляет Петрович.

Это уже пожилой, худющий мужчина в круглых очочках с треснутой линзой, с седыми обвисшими усами. Работал мастером на заводе. Какая-то иуда раскопала, что у него в Гражданскую тесть за белых воевал в офицерском звании, и доложила куда следует, вернее, не следует. Вот и влепили 15 лет без права переписки. У Петровича, похоже, самая настоящая чахотка, то бишь туберкулёз, разве что кровью ещё не харкает. Ему бы в больничку, а ещё лучше – в Крыму у моря пожить, может, подольше протянул бы, а его, бедолагу, на север отправляют. Да он там через месяц коньки отбросит!

Наконец трогаемся и начинаем договариваться, в какой очерёдности будем спать. Впрочем, перед сном ещё ужин из селёдки, куска хлеба и воды с каким-то неприятным запахом на брата. Не обосраться бы… Потом начинаются крики конвойным, чтобы отвели отлить до параши, но те со смешком предлагают ссать в «прохаря», то есть сапоги. Снимаем с Витька один сапог и все мочимся туда, после чего литра полтора пахучей жидкости со смехом выливаем через решётку в коридор под ноги изошедшему вполне русским матом конвойному-киргизу.

На рассвете останавливаемся в Харькове, где забираем партию зэков. В итоге заполняются ещё два отсека. Становится шумнее, но, однако, не теплее. Хоть конвой и запрещает переговариваться между отсеками, всё равно умудряемся обмениваться информацией. Выясняем, что среди харьковчан тоже есть как уголовники, так и политические, причём первые держат масть весьма конкретно, не то что у нас – более-менее демократические порядки.

В Москве к нам подсаживают последнюю партию осуждённых, теперь вагон забит полностью, так и едем до конечного пункта, успев более-менее перезнакомиться. Оказалось, что среди столичных в наш вагон подселили какого-то известного авторитета по кличке Меченый. Вроде как вор чёрной масти. Не успели и пятидесяти вёрст отъехать от столицы, как сговорившиеся московские и харьковские блатные принялись мутить народ, требуя от конвоя нормального обогрева вагона. Наши присоединяются к несанкционированному митингу. В итоге всё это заканчивается призывом: «Братва, раскачиваем вагон! На раз-два – взяли!» От нечего делать тоже становлюсь участником попытки массового суицида. Мне и самому становится страшно, когда вагон начинает явственно раскачиваться. Вертухаи носятся по коридору, не зная, что предпринять, угрожая расстрелять всех к чёртовой матери. Наконец начальник конвоя орёт:

– Хорошо, мать вашу! Будет вам тепло!

Мы прекращаем акцию протеста, а начальник, видно, решает отомстить, потому что через час вагон превращается в настоящую парилку. Блатные снова грозят дебошем, в итоге спустя ещё какое-то время температура в вагоне становится вполне приемлемой, и в дальнейшем проблем с отоплением не возникало.

А вот с Петровичем были проблемы. Вечером того же дня у него поднялась температура. Лепилы[22] при вагоне не имелось, и начальник конвоя разорился на две таблетки аспирина, не забыв добавить, что только добро переводит на всяких уголовников. Думаю, и эти таблетки зажилил бы, но после нашей акции с раскачиванием вагона главный «цербер» стал чуть покладистее. После сразу двух выпитых таблеток Петровичу стало получше, и он вроде забылся беспокойным сном.

Ночью я проснулся оттого, что меня словно что-то толкнуло в бок. Приподнялся на локте, озираясь по сторонам, и в тусклом свете забранной в сетку и никогда не гаснувшей лампочки я увидел бледное лицо Петровича с заострённым носом. Тут же понял – всё, отмучился. На всякий случай подполз к нему, приложил два пальца к сонной артерии. Нет, уже холодный, ничем не поможешь.

Растолкал народ. Жалко старика, но и спать в одном отсеке с покойником тоже не айс, как говорит молодёжь XXI века.

– Ща решим, – уверенно сказал Федька Клык и крикнул сквозь решётку: – Конвой, дело есть.

– Чиво орёшь?

Появившийся из конца коридора заспанный конвойный Ербол, из киргизов, явно кемарил, а мы тут разбудили его, не дали досмотреть сон о родном кишлаке.

– Чиво-чиво… Человек помер.

По такому случаю был поднят на ноги начальник конвоя, который учинил настоящее следствие. Однако, не усмотрев в смерти Петровича ничего криминального, велел двум зэкам взять покойника за руки и за ноги, оттащить в холодный тамбур и накрыть простынёй. Мол, полежит там до прибытия в Пинюг. Небольшое поселение Пинюг – конечная станция железнодорожного маршрута. Дальше пути ещё не прокладывали. Эх, ну и попал я, каменный век какой-то.

А Федька Клык тем временем устроил шмон в личных вещах Петровича. Впрочем, поживиться там особо было нечем, единственную ценность представлял мешочек махорки. А я ведь и не знал, что Петрович курит, при мне он даже не доставал кисет, тем более куда ему курить-то с его лёгкими… Или это тоже вместо «валюты», как у меня папиросы? Ну теперь уж эта махорка ему точно не пригодится, а Клыку радость, ни с кем делиться не собирается. Можно было бы, конечно, потребовать разделить на всех, да что там делить-то – по щепотке на брата?

В Пинюге тело кладём прямо на перроне вокзала, где из всех административных зданий – скромная деревянная будка. Слышу, как принимающая сторона в лице хмурого сотрудника НКВД с майорскими петличками говорит начальнику нашего конвоя:

– Ладно, с покойником что-нибудь придумаем. Давай пока список, устроим перекличку.

Мы мёрзнем в своих лёгких бушлатиках, не предназначенных для такой погоды – на улице никак не меньше двадцати градусов мороза с лёгким ветерком, от которого моя щетина вокруг рта тут же покрывается ледяной изморозью. Хорошо хоть, кепка на голове имеется, у кого-то и того нет. Но даже поплясать на месте нельзя, приходится стоять по стойке смирно. У-у, садисты…

Меченым, как мне шепнул стоявший рядом Федька Клык, оказывается довольно неприятный на вид тип по фамилии Козьев. Вмятый в плоское лицо нос, глубоко посаженные, шарящие по сторонам маленькие глазки, кусочек левого уха отсутствует, белеющая нитка шрама на небритом подбородке, да ещё левая же щека чем-то обожжена, отсюда, наверное, и погоняло. Такой физиономией только детей пугать.

Рядом стоят три автозака. Опытный Клык шепчет, что в машинах так и поедем до Чибью[23] по наезженному зимнику, а это порядка пятисот километров.

– Сейчас река встала, лёд, а то бы на пароходе плыли, – добавляет Федька.

– Мы ж концы отдадим в этих автозаках.

– Не ссы, думаю, там буржуйки стоят. Сами же конвойные не дураки себе жопы морозить…

Перекличка закончена. Все на месте, включая покойного Петровича, которого майор спихивает на начальника станции, приземистого мужика в унтах, овчинном тулупе и, несмотря на мороз, фуражке на голове. Тот, выслушивая указания, обречённо кивает и козыряет. Затем подзывает двух пришедших с ним путейцев и показывает на завёрнутое в мешковину тело. Те хватают покойного за руки, перекладывают на санки и увозят куда-то за деревянное здание вокзала. Прощай, Петрович, земля тебе пухом!

– Так, граждане уголовники, троцкисты и прочая недобитая шваль, – констатирует майор, – слушаем меня внимательно, два раза повторять не буду. Сейчас перемещаемся в автозаки, ведём себя смирно, услышу какой шум не по делу – выведу весь автозак на мороз, раздену до подштанников и заставлю бежать за машиной на своих двоих до самого лагеря. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого нет. Видно было, что начальник конвоя не большой любитель шутить. Майор дал команду, и новые конвойные – такие же разномастные, как и прежние, – принялись по одному загонять нас в автозаки. Которые, на наше счастье, и в самом деле отапливались буржуйками, и то больше создававшими иллюзию тепла. Наш этап – около полусотни человек, так что мы более-менее комфортно разместились по трём автозакам, если тряскую езду в холодной клетке вообще можно называть комфортной. Я по-прежнему держался с одесситами, хотя к нам затесались двое столичных. По виду – чистые политические, на уголовников совершенно не смахивали, вели себя смирно, тихо зажавшись в углу.

Получив каждый сухпаёк на два дня пути, тут же принимаемся грызть чуть подсоленные сухари. Я своё сало ещё в дороге схомячил, правда не один. Посчитал, что буду выглядеть как буржуй-единоличник, тем более что и другие, у кого что было, честно выставляли на общий стол. Нам этого шматка хватило один раз похавать всем пятнадцати зэкам, включая чушка Витю, которого я пожалел.

Со скуки кто-то затянул «Чёрного ворона». Остальные подхватили. Правда, когда хор стал слишком громким, приоткрылось окошко, в котором показалась физиономия конвойного.

– Хорош орать, черти, покемарить не даёте.

Замолчали. Кто-то по примеру конвоира тоже решил прикорнуть, насколько это было возможно в сидячем положении. А меня потянуло на блатную лирику, и я вполголоса начал петь «Гоп-стоп» из репертуара раннего Розенбаума. Народу понравилось, попросили исполнить ещё. В общем, развлекали себя, как могли.

Утром небольшой караван остановился на окраине Сыктывкара, нам разрешили выйти и оправиться. Делать это на виду у конвойных и рычащих псин было не очень-то и приятно, но выбора не оставалось. Тем более я уже находился в таком состоянии, когда всё было по барабану. Хотелось уже куда-нибудь наконец приехать и нормально выспаться. Здесь же машины дозаправились, и последний рывок – к нашему 1-му отдельному лагерному пункту в посёлке Чибью, стоявшему на одноимённой реке.

К лагерю подъехали в метель, хорошо хоть, дорогу не успело замести, иначе хрен его знает, на сколько застряли бы. В нашем автозаке я видел лопату. Наверное, и в двух других тоже имеется шанцевый инструмент, и тоже, скорее всего, в единственном экземпляре. Но что такое три штыковые лопаты против метровых сугробов на протяжении нескольких километров! Мы бы точно сдохли, не исключено, вместе с конвоем, потому что подмога неизвестно когда появилась бы, возможно, что и покрышки к тому времени стопили бы в костре в попытке хоть как-то согреться. Вспомнилась песня Высоцкого «Кругом пятьсот», ну точно была бы наша ситуация.

– Выходим строимся, – перекрывая метель, кричат конвойные.

Подняв воротники, пряча лицо от ледяного ветра и колючих снежных игл, стоим нестройной шеренгой и кричим: «Здесь!», услышав свою фамилию. Снова, как странно, всё совпадает, никого в пути не потеряли. Тут вперёд вышел невысокий круглолицый человек в круглых очках без оправы. Он не кричал, как перед ним начальник конвоя, но нам при этом его было прекрасно слышно.

– Я – начальник лагеря Яков Моисеевич Мороз. Рад приветствовать пополнение, надеюсь, сработаемся. Если среди вас есть специалисты нефтяного и угольного промысла – шаг вперёд…

Вот уж не знал, что в Коми нефть добывали. В моё время нефтепромысел был развит в Татарстане и Сибири, на Крайнем Севере… Но, видно, сейчас и тут есть что качать.

– Нет специалистов? – продолжил Мороз. – Что ж, позже выясним, кто из вас на что годен, или будете трудиться на общих основаниях. Сейчас отмоетесь в бане, поужинаете и будете размещены по баракам. Прожарить одежду, к сожалению, пока нет возможности, поскольку вам нужно в чём-то ходить, но скоро обещают с Большой земли подвезти бушлаты, ватные штаны и прочие нужные на севере вещи, тогда и займёмся вплотную вашей гигиеной. В случае возникновения каких-то проблем все вопросы – к вашему начальнику отряда. Вот он, капитан госбезопасности Северцев Андрей Петрович, прошу любить и жаловать. Он вам теперь и за мать, и за отца, и за Господа Бога. И запомните: органы не только карают, но и дают возможность искупить свою вину. Надеюсь, что, отсидев положенный срок, вы выйдете из стен нашего лагеря совершенно другими людьми.

Ого, тут и баня имеется! Это здорово воодушевило этапников, которые уже все исчесались из-за вездесущих клопов.

Мороз между тем повернулся к Северцеву, что-то негромко ему сказал, и тот скомандовал:

– Одиннадцатый отряд, направо! За мной шагом марш!

Первым делом нам устроили шмон. Пока один вертухай заглядывал мне в рот и задний проход, второй потрошил узелок. Потом заглянув в него, что называется, не отходя от кассы, я недосчитался последнего шматка сала и двух пачек папирос.

– Начальник, чё за беспредел?! – возмутился я.

– Ты у меня сейчас договоришься, урка, вообще без штанов останешься, – пообещал упитанный отморозок с кубиками лейтенанта в петлицах.

– Хоть бы одежонкой какой потеплее снабдили, – подал голос один из ожидавших шмона зэков. – В нашем-то рванье и окочуриться недолго.

– На вас, троцкистов недобитых, ещё и обмундирование переводить? Ничего, так походите.

– Какой я тебе троцкист, начальник, я честный урка!

– Знаем мы вас… Давай сюда свой вещмешок, проверим, что там у тебя лишнего завалялось.

Перед помывкой нам выдали по алюминиевой миске, ложке и кружке. Судя по их внешнему виду, ими пользовались несколько поколений зэков, некоторые даже оставляли свои инициалы. Предупредили, что всё подотчётно, не приведи бог потерять или, что ещё обиднее, стать жертвой вора. Поэтому я на всякий случай найденным тут же гвоздём нацарапал на миске и кружке свои инициалы и номер отряда. На ложке уже просто не хватило места, может, повезёт и не сопрут.

В бревенчатую баню нас заводили тремя партиями, потому что весь этап она не могла вместить ни при каких условиях. Мыться приходилось в потёмках и под окрики то и дело заглядывавшего с улицы вертухая, требовавшего ускорить процесс. Мол, не дома, нечего намываться. Я оказался во второй партии. Дорвавшись до горячей воды и мыла, принялся за процесс с удовольствием.

– Жаль, веничков не выдали, – прокричал Федька Клык, демонстрируя свои уркаганские наколки. – А ну-ка, Витёк, поддай жарку, плесни на камни!

В предбанник я вышел одним из последних и не обнаружил своей кепки.

– Какая сука… Эй, алё, это же моя кепка!

Головной убор я увидел на одном из харьковских зэков, который появился из моечной раньше меня и уже успел одеться, готовясь выйти на улицу. Урка, нагло щерясь, притормозил:

– Было ваше – стало наше. Ты фраер беспонтовый, а я блатной. Так что нишкни. – С этими словами наглец вознамерился покинуть помещение.

Я настиг его одним прыжком и в полёте так впечатал ногой в спину, что блатарь просто влип в дверной косяк. Не иначе, зашёл лбом, потому что медленно сполз вниз в бессознательном состоянии.

Кепка вернулась к законному хозяину. Конечно, предназначена она явно не для местных морозов, надо бы со временем разжиться ушанкой, особливо если и впрямь отправят лес валить. Но всё же лучше, чем с непокрытой головой.

Харьковчанина кое-как привели в чувство. Как раз вовремя – заглянул конвойный.

– Ну вы чё, урки и враги народа, долго ещё?

– Всё уже, начальник, – пробурчал Федька Клык, покосившись на харьковчанина.

Тот, пошатываясь, прошёл мимо вертухая.

– А ну стоять! Что это за ссадина на лбу?

– А это он, гражданин начальник, в потёмках поскользнулся, – под смешки остальных прокомментировал Клык.

– Аккуратнее надо… Давай, шевели лаптями, встал тут в проходе.

Ещё минут десять – пятнадцать ждали на морозе, пока помоется третья партия. Затем нас строем отвели в столовую, где мы с удовольствием покидали в себя по миске пшённой каши на прогорклом масле с куском селёдки, залив её неким напитком, по недоразумению именовавшимся чаем. Да, соскучились наши желудки по горячей пище.

После этого нас, опять же, строем отконвоировали в одноэтажный барак. По виду недавно выстроенный, возможно специально для новой партии заключённых, свежеотёсанные бревна ещё пахли смолой. Вот только проконопачены они были так себе, я видел местами щели невооружённым глазом. Ладно, как-нибудь займёмся дырами, а пока хотелось выспаться за весь этап.

Нары напоминали виденные мной на старых фотографиях и кадрах хроники из нацистских концлагерей. Сооружённые из грубосколоченных досок, располагались они в два уровня, а при желании можно было ютиться и под нарами, прямо на дощатом полу, для удобства кинув под пузо или спину телогрейку. Впрочем, такая участь светила лишь опущенным и прочим провинившимся неудачникам.

Чёрная масть и блатари тут же заняли дальний угол. Я осмотрелся и вскарабкался на верхние нары в центре барака, особо не заботясь о соседях. Главное – не внизу спать. Наверху всегда теплее, поскольку тёплый воздух легче холодного. Опять же, многие зэки страдают расстройством мочевого пузыря, и если такой болезный окажется над тобой, то мало приятного, когда среди ночи на тебя вдруг польёт. А то, что снизу поднимаются и выхлопные газы, – на такую мелочь можно не обращать внимания.

Как раз прозвучала команда: «Отбой», и я тут же забылся глубоким сном.

Глава 10

Утро началось с вопля шныря: «Отряд, подъём!» Шнырём, то есть дневальным по отряду, ещё с вечера назначили недалёкого запорожского крестьянина Митяя Жадуна, довольно щуплого малого лет двадцати пяти и на вид слегка глуповатого. Или простоватого, это как поглядеть.

– Слышь, пердильник, хорош порожняк гнать, побатонить не даёшь, – огрызнулся спавший через проход от меня Федька Клык, всё же нехотя выбираясь из-под относительно тёплого одеяла.

М-да, свежо, если честно. Тепло было только в радиусе нескольких метров от весело гудевшей огнём печки-буржуйки, притулившейся в начале коридора у входной двери. Рядом была сложена явно уменьшившаяся по сравнению с вечером кучка дров. Отопление, как я понимаю, тоже на совести дневального. Как-то я вчера пропустил момент с выбором Митяя на эту должность. Он что же, всю ночь за печкой присматривал, полешки подкидывал?

Однако, как бы там ни было, о централизованном отоплении здесь явно не имеют представления. Эх, сейчас бы зарядочку хорошую для сугрева, а потом жахнуть полулитровый стакан круто заваренного чая на целебных травах!

Почти все уже на ногах. Хотя вон Витёк под своей иконкой так крепко дрыхнет, что один из блатных поднимает его пинком сапога в бок. Витёк с перепугу подпрыгивает и под смех сидельцев бьётся кумполом о дощатый настил нар первого яруса.

– Стройся! – продолжает добросовестно надрываться Митяй, когда в дверях появляется подтянутый и вполне бодрый с морозца начальник отряда в сопровождении вооружённого винторезом сержанта.

– Ну что, орлы, выспались? Представляю, как после такого этапа хорошо спится, – улыбается Северцев.

Он отнюдь не производит впечатления садиста в погонах, вполне доброжелательный на вид тип. Впрочем, не будем раньше времени расшаркиваться, вполне вероятно, что под овечьей шкурой скрывается санитар леса.

– С вечера я успел изучить ваши дела, кто кем был в прежней жизни, – продолжал между тем капитан. – Учитывая, что среди вас действительно нет специалистов нефтяного и угольного промыслов, а некоторые и вовсе вели весёлую жизнь, воруя, грабя, насилуя и убивая людей, будем подыскивать вам и соответствующее занятие. Не в том смысле, конечно, что вы продолжите грабить и убивать, – поправился капитан под смешок уголовников, – а в том, что начнёте трудиться на благо советского общества. Труд когда-то сделал из обезьяны человека, надеюсь, и из вас он сделает достойных членов общества.

– Ага, уже бегу, бля, с киркой под мышкой, – раздался негромкий, но отчётливый комментарий с противоположного от меня конца строя.

– Кто это сказал? – зазвенел металлом голос Северцева. – Шаг вперёд.

Из строя с ленцой выдвинулся Меченый и нагло уставился на стоявшего перед ним капитана.

– Фамилия?

– Ну, Козьев.

– Без «ну»!

– Козьев, гражданин начальник.

– Статья и срок?

– Ты ж смотрел моё дело, начальник…

– Статья и срок, Козьев! – повысил голос Северцев.

– 136 (б) и 162 (г), по совокупности 10 лет без права переписки.

– Вор и убийца, одним словом. Ваше дело я читал, гражданин Козьев, это вы правильно заметили, просто хотел, чтобы и товарищи о вас побольше узнали. А то, может, кто по недоразумению считает, что вы попали сюда по ошибке, хотя у вас на лице написан род ваших занятий. На первый раз трое суток карцера. Ещё есть желающие посидеть в небольшом прохладном помещении?

Следом за Меченым последовали в карцер на те же трое суток ещё двое блатных – Федька Клык с одесского этапа и Гриша Крест с московского. У остальных желания пожить «в небольшом прохладном помещении» не возникло. Я тоже не собирался строить из себя блатаря. Тут все прекрасно знают, что по уголовной статье я чалюсь впервые, а в жизни простой докер, значит, вхожу в так называемую касту мужиков.[24] Особо выделяться и качать права я не собирался, уже догадывался, что способна сделать зона с человеком, тем более в эти годы, когда и конвойный имеет право тебя пристрелить за любой косяк, и блатные могут чиркануть среди ночи бритвой по горлу. Единственное, чего я не мог позволить в отношении себя, – это унижения. За свою честь я готов грызть глотки, пусть даже на кону будет стоять моя жизнь.

В этот момент тягостных раздумий Северцев, проходивший вдоль строя, на пару секунд задержался возле меня.

– Ваше дело я что-то не помню, или фотокарточка в деле не очень качественная… Фамилия?

– Осужденный Кузнецов, статья 142-я.

– Ага, Кузнецов, теперь вспомнил, вот только не успел ваше дело пролистать. Человека покалечили?

– Ну, если сломанную челюсть можно считать тяжким увечьем… Не считая ещё трёх разбитых морд.

– Вы что же, нескольких человек в одиночку избили?

– Выходит, так.

– И за что?

– Сидели с девушкой в кафе, а компания за соседним столиком начала её оскорблять. Попросил их вести себя скромнее, они не поняли, предложил выйти разобраться на улицу, они предпочли устроить драку в кафе. Ну я и помял их немного. А тот, кому я челюсть сломал, оказался сынком местного партийного начальника.

– Хм, – крякнул капитан, покачав головой. – С виду вроде не богатырь… Боксом не занимались?

Не буду же я говорить, что помимо бокса много чем занимался, о чём в это время ещё даже не имеют представления. И инструктором по рукопашному бою уже не представишься, теперь легенда другая.

– Да какой бокс, гражданин начальник! Просто у нас в деревне сызмальства все пацаны драться обучены, иначе, ежели за себя не постоишь, так и будешь постоянно с разбитым носом ходить. А ещё хуже, когда над тобой смеются. Так вот и пришлось с малых лет учиться кулаками махать.

– Надеюсь, это умение вам здесь не очень пригодится, у нас такие вещи пресекаются на корню. Осуждённые свои силы тратят на производстве, а не в драках… Кстати, – обратился ко всем капитан, – сегодня прибывает ещё этап, восемнадцать человек из Ростова-на-Дону, тоже будут зачислены в наш одиннадцатый отряд. Как раз барак полностью и заполнится. И чтобы к вечеру у каждого на бушлате был вышит его порядковый номер и номер отряда. Нитки и иголки возьмёт у завхоза под расписку ваш дежурный по бараку, вышивать будете сами. Номера я вам раздам. А сейчас строем в столовую. Все, кроме Козьева, Клыкова и Семенихина. Сержант, отконвоируйте заключённых в карцер. Там вас, граждане осуждённые, и покормят. Только меню, уж извините, будет попроще, чем у остальных.

Однако наш завтрак, состоявший из тарелки сечки и кружки мутного чая с куском чёрного хлеба, на который предлагалось намазать нечто напоминающее по вкусу маргарин, думается, не сильно отличался от того, чем потчуют в карцере. Если уж нас так кормят, то что же дают проштрафившимся?!

Заглотив нехитрую снедь, подумал, что надо было всё же попытаться сбежать, а не ехать сюда, как баран на заклание. Уж всяко на воле что-нибудь придумал бы, всё ж в 37-м, в эпоху отсутствия Интернета, телевидения, камер видеонаблюдения и прочих достижений технического прогресса, скрыться на просторах необъятной Родины легче, чем в моё время. Да и с документами нет такой запарки, всеобщая паспортизация ещё не наступила. Нашёл бы себе работёнку с одним выходным и кормился бы в любом случае лучше, чем здесь. Отощаешь на таких харчах, чего доброго, тем более у меня после работы докером подкожного жира не так уж и много накопилось.

Конечно, при попытке побега мог и пулю словить. Меня ж вон с самого вокзала под стволами вели. Хрен его знает, может, и к лучшему, что хоть теперь и в зоне, но живой. Пока рано заказывать отходную, ещё побарахтаемся. Главное – не очень-то портить отношения с лагерным руководством и уголовниками, хотя и примазываться к ним не стоит. Что же касается политических, то они по традиции ведут себя смирно и от них особой подлянки ждать не стоит.

После завтрака капитан снова выстроил нас в бараке. В руках он держал пачку наших личных дел. На этот раз нам предстояло узнать, кому и где предстоит трудиться в ближайшее время.

В течение получаса Северцев выкрикивал имя каждого заключённого и объяснял его дальнейшие перспективы. Каким-то непонятным образом получилось, что политические будут впахивать на бурении новой нефтяной скважины в семи километрах от лагеря, причём туда и обратно будут двигаться пешим ходом в сопровождении конвоя. Ну а уголовникам, и мне в том числе, нашли применение в пределах лагеря и его окрестностях. Кого-то отправили на судоверфь, кого-то на нефтеперегонный завод, кого-то на завод по производству брома, на радиевый и гелиевый заводы… А меня и ещё троих командировали на механико-ремонтный завод чернорабочими, где требовались не только мастеровитые люди, но и грубая физическая сила. На предприятии, представлявшем собой кирпичное здание на площади в полтора футбольных поля, производилось – но по большей части ремонтировалось – оборудование для нефтяных вышек. Одного из блатных забрал под своё начало начальник производственного цеха, а мне и ещё двоим предстояло заниматься погрузкой-разгрузкой металлоконструкций и ящиков с деталями для оборудования по добыче нефти. В принципе работа привычная, что в доке мешки-ящики таскал, что тут железки. Только вот пахать предполагалось не за деньги, а за жратву и обмундирование, да и в свободное от работы время за пределы лагеря не погуляешь. Не говоря уже о явно не черноморском климате.

На заводе большинство рабочих составляли осуждённые, но присутствовали и вольнонаёмные, жившие на правом берегу соседней с Чибью реки Ухты в посёлке-поселении. Даже представительницы слабого пола попадались, работавшие на не особо тяжёлых в плане физических энергозатрат должностях. Честно говоря, писаных красавиц среди них не наблюдалось, но зэку хоть косая, хоть кривая, лишь бы щель промеж ног имелась, как с плотоядной усмешкой прокомментировал мой соэтапник Гриша Сретенский с погонялом Казбек. Данное прозвище получил ещё на воле за то, что курил исключительно эту марку папирос. И в ИТЛ прибыл со всё ещё солидным запасом курева, который несколько подтаял после первоначального шмона, несмотря на вопли Гриши, что он вор по понятиям чёрной масти и требует к себе, так сказать, соответствующего отношения.

Представляю, как жируют вертухаи, которые с каждого зэка имеют свой кусок. И порой весьма нехилый. Ну ничего, отольются кошке… Они ж друг друга к стенке пачками ставили в эти годы, если историки не врали. Сегодня ты царь горы, а завтра на твоём месте другой, и тебе уже, глядишь, лоб зелёнкой мажут. Так что, как говорил то ли Сунь Цзы, то ли Конфуций: «Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как по ней проплывёт труп твоего врага».

Радовало, что над душой не стояли конвойные и даже на обед в столовую мы отправились сами по себе. Чёрт, уже и на вкус внимания не обращаешь, в голове сидит раскалённым гвоздём мысль, что от такого «изобилия» скоро могут начаться голодные обмороки.

На обратном пути к заводу остановился у стенда, почитать местную прессу. Она была представлена газетами «Вышка» и «На вахте». Не выдержал, поржал над заметкой, как заключённые из числа евреев справляли субботу в недостроенном бараке лагеря, изготовив вино из спрятанного в посылки изюма, и не вышли на работу. Соответственно, «виновникам торжества» влупили по 10 суток карцера. В этой канве напоминали, что в молодой Советской республике и Ухтпечлаге в частности идёт непримиримая борьба с религиозным мракобесием.

А я как раз сегодня во время одной из передышек успел познакомиться с работавшим в столярном цехе при заводе бывшим священником отцом Илларионом. В столярке нам было разрешено греться, когда не было работы на улице. Илларион мастерил деревянные ящики, выстилавшиеся опилками, куда укладывали особо ценные конструкции, чтобы не повредить их во время транспортировки.

Отцу Иллариону, в миру Василию Яковлевичу Злотникову, было пятьдесят восемь лет, хоть выглядел он намного старше. Когда-то он был послушником Онежского Крестного монастыря в Архангельской губернии. В 1922 году монастырь упразднили, и Илларион стал странствующим монахом. Бродил по сёлам и деревням Архангельщины, за краюху хлеба и стакан воды крестил детей, отпевал покойников, проводил службы в разорённых храмах или вообще по домам, пока на него не обратила внимание губернская комиссия по борьбе с религиозными пережитками. Отмотал пять лет, а выйдя на свободу, вернулся к старому занятию. Вновь был осуждён, теперь уже на восемь лет как рецидивист, как ни смешно это звучит. А по мне, скорее грустно.

Этот приземистый, ростом мне по плечо пожилой человек говорил размеренно, не повышая голоса, и, посидев рядом с ним первый раз минут десять, я словно впал в гипнотическое состояние. Его лицо после трёх лет из восьми отпущенных в неволе ещё сумело сохранить некую благообразность, которую только подчёркивала седенькая бородка. Но более всего поражал его взгляд. Он словно смотрел в самую душу, я чувствовал себя перед ним абсолютно голым, но не испытывал при этом стыда, как не испытывает стыда младенец пред матерью или отцом. В этом взгляде были и снисходительность, и отеческая любовь, и грусть от творящегося вокруг, и знание чего-то мне недоступного.

– Да что ж ты, отец Илларион, проповедовать не бросил, первый срок отсидев? – по наивности своей спросил я его в первую нашу встречу.

– Да как же бросишь, коль урок это мой. Обет я дал нашему настоятелю, когда монастырь разоряли. Он меня и рукоположил в сан. Я и ещё двадцать монахов отправились в странствие по Руси нести слово Божие в умы и сердца людей.

– И что же, здесь, в заточении, тоже проповедуешь?

– Проповедую, сын мой, а как же без этого! Вот с тобой, к примеру, поговорил малость малую, а вижу – задумался. Можно и в лагере о земном говорить, но так, что до сердца дойдёт быстрее, чем иная проповедь в храме. Но и о Боге тоже говорю, когда нужда появляется. Помирает в лагере человек – меня зовут, хоть кто-то успеет причаститься перед смертию. Даже атеисты, рушившие храмы, у нас тут становятся верующими. Перед Богом все равны.

– А не боишься, что какой-нибудь доброхот сдаст тебя администрации лагеря?

– Чего ж бояться, коль сам Мороз об этом знает… Об том месяце заходил сюда, проверял, как работаем, спрашивал: «Всё проповедуешь, дед?» – «Проповедую, – говорю, – пока сил хватает». А он мне, мол, главное, чтобы на работу хватало сил. С тем и ушёл.

К моему превеликому удовольствию, на заводе была оборудована душевая из двух кабинок, с кранами для подачи холодной и горячей воды. В подвале постоянно работал бойлер. Я с огромным наслаждением помылся с обмылком лежавшего здесь же на деревянной полочке дегтярного мыла. Из трёх моих сподвижников помыться решил лишь отбывавший наказание за хищение государственной собственности Йося Кацман. Доходяга сегодня старался работать не хуже других, хотя к концу смены от усталости просто валился с ног.

После ужина мы вернулись в барак, в котором населения явно прибавилось. Прибыл этап из Ростова. В общем-то такие же бедолаги, как и мы, но моё внимание сразу привлёк зэк с на первый взгляд непримечательным лицом, к которому остальные обращались по кличке Туз. Почему Туз – понял тем же вечером. На левом предплечье у уголовника красовалась набойка в виде трефового туза. Но больше внимания привлекала татуировка на груди в виде большого орла с восходящим солнцем и женщиной в когтях. Он явно держал масть на своём этапе.

– Туз – вор уважаемый, – шепнул мне перед отбоем один из пришедших с нашим этапом уголовников. – С двенадцати лет чалится по лагерям, его сам Лавр короновал.

– Что за Лавр?

– Да ты что, это же легендарная личность в воровском мире!

– А что, много в Союзе воров в законе?

– Не очень, короновать начали несколько лет назад, самых достойных.

Наши же, кто «дебютировал» на скважине, с непривычки от усталости буквально валились с ног. Бывший преподаватель немецкого языка Лев Лерман, получивший 10 лет за контрреволюционную пропаганду, стоит на холодном полу босиком, держит в руках свои развалившиеся ботинки и не знает, что предпринять.

– Сушите, товарищ Лерман, а утром подвяжете каким-нибудь шнурком, – подсказываю ему ход дальнейших действий.

Лерман грустно кивает и ставит обувку рядом с печкой, где уже выстроилась в ряд самая разнокалиберная обувь – от ещё вполне приличных сапог до онучей, пребывающих в состоянии мало чем уступающем учительским.

Остаток вечера проводим за шитьём номеров. Мне достался Н-155. Я, как и большинство зэков, шью сам, а блатные скинули эту работу на Митяя. Мол, один хрен ему всю ночь за печкой приглядывать.

На утренней поверке по примеру Меченого Туз отказался работать и вообще всячески сотрудничать с администрацией, ежели ему такое предложение поступит. Его поддержал ещё один вор – Сиплый, и они по уже проторённой дорожке отправились на трёхдневный отдых в карцер.

Я же продолжал трудиться при ремонтном заводе, понемногу адаптируясь к реалиям местной жизни. От аборигенов услышал, что наш отрядный вполне ещё человечный мужик, старается поддерживать относительный порядок. В других отрядах блатные крепко держат масть, а руководство им потакает, потому что урки чмырят политических, к которым у лагерной администрации отношение как к животным. Это даже не руководство, а урководство – впору вводить такой термин.

– За такие методы вашего Северцева многие коллеги, если можно так выразиться, недолюбливают, – говорил сидевший по 49-й статье Олег Волков.[25] – Мол, выделиться хочет, правильного из себя строит, политических не гнобит и так далее. Чует моё сердце, замышляют они какую-то подлянку.

Волков был моим ровесником, он, как и отец Илларион, работал в столярке при заводе, только не ящики сколачивал, а обтачивал фуганком доски для этих же ящиков. Если с батюшкой мы разговорились уже в первый день, то с Олегом на следующий, во время послеобеденного перекура. Дымя папироской, он с удовольствием поделился своей историей. Оказалось, что его отец был директором правления Русско-Балтийских заводов, мать – внучка адмирала Михаила Петровича Лазарева. Посещал Тенишевское училище, где был одноклассником будущего писателя Владимира Набокова. Шесть лет работал переводчиком в миссии Нансена, при корреспонденте Ассошиэйтед Пресс, у концессионеров, в греческом посольстве… В феврале 1928 года в первый раз арестован, отказался стать осведомителем, был приговорён к 3 годам лагерей по обвинению в контрреволюционной агитации и направлен в Соловецкие лагеря особого назначения – СЛОН. В апреле 1929 года лагерный срок заменили высылкой в Тульскую область, где он работал переводчиком технической литературы. В марте 1931 года был снова арестован и приговорён к 5 годам лагерей по обвинению в контрреволюционной агитации. Снова был этапирован в СЛОН. В 1936 году оставшийся срок был заменён ссылкой в Архангельск, где работал в филиале НИИ электрификации лесной промышленности. 8 июня 1936 года в очередной раз арестован, приговорён к 5 годам заключения как «социально опасный элемент» и направлен в Ухтпечлаг.

– М-да, жизнь у тебя точно не сахар, – прокомментировал я услышанное.

– Живы – и слава Богу, – усмехнулся Олег. – Нам не привыкать, полстраны сидит, сотни тысяч расстреляны. Наверное, кто-то и впрямь за дело, да только ярлык врага народа могут приклеить к кому угодно, по малейшему донесению. Да и к уголовникам при новой власти в тюрьмах и лагерях почему-то отношение не в пример лучше, чем к осуждённым по политическим статьям, хотя ведь лагерное начальство знает, что многие оказались здесь по ложному навету.

– Может, и так, – осторожно согласился я. – Только что тут можно сделать? Против такой машины рыпнешься – вмиг раздавит.

– Да и не рыпнешься – раздавит. Если уж пропадать, то хотя бы с честью, со знанием того, что ты человек, а не тварь дрожащая, как писал старина Достоевский.

– Ну да, на миру и смерть красна, – усмехнулся я. – Только всё же хотелось бы ещё по возможности пожить.

После чего негромко а капелла я исполнил первый куплет известной в моём времени песни «ЧайФ»:

А не спеши ты нас хоронить,

А у нас ещё здесь дела.

У нас дома детей мал-мала,

Да и просто хотелось пожить…

– Сам сочинил? – спросил Олег.

– Знакомый один, – отмазался я традиционной фразой. – Ты лучше мне о вашем главном расскажи, о Морозе.

– О Морозе? Хм, занятный человечишка… Служил в системе ОГПУ, был осуждён на семь лет за превышение полномочий в 1929-м, а спустя полгода назначен начальником Ухтинской экспедиции Управления северных лагерей ОГПУ особого назначения. Судимость с него сняли и восстановили в партии, если не врут, осенью 31-го, но ещё летом того же года он стал начальником Ухтпечлага.

– Выходит, даже зэк может оказаться на руководящих должностях?

– Ну, мне это точно не грозит, я в партии не состоял, в ОГПУ не служил, да и статья у меня другая.

– Мне тоже, я был простым докером и тоже беспартийным.

– В общем, Ухтпечлаг при Морозе расширяется в условиях, при которых не требуется ни конвоя, ни строя. Природа сама помогает НКВД, отгородив лагеря от страны непроходимыми лесами. Бежать некуда. Тайга и тундра, гиблая, скудная земля. Тысячи людей годами живут в землянках, палатках и хибарках, строя модернизированные шахты, промыслы и верфи… Зэки сотни километров тащат на руках пятисотпудовые крелиусовские буровые станки, – словно читая вслух литературное произведение, говорил Волков. – Мороз говорит, что ему не нужны ни машины, ни лошади, мол, дайте побольше заключённых – и он построит железную дорогу не только до Воркуты, а и через Северный полюс. Готов мостить болота заключёнными, бросает их запросто работать в стылую зимнюю тайгу без палаток – у костра погреются! – без котлов для варки пищи – обойдутся без горячего! Трудами ГПУ и Мороза север превратился в гигантскую каторгу. В то же время собирает наилучших специалистов из других лагерей и создаёт им более-менее сносную – а по зэковским меркам и просто роскошную – жизнь. Иные даже жильё получили и возможность выписать семью. Такой вот человек он, старший майор государственной безопасности Яков Моисеевич Мороз.

– Ясно… А сколько народу в Ухтпечлаге, не в курсе?

– Несколько тысяч, точнее не скажу. Кого здесь только нет… О представителях великой и многонациональной Страны Советов я и не говорю. Много корейцев и китайцев, некоторые ещё на воле успели обрусеть. Есть ассирийцы, уйгуры, тюрки, персы, афганцы… Англичане имеются, итальянцы, испанцы, голландец, француз, даже американец… Есть тут и японец, Исизо Харима[26] зовут. Сам с ним не общался, но видел. Арестовали в 1933 году на 10 лет, в Ухтпечлаг прибыл из Белбалтлага.

– Все, наверное, по 58-й?

– А ты как думал?! Она самая, любимая статья нынешних вертухаев… А кстати, видел памятник Пушкину?

– Это который в центре лагеря?

– Да, из кирпича и бетона, в этом году установили к столетию роковой дуэли. Его автор тоже тут срок мотает. Мотал, вернее… Авиатор, художник и священник Николай Бруни, с этим я пару раз общался. Рассказывал, что его предок Фёдор Бруни одним из первых рисовал Пушкина на смертном одре. Видал, какая ирония судьбы! Этого же в шпионаже обвинили, якобы сотрудничал с французской разведкой. Между прочим, за памятник Бруни удостоился недельного свидания с женой.

– А почему мотал? Выпустили?

Олег помрачнел, глубоко затянулся и загасил докуренный практически «в нуль» чинарик о доску.

– На днях суд был, к высшей мере приговорили. Якобы внедрял религиозные традиции среди заключённых. Отправили в расстрельный лагерь на реку Ухтарка. Может, уже и расстреляли, сразу по прибытии.

Мы молча сидели, думая каждый о своём. Надо же, а вот отца Иллариона, который в пяти метрах от нас сидит, ящики сколачивает, не трогают. Или тоже уже на мушке у лагерного начальства? Как я понял, этот Мороз – жук себе на уме: мягко стелет, а спать жестковато.

Вечером, когда более-менее свежие мы, работавшие в пределах лагеря, и измученные вторым днём пахоты на скважине политические собрались в бараке, появился Северцев. Румянец с морозца придавал его лицу какое-то новогоднее выражение. Как оказалось, такая мысль посетила меня в тему.

– Так, граждане осуждённые! Новый год через неделю, и по такому случаю в клубе к вечеру 31 декабря готовится праздничный концерт с участием художественной самодеятельности. По случаю празднования Нового года рабочий день будет сокращён. В концерте помимо осуждённых участвуют и вольнонаёмные. Почти каждый отряд делегировал участника, пока кроме нашего. Может, у кого-то есть талант к песням или пляскам? Никто не хочет поучаствовать в мероприятии?

Все молчали, молчал и я. Если решил не выделяться, то и нефиг резвиться лишний раз, лезть на рожон. Хотя другой на моём месте мог бы и заявить, что занял второе место на городском конкурсе художественной самодеятельности города Одессы и его приглашал в свой оркестр сам Утёсов. Но я поставил себе задачу спокойно отмотать срок и выйти на свободу пусть и со справкой в кармане, но полноценным, как принято выражаться, членом общества. Слышал, правда, что зэкам предлагали воевать в штрафбатах, о том и сериал неплохой видел, вот только не помню, когда их ввели. Пожалуй, к 1943-му штрафники уже вовсю проливали кровь, искупая свою вину,[27] так что при желании и я могу успеть повоевать в составе штрафного батальона, ежели поступит такое предложение. Либо дождаться освобождения и потом уже прийти на призывной, попросить зачислить меня в ряды Красной армии хотя бы рядовым. Или всё равно в штрафбат отправят как неблагонадёжного?

Блин, не навоевался, родимый. Мало тебе было чеченских баталий, теперь вот на Великую Отечественную потянуло… Да, потянуло! Если все по углам зароются, то кто Родину будет спасать?! Высокопарно? Есть немного, но суть от этого не меняется. Понятно, что и без моего участия в предыдущем витке истории СССР разбил гитлеровскую Германию, но я же сам себе не прощу такого малодушия!

Правда, ещё вопрос, доживу ли я до момента, когда передо мной распахнутся лагерные ворота. Зашлют, чего доброго, в тайгу, и откину там коньки, несмотря на своё завидное по здешним меркам здоровье. Или выйду инвалидом, каким-нибудь чахоточным, как не дождавшийся конца этапа Петрович. Может, если не косячить, и удастся прокантоваться при заводике в более-менее благоприятных условиях.

Через день, так же вернувшись со смены, обнаружил в бараке осунувшихся Меченого, Клыка и Креста. Глаза Козьева горели злобой, и он не нашёл ничего лучше, кроме как докопаться до дневального, отвесив малахольному крепкую затрещину. Митяй с криком «За что?!» улетел в угол барака.

– Было бы за что – вообще прибил бы, – пробурчал Меченый, растягиваясь на шконке.

– Пожрать бы сейчас… – мечтательно добавил Клык. – Как утром бурдой накормили, так во рту ни крошки. А я все свои запасы ещё на этапе подъел.

– У меня сухарей малость осталось, – предложил я.

– О, ништяк! А чифирёк мы сейчас на буржуйке сообразим.

Вместо чайника – принесённая кем-то жестяная банка из-под невесть как попавшего на зону яблочного повидла. Самого повидла, ясное дело, в банке и след давно простыл, а вот для кипячения воды, призванной впоследствии при добавлении заварки стать чифирём, да чтобы хватило человек на десять разом – самое то.

Кто-то из зэков, включая прибывших ростовским этапом, тоже выразил желание поделиться. Не всех успели обобрать на пересылках и на первом лагерном шмоне, нашёлся к сухарям и небольшой шматок сала, чуть менее долгоживущий продукт. Кто-то протягивает Клыку ложку с заточенной с одного края ручкой, и тот принимается резать сало тонкими кусочками, аккурат на каждого забившегося в этот угол едока.

Ну и несколько кусков сахара пришлись кстати. Так что через полчаса мы, десятка полтора зэков, сидели большим кружком, обжигаясь пили по очереди из жестянки ядрёный чифирь, закусывали чем бог послал и трепались обо всём подряд. Узнав от ростовских, что с их этапом пришёл и Туз, Меченый приподнял левую бровь:

– Так мы ж с ним в сызранском СИЗО пять лет назад в соседних камерах чалились! И чё, он уже коронованный? Ну, если завтра появится, встречу как родного.

Народ начал постепенно расползаться, готовиться ко сну.

– Мож, кто в святцы желает, граждане осужденные? – поинтересовался Крест, который невесть как умудрился протащить в зону истрёпанную колоду карт.

– А на что? – Это очухавшийся Митяй решил проявить интерес к карточным играм.

Ой, балбес… Но отговаривать его – себе дороже, блатные могут не простить.

– А чё ставишь?

– Сахар есть.

– Отлично, а я кисет махры.

– Дык я ж не курю!

Вот наивный чукотский мальчик! Он ещё надеется выиграть этот самый кисет! Святая простота, как говаривал кто-то из еретиков, когда старушка подкинула в его костёр дровишек.

– Махра завсегда сгодится, обменяешь на что-нибудь, – щербато оскалился Крест.

Уверенный в итоге карточной игры, я помочился в стоявшее в тамбуре ведро, которое надлежало опорожнить всё тому же Митяю либо Витьку, и залёг на нары. Только накатила дремота, как был разбужен криком Митяя:

– Ты чего, Крест, шельмуешь?!

Я с трудом выбрался из забытья, повернув голову в сторону закутка, где засели картёжники.

– Чё ты сказал, падла? – с угрозой поинтересовался Крест.

– Чего… шельмуешь, ты! – немного стушевался Митяй, однако всё ещё не растерявший решимости вывести лихоимца на чистую воду. – Я видел, как ты туза из рукава достал.

Вот же идиот! Неужто надеялся, что с ним будут играть по-честному? Вот и нефиг теперь строить из себя правдоискателя.

Я повернулся на бок, стараясь не вслушиваться в перипетии ожидаемо возникшего спора. Ясно, что ничем хорошим для запорожца это не закончится. Переть в его положении против целой кодлы блатных – верное самоубийство.

– Братва, кто видел, что я шельмую? – донёсся до меня голос Креста.

– Я не видел…

– Я тоже…

– Да чего ты смотришь, Крест?! – Это уже вступил Меченый. – За базар отвечать надо, пусть ответит за свои слова.

– Чё, фраер, народ требует, чтобы ты ответил за свой базар, – снова Крест. – Кровью ответишь или харчами? А может, жопой?

Народ ржёт, а Митяй явно стушевался.

– Не, ну чё… Да вы чё…

– Жало в бок хочешь?

Понятно, какой же ты блатарь без заточки. Интересно, правда, как он успел её изготовить за три дня сидения в карцере? Ложку стырил и заточил по ходу дела? Впрочем, мне-то какая разница, я вообще спать собрался.

И ведь уснул! А утром нас поднял всё тот же Митяй, похоже теперь уже вечный наш шнырь, которому лесоповал и прочие напряги заменила работа в бараке. Как-никак, нужно заботиться о том, чтобы у печурки всегда лежала поленница дров, которые он же и колет выданным ему тупым колуном. Да чтобы в бараке всегда была чистота, поскольку драить сучковатые полы ледяной водой – то ещё удовольствие. Неудивительно, что у Митяя уже через несколько дней после нашего заселения сюда руки красные и в цыпках. Нужно следить, чтобы бочка для воды у входа всегда была полной, а ведро под парашу – пустым. И ещё успевать днём вздремнуть, потому что ночью приходится следить за тем, чтобы огонь в печке не погас. Потому что у печурки в том числе стоит и наша обувь, которая к утру должна высохнуть. Особенно это касается тех, кто пашет в тайге. Летом всем будет попроще, если только доживём. Сохнущая обувь источает жуткую вонь, но мы уже привыкли, не то что в первые дни.

В это утро Митяй нас будил без энтузиазма. Следов членовредительства на нём заметно не было, но настроение дневального свидетельствовало о том, что ему пришлось отдать ворам то, что они хотели. Скорее всего, отдал всё, что было. Урок дурачку на будущее – не садись играть с блатарями в азартные игры, обдерут как липку.

На счастье Меченого, начальника отряда отправили в командировку в Сыктывкар, теперь его не будет несколько дней, а вместо него поутру на построение зашёл молодой сержантик, который и прояснил ситуацию. Он проверил списочный состав, будто за ночь кто-то мог сделать отсюда ноги в бескрайнюю тайгу на верную смерть, собрал «нефтяников» и потащился с ними за семь километров к разрабатываемой скважине. Воспользовавшись таким подарком, наши отрицалы и ещё пара урок устроили себе выходной, я же, как положено, отправился на ремонтный завод. С работавшими там людьми, в частности в столярном цехе, мне было комфортнее, чем с уголовниками.

А вечером, вернувшись с завода, обнаружил в бараке откинувшихся с карцера Туза и его подельника. Блатные с ростовского этапа и нашего уже успели скорешиться, весело потягивая чифирь и треская консервы. Откуда они у них взялись – непонятно. Остальных – и меня в том числе – в свой круг не зовут, да и не очень-то хочется. Я по-прежнему стараюсь придерживаться нейтралитета, всё ещё веря, что такое в лагерной среде возможно.

Лежу на своей шконке, вспоминаю Варю. Туз что-то рассказывает, слышу громкий смех, вроде как хрипло каркает Меченый да подвизгивает харьковский зэчара по кличке Сапог. Тот самый, которого я в бане отправил в нокдаун. Не знаю, почему Сапог, мне это неинтересно. Кстати, уже на следующий день он форсил в экспроприированной у кого-то из политических шапке. Побитый молью и временем треух из непонятного зверя, но всяко лучше, чем разгуливать по такому морозу с голым кумполом.

Похоже, Туз без вопросов взял масть и теперь считает себя негласным хозяином отряда. Пусть считает, пока это не войдёт в конфликт с моими интересами. Хотя хочется верить, что до этого не дойдёт. Куковать мне в ИТЛ ещё долго, а наживать врагов совершенно ни к чему. Просыпаться ночью от каждого шороха надолго меня не хватит, стану неврастеником и в итоге сам кого-нибудь завалю.

До отбоя ещё около часа, да и кто тут будет следить, «отбились» зэки или нет, тем более что отрядный в командировке. Ещё спустя несколько минут кто-то трогает меня за плечо. Поворачиваю голову – Клык. Взгляд напряжённый, словно о чём-то хочет предупредить.

– Клим, там с тобой Туз хочет потолковать, – негромко говорит он.

Что ж, мы не гордые, можно и потолковать. Легко спрыгиваю вниз, ступни в вязаных носках – спасибо Варе за передачку, – по холодному полу, не торопясь – надо же соблюдать видимость достоинства, – двигаюсь в сторону угла, где тусуются блатари в дрожащем свете керосиновой лампы. Подхожу, присаживаюсь на освобождённое место напротив Туза, подгибаю под себя ноги, чтобы не морозить ступни. Тот, попыхивая цигаркой, какое-то время молча, с прищуром, смотрит на меня. Я взгляд не отвожу. Остальные смотрят на нас – кто кого. Наконец игра в гляделки заканчивается с ничейным результатом, и Туз, передав свой бычок Сапогу, который тут же жадно затягивается, протягивает мне сухарь и банку рыбных консервов, где ещё осталось немного содержимого:

– Угостись.

– Благодарствую.

Принимаю банку и не торопясь подчищаю её сухарём. Хочется вылизать жестянку до блеска, но вынужден поддерживать реноме. Практически пустую банку у меня забирает Клык.

– Ты, я слышал, на воле один четверых отметелил, отчего и на нары загремел. Было такое? – спрашивает Туз.

– Было, – соглашаюсь. – Только один из четверых был бабой, правда, боевой оказалась, чуть глаза не выцарапала. И его приложил как следует, не люблю, когда среди своих крысы заводятся, – теперь уже кивок на Сапога, который чуть не давится последней затяжкой.

Это уже наезд, причем серьёзный. За крысятничество из блатных могут и в «машки» определить. Сапог бледнеет и пытается что-то провякать, мол, разреши, старшой, я эту падлу на ремни порежу… Ага, попробуй, шелупонь подзаборная, резалка ещё не выросла. Вслух не говорю, но мой насмешливый взгляд объясняет многое.

– Никшни, Сапог, – негромко, но значимо одёргивает пахан, даже не поворачивая головы в его сторону. – А ты, Клим, я смотрю, тёртый калач, даром что не из блатных. Картинок на тебе нет, погремухи тоже… Не хочешь погремухой обзавестись?

– Да меня и моё имя вполне устраивает, – жму плечами.

– Ты на воле работягой был, – продолжает Туз. – Здесь тоже работаешь. Из мужиков, значит. Не хочешь стать у меня быком?

Бык – это вроде как телохранитель, вспоминаю я.

– Хавчик обеспечим, от работы отмажем, – по-своему понимает мою заминку Туз.

Ну, с хавчиком ещё понятно, может, он, как «законник», теперь на каком-нибудь негласном довольствии. А вот как собирается от работы отмазывать – непонятно. Начотряда его самого скорее в карцер снова отправит, нежели Туз меня отмажет. Да и нравится мне моя работа, как ни странно это звучит. Вернее, люди, с которыми я там общаюсь. Тот же Олег Волков или отец Илларион… Представил себя в роли быка при воре, и как-то стало совсем муторно на душе.

– Наверное, всё же откажусь от такой чести, – говорю, глядя Тузу в глаза.

Буквально осязаю, как мгновенно наэлектризовывается атмосфера на этих нескольких квадратных метрах, только что искры не проскакивают. Начнут метелить? Может, и отобьюсь, а может, и нет. Но свою жизнь продам дорого. На всякий случай периферийным зрением отмечаю, где лежит ложка-заточка.

– Смотри, Клим, Туз два раза не предлагает, – всё так же размеренно говорит урка.

Говорит без малейшей угрозы в голосе, но все всё прекрасно понимают. И я в том числе.

– Благодарствую за угощение, – говорю и поднимаюсь. – Вопросы ещё есть? Тогда пойду вздремну.

Разворачиваюсь и двигаюсь к своей шконке. Сердце бешено бухает, готовое выскочить из груди, но я не оборачиваюсь. Надеюсь, в случае чего моё шестое чувство мне не изменит.

До нар добираюсь под гробовое молчание всего барака. Не иначе, к нашему тихому разговору все прислушивались. Запрыгиваю, накрываюсь ветошью, по недоразумению называющейся одеялом, поворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Что-то мне подсказывает, что этой ночью обойдётся без происшествий.

Глава 11

На Ближней даче новогоднего настроения почти не ощущалось, несмотря на дату – 31 декабря. Разве что в зале, в самом дальнем углу стояла небольшая ёлочка, заботливо украшенная лично Поскрёбышевым, которого Хозяин на два дня отпустил в Москву встретить Новый год в кругу семьи.

Иосиф Виссарионович за завтраком в своём кабинете читал свежую прессу. Молодая Советская страна крепла, индустриализация развивалась семимильными шагами. Есть чем гордиться. Днепрогэс уже несколько лет как даёт стране электроэнергию, по Беломорско-Балтийскому каналу курсируют пароходы, с конвейера Горьковского автомобильного завода сходят автомобили… Ещё бы всякая троцкистская шваль под ногами не путалась, и было бы вообще замечательно. Да ещё этому Гитлеру спокойно не сидится, зарится на Европу, а там, глядишь, и в СССР сунется. Вот бы поговорить с этим путешественником во времени, но он почему-то так и не вышел на связь, хотя статья в «Правде» была опубликована почти два месяца назад. А он мог бы рассказать, что ждёт нашу страну в ближайшие годы, будет ли война с немцами. Все эти документы с допросов наверняка лежат в сейфе у Ежова, равно как и вещественные доказательства из будущего. Если, конечно, всё это не величайшая мистификация. Но кто бы посмел разыгрывать его, человека, шутить в присутствии которого побаиваются даже приближённые к нему лица?!

Либо это просто умалишённый!

Эх, всё же жаль, что никак не удаётся подобраться к сейфу Ежова. Это как в русской сказке об игле с Кощеевой смертью, которая запрятана в яйцо, яйцо в утке, а утка в зайце. Чтобы добраться до сейфа, нужно проникнуть сначала в здание Наркомата внутренних дел, а затем через приёмную в кабинет Ежова. И везде охрана. Не устраивать же перестрелку, в самом деле.

А под наркома понемногу копают. Компромата и так уже немало, достаточно вменить превышение власти. Народ, как докладывает Власик, давненько ропщет, недовольный методами Ежова. Отправить его следом за Ягодой, а на его место поставить Лаврентия. Тот в Армении хорошо постарался этой осенью вместе с Маленковым и Микояном, проводя чистку в местных партийных рядах.

За окном послышался шум мотора. По заснеженной аллее на территорию дачи въехал чёрный ЗиС-101, остановившись у парадного входа дачи. Из автомобиля сначала выбрались Власик и молодой человек в тёмном пальто, затем выпрыгнула девочка лет десяти. Увидев их, Сталин улыбнулся в усы. Виделись они редко, поэтому каждый приезд Василия и Светланы был для него небольшим праздником. Сын и дочь постоянно жили на даче в Зубалове под присмотром экономки и охраны. Когда-то и он там жил, но после самоубийства жены бывать в Зубалове практически перестал, предпочитая Ближнюю дачу рядом с Кунцевом.

Через пару минут Василий и Светлана вошли в кабинет, следом в дверном проёме показался Власик. Дочь сразу кинулась к поднявшемуся из-за стола отцу, обняла, прижавшись щекой к его груди, шестнадцатилетний сын степенно подошёл, пожал руку.

– Растёшь, с каждым разом всё выше и выше, – с улыбкой сказал Сталин, касаясь плеча Василия своей не сгибающейся в локте левой рукой.

– Просто видимся редко, отец, – также не сдерживая улыбки, ответил сын.

– Есть хотите?

– Да мы уже завтракали…

– Может, прогуляемся тогда?

– Можно.

– И я с вами, – заявила Светлана.

Вскоре они с сыном прохаживались по аллее, а Светлана и Власик неподалёку играли в снежки. Утром, ещё в темноте, главную аллею чистили от снега свободные от дежурства красноармейцы, но часа два назад с неба стали плавно падать крупные хлопья, и сейчас снег приятно поскрипывал под ногами. Сталин по привычке был обут в сапоги из кожи мягкой выделки, Василий предпочитал ботинки.

«Хорошо как, – думал генсек, спрятав правую руку под обшлаг шинели. – Тихо, снег идёт, дети вот приехали».

– Как дела в школе? – спросил он наконец Василия.

– Ты же знаешь, тебе докладывает Власик, зря он, что ли, на собрания в школу ходит, – не без иронии ответил сын.

– Он докладывает, что часто бываешь несдержанным, однако учителя боятся на тебя жаловаться. Нужно себя держать в руках, сын, даже если преподаватель не прав. Зато, слышал, в спорте успеваешь?

– Это да, – улыбнулся Василий.

Ещё с минуту гуляли молча, затем Сталин спросил:

– Что, сын, по-прежнему хочешь стать кавалеристом?

– Да, отец, – твёрдо ответил Василий, взглянув в глаза отцу.

– Это тебя Будённый всё рассказами о Конармии кормит? Что ж, твоё решение, хотя некоторые товарищи меня уверяют, что будущее за танками и авиацией.

– Из танка или самолёта шашкой не помашешь, – с ноткой мечтательности в глазах сказал Василий.

– Но и с шашкой на танк не наскачешь, гуслями изжуёт… Кстати, скоро у тебя день рождения, хочу сделать тебе подарок.

– И что же ты мне подаришь?

– Подарок в том смысле, что приеду в Зубалово. В прошлом году не смог, на этот раз постараюсь выбраться. А уж что подарить, придумаем. А ты что хотел бы?

– Не знаю…

– Ладно, без подарка не останешься… А как там Артём?[28] Почему он не приехал?

– Он с классом уехал на экскурсию на целый день.

– Ну, передавай ему привет.

Спустя какое-то время отец спросил:

– Не надумали встретить Новый год со мной?

– Знаешь, у нас же там своя компания будет… Ты извини, отец, но мы уже с друзьями договорились. Я и Артём… А Светка хочет как раз с тобой здесь на пару дней остаться, если ты не против. Вам вдвоём точно не будет скучно.

– С этой егозой? С ней не соскучишься, – улыбнулся в усы Сталин.

Спустя два часа Василий уехал, и внимание Иосифа Виссарионовича полностью переключилось на дочь. Она сидела в кабинете у него на коленях, рассказывая об успехах в школе, о том, как у неё ладится с английским языком, хотя, по мнению отца, в это время более актуальным было бы знание немецкого. Это были те редкие минуты, когда «отец народов» был по-настоящему счастлив.

А вечером у него состоялся разговор с Власиком. Они сидели в креслах напротив друг друга. Но если Сталин вальяжно закинул ногу на ногу, попыхивая трубкой, то Николай Сидорович сидел прямо, едва ли не на краешке кресла, внимательно ловя каждое слово Хозяина.

– Как думаешь, Николай, не пора ли всерьёз взяться за товарища Ежова? Вскрыть его сейф, как я понимаю, не представляется возможным?

– Так точно, товарищ Сталин, не представляется. Думали даже, не отправить ли в здание наркомата переодетого сотрудником НКВД медвежатника, но ещё раз просчитали – проникнуть в кабинет не получится, там многоуровневая охрана. Так что даже перетяни мы на свою сторону кого-то из несущих дежурство, со всеми этот трюк проделать не удастся. Поэтому ваше предложение выглядит здраво, товарищ Сталин, хватит уже цацкаться с этим Ежовым. Скажу больше: Вышинский готов выписать ордер на арест наркома.

– Готов, говоришь?.. Предлагаю всё же подождать недели две, просчитайте всё, чтобы не было никаких недоразумений. А потом пусть выписывает. Тогда Ежов сам нам преподнесёт ключи от сейфа на блюдечке с голубой каёмкой. Надеюсь, он не успел уничтожить показания Сорокина и вещественные доказательства. В противном случае пусть вспоминает, что ему рассказывал этот путешественник из будущего.

– Понял, товарищ Сталин. Разрешите идти?

– Ступай. И кстати… Вызывай из Грузии Берию, думаю, Лаврентий уже созрел для того, чтобы возглавить Народный комиссариат внутренних дел. Пусть не торопится, сдаст нормально дела Чарквиани, без спешки. Это Лаврентию от меня и от всего советского народа будет запоздалый новогодний подарок.

– Есть, товарищ Сталин! – после секундной заминки отрапортовал Власик.

Выходя из кабинета, главный телохранитель вождя про себя чертыхнулся. В глубине души он лелеял мысль, что на место попавшего в опалу Ежова Сталин назначит именно его, Власика. Однако тот, похоже, сделал ставку на земляка. Чёрт, впору пожалеть, что не грузином родился. С другой стороны, сначала Ягода, теперь Ежов… Кто знает, сколько продержался бы он, Власик, в кресле народного комиссара. Год, два, а потом к стенке? Вроде при Сталине спокойнее. Так что нечего лишний раз голову забивать мыслями, которым не суждено осуществиться. По крайней мере, в ближайшем будущем.

А в этот же предновогодний день всё ещё пребывавший в звании наркома Николай Иванович Ежов находился в тысяче с лишним километров к юго-западу от столицы, в кабинете одесского следователя Лыкова, по-хозяйски расположившись за его столом. Сам хозяин кабинета, потеющий от волнения, скромно примостился с другой стороны.

– А вы, товарищ Лыков, что же чай не пьёте? Он у вас вполне сносный.

Ежов отхлебнул из стакана, следом то же самое автоматически проделал и следователь, совсем не чувствуя вкуса крепко заваренного чая с лимоном. Его обонятельные и осязательные рецепторы мгновенно отнялись в тот самый момент, когда порог кабинета переступил народный комиссар внутренних дел СССР.

Ежов отложил в сторону письменные показания Кузнецова и лиц, причастных к конфликту в кафе «Гиацинт», и задумчиво побарабанил пальцами по поверхности стола, которая ввиду небольшого роста гостя приходилась ему по грудь.

– Кузнецов, значит… Хм, решил фамилию поменять. Думал, не найдём. – Снова барабанная дробь, которую побледневший от собственной смелости следователь отважился прервать негромким покашливанием.

– Что? – вышел из задумчивости Ежов.

– Виноват, товарищ народный комиссар, могу я узнать, чем вас так заинтересовала персона этого Кузнецова?

– Много будете знать, товарищ Лыков, скоро состаритесь. Вы его по уголовке вели, а тут дело о государственной измене. И не Кузнецов он никакой, Сорокин его настоящая фамилия. Да и подготовка у него – будь здоров! Как это он вам дался, а? Неужто даже не предпринял попытки к бегству?

– Так ведь под стволами его брали, несколько человек, тут особо не развернёшься хоть с какой подготовкой.

– Это правильно, с ним только так и можно было, хвалю за бдительность… Так, выходит, сейчас он отбывает наказание в Коми?

– Так точно, в одном из лагерей Ухтпечлага, у Мороза.

– Мороз знает своё дело, – хмыкнул Ежов. – У него не забалуешь, да и бежать оттуда врагу не пожелаешь. Тем более зимой. – И вновь пальцами по столу, словно барабанная дробь перед казнью.

– Товарищ народный комиссар, нам тут ещё кое-что удалось выяснить, – сглотнув ком, выдавил из себя следователь.

– Ну, говорите.

– В общем, этот Кузнецов… то есть Сорокин, как мы считаем, и есть тот самый загадочный мститель, который в одиночку расправился с бандой Лёвы Шаца. Вы наверняка слышали об этом случае.

– Да, что-то слышал. Я же говорил, что у этого типа та ещё подготовка, – как-то самодовольно хмыкнул нарком. – Интересно, что они не поделили?

– Вроде московские блатные приехали с заказом на Куз… простите, Сорокина, что-то он ещё, видно, в столице с ними не поделил. Тот, которому удалось выжить, тяжелораненый Микитько, сам толком не знает подробностей. Да и слаб очень, врачи не рекомендовали его долго допрашивать. Пока знаем, что приехали двое, сами, наверное, мараться не захотели, искали человека, который согласится на мокрое дело. Согласился некто Червонец на свою голову – его тело было найдено в канаве. Той же ночью один из московских появился у них на малине и устроил бойню. Но лица его под шляпой ни хозяйке малины, которую нападавший почему-то оставил в живых, ни раненому толком разглядеть не удалось. Только одежда одного из столичных. А вскоре тела московских гастролёров нашёл сантехнический работник, когда проверял забившийся канализационный люк. На одном из покойных как раз не было верхней одежды, тут мы и смикитили, что Сорокин, видно, позаимствовал плащ и шляпу и под видом московского уголовника устроил бойню на малине.

– Хитрый ход, – покачал головой нарком и будто себе под нос добавил: – Быстро он адаптировался в нашем времени…

Следователь не понял, что имел в виду Ежов, но предпочёл промолчать. Спросит – ответим, а лишний раз со своими вопросами к таким людям лучше не лезть.

– Что ж, спасибо, товарищ Лыков, вы очень помогли следствию. Теперь мы знаем, где искать этого махрового антисоветчика. Если вы не против, я его личное дело конфискую. Расписаться где-то нужно?

– Нет-нет, ни к чему…

– Тогда всего хорошего, удачи по службе.

Пожав потную ладонь следователя, нарком вышел из кабинета. Оставшись один, Лыков выплеснул остатки чая на пол, вытащил из сейфа початую бутыль коньяка и трясущейся рукой налил полный стакан.

– Господи помилуй, – перекрестился атеист Лыков и одним махом влил в себя содержимое стакана. Плюхнулся на стул и сидел так несколько минут, пока его не вывел из транса осторожный стук в дверь. – Кто?

Дверь с лёгким скрипом приоткрылась, и в проёме показалась голова капитана Шигина. Затем в кабинет втянулось всё тело милиционера.

– Товарищ майор, прошу прощения за любопытство, дюже узнать интересно, с чего это к нам сам народный комиссар приезжал?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – повторил Лыков недавно услышанную из уст Ежова поговорку.

Когда капитан исчез, следователь долил в стакан остатки коньяка из бутылки, выпил уже с чувством – руки больше не дрожали. Откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и закурил неизменные одесские «Сальве».

«Новый год, напьюсь сегодня, и пусть моя орёт, как умалишённая, – думал он, пуская вверх клубы ароматного дыма. – Плохо, правда, что завтра опять тащиться на работу. Больным, что ли, сказаться?.. Кстати, обещал сыну подарить на Новый год альбом для марок, как его… кляссер и до сих пор не купил. Надо Шигину сказать, чтобы послал кого-нибудь в магазин канцелярских принадлежностей, пусть возьмут что-нибудь поприличнее. А жене по пути духи купят. Она, кажется, предпочитает «Красную Москву». А о приезде Ежова своей Басе ничего не скажу. Баба, растреплет подругам-жидовкам в один момент».

* * *

В последующие несколько дней ничего примечательного не происходило. А 29 декабря наш отряд всколыхнула новость: капитан Северцев арестован по обвинению в государственной измене. Временное командование нашим отрядом перекладывается на сержанта Мотыля, который явно пребывал в растерянности. Он ещё в первый день подменки что-то провякал ворам насчёт работы, но был послан далеко и надолго. Вернее, вся блатная пятёрка «отрицал» как один сказалась больной, потребовав фельдшера и дальнейшего перемещения в больничку. Сержанту заниматься ими оказалось некогда, нужно было конвоировать осуждённых на строительство вышки, отправить же симулянтов в карцер у него оказалась кишка тонка. Тем более что по негласному распоряжению свыше практически во всех лагерях СССР к уголовникам было куда более мягкое отношение, чем к политическим. Уж это-то я прекрасно помнил из всяких исторических мемуаров, которые мне когда-то довелось прочитать. Да и за время нахождения в этом мире, скитаясь по СИЗО и лагерям, я успел подметить данный факт.

Пользуясь сложившейся ситуацией, воры полностью взяли отряд под свой контроль и устроились по-королевски. Моментально навели контакты с ворами из других бараков, которым их отрядные давно уже вверили управление зэками, практически самоустранившись.

Вечером, приходя со смены – выходные зэкам не полагались, – видел, как в воровском углу авторитеты, собравшись с нескольких бараков, льют в себя чифирь или даже что-то покрепче, закусывают сухарями, иногда даже с кусочками сала, играют в карты или вообще от скуки достают кого-нибудь из сидельцев. Чушок Витя им уже стал неинтересен, разве что поиметь его вместо бабы, так они переключились на политических. Особенно доставалось щуплому тихому Арсению Львовичу, на воле прежде служившему в ростовской заготконторе и которого сдал коллега. Мол, высказывал сомнения, что коммунистическая партия большевиков приведёт советский народ в светлое будущее. Арсений Львович это отрицал и на суде каялся, как он рассказывал, и нам утверждал, что ничего такого не говорил. Многие ему верили, особенно те, кто и сам себя считал безвинно осуждённым. Я тоже склонялся к варианту о поклёпе, не иначе заготконторский стукач с этого что-то поимел, возможно, занял освободившееся место, поскольку ходил у Львовича в подчинённых.

Как бы там ни было, обвинённый в антисоветской пропаганде тридцатидевятилетний скромный служащий и отец двоих детей – десяти и двенадцати лет – получил по приговору тройки 8 лет исправительных лагерей. Пахал он на «нефтянке», а теперь вдобавок стал объектом издевательств со стороны урок. Неизвестно, за что его так невзлюбило ворьё, но иной раз уголовники не отпускали его до утра, когда уже нужно было вставать и собираться на очередную смену. Больше всего авторитетам и их прихвостням нравилось заставлять несчастного стоять в углу по стойке смирно и каждый час бить тарелкой о тарелку, имитируя напольные часы. Чтобы не сбивался, вручили ему где-то раздобытый «брегет» на вид полувековой давности, с треснувшим стеклом циферблата. Мало того что не высыпался сам зэк, так вдобавок и мы порой просыпались от очередного тарелочного грохота. Что касается урок, то они расходились по баракам и укладывались почивать с рассветом, кемаря практически до обеда, хотя, если не было желания тащиться в столовую и есть тамошнюю бурду, случалось, спали до вечера.

Закончилось всё тем, что 5 января Арсений Львович сломался. А если точнее, не выдержал и замастырил – оттяпал себе полладони.

– Надумал он себе большой палец отрубить, чтобы его, может, по инвалидности освободили, а тюкнул по кости, – рассказывал мне один из работавших с ним на заимке политических. – Не иначе зажмурился, когда топором замахивался, и пол-ладони напрочь. В больничку положили пока. Как думаешь, засудят его теперь?

Я пожал плечами. Скорее всего, накинут срок как «саморубу». И ведь виной тому во многом не только тяжёлые условия работы, но и эти самые уголовники, заставлявшие его ночи напролёт изображать напольные часы.

Что, надо было заступиться? Ага, вот это в уголовной среде самое распоследнее дело. Здесь действует неписаное правило: каждый отвечает за себя. Если ты, конечно, не вор в законе, как Туз. Ещё в той жизни знакомый рассказывал, что, проявив жалость к сокамернику, можно нарваться на серьёзные неприятности и необходимость отвечать перед смотрящим или сходняком. Поэтому я и не рыпался. Если бы дошло до открытого столкновения, этих, жрущих и пьющих в своём блатном углу, я, скорее всего, раскидал бы. Хоть я и отощал за время отсидки, но в общем-то физические кондиции при мне, не говоря уже о технике. Однако потом настало бы время кровной мести, и рассчитывать на помощь политических было глупо. Эти, словно безмолвные рабы на галерах, готовы по команде идти на заклание, себя-то защитить не в состоянии. Моя задача – продержаться весь отпущенный мне здесь срок, а если повезёт, выйду на свободу раньше по какой-нибудь амнистии или за примерное поведение. А может, и не повезёт, и вообще здесь сгнию. Но с таким настроением здесь делать нечего. Такие вот депрессивные первым делом откидывают коньки.

А вообще грела мысль о побеге. Как покинуть пределы лагеря? Да очень просто – примкнуть к команде «нефтяников». Но я умом понимал, что такая затея обречена на провал. Куда бежать, если вокруг на сотни километров замороженная тайга! Не с голоду сдохнешь, так замёрзнешь. А ещё, слышал, местные оленеводы, или кто они там, настропалились сдавать властям беглецов за определённую сумму. Этакие охотники за головами, ковбои недоделанные.

Нет, понятно, если ловят уголовников, им-то самое место в зоне, а если на рывок пошёл политический, которому невмоготу тянуть срок по доносу? А тут тебя какой-нибудь охотник берёт на мушку и конвоирует в ближайшее отделение милиции, километров за пятьдесят, чтобы сдать с рук на руки и получить вознаграждение. Обидно, однако.

А между тем как-то незаметно наступил новый, 1938 год. По этому случаю в лагерном клубе устроили праздничный концерт художественной самодеятельности. Выступали как зэки, так и члены семей администрации лагеря, а также вольнонаёмные. Клуб был рассчитан на триста мест, понятно, всё население ИТЛ сюда при всём желании не поместилось бы. Однако немалая часть зэков практически безвылазно пропадала в тайге, осваивая новые месторождения нефти, угля, радона и прочих полезных ископаемых.

Запомнилось выступление какого-то Михаила Названова, которого конферансье объявил артистом Московского художественного театра. Названов весьма экспрессивно прочитал монолог Иванова из одноимённого произведения Чехова. Символично звучали строки: «Нехороший, жалкий и ничтожный я человек. Надо быть тоже жалким, истасканным, испитым, как Паша, чтобы ещё любить меня и уважать. Как я себя презираю, боже мой! Как глубоко ненавижу я свой голос, свои шаги, свои руки, эту одежду, свои мысли. Ну, не смешно ли, не обидно ли? Ещё года нет, как был здоров и силён, был бодр, неутомим, горяч, работал этими самыми руками, говорил так, что трогал до слёз даже невежд, умел плакать, когда видел горе, возмущался, когда встречал зло. Я знал, что такое вдохновение, знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим столом или тешишь свой ум мечтами. Я веровал, в будущее глядел, как в глаза родной матери… А теперь – о боже мой! – утомился, не верю, в безделье провожу дни и ночи. Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги. Имение идёт прахом, леса трещат под топором…»

Да уж, и впрямь «леса трещат под топором», учитывая, как вырубается вокруг вековая тайга, чтобы пустить человека к своим несметным залежам. А в целом концерт мне понравился. Не намного хуже, чем было на мероприятии в Одессе с моим участием. К тому же хоть какая-то отдушина в серых лагерных буднях, если не считать моих бесед в столярном цехе. Всё-таки отец Илларион оказался на редкость интересным и начитанным человеком.

– Откуда я знаком с трудами Толстого, Достоевского и прочих классиков русской литературы? – переспросил он как-то меня во время очередного диалога, который всё же скорее можно отнести к монологу, потому что я ограничивался редкими и короткими вопросами. – У нас при монастыре была библиотека, в которой, как это ни странно звучит, имелись и светские сочинения. Настоятель в общем-то придерживался прогрессивных взглядов, и, возможно, такие издания появились там с его ведома, но я обнаружил эти книги в самом глухом углу, причём почти новые. Ещё удивился: как это, отречённый от церкви Толстой – да в монастырской библиотеке! Читал украдкой, закрываясь в библиотеке на несколько часов, порой и о пище телесной забывая, и только на службу успевая бегать. По мне, так в Достоевском больше бесов, чем в каком другом писателе. Недаром и роман у него есть под названием «Бесы», хотя там всё подаётся в несколько иносказательном виде.

Такой вот батюшка, который ещё умудрился как-то заговорить занывший зуб простой молитвой, приложив к моей щеке свою тёплую ладонь. Как тут не поверить в силы небесные?!

– А ты крещёный? – спросил меня однажды отец Илларион.

– Да, только не с младенчества.

Это было правдой, при отце-офицере, без пяти минут коммунисте, крестить новорождённого было плохой идеей, хотя бабушка и настаивала. Крестился я уже в армии, таинство совершил наш батальонный батюшка, отец Филарет, окунув помимо меня в холодные воды Аргуна ещё двоих ребят.

– А крест носишь?

– Был у меня на шнурке серебряный образок с Георгием Победоносцем, ещё в СИЗО конфисковали.

– Тогда держи. – Запустив руку куда-то в недра ватника, он извлёк оттуда простенький, но с любовью вырезанный деревянный крестик на обычном шнурке. – Носи и веруй, что Господь не оставит тебя в скитаниях твоих.

– Спасибо, отец Илларион! – от всего сердца поблагодарил я, надевая распятие.

К середине января я уже более-менее вжился в лагерную действительность. Исподволь посещала мысль, что не так уж и плохо оттянуть весь срок таким макаром, работая грузчиком при ремзаводе и общаясь с интересными собеседниками – отцом Илларионом и Олегом Волковым. Но оказалось, урки обо мне помнили и были в курсе моего времяпрепровождения. Наверное, кто-то из наших проболтался, из тех, с кем я выходил на смену.

– А ты, слухи ходят, с попом спелся? – заявил мне однажды Туз, ковыряя спичкой в зубах.

– Почему сразу спелся? – осторожно возразил я. – Захаживаю к нему в столярку, общаемся. Чего ж не пообщаться с умным человеком…

– А мы, значит, тебя не устраиваем, умишком не доросли, – скорее констатировал, чем спросил урка.

М-да, как-то я поторопился с ответом, этим ребятишкам только дай повод прицепиться к любому неосторожно сказанному слову. А в следующий миг меня затопила злость и к себе, и к Тузу, и вообще ко всем блатным, кучкующимся в нашем бараке. Какого хера я тут перед ними прогибаюсь?! В Бутырке не испугался блатарей сразу поставить на место, что ж тут-то, очко заиграло? Потому что их больше, ежели тот же Туз клич кинет по баракам и всем скопом они меня уделают? И сколько так терпеть? Дальше-то, почуяв слабину, они только больше наседать станут. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас», – пел когда-то Макар. И хотя с его последними высказываниями после 2014-го я не всегда согласен, в песнях он частенько выдавал умные мысли.

– Слушай, Туз, у вас свои интересы, у меня свои, – стараясь говорить ровно, ответил я. – Я к вам не лезу, и вы меня не трогайте.

– А то что? – вроде как лениво поинтересовался урка, не вынимая спичку изо рта.

– Плохо будет.

И, ничего более не говоря, я отправился к своей шконке. К слову, науськанный рассказом Иллариона, я взял в лагерной библиотеке «Войну и мир», которые в прежней жизни так и не удосужился прочитать полностью, и сейчас намеревался продолжить чтение с заложенной накануне вечером третьей главы.

«Вечер Анны Павловны был пущен. Веретёна с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, – красавица княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем – Мортемар и Анна Павловна…»

Всё-таки слабовата лампочка, всего одна на весь барак, так через месяц и зрения можно лишиться. Хорошо бы скоммуниздить где-нибудь индивидуальную керосинку. Керосин в мастерских имелся, у меня там завязались неплохие отношения с мастером Семочко, уж бутылку он может отлить. Семочко ещё недавно был зэком, сев якобы за вредительство на производстве, но минувшей осенью вышло ему послабление, и он получил свободу. Однако уезжать отсюда по какой-то причине не захотел, остался на заводе вольнонаёмным. И не он один, кстати, по слухам, таковых было ещё несколько человек. Ну а что, нет у людей семьи, ехать не к кому, а тут вроде как и привыкли. У Семочко жена и дочь погибли во время его отсидки в Ухтпечлаге, утонули в Чёрном море на напоровшемся на подводные камни теплоходе, а с ними ещё под сотню человек. Тела так и не нашли, так что даже съездить на могилки поклониться некуда.

Тут ещё доморощенный поэт надрывался перед уголовниками, зарабатывая лишний кусок сухаря с парой глотков чифиря. Да и то не факт, что обломится. Прознали урки, что в наш этап рифмоплёт затесался, Костя Ерохин, который в прежней жизни в многотиражку стихи пописывал, и стали его доводить требованиями сочинить что-нибудь о тяготах жизни в неволе. Пообещали не бить, а иногда даже и подкармливать. На его месте, наверное, согласился бы любой, вот и сейчас Костя декламировал свой очередной опус. Причём декламировал с чувством, напоминая когда-то виденное в хронике выступление Андрея Вознесенского.

Хрипло лаяли собаки,

Скаля жёлтые клыки.

Нас загнали в автозаки,

Чушки, воры, мужики…

Нынче всех мастей в избытке.

Пёстрым выдался этап.

Позади допросы, пытки…

Человек, конечно, слаб —

Всё подпишет, коли надо

Это будет следаку,

Лишь бы вырваться из ада,

Когда лучше – ствол к виску.

Трое суток в спецвагоне.

Вот и лагерь – дом родной.

На рывок уйдёшь – догонят,

Здесь обученный конвой.

Вертухаи – словно звери,

Забор с проволкой внатяг…

Это, братцы, Крайний Север,

Он не любит доходяг…

Конечно, насчёт Крайнего Севера Костя немного загнул, но в целом сюжет в тему. Во всяком случае, уркам стихи понравились, и довольный рифмоплёт уселся хлебать чифирь с сухарём вприкуску.

После короткой словесной перепалки с Тузом я предполагал, что уже этой ночью со мной могут устроить разборки. Поэтому практически до утра не сомкнул глаз, готовый в любой момент вступить в схватку. Уверенности придавал спрятанный под подушкой самодельный кастет. Форму я сделал из влажного песка, кусок свинца спёр в ремонтном цехе, расплавил его на маленьком костерке в жестяной банке и залил в форму… Не говоря, зачем мне это нужно, попросил у Семочко на час-другой круглый напильник, с его помощью обработал все закругления – и кастет готов! Мало ли что может случиться, в зоне всегда приходится быть настороже, даже если у тебя внешне ровные отношения с лагерными авторитетами. А учитывая последние события, наличие хоть какого-то холодного оружия весьма кстати.

Можно, конечно, использовать и совок с кочергой, стоявшие возле печки, но до них ещё нужно добежать, и не факт, что такая возможность представится.

Я почесал руку. Тряпки, которые призваны нам заменять матрасы и одеяла, равно как и подушки, по консистенции больше похожие на валуны непонятного цвета, мы получили под лейблом «постельное бельё», причём, как уверял нас завхоз, после санобработки. Наверное, санобработка была так себе, потому что утром мы обнаруживали на себе свежие покраснения. Сосали клопы кровь безболезненно, но потом эти ранки чесались. Хорошо ещё, что вши здесь, в отличие от других лагерей, были редкостью, так как по приказу Мороза в каждом отряде имелась ручная машинка для стрижки волос.

Лучше всего получалось стричь у зэка по фамилии Исайкин, который и на воле работал парикмахером, поэтому с выбором ответственного лица не мучились. Яков Семёнович жил в посёлке Коминтерново, в полусотне километров от Одессы, и прибыл с нашим, одесским этапом. Впаяли ему 10 лет за покушение на жизнь партийного работника. Как он сам рассказывал, пришёл к нему стричься и бриться недавно назначенный глава посёлка. Да больно уж дёрганым и разговорчивым оказался клиент, не сиделось ему спокойно. Вот и порезал его случайно Яков Семёнович, когда брил. Неглубоко, но кровило изрядно.

– Побежал жаловаться на меня, якобы я хотел его зарезать, – сокрушался мастер ножниц и бритвы. – Я следователю говорю: «Таки вы наплюйте ему в глаза. Сам он виноват. Это поц без стыда и совести!» Да где там, попал в жернова.

Как бы то ни было, в эту ночь урки не стали на меня наезжать, и под утро, когда барак уже дрых в полном составе, за исключением подкидывавшего дрова в печь Митяя, я тоже задремал. Вроде только закрыл глаза – а уже команда дневального: «Подъём!» Туз с Меченым, впрочем, продолжали «давить массу», как говорили у нас в армии. Вот уже вторую неделю они прикидывались больными, и сержант явно на них махнул рукой, предпочитая не связываться с уголовным элементом.

«Что же мне теперь, каждую ночь вот так не спать? – думал я, в лёгкой прострации, словно сомнамбула, двигаясь от столовой к ремзаводу. – И надолго меня хватит? В сменку подежурить никого не попросишь – ни политических, ни, тем более, уголовников, которые под Тузом и Меченым ходят».

От отца Иллариона не укрылось моё состояние, когда я заглянул в столярку погреться. На улице сегодня было особенно морозно, градусов двадцать пять ниже нуля, а в столярном цехе бойко горела печка, обложенная на всякий случай кирпичами, которые тоже неплохо нагревались, отдавая тепло окружающему пространству.

– Что стряслось, Клим? – спросил священник, не отрываясь от работы.

– Да нет, нормально всё, отец Илларион…

– А я вижу, что терзает тебя что-то. Скажи – легче станет.

И словно какую-то пробку выдернул старик. Слова из меня полились сами собой. Нет, всю свою историю, конечно, я не рассказал, ни к чему впутывать батюшку в такие дела, если уж я решил до последнего выдавать себя за Клима Кузнецова. А вот о разговоре с Тузом, в котором упоминался отец Илларион, и последующей затем бессонной ночи покаялся.

– Не переживай, – успокоил меня собеседник.

– Да я особо и не переживаю.

– Переживаешь, я же вижу, – скупо улыбнулся священник. – А если бы перед сном вчера помолился, Господь тебя утешил бы. Молитву знаешь хотя бы одну?

– Отче наш, иже еси на небеси…

– Хорошая молитва. Но для успокоения лучше читать вот это: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобой: благословенна Ты в жёнах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, присноблаженную и пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем. Аминь».

– Эдак я с первого раза и не запомню.

– А я на листочке сегодня вечером начеркаю тебе карандашиком, а завтра поутру отдам.

Так и договорились. Перед сном, раз не помнил молитву от батюшки, про себя прочитал знакомую «Отче наш». А в сновидениях своих я увидел отца Иллариона. Сидит тот будто на пенёчке, смотрит на меня и грустно так улыбается. Хочу к нему подойти, а ноги не слушаются. А батюшка, посидев, встаёт, осеняет меня крестным знамением, поворачивается и медленно уходит. И я не могу сдвинуться с места, ноги будто приросли, и такая печаль меня обуяла, что хоть в петлю лезь. А силуэт священника так и растаял в тумане…

Наутро решил рассказать батюшке свой сон, может, объяснит, к чему это было. Однако, появившись на ремзаводе, даже ещё не дойдя до столярки, я увидел выходящего мне навстречу Олега Волкова. Глаза его были опухшими, словно он плакал, а губы дрожали. И будто ножом по сердцу резануло.

– Что случилось?!

– Отца… Отца Иллариона ночью убили.

На какой-то миг я оцепенел, оглох и онемел. В глазах потемнело, колени подогнулись, и я опёрся рукой о холодный кирпич стены. Глубоко вдохнул в себя морозный воздух, немного прочистивший мозги.

– Кто? – выдавил я из себя.

– Сам не видел, но говорят, ваши верховодили – Туз и Меченый. А было несколько человек.

– Ясно… Как это было, знаешь?

– Опять же, по слухам. Вроде вывели на мороз раздетого до подштанников и босого, облили из ведра холодной водой. А Туз якобы смеялся, мол, вот тебе наше воровское крещение, батюшка, благословляем. Так и оставили стоять, не давая с места сдвинуться, пока не окоченел. Уркам всё можно, это мы, политические, прав не имеем. Их же и не сдаст никто, кому охота проблемы иметь. А я вот увижу Мороза и расскажу, как всё было. Может, и не сделает ничего, или даже мне хуже будет, но совесть моя останется чиста.

Я обессиленно сел на металлическую балку, не обращая внимания на трещавший мороз, которого даже не чувствовал. Сидел так неизвестно сколько времени, которое спрессовалось для меня в одну тягучую субстанцию, пока Олег не тронул осторожно за плечо:

– Клим, зайди в столярку, погрейся. Я там чай заварил, без сахара, правда…

– Извини, сначала нужно одно дело сделать. Где сейчас тело батюшки?

– В мёртвом бараке. Это…

– Знаю, спасибо.

– Эй, ты куда? – окликнул меня Сеня Говорков с моего этапа, тоже припаханный в грузчики.

– Я скоро, – отмахнулся не оборачиваясь.

Мёртвый барак представлял собой небольшое деревянное строение на отшибе лагеря, куда складировались трупы умерших. Заведовал им старик лет семидесяти, по фамилии Корешков, из зэков, который уже и забыл, сколько сидит, в Чибью его перевели в начале 1930-х из Красноярского края. Это был однорукий инвалид, непригодный к валке леса и другим работам, связанным с физической нагрузкой, вот и определили его в морг.

– Отец Илларион? А как же, привезли его с утра, скоро должен врач прийти, составить заключение, – прошамкал Корешков, сидевший за столом в предбаннике морга возле весело горевшей буржуйки. – Жалко батюшку, хороший был человек, говорят, воры его замучили. Привезли его в одних подштанниках, а они в ледяной корке. И за что, спрашивается?! Спасу от них нет, от воров-то…

– Могу я посмотреть на тело?

– На кой тебе?

– Мне нужно.

– Да смотри, жалко, что ли… Только какой интерес на мёртвых смотреть? Они оттого живее не станут. Ладно бы роднёй ты ему приходился, а так что ж…

Под бормотания Корешкова, взявшего керосиновую лампу, мы зашли в мертвецкую, где на полках лежало несколько трупов в исподнем. Не иначе, из тайги привезли работяг, не выдержавших работы на износ, а захоронить ещё не успели.

– Вот он, – подсветил сторож.

Отец Илларион в посмертии казался ещё более маленьким и сухоньким, чем при жизни. В бороде всё ещё отсвечивали ледышки, которые так и не растаяли в мёртвом бараке. Подштанники, так и есть, в ледяной корке. Выходит, и впрямь водой обливали. Неужто всё это из-за меня? Проучили таким образом, выходит, чтобы понты не кидал… Ну ладно, за мной не заржавеет.

Снова меня затопила ненависть. Но, пока шёл к своему бараку, немного пришёл в себя. Однако это не изменило моих планов, просто я просчитал, как буду действовать, решив, что не стану тратить время на разговоры. Толкнув дверь барака, не разуваясь, двинулся к воровскому углу, держа правую руку в кармане, на ощупь вдевая пальцы в отверстия кастета.

Урки уже проснулись, хотя иногда могли дрыхнуть и до обеда. Мало того, они в данный момент занимались не чем иным, как насильничали несчастного Витюшу, которому Туз уже успел дать погоняло Верка. Под смешки и унизительные комментарии остальных подонков в данный момент нашего чушка имел в задний проход Меченый, аж покряхтывающий от удовольствия. При этом остальные ещё хавали, видно, Митяй уже наловчился приносить им сюда из столовой еду. Эта сцена подняла во мне ещё одну волну ненависти, больше предыдущей. Нет уж, кастета вам будет мало, оприходую сучар кочергой.

Туз сидел лицом к проходу и, увидев меня, первым отставил в сторону миску с недоеденной перловкой, разбавленной кусочками сала. Начал подниматься, почуяв недоброе, тут-то ему и прилетело кочергой в челюсть. Бил, честно сказать, не со всей дури, в среднюю силу, но и этого хватило за глаза. «Законник», обливаясь кровью, рухнул как подкошенный. Наверняка сложный перелом и нескольких зубов точно недосчитается.

Меченый было дёрнулся, судорожно натягивая штаны, но тоже получил кочергой, только на этот раз уже в лоб. Впрочем, этого вполне хватило, чтобы мой соэтапник обмяк по примеру своего пахана, а его глаза тут же залило кровью из рассечённой раны. Однако черепушка вроде цела, хотя надо было бы проломить.

– Ты чё, падла! – завизжал Сапог, кидаясь на меня с заточкой.

Кочерга в умелых руках – инструмент универсальный. Потому удар снизу по тестикулам заставил урку сложиться пополам и с затяжным выдохом присоединиться на полу к подельникам. Не быть тебе, Сапог, отцом, после таких ударов причиндалы обычно всмятку.

Крест попытался улизнуть, но пинок вдогонку отправил его в короткий полёт на дощатый настил пола. Попинал немного, пару раз заехал кочергой по бокам, затем, оставив его лежать стонущим на полу, повернулся к Сиплому и Клыку, которые от греха подальше забились в угол. Витюша уже уполз к своей шконке, под которой обычно спал, и оттуда испуганно поглядывал в нашу сторону. Гнев уже прошёл, в душе поселилась какая-то пустота. От прежнего желания прикончить всю эту мразь почти ничего не осталось. Они и так получили неплохо, вон, всё ещё в отключке, только Сапог тихо стонет, держась за промежность.

– Клим, я говорил Тузу, чтобы не трогал попа, – провякал Клык.

Я ответил презрительным взглядом и отправился на выход. Через двадцать минут я находился на рабочем месте, упорно игнорируя вопросы компаньонов, куда я отлучался. Только Олегу рассказал, как было дело. А под вечер он извлёк из какого-то тайника склянку чистого медицинского спирта, наполовину разбавил в гранёном стакане водой и предложил помянуть раба Божьего Иллариона. Я выпил первым, не чувствуя градусов, механически зажевал зачерствевшей коркой хлеба. Странно, что за мной ещё не пришли ни воры, желающие отомстить за подельников, ни конвой, готовый упрятать меня в карцер. Но в том, что последствия будут, я не сомневался.

Глава 12

Они и были. Но не сразу. Вернувшись вечером в барак, я узнал, что Туз в больничке с двойным переломом челюсти и отсутствием зубов с левой стороны. Что интересно, меня не сдали. Сам-то Туз, понятно, мог только мычать. А вот Клык и Крест, которые помогли очухавшемуся вору доковылять до санчасти, сказали, что урка неудачно упал, поскользнувшись на заледенелом крыльце. Версия была принята, хотя, как я догадываюсь, с существенной долей сомнения. В итоге Туз оказался на постельном режиме, пару недель теперь, думается, точно отдохнёт под присмотром лекаря.

Лёг на больничную лежанку и Сапог со своей опухшей мошонкой. Меченый дохромал сам, ему на лоб наложили несколько швов и отпустили с Богом. Что касается Креста, то этот шланг отделался синяками и ушибами. Вся эта шатия-братия сидела в своём углу, тихо о чём-то перешёптываясь. Не иначе, обсуждали сложившуюся ситуацию. Мне было всё равно, я могу и против десятка воров выйти, лишь бы подло в спину не ткнули заточкой. А с них станется… Печально, что в эту кодлу затесался и Федька Клык, с которым у меня в принципе сложились неплохие отношения. Что ж, если на кону окажется моя жизнь, это уже не будет иметь значения.

– По лагерю слухи ходят, что это ты Туза покалечил, – сказал мне на следующий день Олег.

– Пусть ходят, – безразлично отмахнулся я, греясь у печурки. – Жалко, что не убил.

– Не боишься мести воров? – продолжал гнуть своё Волков.

Боюсь ли я мести воров? Хороший вопрос… Тут ведь помимо Туза авторитетов хватало, вон тот же Ваня Стальной, который вроде скорешился с «законником», и пару раз я видел его в нашем бараке, хотя и Туз нередко куда-то пропадал, вероятно, шастал к таким же уркам. И если они кинут клич и подтянут всех блатных, можно заказывать панихиду. А уж как уголовники расправляются с теми, кто просто рискнёт им что-то возразить, а не то что силу показать, за время пребывания здесь я был наслышан.

Например, не хочешь отдавать вору свою посылку – можешь запросто лишиться глаза. А ещё тебя без твоего ведома легко могут проиграть в карты. И твой новый «хозяин» может сделать с тобой всё, что ему взбредёт в голову. Хоть снова на тебя в карты сыграть, хоть сделать из тебя чушка, избивать тебя, когда вздумается, отбирать пайку… На моих глазах одного бедолагу засунули головой в стоявшую в коридоре бочку, куда сливались нечистоты. Они ещё не успели замёрзнуть, так что я не позавидовал несчастному. Кто-то, конечно, сопротивляется до последнего, но эти последние силы, как правило, быстро заканчиваются. И ты либо становишься беспрекословным рабом блатного, либо выбираешь смерть. Я даже не хотел себя представлять на этом месте.

А спустя пару дней я получил посылку от Вари. После шмона вертухаев от неё хорошо если осталась половина, но и то неплохо. Сухари, шматок сала и пять пачек папиросных гильз «Сальве» сделали мою жизнь ярче. Впрочем, не только мою, я решил подкормить самых доходяг с нашего этапа, которые пахали на разработке нефтяных месторождений. Лагерная администрация с какого-то перепугу без всяких объяснений снизила нормы пайков, что даже у обычно немых политических вызвало возмущение. Им-то как раз требовалось лучше питаться, они тратили калории на работах больше, чем получали с едой, тогда как блатные ничего не делали да ещё отбирали посылки, с которых неплохо харчевались.

Свой паёк получил и Лёва Лерман, за месяц на разработках превратившийся в бесплотную тень. Самодельным ножом, который арендовал у Олега в столярке, я тонкими ломтиками нарезал белое с розовыми прослойками сало, положил три ломтика на сухарик и протянул бывшему учителю.

– Что вы, не стоит, – чуть ли не шёпотом попробовал отказаться интеллигент.

– Бери, говорю, а то скоро совсем коньки откинешь, – настаивал я.

Тот сопротивлялся недолго. Прежде чем отправить сухарь с салом в рот, долго рассматривал нехитрую снедь, затем всё же решился, откусил половину расшатанными зубами, почмокал, словно пробуя на вкус, блаженно прищурился, и из его левого глаза по небритой щеке скатилась слеза. Вторую половину сухаря с салом он жевал несколько минут.

– Спасибо, я уже и забыл вкус настоящего сала, – поблагодарил меня Лерман, облизывая пальцы.

После того как всё раздал самым нуждающимся, один сухарь с парой ломтиков сала прикроил для себя. Благотворительность – вещь хорошая, только и о себе забывать не стоит. Жевал и незаметно косился в сторону воровского угла, откуда недобро зыркали урки.

Но самое главное, что к посылке было приложено письмо, которое пусть и перлюстрировали, поскольку конверт оказался вскрыт, но не изъяли. И там было маленькое чёрно-белое фото, с которого на меня глядело строгое лицо Вари. Фотокарточку я рассматривал несколько минут, вспоминая проведённое рядом с девушкой время, а затем спрятал за пазуху и принялся читать письмо. Варя писала, что после моего ареста в жизни порта ничего особенно не изменилось, что и докеры, и начальство порта вспоминают меня добрым словом, особенно мои музыкальные экзерсисы. Писала, что скучает, вспоминает, как я провожал её домой, как сидели в кафе, как я защитил её честь… Эти строки меня особенно тронули. Выходит, не только она запала мне в душу, но и я ей небезразличен! Чёрт, как же не вовремя я угодил в лагерь, глядишь, сейчас бы уже вовсю встречались…

«А там и в загс, так, что ли? – оборвал я сам себя. – Забыл, что находился в бегах и был на волосок от гибели? Ты не мог осесть в одном месте и создать семью, потому что тебе нужно было постоянно менять дислокацию, ведь по твоему следу идут ищейки Ежова. Так что не окажись я в лагере, всё равно пришлось бы заметать следы, и кто знает, может, я сумел бы уже проникнуть на судно, идущее за границу. Был бы сейчас в какой-нибудь Турции, а оттуда можно махнуть хоть куда».

Мне даже показалось, что от листка бумаги ещё исходил лёгкий аромат сирени – духов, которыми пользовалась Варя. Письмо я аккуратно свернул в несколько раз и спрятал во внутренний карман свой робы. Лежал на своей шконке, заложив руки за голову, смотрел в дощатый потолок, вслушиваясь в потрескивание дров в печурке, и было мне так хорошо, как не было ещё после того, как воры убили отца Иллариона. Посветлело на душе, хоть песни пой. Вот я и не выдержал, запел вполголоса:

Бьётся в тесной печурке огонь…

Остальные стали прислушиваться, и финал песни прошёл под общее молчание прежде гудевшего барака, где все как один превратились в преданного слушателя. Только закончил петь, как со всех сторон посыпались вопросы, мол, что за песня и кто автор?

Снова, как когда-то о «Тёмной ночи» и «Шаландах», заявил, что сочинил её мой знакомый, и меня также попросили спеть ещё раз. Просили политические, блатные же в своём углу играли в карты и делали вид, что им по барабану, что интересовало в данный момент весь барак, хотя я видел, что они прислушиваются к происходящему.

– Ладно, уговорили, – буркнул я, всем своим видом демонстрируя, что делаю одолжение.

Спел, теперь уже кое-кто даже подпевал, запомнив некоторые слова с первого раза. Затем меня спросили, что ещё интересного сочинил мой друг? Я сказал, мол, много чего, но уже хочу спать, да и вам, граждане осуждённые, не мешало бы выспаться перед завтрашней сменой.

А назавтра, не успел прийти на смену, Олег «обрадовал» меня новостью, от которой мне стало не по себе.

– Воры подписали тебе приговор, – хмуро буркнул Олег, лишь только я заглянул в столярку погреть ладони у буржуйки. – Не знаю подробностей, но информация точная.

– Твою ж мать! – невольно вырвалось у меня.

В глубине души я надеялся, что обойдётся без последствий, тем более прошло уже столько дней, а мне до сих пор никто не кинул предъявы. Наивный чукотский мальчик… Урки такого не забывают, это кровная месть, а я позволил себе поднять руку на авторитетного вора.

– Что будешь делать? – поинтересовался Олег, покосившись в сторону нового, молчаливого работника, которого прислали вместо погибшего священника сколачивать ящики.

– Что делать, что делать… Драться буду, что ещё остаётся! С собой хоть одного, да приберу… Слушай, а нельзя тут где-нибудь тесачком обзавестись? – спросил я, понизив голос.

– Эка махнул! Заточку могу подогнать, у меня тут заныкано, а тесак… Если только с Семочко поговорить?

– Точно, пойду в цех загляну, может, решим с ним вопрос, мужик он вроде нормальный.

Семочко был на месте, что-то объяснял относительно молодому заключённому-слесарю, зажавшему в тисках какую-то заготовку. Дождавшись, когда мастер освободится, отвёл его в сторону и объяснил свою просьбу.

– Что, в самом деле блатные тебя приговорили? – переспросил Семочко.

– Олегу я доверяю, он зря болтать не станет.

– М-м-м-да, здорово ты влип… – задумчиво протянул мастер, ухватив пятернёй небритый подбородок. – Я ведь, когда узнал, как ты воров на место поставил, даже порадовался. Они же совсем краёв не видят. Но и не удивлён, что они злобу на тебя затаили, отомстить решили. Хотя, имейся у них хоть капля чести, могли бы сначала вызвать на толковище и там при всех предъявить тебе претензии.

– Ну, ещё не вечер, может, и вызовут…

– Может, и вызовут, – согласился Семочко. – Но не факт. В любом случае я на твоей стороне, а потому твою просьбу уважу. Сегодня вечерком задержусь во время пересменки, поработаю над заказом.

– Спасибо, Петрович, должен буду.

– Ничего не должен, ты единственный на весь лагерь, кто не испугался против воров встать. Даже завидую немного, я бы так, наверное, не смог…

– Почему не смог бы? Припёрли бы к стенке – ещё как смог бы! Я же вижу, есть в тебе стержень, Петрович.

– Скажешь тоже, – махнул рукой Семочко, но было видно, что мои слова ему польстили.

Эту ночь я практически не спал, держа под подушкой наготове кастет и зажав в кулаке подаренный батюшкой деревянный крестик. На смену отправился таким квёлым, что стало ясно – долго я так не выдержу. Рано или поздно отрублюсь, и тогда урки смогут ко мне подобраться и сделать своё чёрное дело. Впору того же Клыка вызвать на откровенный разговор, может, расколется, кому поручено исполнить заказ…

«Дурак ты, Фима, – поставил я сам себя на место. – Клык, может, и не таит к тебе личной обиды, но он из воров, и этим всё сказано. Так что „оставь надежду, всяк сюда входящий", живи реалиями, а не мечтами».

На полпути из столовой к рабочему месту, когда я, едва переставляя ноги, немного отстал от пары товарищей-грузчиков, из-за угла вдруг выскочил какой-то щуплый мужичонка характерной еврейской наружности. Сначала он воровато огляделся, а затем схватил меня за рукавицу и принялся её трясти.

– Вы кто? – спросил я, безуспешно пытаясь выдернуть руку из вцепившихся в неё десяти пальцев.

– Ройзман, Марк Иосифович, восьмой отряд. Хотел выразить вам свою огромную благодарность.

Наконец мне удалось освободить руку, и Ройзман тоже натянул свои рукавицы – утренний морозец давал о себе знать.

– Что я вам хорошего сделал?

– Не только мне, но и другим представителям еврейской национальности нашего лагеря, над которыми издевался этот самый Туз. А вы его раз – и на больничную койку. Надеюсь, он ещё не скоро поправится.

– Ах вот оно что… И как же он над вами издевался?

– Да по-всякому. – Видно было, что говорил он уже без охоты. – Случалось, просто со своими подельниками отбирали еду, чай или курево. Хуже, когда били. Нас в отряде двое евреев – я и Петя Хирш, совсем ещё мальчик, его арестовали прямо в институте. Так вот Пете сломали пальцы левой руки только за то, что он отказался целовать Тузу ноги. А самым унизительным было…

– Ну?

– Самым унизительным было то, что они всей кодлой привязали меня и Петю к лавкам и мочились нам на лицо, приговаривая: «Вот вам, жидам, за то, что столько лет пили кровь русского народа». Да какую кровь я пил, я всю жизнь портным служил, мой отец был портным, дед обшивал самого Пал Палыча Гагарина, председателя Кабинета министров в правительстве Александра Второго Освободителя. А Петя?! Он вообще мальчик! Так что премного вам благодарен. А также передаю благодарность от других заключённых, которые ежедневно страдают от домогательств и унижений со стороны блатных. Мы с вами!

No pasaran, короче говоря. А на самом деле я уже жалел, что не добил Туза. Ведь выйдет, сука, из больнички, и начнёт заново гнобить людей. Глядишь, ещё злее будет. Конечно, за убийство меня лагерная охрана могла бы и самого к стенке поставить без суда и следствия, они ж тут все меж собой повязаны. Странно, что сейчас не трогают. Допускаю, когда Туз сможет говорить, он и расскажет им правду. С другой стороны, пальцы-то у него целые, мог бы и в письменном виде объясниться. Либо жаждет мести лично, этот вариант кажется наиболее вероятным.

– А, вот и ты! Идём, твой заказ готов. – Семочко, словно ждал меня, встретил на проходной предприятия. Завёл в свою каморку, открыл потайной ящик, вытащил оттуда тесак, изрядно смахивающий на мачете, с простой деревянной рукояткой. Но в ладонь она легла удобно. Я покрутил тесаком в воздухе, рубанул пару раз невидимого соперника, попробовал ногтем остроту лезвия. Хм, внушает уважение! – Сталь рессорная, заготовку для себя держал, – похвалился мастер. – Проволоку рубит только так. А вот ещё перевязь. Сделана просто, но удобная, можно носить тесак под одеждой.

Ого, и впрямь удобная перевязь из кожи грубой выделки! Приладив тесак на левом боку, подвигал рукой, сделал несколько наклонов. Ничего не мешает, хоть спать с ней ложись.

– Уважил, Петрович. Держи, – протянул я ему пачку «Сальве». – Бери, бери, время и силы потратил, я всё равно не курю, пропадут.

Насилу уговорил принять скромный дар взамен его подарка, который, вполне вероятно, ещё спасёт мне жизнь. Во всяком случае, я надеялся, что при смертельной опасности благодаря такому тесаку смогу если не напугать, то хотя бы покалечить нескольких противников. Учился я, правда, в своё время бою на ножах, с мечами и тесаками тренироваться как-то не доводилось, однако и урки, уверен, не такие уж и великие мастера боя с холодным оружием. Заточки – это да, знают, куда вонзать, чтобы с одного удара человек к Богу отправился. Лишь бы не пропустить такой удар исподтишка или во сне, особенно смертельный, это было бы крайне обидно.

На обед «шеф-повара» нынче сварганили рыбную похлёбку, где и рыбу-то можно было определить только по запаху, а вместо картошки плавали чуть ли не очистки, и слегка подкрашенный кипяток, как бы чай. Плюс по пайке хлеба на брата.

В глубине души мелькнула мысль, что, может, зря я раздал посылочку нуждающимся, благотворительность в моё время была хороша, когда даритель сам являлся достаточно преуспевающим человеком и мог от щедрот своих кинуть шубу с барского плеча. Меня же постоянно мучило чувство голода, организм хотел есть, а я, вместо того чтобы кинуть в топку сало с сухарями, практически всё раздал нашим доходягам. В следующий раз – если он будет, конечно, – схомячу всё сам… Блин, кого я обманываю? Опять ведь раздам, грёбаный бессребреник.

На выходе из столовой меня опять перехватили, теперь уже какой-то хмырь с цигаркой в зубах, которую он всё же вынул, чтобы пообщаться со мной. На его пальцах я разглядел наколотые бледно-синие буквы имени КОЛЯ.

– Слушай сюда, мне велено передать тебе на словах послание от наших воровских авторитетов.

– Ну так передавай, – стараясь не показать охватившего меня волнения, ответил я.

– В общем, сегодня вечером, сразу после смены, тебя ждут на толковище. В свой барак не заходи, ступай сразу к восьмому отряду, возле их барака с тобой перетрут, что да как. Если не придёшь, пеняй на себя. Всё. – Повернулся и потопал восвояси по заснеженной тропинке, в качественных валенках, между прочим.

Мне бы валенки тоже не помешали и шапка приличная, а то приходится под кепкой вязать своего рода бандану из куска материи, иначе останешься без ушей. Хорошо хоть, рукавицы выдали, в противном случае много бы я наработал голыми руками на двадцати-, а то и тридцатиградусном морозе…

Новостями я поделился с Олегом. Тот, услышав, что намечается сходняк, твёрдо заявил, что тоже придёт, и если понадобится, то будет драться со мной плечом к плечу.

– Олег, я, конечно, уважаю твои ко мне симпатии, но ты же здравомыслящий человек, должен понимать, что ничем хорошим это в случае поножовщины не закончится. Сколько их – и мы вдвоём? Мне даже будет удобнее, если ты не станешь путаться под ногами. Тем более тебя на воле ещё кто-то ждёт, а я одинок как перст.

Сказал – и вспомнил о письме от Вари во внутреннем кармане. Тут же встал ком в горле. Вот, нашлась одна живая душа в целом мире, кому я небезразличен, и то разлучила нас неволя. Вернусь ли я к ней? Да и если вернусь через шесть лет, примет ли она меня? Может, уж и замуж к тому времени выскочит. Или уйдёт на фронт какой-нибудь медсестрой… И, не дай бог, там погибнет.

А у меня хрена с два получится предупредить товарища Сталина о нападении фашистской Германии 22 июня 1941 года. Ежов, вот он да, в курсе всех будущих событий. Но станет ли он что-то предпринимать по усилению вооружённой мощи СССР? Чует моё сердце, для него первостепенная задача – спасти свою задницу, если только он вообще поверил моим предсказаниям. С него станется и государственный переворот устроить, да и самому занять место вождя. Только рискнет ли? Да и пойдут ли за ним военачальники? Что-то я очень в этом сомневаюсь. На месте Ежова я по-тихому с первой подвернувшейся под руку рабочей поездкой свалил бы за границу и затаился бы в какой-нибудь Мексике или Бразилии. Правда, Троцкого и там достали. Так нехрен было свои пасквили оттуда строчить, затаился бы – глядишь, и живой остался бы.

Ладно, это проблемы больших дядек и властей предержащих, моя задача – выжить после вечернего толковища. Жаль, физическая форма не на пике, истощила меня тюремная и лагерная жизнь, да и тренировки забросил, на них, честно говоря, сил уже не остаётся. Но ничего, мастерство, как говорится, не пропьёшь, может, ещё и прорвёмся. Чеченских боевиков мочили в рукопашной, а уж они-то всяко пострашнее будут лагерных урок.

Чем быстрее темнело, тем почему-то спокойнее я становился. И к тому моменту, как вышел к заснеженной площадке перед восьмым отрядом, чувствовал себя словно Будда в момент медитации. Пока никого не видно, вон кто-то быстро пробежал в барак, но, похоже, по своим делам. Встал под фонарным столбом, наверху лампочка в жестяном абажуре покачивалась на слабом ветру, и тусклый круг света двигался следом туда-сюда, в свете которого нехотя падали редкие снежинки. Доносился шум работающего бензогенератора. Несколько таких бензогенераторов обеспечивали электричеством весь лагерь, но на ночь вроде оставляли один, поскольку в бараках свет тушили. Мы-то, считай, при цивилизации, а сколько людей безвылазно живут и работают на дальних разработках месторождений, ночуя в землянках и питаясь чуть ли не древесной корой…

Непроизвольно вытащил из внутреннего кармана ватника фотографию Вари, подумав, зачем-то переложил её в карман штанов. Только позже я понял, какое это правильное решение. А в тот момент снова вспомнилось время, проведённое рядом с комсоргом порта.

Из воспоминаний меня выдернул скрип снега под множеством ног, а затем я увидел нарисовавшиеся в сумраке тени. Одна, вторая, третья… Ого, да тут их полсотни, никак не меньше.

– Смотри-ка, Стальной, не очканул,[29] пришёл.

Говорившего я видел до этого пару раз мельком, но, судя по всему, не он держал масть среди толпы пришедших на толковище блатарей. Урки с долей уважения косились на небритого здоровяка, к которому и обращался зэк. Коля Стальной был выше меня чуть ли не на голову, косая сажень в плечах, без рукавиц, и ладони что лопаты… Хотя, впрочем, на улице было не так холодно, по ощущениям, около пяти градусов мороза, к вечеру потеплело. Я тоже стянул рукавицы, но не чтобы пожать руку, а чтобы не тратить время на драгоценные секунды, если придётся резко выхватывать своё «мачете».

Гляди-ка, а за его спиной не кто иной, как Туз! С забинтованной челюстью, но глаза сверкают огнём праведной мести. Ну-ну, посверкай, рыпнись на меня, я тебе, урод, ещё что-нибудь сломаю. В толпе я приметил ещё несколько знакомых лиц, в том числе из нашего барака. Меченый перебрасывал из руки в руку кувалду, изредка сплёвывая в снег. Федька Клык тоже стоял там, но опустив глаза, носком валенка ковыряя снег. Я буквально чувствовал, что он с удовольствием избежал бы участия в этих разборках, но отмазаться было никак нельзя.

Стальной вышел вперёд, встал напротив шагах в трёх, смерил меня оценивающим взглядом прищуренных глаз и выплюнул в снег недокуренную цигарку.

– Ты сильно провинился перед ворами, и твоя жизнь теперь повисла на волоске. Жить хочешь, фраер? – хрипло поинтересовался он.

– А ты?

Коля Стальной неопределённо хмыкнул и покачал головой:

– Борзой? Надеешься, что справишься с ними? – кивок за спину.

– А ты надеешься, что они справятся со мной?

Наглости мне было, конечно, не занимать, я буквально чувствовал шкурой, как уркам не терпится порвать меня на куски. Но коль взялся за гуж…

– Короче, если хочешь ещё немного повонять на этом свете, подойдешь к Тузу, встанешь на колени и поцелуешь его сапог. Тогда сможешь стать у него шестёркой.

– Заманчивое предложение, – ухмыльнулся я. – Вот только встать на колени и поцеловать – извини, не могу, ноги не сгибаются. А вот поссать на сапог – легко.

– Вот теперь ты точно труп, – без особых эмоций констатировал Стальной, вытаскивая из-под ватника топор, который в его огромной лапе казался игрушечным.

«Что ж, видно, настало время сдохнуть, только прихвачу с собой пару-тройку ублюдков», – подумал я, в свою очередь выпрастывая на свет божий тесак и делая несколько вращательных движений, чтобы размять кисть.

Телогрейку я скинул, она явно сковывала бы движения. От кепки тоже избавился, «банданы» достаточно. Стальной, криво усмехнувшись, тоже скинул ватник, поводив плечами, а шапку передал стоявшему сзади подельнику. Силён бык, только и у меня имеются свои аргументы. Чай, не бороться с ним собрался. Лёгкого морозца я не чувствовал – адреналин разогнал кровь, и теперь я ждал, когда Коля сделает выпад первым, чтобы поймать его на контратаке, но в этот момент произошло нечто непредвиденное. Снова скрип снега под множеством ног, недоумённые взгляды урок за мою спину, и, обернувшись, я увидел вставшую позади меня толпу. Мать моя женщина, это ж политические и мужики! И на глаз тоже где-то человек пятьдесят. У каждого в руках какой-то предмет, которым можно при желании нанести тяжёлые увечья. А впереди Олег. В своих неизменных очках на носу, но с решительным лицом и штыковой лопатой в руках он смотрелся и грозно, и нелепо одновременно.

Эта сцена мне напомнила завязку моего любимого фильма «Банды Нью-Йорка», и если выбирать из двух главарей, то я видел себя в роли Святоши Валлона, подло зарезанного подкравшимся сзади Биллом Мясником Каттингом. Но я уж постараюсь подобной оплошности не допустить.

– Опа, это чё, бунт на корабле? – вякнул всё тот же урка, что восхитился моей смелостью в начале толковища.

– Никшни, Жиган! – осадил его Стальной и, уже обращаясь ко мне, сказал: – Надо же, сумел собрать этих никчёмных упырей… Надеешься, они спасут твою гнилую шкуру? Да они разбегутся, едва только увидят, как твои кишки вываливаются на снег.

Надо сказать, я отнюдь не был уверен, что мои нечаянные помощники и впрямь не дадут драпака при виде грозящей им смертельной опасности. Однако меня вдохновил решительный вид Олега и ещё нескольких союзников, среди которых, к своему огромному удивлению, я приметил даже Ройзмана, жавшего мне утром руку. А рядом с ним совсем молодой парень, не иначе тот самый Петя, с виду совершеннейший доходяга. Как там у поэта… «Юноша бледный со взором горящим». Левая кисть забинтована, видно, на ней Туз и сломал ему пальцы. Жаль будет, если погибнет во цвете лет. С другой стороны, лучше сгинуть в бою, чем на торфоразработках, или, тем паче, быть замученным урками.

– Хочешь выпустить мне кишки? Что ж, попробуй, – хмыкнул я, надевая на пальцы левой руки заледеневший кастет.

Несколько секунд прошли в молчании и обмене взглядами, и вдруг, заорав так, что у меня чуть не заложило уши, с отчаянным воплем «Сдохни, сука!» и выпученными глазами Стальной прыгнул вперёд. Лезвие топора просвистело в сантиметре от моего уха, не уклонись я вовремя – быть мне как минимум одноухим. Это в лучшем случае, в худшем – Стальной разворотил бы мне череп. Большая удача, что удар был косым и лезвие, минуя ухо, не вошло в моё плечо.

Ответить я не успел – соперник быстро отпрянул и снова ринулся на меня. В этот раз я просчитал его действия на шаг вперёд. Новый уклон, взмах «мачете», а в следующее мгновение отсечённая кисть Стального с зажатым в ней топорищем валится мне под ноги, а из обрубка брызжет кровь, окропляя красным утоптанный снег. Великан, басовито воя, словно смертельно раненный медведь, безуспешно пытается остановить кровотечение, зажав обрубок пальцами левой руки.

«Мочи сук!» – разнеслось в стылом воздухе. Толпа урок тёмной волной понеслась вперёд, а навстречу ей – такая же тёмная волна с криком: «Бей блатных!» Мы со Стальным посередине, где через секунду схлестнутся две небольшие армии, и я понимаю, что без трупов не обойдётся, а потому уж мне-то миндальничать не пристало. Я не допущу повторения прошлого раза, когда оставил Туза и его подельников в живых. Лезвие моего тесака вспарывает живот вопящего Стального, и, как он и обещал, внутренности вываливаются на снег. Только не мои, а его. Хорошая сталь у моего тесачка, спасибо Семочко, уважил так уважил.

Смотреть, как этот лагерный Голиаф корчится в предсмертных судорогах, было недосуг. На меня уже нёсся сам Туз, бежал молча, поскольку орать с забинтованной челюстью весьма затруднительно, только пар из ноздрей вырывался, как у хорошего скакуна. В руках он сжимал деревянный кол, но остриё его вроде обито жестью. Тоже мне Челубей доморощенный!

Шаг в сторону, удар тесаком наотмашь параллельно земле – и лезвие с хрустом входит аккурат над переносицей, снизу вверх, уходя в лобную долю. Входит глубоко, чуть ли не до середины. Всё, напоровшийся, словно на невидимую стену, Туз уже не жилец. Он и сам, похоже, это понимает. Косится на меня, только уже не зло, а обречённо, а из глаз, словно в фильме ужасов, сочится кровь.

Лезвие выдернулось не без труда, только после этого освобождённое от инородного предмета тело урки осело. Переживать некогда, блатные, которым терять уже нечего, понемногу теснят наших. Многим из моих союзников наверняка и драться-то раньше не приходилось, а тут сразу такая бойня! Но они тоже молодцы, не сдаются, понимают, что пощады не будет: либо они – либо воры. Мужики, конечно, больше пользы приносят, это в большинстве люди от сохи, привычные к потасовкам, да и физически покрепче, не то что интеллигенция. Хотя и среди политических вон вроде парочка репрессированных военных. А осатаневший Олег лопатой машет так, что никто не рискует к нему даже приблизиться. Даже связка Ройзмана и Пети не сдаётся: один палкой отмахивается, второй – каким-то железным костылём. Вон как удачно Петя, несмотря на свой хлипкий вид, заехал какому-то урке по скуле, тот сразу в сторону откатился, держась за лицо.

А это кто? Ага, Меченый машет кувалдой без устали. Вон кому-то из наших черепушку разворотил. Вы же, мать вашу, чифирники конченые, откуда у вас, уголовников проклятых, только силы берутся?! Или это тоже адреналин? А скорее всего – из пайков с кухни и посылок, которые они отбирают у простых зэков.

С Меченым церемониться не стал, подсёк коленное сухожилие, блатарь резко осел, и тут же бывший комбриг из пятого отряда вонзил ему в грудину сделанную из напильника заточку. Всё, был Меченый, да весь вышел.

Моё вмешательство резко перевесило чашу весов в нашу сторону. Взмах тесаком, удар кастетом, тесак, кастет, тесак, кастет… Настоящая кровавая жатва. Адреналин просто кипел в крови, я совсем не чувствовал усталости, хотя изначально был уверен, что с такой «кормушкой» надолго меня не хватит. Вокруг, словно срезанные снопы, падали тела с криками, стонами, а порой и беззвучно, напоминая скинутые с постамента памятники, которые в 90-х годах принялись рьяно сносить в России, а в бандеровской Украине – после 2014-го. Кто-то, истекая кровью, выл, катаясь по снегу, кто-то пытался подняться и тут же получал новый удар, теперь уже затихая навсегда.

Раньше мне казалось, что кровавая пелена в глазах – всего лишь красивое литературное выражение. Даже в чеченскую, когда случалось с ножом кидаться на врага, я сохранял хладнокровие. Сейчас я почти ничего не соображал, вид крови буквально ввёл меня в исступление. Воистину берсерк! Я бил, колол, рубил, с трудом различая, где свои, где чужие, каким-то чудом уворачиваясь от ударов, которые должны были стать для меня смертельными или, как минимум, покалечить. Кто-то всё-таки заехал мне по скуле, но боли я даже не почувствовал. Скольких я уложил? А чёрт его знает. «Звучал булат, картечь визжала, рука бойцов колоть устала…» – вспомнились ещё с детства знакомые строки.

…Первый выстрел в горячке драки никто не услышал. После второго люди стали приходить в себя, останавливались, тяжело дыша и озираясь вокруг. А тут ещё взвыла сирена. В луче прожектора, разрезавшем ночной сумрак, картина бойни выглядела устрашающе.

– Стоять, мать вашу! Руки в гору!

Щёлканье затворов винтовок окончательно привело всех в чувство. Я отбросил в сторону тесак, кастет, соскользнув с пальцев, упал в снег. Туда же – перевязь, ни к чему палиться раньше времени. Хотя и жалко экипировку, с ней я был настоящей машиной для убийства. Только уже, похоже, бойня закончилась. Поднял руки, остальные участники резни последовали моему примеру, понимая, что с лопатами и кольями бросаться на винтовки подобно самоубийству. Полтора десятка стволов смотрели на нас, готовые в любой момент выплюнуть смертоносные кусочки свинца, и никому не хотелось принять их в себя. Краем глаза увидел, что Олег поднял одну руку, вторая висит безжизненной плетью. Жив – и то хорошо, а кости, даст бог, срастутся. Вон и Ройзман с Петром тоже живы. Вовремя я пришёл на подмогу, иначе наших могло полечь куда больше.

– Вы что, падлы, охренели?!

Это сам Мороз прибежал, в распахнутой кожаной куртке на меху, сбитой набок фуражке, потрясая наганом. От его псевдоинтеллигентности не осталось и следа. Тяжело дыша, он с ужасом оглядывал поле боя.

– Это что такое, я вас спрашиваю?! Кто? Кто это сделал?

А то непонятно, кто… М-да, товарищ в шоке, ну так его легко понять. Все молчали, опустив глаза, только я, похоже, не боялся взглянуть в лицо начальнику лагеря. Заметив это, тот подлетел ко мне, тыча в лицо пистолетом.

– Фамилия?

– Осужденный Кузнецов, статья сто сорок вторая, одиннадцатый отряд.

– Где начальник одиннадцатого отряда?! – заорал он, крутя головой. – Где этот сукин сын, я вас спрашиваю?!

Перепуганный до чёртиков сержант выскочил из сумрака, вытянувшись перед начальником лагеря:

– Сержант Мотыль, товарищ старший майор государственной безопасности!

– Расстреляю к чёртовой матери!

– Виноват, товарищ старший майор государственной безопасности!

Несчастного сержанта буквально трясло от страха. Мороз, однако, свою угрозу в жизнь воплощать не торопился.

– Твою же мать, такое ЧП, теперь секретарь обкома приедет разбираться, областное руководство НКВД, чего доброго, заявится, – бормотал он, вытирая вспотевший, несмотря на морозец, лоб. – Такое разбирательство будет… Где остальные начальники отрядов? Всех ко мне!

Спустя минуту перед ним выстроились четырнадцать человек. Яков Моисеевич, вне себя от ярости, бегал перед ними, размахивая наганом.

– Вы… мать вашу… сукины дети… какого хрена… расстреляю!.. – Затем, сделав передышку, перевёл взгляд на нас. – Этих – в отдельный барак до выяснения обстоятельств… Нет, уголовников отдельно, а то снова передерутся. Оба барака взять под усиленную охрану. Раненых… Раненых добить. Нечего на этих подонков медикаменты переводить. Спишем на обычную смертность. А этого, – ствол в мою сторону, – сейчас же ко мне на допрос. Лагин, давай со мной, тоже поприсутствуешь.

Лагин, заместитель начальника по воспитательной работе, кивнул, хмуро глядя на меня. Вместе с ними под конвоем дюжего красноармейца я прошествовал в бревенчатый домик, служивший административным зданием лагеря. Шёл в одной рубахе, бушлат так и остался лежать где-то на поле боя, механически подумав, что правильно сделал, переложив фотокарточку Вари в карман брюк.

В кабинете Мороза было прохладно, Яков Моисеевич кивнул красноармейцу, и тот шустро развёл в печке огонь. Всё это время я стоял посреди кабинета, Мороз и Лагин сидели один в кресле за своим столом, а второй – на стуле у стены. Начальник лагеря всё никак не мог расстаться с наганом, то кладя его на стол, то снова беря в руки и прокручивая пальцем барабан. Моё же внимание привлёк бронзовый бюст Сталина высотой сантиметров тридцать. Прикинул, что этой штукой в случае чего можно проломить голову. Но пока ситуация того не требовала.

Наконец печка разошлась, от неё потянуло теплом, и я стал оттаивать, не только в физическом, но и в психологическом плане. Адреналин схлынул, резко навалились апатия и усталость, хотелось рухнуть в постель и забыться. Сказывалась и предыдущая бессонная ночь. Однако мне предстояло выдержать допрос, во время которого, вполне вероятно, меня будут бить. Да и пусть бьют, может, забьют до смерти, на том свете наконец отдохну.

– Кузнецов, встаньте смирно, – услышал, словно сквозь вату, голос Мороза.

Я поднял голову, пытаясь продрать слипающиеся глаза. Начальник лагеря, держа в руках моё дело, смотрел на меня сквозь линзы очков немигающим взглядом удава, гипнотизирующего кролика.

– Итак, вы мне сейчас подробно расскажете, что стало причиной конфликта и кто был закопёрщиком.

Прикинуться дурачком, мол, моя хата с краю, все побежали – и я побежал? Всё равно на последующих допросах кто-то проговорится, не по своей воле, так под пытками. Те же уголовники, думается, особо и не будут ничего скрывать либо скроют то, что им выгодно, выставив меня инициатором побоища. Сейчас небось в своих бараках уже вовсю сговариваются, как меня выставить крайним.

– Ладно, слушайте, а там решайте, кого казнить, кого миловать.

В общем, рассказал об отце Илларионе, как уголовники над ним измывались, как я изуродовал Туза и его подельников и как воры забили мне стрелку, то бишь вызвали на толковище. О сработанном Семочко тесаке благоразумно умолчал, хотя узнают рано или поздно. А то, что меня пришли поддержать политические и мужики, – это их инициатива, люди устали от беспредела, творимого урками с молчаливого согласия, то бишь бездействия лагерной администрации.

– В каком смысле с согласия? – переспросил Мороз, быстро обменявшись взглядами с Лагиным. – Вы что же, осужденный Кузнецов, считаете, что администрация лагеря в сговоре с ворами?

– Ну, вам виднее, вы же с ними сговариваетесь, – бесстрашно ухмыльнулся я.

И тут же получил такой силы удар в ухо, что кулём свалился на пол. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, я попытался приподняться, упёршись ладонью в пол, но тот предательски покачнулся, и я снова распластался на холодных досках.

«Почему они холодные, в комнате уже достаточно тепло, – почему-то всплыла в голове мысль. – А, ну да, закон физики, тепло вверх уходит, поэтому доски ещё прохладные».

– Встать!

Со второй попытки удалось принять вертикальное положение. Покачиваясь, словно осина на ветру, выцелил перед собой равнодушное лицо Лагина, массировавшего костяшки пальцев. Значит, его поставленный удар отправил меня в нокдаун. Но врезать ему не успел – отвлёк начальник лагеря:

– Я смотрю, Кузнецов, вы и на свободе не стеснялись пускать кулаки в ход, судя по вашему личному делу. – Мороз поднялся из-за стола.

– Не стеснялся, когда пытались задеть меня или близких мне людей. И сейчас не постесняюсь, если ваш Лагин ещё раз попробует меня ударить.

– Ах ты…

– Стойте, Василий Тимофеевич! Дайте я с ним ещё поговорю, всё же любопытный тип. А то вы говорите, мол, зона всех ломает, а тут вон какой экземпляр… Хотя он и не так давно у нас, но вижу: характер присутствует. Похвально… Только похвально это при других обстоятельствах, а у меня все по струнке ходят. И ты будешь ходить! – перешёл на «ты» Мороз, добавив в голос металла. – Решил, значит, воров на место поставить? Не мне заявить, узнав о смерти какого-то там попа, а устроить, как говорят в Италии, вендетту, самосуд? Если каждый так начнёт поступать, то что же, вскоре у меня тут барак на барак пойдёт? А работать кто будет?

Мороз прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, что-то обдумывая. Мы все смотрели на его перемещения, гадая, чем закончится дело.

– Надеюсь, эта история за пределы лагеря не уйдёт, хотя всё равно какая-нибудь сволочь проболтается. Так, Лагин, слушай сюда… Всех зэков строго предупредить под страхом смерти, рядовому и командному составу дать подписки о неразглашении.

– Понял, Яков Моисеевич.

Мороз вновь обратил на меня внимание, встав напротив и глядя снизу вверх.

– Скольких ты убил в этой драке?

Я равнодушно пожал плечами:

– Может, кого и покалечил, в горячке не упомнишь.

– Может, и покалечил? То есть в несознанку идём? В общем, Симонов, в карцер его, в холодный, не топить, пусть посидит и подумает. Завтра уже скрестись начнёт, молить, чтобы бушлатик кинули. А тем временем разберёмся, сколько на его счету сегодня трупов, и от этого будет зависеть, насколько увеличится срок. Если, конечно, тебя, Кузнецов, не поставят к стенке, чему я даже буду весьма рад. А уж коли накинут срок и останешься у меня в лагере, будешь работать на промыслах. Найду тебе самый дальний, в болотах, чтобы вся дурь из головы вышла. Там и сдохнешь у меня. Уводи его, Симонов.

Я бросил прощальный взгляд на бюст вождя народов. Ладно, живите пока, черти.

Глава 13

В карцер? Ебёна уксус, как говаривал мой армейский прапорщик, а оно мне надо?! Ребята, да ну вас в одно место! И так ни за что ни про что страдаю, а они ещё и в холодную меня, чтобы я там заработал какое-нибудь воспаление лёгких или почки к чертям отморозил. Не на того напали!

Эти мысли пронеслись в моей голове, когда после толчка прикладом в спину я оказался на улице.

– Прямо! – прозвучал сзади голос конвоира.

Где находится барак-карцер, я примерно представлял. Это самый дальний закуток лагеря, рядом с мертвецкой, где я последний раз видел заледеневшее тело отца Иллариона. Не исключено, что такое соседство выбрано не случайно. В карцере легко откинуть коньки, а чтобы не напрягаться с транспортировкой покойника, вот он, морг, – в двух шагах.

Навстречу из темноты выскочил запыхавшийся вертухай с винтовкой наперевес.

– Лёха, чё случилось? – выдохнул он.

– О, Серёга, проснулся! – хмыкнул мой конвоир. – Ты где был-то? Тут уголовники с политическими бучу устроили.

– Ни хрена себе! А я у Надюхи ночевал, слышу – сирена. Ну, думаю, что-то нешуточное, а тут вона чего!.. А ты куда его ведёшь?

– Серьёзная персона, – важно кивнул в мою сторону Симонов. – Тот самый, который блатарей с одиннадцатого отряда в больничку отправил. Тоже в драке не последний был, надо думать. Теперь в карцере посидит.

– А-а, ясно… Ну ладно, пойду начальству доложусь, надеюсь, не очень влетит.

Мы двинули дальше. Всё это время я лихорадочно соображал, что предпринять, чтобы избежать карцера, а лучше вообще слинять на хрен из этого вертепа. Завладеть оружием конвоира, найти одежонку поприличнее, какую-никакую еду раздобыть в столовой… Как-то видел того же Лагина верхом, может, здесь и конюшня есть. На лошади было бы сподручнее хотя бы часть пути преодолеть, нежели на своих двоих. Эх, размечтался, Ефимка! Тем более ещё самому непонятно, куда валить, но главное, чтобы, как говорил незабвенный Михаил Сергеевич, процесс пошёл.

Та-ак, до карцера-то всего ничего, вон за тем бараком он и будет, родненький. А там своя охрана, и что-то сделать окажется на порядок сложнее. Поэтому нужно решаться. Сейчас или никогда.

Я внезапно остановился, со стоном схватился за грудь и согнулся пополам.

– Эй, ты чего?

Конвоир тоже остановился позади, не зная, что предпринять. Я же, продолжая хрипеть, бухнулся уже на колени, всем видом демонстрируя, как мне хреново, мол, того и гляди окочурюсь. И в то же время краем глаза следил за Симоновым. Если вплотную не приблизится, будет так же держать меня на мушке на расстоянии пары метров – мой замысел накроется медным тазом.

Но, видно, Бог всё же глянул в мою сторону. Конвойный подошёл на метр и ткнул в меня стволом трёхлинейки:

– Слышь, мужик, ты чего? Тебе плохо, что ли?

– Хана мне, братишка, – выдавил я из себя между стонами. – Похоже, что-то отбили, да ещё ваш Лагин, сука, добавил. Помираю я.

– Э-э, какой помираю, мне тебя велено в карцер живым доставить, там и помирай сколько влезет. Вставай, осталось немного.

Ещё один тычок стволом, но на этот раз я обхватил ледяную металлическую трубку и резко дёрнул на себя. Не ожидавший такой подлянки Симонов качнулся вперёд, выпуская винтовку из рук, а в следующее мгновение получил прикладом точно промеж глаз, под нижний край шапки-ушанки. Смешно икнув, вертухай осел на снег и затих. Кожа на лбу лопнула, но вроде живой, пульс прощупывается. Побудет какое-то время в отключке. И мне этого времени должно хватить, чтобы конфисковать у конвоира одежонку. Так, длиннополый овчинный тулуп. Размерчик, правда, поменьше моего, всё внатяг, особенно в плечах, хоть я и похудел за последние месяцы в неволе. Как же хорошо в тёплом! И валенки подошли, на обмотанных портянками ногах сидели как влитые. Шапку с красной металлической звездой на голову, теперь перепоясаться ремнём с притороченным к нему патронташем. И последний штрих – рукавицы со специально выделенным указательным пальцем, чтобы можно было давить на спусковой крючок. Не прошло и пары минут, а я уже выгляжу как боец НКВД.

Так, а с этим что делать? Бедняга либо сейчас очнётся, либо окочурится тут в одном исподнем. Не добивать же парня, в самом деле, совсем пацан ещё, и нагрешить, скорее всего, не успел. Ладно, свои ботинки я ему на ноги натяну, но это и всё, чем я мог ему помочь.

Тут мой взгляд упал на барак, где хранились покойники. Корешков вроде при морге постоянно живёт, у него там своя каморка, вон и свет от керосиновой лампы виден в маленьком оконце. Может, и согласится приглядеть за новым постояльцем?

Однорукий инвалид, на моё счастье, оказался на месте, причём без гостей, что было весьма кстати. Лишние свидетели нам ни к чему. Отворотив люто заскрипевшую на морозце дверь, окинул взглядом открывшуюся его глазам картину и задумчиво почесал пальцами единственной руки затылок.

– Это что же, не иначе, как ты, Клим, в вертухайское обрядился? И надо думать, что вот с него ты и снял? Дохляка мне приволок?

– В корень зришь, дед. Только живой он… пока. Без сознания. Оставлять его на морозе жалко, решил вот, может, у тебя паренёк перекантуется. С покойничками.

– Ну, заноси, места ещё есть, правда, слышал, буча у вас там была, свежие поступления ожидаются?

– Была, и твоё заведение скоро пополнится стояльцами, всё равно их определять больше некуда.

– Ну давай, тащи уже, а то я продрог тут стоять… Только и у покойников не теплее, разве что ветра нет.

– А ты его одеялом прикрой, я предварительно спеленаю и кляп вставлю, чтобы раньше времени не шумел.

– Тогда и меня в моей комнатушке спеленай, можешь и тряпку в рот засунуть. А то приволокут сейчас трупы и подумают, что я тебе пособничал.

– И точно, как же это я сам не догадался!

В общем, сделали всё, как запланировали. Уложил я конвойного на полати в мертвецкой, по соседству с окоченевшим зэком. Корешков притащил верёвку и одеяло, сшитое из разноцветных кусков материи. Пока пеленал Симонова, тот уже начал приходить в себя, и я тут же знаками отослал старика, чтобы пленник его не запомнил. Затем продолжил дело и в финале прикрыл бедолагу разноцветной попоной. Тот уже вращал белками глаз, пытаясь осознать, что происходит.

– Полежи пока в тишине и не рыпайся, – прошептал я ему на ухо. – Будешь дёргаться – пристрелю.

Тот попытался что-то промычать, но из-за вставленного в рот кляпа в виде какой-то вонючей тряпки из закромов сторожа трудно было разобрать содержание заготовленной для меня фразы. Оставив неудачливого конвоира наедине с покойниками, я перебрался в комнатушку Корешкова и проделал ту же процедуру, что и с Симоновым. М-да, связывать однорукого мне ещё не доводилось. Ну ничего, примотать руку к туловищу – и готово. Теперь переложить на топчан. Для кляпа я нашёл тряпку почище.

– Ладно, бывай, дед, не поминай лихом, – кивнул я на прощание.

Тот в ответ моргнул, и я вышел из барака. Так, теперь в сторону столовой, может, удастся там чем-нибудь поживиться. Правда, непонятно ещё, как я выберусь за пределы лагеря, но будем решать проблемы по мере их поступления.

В столовой никого не было, о чём свидетельствовал висевший на двери амбарный замок. Пара ударов прикладом – и скоба вместе с замком уже в снегу. Внутри темно хоть глаз выколи. Блин, надо было у сторожа хоть спички спросить, но не возвращаться же. Может, удастся найти что-нибудь съестное на ощупь… Примерное расположение помещений в столовой я помнил, в большой зал идти смысла нет, нужно порыскать в подсобке. А она прямо и налево, если я ничего не путаю. Вот только какая дверь, первая или вторая? Одна из комнат точно поварская, там, может, пожрать и найдётся, но вряд ли много.

Я вёл ладонью по шершавым доскам, всем своим нутром чувствуя, как испаряются драгоценные минуты. Так, вот первая дверь. Толкнул – заперто. Ладно, применим силу. Удара плечом оказалось достаточно, чтобы хлипкий запор слетел, и я оказался внутри. Через небольшое зарешечённое оконце проникало внутрь немного света, и этого минимума мне хватило понять, что я, похоже, оказался в поварской. В этот момент какое-то странное шевеление в углу заставило меня вскинуть винтовку.

– Кто там?

– Не стреляйте, я это, Даудов.

На фоне оконца мне удалось различить выпрямившийся во весь рост человеческий силуэт.

– Какой ещё Даудов?

– Повар, – жалостливо признался силуэт, поднимая руки.

– А-а, повар, говоришь… – протянул я, пытаясь вспомнить физиономию этого самого Даудова, потому что по голосу узнать было трудно. – А чего под замком сидишь?

– Так я часто остаюсь ночевать, чтобы утром не идти из отряда, а с сиреной начинать готовить завтрак, ваши же знают. Вот меня просто и запирают, положено столовую на ночь под замок.

– И точно, как же я забыл! – хлопнул я себя по лбу с деланым изумлением.

– А что за сирена была, я уж думал, случилось что…

– Учебная тревога, проверка боеготовности. Ты это, Даудов, спички есть?

– Есть, как не быть!

– Давай сюда.

Получив коробок, я чиркнул спичкой, осветив лицо стоявшего передо мной зэка. Ну да, знакомая физия кавказского розлива, видел за раздачей в колпаке. Тот, похоже, меня не признал, что ж, тем лучше.

– Даудов, хавчик есть? Лагин по делам отъезжает, приказал быстренько собрать ему узелок. Давай веди на склад и котомку какую-нибудь прихвати.

– Так ведь накладную надо…

– Я тебе вот сейчас прикладом в лоб выпишу накладную! Двигай, лишенец… Стой! Лампа-то есть хоть какая? Засвети, а то так и будем, что ли, со спичками мыкаться? Надолго твоего полкоробка не хватит.

Через десять минут я выходил из столовой с удобно сидящей котомкой за плечами. Помимо буханки хлеба, трёх банок тушёнки, мешочка соли, пачки чая и кулька колотого сахара туда же втиснулся и кухонный нож, которым при должной сноровке было легко вскрыть те же самые банки, не говоря уже о том, чтобы отрезать от буханки ломоть. На всякий случай прихватил и ложку.

– А замок как же? – раздался в спину вопрос Даудова.

Обернувшись, я глянул на валявшийся в снегу амбарный замок, сбитый вместе со скобой.

– Скажешь, от Лагина приходили, вопрос жизни и смерти.

Так, куда дальше, в сторону ворот? Там вышка, минимум двое в охране плюс собака. Пользуясь эффектом неожиданности, можно с ними разобраться при помощи довольно солидно выглядящего кухонного ножа, только я не уверен, что выйдет по-тихому. А шум мне сейчас совершенно ни к чему. Поднимут тревогу, и далеко я уйду, особенно если на меня спустят всех имеющихся собак? То-то и оно.

Так, а это что за строение? Ёшь твою медь, это же тот самый ангар, из которого как-то поутру выезжали аэросани! Что-то наподобие тех, что использовали герои довоенного фильма «Семеро смелых». За рулём был мужик в кожанке, подбитой мехом, в очках на пол-лица, а кто сидел в кабине, было не разглядеть. Вполне вероятно, сам Мороз. Шума было много, со снегоходами из моего времени, ясен пень, и сравнивать не приходится. Но уезжал шустро, подняв за собой целый вихрь снега. Может, попробовать, чем чёрт не шутит! Тем более охраны не видать.

Замок тут оказался не в пример хлипче, чем на столовой, так что вскоре я оказался внутри. Прикрыв дверь, чиркнул спичкой из конфискованного у Даудова коробка… Ба, да тут не одни, а сразу двое аэросаней! А вон и керосиновая лампа на гвоздике над верстаком висит весьма кстати, а на соседнем – очки с регулирующимся кожаным ремешком. Лётной шапки не видно, ну ничего, конфискованную у конвоира поглубже натяну, да ещё завязки под подбородком подвяжу.

Запалить фитилёк не составило особого труда, и я смог более предметно разглядеть аэросани. Вроде алюминиевый корпус, или даже из дюралюминия, на боку надпись: «АНТ-ГУ».[30] Не знаю, что значит аббревиатура АНТ, лишь бы сани находились в рабочем состоянии. Лыжи с виду бы из того же материала, что и корпус. Парочка фар – тоже дельно, а то в потёмках можно и в овраг уехать. Сзади – деревянный винт, даже не забранный в сетку, а просто в каком-то проволочном каркасе. Даже имелось что-то типа бардачка, в котором, к своей радости, я обнаружил компас и карту. Пригодится.

А что с бензобаками? Где они у этих саней спрятаны, ещё предстояло выяснить. Оказалось, под откидывающимся кожухом. Причём у одних аэросаней бачок литров на пятьдесят был пуст, а у вторых, наоборот, полон, я даже палец замочил, сунув его в горловину. Видно, эти к поездке подготовили, просто так заливать полный бак вряд ли стали бы. Да ещё и в кабине сзади канистра литров на двадцать. Судя по запаху, и впрямь бензин, хотя, возможно, какой-то специальный, авиационный. Где-то читал, что на авиабензине даже наши танки ездили. Ну, танки меня не волнуют, меня волнует, чтобы этого бензина хватило, чтобы затеряться в тайге.

Управляются сани, судя по всему, элементарно. Руль, во всяком случае, есть. Коробка передач вряд ли тут имеется в привычном смысле слова. Похоже, вот эта рукоятка под рулевой колонкой вроде тех, что ставили на мопеды в моём детстве, прибавляет и убавляет газ. А это, наверное, «ручник», с которого нужно сниматься, чтобы стронуться с места. Задняя скорость, само собой, не предусмотрена.

А заводится агрегат… а заводится агрегат… А заводится агрегат, похоже, от двух пусковых магнето справа и слева от места водителя. Грешным делом уж подумал, что с помощью классического: «От винта!» Эти самые магнето, насколько хватало моих технических познаний, по идее должны подавать напряжение каждое на свой ряд свечей – достаточно было подёргать за рычажок. Примерно по такой же схеме заводились старые мотоциклы и бензопилы, где не нужен был никакой аккумулятор. Дёргай стартёр и дави на газ, не забывая до поры до времени стоять на ручнике.

Проверил уровень масла с помощью стандартного щупа. Вроде в порядке. Надеюсь, механик не стал ничего разбирать, чтобы с утра вернуться к сборке, иначе у меня по пути элементарно может что-нибудь отвалиться.

Не знаю, преднамеренно это было сделано или нет, но пол ангара оказался покрыт слоем снега. Возможно, и по мёрзлой земле аэросани прокатились бы на лыжах своим ходом, но выкатиться из ангара по снегу точно не будет проблемой.

Кстати, если эти аэросани заведутся, нужно вывести из строя вторые, а то ведь догадаются отправиться на них в погоню. Делов-то: залил бензин – и вперёд!

Я закинул котомку в кабину, туда же отправилась винтовка Мосина. Натянул на глаза очки, сверху – шапку, подвязал под подбородком тесёмки. Ничего, крепко сидит. Теперь – на место водителя или пилота, кому как привычнее. Ну, с Богом!

Двигатель, чихнув, завёлся с третьего раза. Винт позади машины сначала медленно, как бы нехотя крутанулся, а затем резко набрал обороты на холостом ходу. Надеюсь, снаружи не очень слышно. И не помешало бы открыть ворота, таранить-то мы будем другие. Если не удастся протаранить двойные главные ворота и отъехать от лагеря на достаточное расстояние… Даже не хотелось думать о возможных последствиях.

Итак, ворота ангара открыты. Никого поблизости не наблюдается – ни охраны, ни тем более зэков, которых разогнали по баракам. У вторых аэросаней перерезаем шланг топливного насоса, пусть будет сюрпризом, если отправятся на них в погоню. Вот теперь можно валить. Достал из кармана фото Вари, которое после всех этих приключений даже не помялось.

– Ну что, моя маленькая, пожелай мне удачи.

Снова прячу фото в карман, включаю фары, легко обнаружив соответствующий тумблер, затем выжимаю педаль газа. В валенках это делать не очень удобно, но терпимо. Даже под меховыми «ушами» чувствовалась мощь воющего на сильных оборотах агрегата. Медленно выкатываюсь из ангара, выворачивая руль влево. Машинка вполне неплохо управляется, и главное – всё просто, без лишних наворотов. Так же не торопясь выезжаю на главную, если можно так сказать, улицу лагеря, чтобы уже по прямой нормально разогнаться к воротам.

И в этот момент вижу, как передо мной дорогу пересекают не кто иные, как Мороз с Лагиным. Оказавшись в свете фар, парочка, до этого оживлённо что-то на ходу обсуждавшая, резко остановилась, повернув лица в мою сторону. Наверное, даже, будучи слегка ослеплённым фарами, Лагин меня разглядел, потому что тут же что-то крикнул Морозу и потянулся к висевшей на боку кобуре. А вот Мороз с неожиданной для комплекции прыткостью вдруг рванулся вперёд и обхватил руками передок аэросаней, словно бабу, бесстрашно на нём повиснув.

– Слезь, придурок! – заорал я, прибавляя газу.

Однако тот либо не слышал, либо решил проявить чудеса героизма, а Лагин так и не рискнул стрелять, опасаясь задеть начальника. Мне же ничего другого не оставалось, как выжать газ на полную и направить аэросани в сторону двустворчатых ворот, представлявших собой металлическую сетку на деревянном каркасе. В последний момент я разглядел, что нижняя кромка каркаса находится от расчищенного снега на высоте сантиметров тридцати, то есть лыжи вроде бы пройдут снизу и пострадать не должны, а основной удар придётся на «морду» саней, вернее, на тушу начальника Ухтпечлага, прилепившегося к передку машины.

С вышки раздался выстрел, заглушаемый звуком двигателя и винта, то, что стреляли, я определил по увиденной краем глаза короткой вспышке. В меня точно не попали, движок работал в прежнем режиме, значит, скорее всего, не повреждён. За мгновение до того, как пойти на таран, я инстинктивно зажмурил глаза и пригнулся к «баранке»…

Треск ворот я расслышал даже сквозь завывания мотора. Аэросани судорожно вздрогнули, меня приложило грудью о руль, а в следующий миг ещё один толчок. И наружные ворота мы преодолели с таким же успехом, вылетев на оперативный простор. Открыв глаза, с изумлением обнаружил, что Яков Моисеевич как ни в чём не бывало висит на передке и даже, подняв голову, уже без слетевшей фуражки, что-то кричит в мой адрес.

Извини, дорогой товарищ Мороз, не до тебя сейчас, нужно уносить ноги. Вернее, лыжи. Свет фар, между которыми, как нос промеж глаз, разместился начальник лагеря, нормально освещал путь метров на десять вперёд, не больше, дальше рассеиваясь. Но я пока ехал пусть по несколько занесённой снегом, но всё же дороге. Причём с довольно приличной скоростью, допотопный спидометр на приборной панели показывал 50 км/час. Однако рано или поздно с неё придётся сворачивать, да и примёрзший, должно быть, к капоту саней Мороз мне был ни к чему. Чай, не новую серию «Безумного Макса» снимаем, это там дебил на капоте был в тему. Вот только бы отъехать от лагеря подальше…

Плохо, что посмотреть назад и оценить ситуацию не было никакой возможности. Во-первых, мешала кабина позади меня, во-вторых – отсутствие зеркал заднего вида. Либо конструкцией не предусмотрены, либо механик снял их, руководствуясь какими-то своими соображениями. Как бы то ни было, узнать, преследуют меня конные или нет – о пеших, ясное дело, речи не шло, – я не мог. А потому за первым же поворотом приспустил ручку газа, съехал на обочину и рванул по целине.

Нет, вы посмотрите, какой упорный! Так и висит на капоте, только уже не орёт, а прижался щекой к металлической поверхности. Блин, он так ведь и примерзнет, чего доброго, отдирай его потом… Как-то в детстве я по дурости лизнул на морозе языком качели, после этого язык и железяку поливали тёплой водой, чтобы я смог освободиться без крови и боли. Не знаю, насколько сильно может примёрзнуть тщательно выбритая щека, но такой возможности я не исключал. А может, он вообще там окочурился уже от холода? Как, спросите, в таком случае держится за скобы капота? Был у меня случай, парнишку в Чечне завалили бандиты, так я автомат из его оледеневших пальцев насилу выдрал.

Ну, помер и помер, в случае поимки один хрен к стенке поставят. Одним негодяем на земле меньше станет, хотя, честно говоря, лично мне Яков Моисеевич ничего плохого сделать не успел, разве что в карцер приказал отправить. С чего всё, собственно, и началось.

Минут через десять я всё же остановился. Двигатель оставил на холостом ходу, выпрыгнул на снег… Огней лагеря отсюда уже не видно, как и погони, но тучи ветерком разогнало, снег перестал идти, и на небе зажелтела луна. Окружающую местность в её призрачном свете было видно довольно прилично, включая впереди темневший лес.

Прошёл вперёд, дёрнул на себя Мороза, тот тюфяком сполз с капота в снег, щека, значит, не примёрзла. Вроде живой, дышит, пуская вверх облачка пара. Да ещё и хрипит что-то, едва слышно из-за шума двигателя.

– Я… тебя… лично…

– Ага, расстрелять собрался? – усмехнулся я, догадавшись, что заиндевевший Мороз имел в виду. – Тогда я оружие конфискую, гражданин начальник.

Наган с полным барабаном перекочевал в карман моего тулупа. Что ж, настало время прощаться.

– Ползите по колее, там доберётесь до тракта и налево, в сторону лагеря, – крикнул я. – Вас наверняка конные перехватят по дороге. Да и недалеко мы отъехали, километров на пять, не околеете.

Отволок Мороза в сторону из-под лыж, снова забрался на водительское место и выжал газ.

Куда я ехал, не имел ни малейшего представления. Да, были карта и компас, но пока хотелось только уехать отсюда подальше. Даже жаль, что нет пурги, которая могла бы легко замести мои следы.

Въезжать в лес я поостерёгся. Между деревьями вылавировать смогу, но спрятанные под снегом коряги – ещё какая помеха! А лыжи – не гусеницы, опять же, с сожалением вспоминаю «Бураны» из будущего. Так что придётся пока ехать вдоль кромки леса, надеясь выехать не обратно на дорогу, а на какую-нибудь более-менее широкую просеку. Минут пятнадцать ходу – и словно по заказу, вот она! Довольно широкая, надеюсь, «подснежников» в виде тех же коряг не попадётся.

Впрочем, сворачивая на просеку, на всякий случай сбросил скорость почти до минимума. Периодически аэросани потряхивало, но не критично. Километра через три просека закончилась, к моему облегчению, не упёршись в стену леса, а переходя в необъятное белое поле. Прекрасно, теперь можно добавить газу, хотя ямы и овраги никто не отменял. Но, как говорится, волков бояться…

Твою ж мать, а вот и они, легки на помине! Цепочка серых теней в паре сотен метров правее, прекрасно видимая в лунном свете. Сколько их там? С десяток, наверное, наберётся. Передвигайся я пешим ходом, они меня наверняка обложили бы. Не факт, что отогнал бы их выстрелами, тем более попасть в эти мельтешащие тени весьма затруднительно. Особенно если навалятся скопом, что вполне вероятно. Но пока, к счастью, у меня есть аэросани, которые мчатся по целине с относительно приличной скоростью, позволяющей не задумываться о соседстве с «санитарами леса».

Спокойная езда продолжалась ещё минут двадцать, а потом двигатель несколько раз чихнул и заглох. Оно и неудивительно, перед этим я успел глянуть на подсвеченные изнутри датчики – уровень топлива уже близился к нулю. М-да, недолго музыка играла, жрёт этот аппарат, похоже, не так уж и мало. Впрочем, имеется запасная канистра, и нужно как можно быстрее бензин из неё залить в горловину бака. А то вон волчары уже заинтересовались, прекратив свой параллельный моему курсу бег, встали, смотрят, посверкивая глазами.

Фух, залил, успел до того, как серые начали движение в мою сторону. Теперь быстро обратно на место пилота. Движок завёлся практически сразу, и я радостью утопил ногой педаль газа.

Стая обиженно взвыла, когда аэросани тронулись с места, этот вой я расслышал даже на фоне рёва мотора, и у меня непроизвольно встала шерсть на загривке, которая, похоже, там всё-таки имелась в некотором количестве. Да уж, не хотелось бы попасть на зуб к отощавшим к середине зимы хищникам.

Кстати, не пора ли подумать о том, куда я вообще собираюсь выбираться? Обратно к цивилизации, где меня могут повязать? А ведь могут, если информация о побеге разлетится по округе, а тут округа – мало что не тысяча вёрст. Да и сёл с деревеньками небось наперечёт, в это время Коми АССР вполне ещё дикий, неразведанный край. Вот закончится бензин, и придётся дальше шлёпать пешком, по сугробам, с волками за спиной. Далеко ли уйду? Может, я погорячился, решив сделать ноги, может, стоило отсидеть в карцере положенное, глядишь, не сдох бы там, протянул бы кое-как. Но что теперь сожалеть, когда дело сделано!

В общем, пробираться на юг – дело гиблое. Там будут искать в первую очередь. А вот если я рвану в сторону Архангельска или вообще Мурманска – это вариант. Там вряд ли меня станут поджидать, хотя ориентировки, понятное дело, разошлют везде. Карта, правда, заканчивалась как раз Архангельском с Онежской и Двинской губой, но где там севернее Кольский полуостров и Мурманск, я знал и представлял путь к ним.

Ну, доберусь, если повезёт, а дальше что? Вспомнился мой первоначальный план побега из СССР, когда как раз в Архангельске я собирался проникнуть на зарубежное судно. Может, такой вариант и прокатит. Еды, правда, не так много, даже в случае максимальной экономии хватит максимум на неделю, да и зверья зимой в лесу не ахти, кроме вечно голодных волков, много не поохотишься. Ну так можно какие-нибудь коренья из-под снега выкопать. В скаутском движении я был не замечен, но навыки выживания имелись, в спецназе этому тоже обучают.

Так, за думами я мчался по бескрайней снежной равнине, которая всё-таки оказалась не такой уж и бескрайней. Впереди замаячили вставшие плотной стеной деревья, причём они опоясывали свободное пространство, я оказался в самом настоящем тупике. Поворачивать назад? А смысл? Где-то там волчья стая, там и погоня наверняка, да и топлива, судя по показаниям стрелки на циферблате, хватит от силы ещё на десяток-другой километров. Так что путь оставался только один – вперёд. Сверившись с картой и компасом, я, сбросив до минимума скорость – как говорится, тише едешь – дальше будешь, – отважно въехал в лес. В этот момент луна спряталась за облаками и стёкла очков покрылись снежинками. Начинался снегопад…

Бензин закончился примерно через час. Из-за отсутствия часов время приходилось определять навскидку. В этом плане у меня был своего рода особый дар, мог полдня на часы не глядеть, а потом угадать время с разницей плюс-минус в пару минут. Сейчас, по моим прикидкам, было около трёх часов утра.

Я один посреди тайги, единственный ориентир – карта с компасом. А тут ещё вьюга разошлась не на шутку. В такую погоду ломиться сквозь лес – чистой воды самоубийство. Так что пришлось решать дилемму: либо пережидаю пургу в кабине, пусть и неотапливаемой, но всё же закрытой от ветров, либо двигаю по карте на север, в направлении Архангельска.

Забрался в холодную, но хотя бы не продуваемую ветрами кабину, подсветил спичкой карту. Ого, до Архангельска почти тысяча километров. Ну а что я хотел, это вам не какая-нибудь Бельгия размером с Пензенскую область.[31] Представил, что мне предстоит преодолевать это расстояние на своих двоих, проваливаясь по пояс в сугробах, и стало слегка тоскливо. Не было никакого желания и сил вставать и немедля двигаться вперёд. А вздремну-ка я пару часиков, за это время погоня меня точно не настигнет, да и снежок, может, поуляжется. Тем более не спал, считай, сутки, к тому же организм порядком истощён. Желудок настоятельно требовал что-нибудь в него закинуть, но подкрепиться я решил утром. Свернувшись на сиденье калачиком, я закрыл глаза и тут же провалился в тревожный сон.

* * *

– Как сбежал? Вы здесь что, совсем охренели?! – Народный комиссар внутренних дел СССР Николай Иванович Ежов был вне себя от ярости.

Он лично в сопровождении трёх лучших своих сотрудников прилетел в это забытое богом место в устье реки Чибью, чтобы взять неуловимого путешественника во времени, чтобы лично убедиться, как тот будет расстрелян, и со спокойной душой вернуться в Москву. Но и тут он его провёл! И где его искать, в какой стороне – оставалось только гадать.

Из Одессы, задержавшись там на несколько дней, Ежов вернулся в Москву. Можно было не торопиться к чёрту на кулички, никуда, как думал нарком, подопечный из лагеря не денется. А если сдохнет за это время, туда ему и дорога.

По возвращении в столицу Николай Иванович приступил к решению более неотложных дел. Что не понравилось – Сталин отказал в личном приёме, причём без объяснения причин. Встретился с Власиком, передал кое-какие документы для Кобы, да и тот общался с ним прохладно. На сердце у Ежова стало неспокойно, и, чтобы закрыть вопрос с этим Сорокиным раз и навсегда, он решил под видом проверки дел в Ухтпечлаге наконец-то слетать в Коми.

* * *

Летели через Сыктывкар. Там их дозаправили, а к колёсам шасси прикрепили лыжи. Как выяснилось, в конечной точке маршрута нормального аэродрома с бетонной полосой не имелось, самолёты садились на расчищенное заснеженное поле в полукилометре от лагеря. Что ж, не привыкать. Перед вылетом из Сыктывкара майор Тощев предложил позвонить Морозу, предупредить о прилёте наркома, но Ежов решил, что пусть их появление станет сюрпризом. Иногда полезно посмотреть, чем живут администрация и заключённые, когда не успевают подготовиться к приёму важных гостей. Да и слух о появлении наркома в затерянном в тайге лагере может дойти до Сорокина, а тот возьмёт и учудит что-нибудь… нехорошее.

Долетели, сели. Казалось, всё уже, они у цели, осталось взять голубчика и нафаршировать свинцом, похоронив вместе с его тайной, о которой, хочется верить, он не проболтался. Да и если бы проболтался – кто ему поверил бы? Ежов и сам не поверил бы, не имей в руках вещественных доказательств. Такие предметы и из такого материала, по заключениям специалистов, явно не могли быть изготовлены в наше время. Да и очень уж складно рассказывал этот хронопутешественник. Хотя умалишённые нередко такое рассказывают – заслушаешься! Он сам был этому свидетелем.

Но этот Сорокин не был похож на психа. А значит, были основания ему верить, невзирая на уверения учёных, что перемещения во времени возможны лишь в теории, но никак не на практике. Ежов лично пообщался с Капицей, который ещё несколько лет назад по указанию Сталина был насильно оставлен в СССР после нескольких лет работы в Англии. Конечно, разговор шёл лишь о том, возможны ли путешествия во времени, о Сорокине Николай Иванович благоразумно умолчал, иначе и его могли бы принять за больного на голову. И саму тему беседы пришлось замаскировать, пригласив Петра Леонидовича как бы для разговора по душам, мол, всё ли вас устраивает, может, нужно чем-нибудь помочь? И словно между делом зашёл разговор о книге Герберта Уэллса и возможности реального путешествия во времени. Капица настаивал, что такое может быть исключительно в фантазиях писателей вроде Уэллса. Однако Ежов сделал для себя вывод, что исключения из правил всё же случаются. Теперь он сбирался устранить это исключение, но судьба в очередной раз показала ему кукиш. А он очень, очень не любил, когда с ним выкидывали подобные фортели. И когда красномордый после ночного путешествия на обжигающем ледяном ветру Мороз, через раз заикаясь, выложил историю побега заключённого, нарком принялся рвать и метать.

Как так могло случиться, что дважды подряд этот треклятый Сорокин уходит из-под носа?! С Одессы его отправили этапом за несколько дней до появления там наркома, теперь здесь одного дня не хватило! Не надо было задерживаться в Одессе, решая по ходу дела местечковые дела, да ещё начальник местного НКВД устроил ему трёхдневную поездку на загородную дачу с бабами… Если бы не эта поездка с блядями… К тому же всё равно пришлось лететь в Москву, утрясать некоторые вопросы, это ещё почти две недели. Понадеялся, что из Ухтпечлага не сбежишь… Что ж этому засланцу из будущего так везёт?!

Угомонился он минут через пятнадцать. К тому времени Мороз и его заместитель Лагин были настолько деморализованы, что потребуй от них Ежов пустить самим себе пулю в лоб – выполнили бы беспрекословно. Но Николай Иванович решил пока до крайностей не доводить, эти двое ещё могли ему пригодиться.

– Какие меры предприняты к поиску осуждённого? – спросил он, немного успокоившись.

– Послали конную погоню по свежим следам во главе с товарищем Лагиным, но начался снегопад, и пришлось повернуть обратно, – дрожащим голосом отрапортовал Мороз.

– И на этом всё, успокоились? – звякнул металл в голосе гостя.

– У нас есть ещё одни аэросани, но этот… этот паразит перерезал какой-то шланг, а сразу это обнаружить не удалось. Проехали пару километров – и аэросани заглохли. Пока механик-водитель нашёл причину и починил, началась пурга, время было упущено.

– Товарищ народный комиссар, – вступил в разговор Лагин, – беглецу топлива хватило бы максимум на два часа езды. А вокруг на сотни километров непроходимая тайга, так что рано или поздно ему придётся бросить аэросани и идти пешком. Тем более что с этими местами он незнаком, да и волков в округе тьма-тьмущая. Более чем уверен, что этот Кузнецов не выживет.

– Мы задействуем авиацию, – торопливо добавил Мороз. – Вызовем из центра. Пусть полетают, уж брошенные аэросани всяко обнаружат. А пешком оттуда он далеко и впрямь не уйдёт. Это охотники могут сутками по зимнему лесу бродить, а этот, хоть и с ружьём, человек не местный, к тайге не приучен. Не волки сожрут, которых в округе видимо-невидимо, так мороз прикончит.

– Один Мороз уже пытался его прикончить, если не наврал, – съехидничал Ежов. – Скажите спасибо, что он вас из вашего же пистолета не пристрелил, а я такого горе-начальника жалеть не стал бы.

Яков Моисеевич вспомнил о своём утраченном нагане и поморщился. Оружие было именное, с гравировкой: «20 лет органам ВЧК – ОГПУ». Хорошо, если удастся найти окоченевший труп беглеца и вернуть наган законному владельцу.

– В общем, так, – хлопнул по столу ладонью Ежов. – Даю вам на всё про всё двое суток. Не найдёте его живым или мёртвым – пеняйте на себя. Разжалую к чёртовой матери! Ты, Мороз, уже был зэком, тебе не привыкать. И это ещё в лучшем случае, за такие ошибки вас обоих и к стенке поставить можно.

Мороз с Лагиным в этот момент почувствовали себя не очень хорошо, но постарались изобразить готовность сделать всё возможное, чтобы найти этого проклятого беглеца.

– Всё это время буду жить здесь, мои люди тоже. Самолёт вызовите, но и мой можно задействовать в поиске. Авиабензин есть?

– Есть, целая цистерна Б-70, как раз для аэросаней храним.

– Вот и заправите, отправите на поиски кого-нибудь глазастого, да и сами, если есть желание, слетайте. Если аэросани обнаружите – не садиться, даже если будет площадка, возвращайтесь за мной. Хочу лично взять эту гадину. Всё понятно?

– Так точно! – хором гавкнули Мороз и Лагин.

– Лагин, вы свободны, а вы, товарищ Мороз, задержитесь.

Дождавшись, когда за Лагиным закроется дверь, Ежов негромко поинтересовался у хозяина кабинета, резко перейдя на «ты»:

– Слушай, Мороз, у тебя же наверняка найдётся выпить?

– Как не быть, имеется, правда, самогон, но лучшей очистки, как слеза.

– Давай.

Через пять минут на столе стояла бутыль самогона, и впрямь кристально чистого, а также нехитрая, но аппетитная закуска в виде тонких ломтиков сала с розоватыми прожилками, нарезанных кружочками солёных огурчиков и кольцами пары луковиц, аккуратных небольших помидоров осенней засолки и полукраюхи хлеба. Начальник Ухтпечлага давно уже слышал о пристрастии наркома к «зелёному змию», и эта просьба удивила его только в первый момент. Сам он выпивал крайне редко, только когда припирала необходимость, вот и сейчас, судя по всему, было не отмазаться. Но всё же себе он старался наливать меньше, нежели гостю, впрочем, тот и не противился.

– Давай выпьем, Мороз, за здоровье товарища Сталина, – сказал короткий тост Ежов, одним махом опрокидывая в себя гранёный стакан.

Занюхал коркой хлеба, бросил в рот ломтик сала, а тем временем Яков Моисеевич вновь наполнил его стакан. Следующий тост был за то, чтобы ни одна контрреволюционная гадина не ушла от справедливого возмездия.

Третий стакан был опрокинут уже без тоста. Щёки Ежова порозовели, глаза заблестели, и он даже рассказал анекдот, который сам Мороз не рискнул бы рассказать даже Лагину… Хотя Лагину именно что не следовало бы. Тот хоть под товарища и рядится, а всё одно донесёт – недорого возьмёт. Анекдот был о Рабиновиче, у которого следователь спрашивал, в каком положении он имеет свою Сару. Этот анекдот Мороз уже слышал, правда, человек, который его рассказал, через месяц был обвинён в неправильном происхождении, и больше о нём никто ничего не слышал.

– Разрешите вопрос, товарищ народный комиссар? – не удержался Яков Моисеевич, воспользовавшись моментом.

«Где-то я подобный вопрос уже слышал», – подумал нарком, вспоминая разговор с одесским следователем.

– Спрашивай, – благосклонно разрешил он.

– А почему вас так заинтересовала персона этого Кузнецова?

– Преступник он очень опасный, матёрый троцкист, на товарища Сталина покушение готовил. А когда замысел не удался, чтобы отвести глаза и избежать ответственности, совершил уголовно наказуемое деяние. Думал, затеряется в лагерях и мы его не найдём. Но у советского правосудия длинные руки.

«И ежовые рукавицы», – добавил про себя Мороз.

Глава 14

Я находился в старой берёзовой роще, ветер чуть слышно шумел в высоких мощных кронах, а напротив меня, прислонившись к стволу одной из берёз, стояла Варя. На ней было простенькое платье в горошек с отложным воротником по современной моде, с тонким пояском на талии, на ногах – сандалии. Варя молчала и улыбалась мне, а лёгкий ветерок трепал её выбивающиеся из-под красной косынки волосы.

– Здравствуй, Варя, – тихо сказал я.

– Здравствуй, Ефим, – также тихо ответила она, продолжая улыбаться.

– Ты знаешь моё настоящее имя?

– Конечно, ты же сам мне его сказал.

– Правда? Хм, что-то не припомню… А что ты здесь делаешь и где мы вообще?

– Это место называется Безвременье. Здесь ты можешь чувствовать себя в полной безопасности.

В глубине души я понимал, что всё это сон, но очень хотелось верить, что эта роща и Варя напротив меня – самая настоящая реальность.

– А где находится это место?

– Я же сказала – это Безвременье. Оно находится между прошедшей секундой и ещё не наступившей, оно в прошлом и будущем одновременно, но и в прошлом и в будущем его нет. Здесь не властвуют законы привычного нам мира.

Блин, кто из нас двоих в своё время обчитался Пелевина и обсмотрелся «Твин Пикс»? А может, это ближе к «Алисе в Зазеркалье»? Понятно, это всего лишь продукт моего воспалённого воображения, результат стресса и переутомления. Но какой, однако, реалистичный сон!

Где-то вдалеке начала свой отсчёт кукушка. Один, два, три…

– Ты ещё долго будешь жить, – вывел меня из задумчивости голос Вари. – Судьба уготовила тебе много испытаний, но ты их все преодолеешь и выйдешь победителем.

– А ты… Что судьба уготовила тебе? Встретимся ли мы когда-нибудь?

Варя грустно улыбнулась, глядя на меня так, как когда-то моя мама глядела на меня маленького, спросившего однажды, почему люди умирают.

– Мне нужно идти, Он зовёт меня, – сказала она, продолжая стоять у берёзы.

– Я хочу с тобой.

– Тебе туда нельзя, твоё время ещё не пришло.

– Но… Постой!

Её силуэт начал медленно таять, я рванулся к ней, но каждый шаг давался с огромным трудом. Я что-то кричал, по моему лицу градом катились слёзы, а её истончённая фигура тем временем окончательно растаяла в воздухе, остался только лёгкий аромат сирени, запомнившийся мне с нашей первой встречи…

Просыпаться совершенно не хотелось, но усилием воли я выдернул себя из липкой паутины сна, кое-как разлепив веки. Приснится же… К чему вообще этот сон? И, что самое странное, моих обонятельных рецепторов касался чуть уловимый запах сирени. Здесь, в тайге, посреди зимы – сирень? Бред!

Подышал на окоченевшие пальцы и поскрёб ногтями заиндевевшее стекло маленького оконца, через которое едва пробивался слабый утренний свет. По ощущениям, часов восемь. Снег прекратился, засыпав стоявшие между деревьями аэросани до дна кабины. Да и на кабине наверняка образовалась приличных размеров снежная подушка. Если вдруг надумают поднимать из-за одного сбежавшего зэка авиацию, то с воздуха обнаружить транспортное средство будет крайне затруднительно, тем более в лесу.

Распахнув дверцу, прежде чем спрыгнуть с подножки, я огляделся. Ни движения, ни волков, только потрескивают на морозе деревья. Температура заметно упала. Жуть как не хотелось никуда идти, но нужно. Это хорошо, что до меня ещё погоня не добралась. Однако перед дальней дорогой нужно перекусить, хотя есть почему-то хотелось меньше, чем несколько часов назад, перед сном. Впрочем, эффект известный, спросонок ни есть, ни пить особо и не хочется, а вот перед сном – самый жор.

Жаль, что нет фляги со спиртом, так бы вон в баклажке развёл со снегом… Кстати, можно и чайку вскипятить, снега вокруг навалом, и заварка имеется, даже сахарок. Вряд ли маленький костерок меня демаскирует, а уж как разводить бездымные костры – в этом деле я дока.

Разводил в сторонке от занесённых снегом аэросаней, под большой раскидистой елью, утоптав снег. Удалось разжечь с первой спички, благо неподалёку обнаружил сухостой, а пара капель, вытрясенная из канистры бензина, способствовала розжигу. Уф, хорошо-то как! Маленький – а греет, и дыма нет. Подержал над пламенем ладони, почувствовав, как кровь бодрее начинает циркулировать по сосудам, и занялся приготовлением чая.

В кабине нашлась относительно чистая баклажка без следов мазута и прочих ГСМ. Вполне возможно, её и использовали под воду. В крайнем случае я мог соорудить стакан и из куска коры, но до этого, к счастью, всё же не дошло.

Первый снег в жестяной банке растаял, подкинул ещё. Когда воды набралось почти до краёв и она бодро забулькала, высыпал в неё пару щепоток заварки и кинул кусок сахара, размешав жидкость прихваченной из столовой ложкой. Относительно стерильности снега я даже не волновался, в этих девственных лесах в то время, когда химии нигде почти не было, он точно экологически чистый.

Когда ароматный чай был готов, вскрыл ножом консервную банку и озадаченно хмыкнул. Ну а чего я хотел: на улице холодина, вот и тушёнка превратилась в кусок льда. Твою ж мать! Ладно, сунем банку в огонь, пусть тает. А хлеб, который на морозе тоже превратился в кусок кирпича, – за пазуху. Надеюсь, тепла моего тела хватит, чтобы довести буханку до прожёвываемой кондиции.

Чай, чтобы не остыл, поставил рядом с костерком, пусть поддерживается нужная температура. В общем, приступил к завтраку чуть позже запланированного. Но зато, как говорится, нагулял аппетит. Так что, когда я откромсал от буханки горбушку и густо размазал по ней свиную тушёнку, от вида и запаха этого нехитрого блюда едва не захлебнулся слюнями.

Ел я не торопясь, смакуя каждый кусок бутерброда и каждый глоток чая. Жаль, конечно, что в столовой не нашлось сухарей, для дальнего путешествия они пришлись бы в самый раз. Знал бы, что придётся так быстро линять, сделал бы где-нибудь в лагере заначку с сухарями. Хотя, честно говоря, и откладывать особо не из чего было, посылку и ту по-братски разделил с зэками. А вот почему взял всего одну буханку… Вполне ведь мог ещё парочку прихватить, лентяй.

Закончив с завтраком, я тщательно закидал костерок снегом, баклажку сунул в котомку, туда же отправилась и карта, а винтовка – за спину. Вроде ничего не забыл. Хотя…

Я произвёл кое-какие манипуляции со снегоходом, на которые ушло около пяти минут. Удовлетворённо хмыкнув, я оглядел плоды трудов своих. Теперь завести этот агрегат будет ой как непросто. Вот теперь можно двигать.

Я поправил вещмешок и двинулся вперёд, изредка бросая взгляд на компас, стараясь не сбиться с пути. Постепенно небо прояснялось, из-за деревьев показался край солнца. Похоже, денёк будет морозным. Но пока холода не чувствовалось. Во-первых, спасали конфискованные у конвойного одежда и валенки, а во-вторых – преодоление сугробов высотой по колено требовало изрядных физических усилий, и минут через двадцать такого хода я даже вспотел. Захотелось снять шапку, но благоразумно не стал этого делать. Если простужусь – лечиться, кроме горячего чая, нечем. Спичек, кстати, в коробке осталось десятка два, опять же, не догадался ещё экспроприировать у кашевара в столовой. Всё-таки в суматошных сборах есть свои минусы. Хорошо хоть, вообще налегке не рванул на волю, в чём был, и заглянул в эту самую столовую.

Периодически мой путь пересекали следы всяких зверюшек. Какие-то помельче, принадлежащие, возможно, грызунам типа белок, какие покрупнее, вроде волчьих или лисьих. А одни были вообще похожи на рысьи. Хоть я и не был в той жизни заядлым охотником, мне и Чеченской кампании хватило, где я вволю наохотился на бандитов, но кое-какие познания в этом у меня имелись. Медвежьих следов не встретилось, да и не хотелось бы пересечься с хозяином тайги. Бродящий по зимнему лесу медведь-шатун – явление опасное, такого одной пулей из трёхлинейки вряд ли остановишь.

Первый привал я сделал, когда солнце почти выкарабкалось в апогей. Не в зенит, прямо над головой, конечно, чай не лето, но мне хватило опыта догадаться, что на часах примерно полдень.

Снова развёл костерок по примеру утреннего, вскипятил чайку, сделал бутерброд… Заварки с сахаром при таких раскладах хватит на несколько дней, тушёнки – дня на три, а вот хлеб подъестся к завтрашнему вечеру. Либо резать куски ещё тоньше, чем в этот раз, тогда можно, как и тушёнку, растянуть ещё на лишние день-другой.

Отдохнув, собрался с силами и потащился дальше. После привала шагалось не в пример тяжелее, я едва переставлял ноги. Сколько я уже покрыл километров? Десять, пятнадцать, двадцать? В прежние времена я тоже мог бы сказать это с точностью до плюс-минус пары километров, но сейчас от усталости мой внутренний шагомер начал давать сбой. Да и после лагерного пайка организм был изрядно истощён, не говоря уже о том, сколько энергии было выплеснуто за последние сутки, начиная с «битвы при Чибью» и заканчивая побегом.

Двигался на автомате, механически переставляя ноги. Так, в одном темпе, дышалось легче, но и мир сузился до нескольких метров впереди и редкого взгляда на компас.

В какой-то момент меня озарила мысль: почему бы не соорудить снегоступы?! Я примерно представлял, как это делается, однако на практике всё оказалось гораздо сложнее. Не скажу, что у меня руки из одного места растут, но то, что получилось из веток, развалилось через сто метров. Тут-то я и пожалел, что не открутил лыжи с аэросаней. Хотя… Чем откручивать, если отвёртки не было? Не ногтями же.

Так и пришлось дальше бороздить сугробы естественным образом. А морозец уже начинал давать о себе знать. Деревья вокруг бодро потрескивали. Где-то в прошлом-будущем вычитал, что волокна живого дерева содержат воду, а вода в морозы замерзает и увеличивается в объёме. Так вот этой воде словно становится тесно, и она, расширяясь в виде льда, разрывает волокна, издавая характерный звук.

Кстати, о воде… Несколько раз пересекал замёрзшие русла речушек, пока наконец не добрался до вполне приличных размеров реки. Судя по карте, это была Вымь. То есть я оказался на полпути между лагерем и посёлком Кослан. А там ещё примерно день пути до границы с Северной областью.[32] Я ещё когда в прошлый раз на карту глянул, краешком сознания зацепился за это название, теперь же рассмотрел, что в Северную область входят Архангельск и Вологда. Выходит, соответствующие области ещё не утвердились в известных мне границах. Впрочем, сути дела это не меняло, мне всё равно предстояло тащиться в сторону Архангельска.

Солнце клонилось к закату, когда я остановился на привал. Для начала следовало как-то обустроиться, чтобы не окоченеть на усиливающемся морозе. До захода солнца руками – хорошо не голыми – выкопал в снегу у ствола крупной лиственницы что-то вроде берлоги. Затем с помощью ножа нарубил лапника, выстлав им дно своего лежбища. Сверху тоже прикроюсь лапником. Перед тем как улечься, снова сварганил чайку и пожевать. Сидел у костерка, ел, а у самого глаза слипались. М-да, бери меня голыми руками. Отужинав, забрался в нору. А ничего так, терпимо, хотя мороз снаружи градусов двадцать пять, пожалуй, есть. Тут же по ассоциации вспомнился Яков Мороз, которого я почти сутки назад оставил на снежной целине. Добрался ли он до лагеря? Сильно ли осерчал на меня? Однозначно сильно, прежде всего от унижения, и попадись я ему – три шкуры спустит. Так что лучше не попадаться.

Под эти мысли я и уснул. Наверное, так измотался за минувший день, что проспал до самого восхода. День обещал быть солнечным, снова морозно, но уже почему-то нет того пессимизма, что накрыл меня вчера вечером. Подумалось даже, не сделать ли зарядку, но я отогнал от себя эту мысль. Сейчас топать по тайге ещё целый день, потренируюсь. Достал из кармана фото Вари, глянул, подмигнул ей:

– Ну что, Варюха, живы пока ещё. Даст бог, свидимся с тобой когда-нибудь. Но если такое и случится, то очень не скоро.

Вот, если разобраться, кто она мне, эта девушка из порта? По существу, малознакомый человек, которого я ещё вряд ли когда-нибудь увижу, даже если повезёт остаться в живых. А кто-то даже скажет, что именно из-за неё я угодил в переплёт, решив защитить девичью честь от посягательств хулиганов. Но нет, Варя для меня превратилась в некий фетиш. Должна же быть у человека в болоте жизни какая-то вешка, цель, пусть и несбыточная, но которая внутренне поддерживает в нём жажду борьбы, которая являет собой смысл жизни. Варя для меня была тем самым смыслом жизни, поддерживавшим во мне желание жить и бороться.

Ладно, собрался – и в путь. С утра шагалось более-менее легко. Даже напевать начал себе под нос какую-то песню. Часа через два добрался до небольшой прогалины, на которой остановился передохнуть, и не успел скинуть с плеч опостылевшие вещмешок и винтовку, как услышал подозрительный гул. Причём гул доносился вроде бы сверху.

«Чёрт, самолёт!» – промелькнуло в голове.

Я тут же бросился под защиту ближайшей ели, прильнув к её стволу. А гул тем временем нарастал, уже можно было различить тёмный силуэт, приближавшийся с той стороны, откуда я шёл. Твою ж мать, в такую солнечную погоду пропаханную мной борозду даже между деревьями должно быть видно с высоты нескольких километров, а тут метров пятьсот от силы, идут практически на бреющем.

От напряжения я даже слегка вспотел. А может, сказывались пройденные к этому моменту километры? Во всяком случае, радовало одно: сесть самолёту в этих местах было затруднительно. Даже если найдут приличных размеров полянку, кто знает, что там под чуть ли не метровой высоты снегом? Одна крепкая коряга – и кранты шасси, к тому же на скорости немудрено вообще перевернуться. Да и взлететь потом из сугроба уже не получится. Но вот передать координаты они вполне могут тем, кто преследует меня верхами и на вторых аэросанях.

А с другой стороны, каким образом? Вряд ли у моих преследователей с собой рация. Сбросят с самолёта записку? Ещё маловероятнее. Но как-то они должны поддерживать связь, в конце концов! Как бы там ни было, мне ничего другого не остаётся, как продолжать путь, что я и сделал, едва самолёт скрылся из вида.

Темнело быстро, часа через три хода тайга погрузилась в сумрак и встал вопрос об очередной ночёвке. Снова костерок, который мне опять же удалось разжечь с первой спички, подслащённый чай, бутерброд с тушёнкой… На пару дней запасов ещё должно хватить, дальше будем думать.

По моим прикидкам, я должен находиться где-то на полпути между рекой Вымью и Косланом. Выходить к жилью я опасался, вряд ли среди местных обывателей я найду понимание. Даже форма бойца НКВД может вызвать подозрение. Мол, что он делает тут, в тайге, весь обросший, словно беглый каторжник? С другой стороны, если запасы продовольствия окончательно иссякнут – а это более чем вероятно, – то мне всё же придётся заглянуть в посёлок. Выглядела заманчивой идея забраться под покровом ночи к какому-нибудь местному боссу, экспроприировать еду и, возможно, что-то из одежды и медикаментов, а свидетеля завалить, чтобы не мог никому рассказать о моём визите. Но ещё далеко не факт, что я выйду прямо к посёлку, а не пройду стороной километров за пятьдесят – сто. На таких огромных просторах и сотня вёрст выглядит каплей в море, а я не местный охотник, чтобы ориентироваться в тайге, как в своей городской квартире.

Был бы дрон, запустил бы в небо и осмотрел окрестности. А так… А так я, пожалуй, через денёк попробую взобраться на деревце повыше и на манер того же дрона, как делали наши предки, оглядеть окружающую местность на предмет наличия человеческого жилья.

Ночь я провёл плохо, то и дело просыпался, снилось, что по моим следам идёт лично Ежов, размахивая огромным маузером. Так что утро для меня началось рано. Скудный завтрак, а когда более-менее рассвело, двинулся в путь.

В отличие от второго дня побега на этот раз я, наверное, вошёл в ритм и пусть медленно, но верно форсировал сугробы, стараясь по возможности избегать открытых мест. А после обеда погода начала портиться. Может, оно и неплохо в плане заметания следов, но ветер, как назло, дул навстречу, в лицо впивались тысячи маленьких иголок, и я похвалил себя, что не выбросил очки, в которых рассекал по тайге на аэросанях, сейчас они оказались весьма кстати. Ещё бы борода побольше была, а то эта поросль не выдерживала никакой критики. Ну да ничего, к концу путешествия, если я до него доживу, моё лицо украсится вполне приличного вида бородёнкой.

Из-за пурги скорость передвижения значительно снизилась, и на ночёвку пришлось останавливаться раньше. А наутро я едва встал: в носу шмыгало, в горле першило, хорошо хоть, температуры вроде пока не чувствовалось. Только этого не хватало! Ослабленный плохим питанием и отсутствием необходимых витаминов организм дал сбой, и не факт, что сам справится.

Горячий чай немного взбодрил, и я потихоньку двинулся в путь. Сидеть и чего-то выжидать смысла не было. Может, двигаясь в быстром темпе и хорошо потея, я выгоню хворь? Правда, силы были не беспредельны, я до обеда два раза останавливался на отдых. Ещё и кости начали поламывать. ОРЗ налицо. Жаль, нет под рукой антибиотиков, которые в это время, насколько я помнил, ещё даже и не изобрели. Я бы не отказался и от аспирина, но и о нём оставалось только мечтать. Под вечер я едва переставлял ноги. Кое-как вырыл себе нору в снегу, бросил туда лапника и просто упал, не имея никакого желания разжигать костёр, чтобы погреться и вскипятить чай, даже соорудить бутерброд не было ни сил, ни желания.

Проснулся среди ночи оттого, что кто-то трогал мою обутую в валенок ногу. Чей-то тёмный силуэт склонился надо мной, я слышал лишь ровное сопение. Небо прояснилось, но не настолько, чтобы можно было определить, человек передо мной или загулявший среди зимы мишка. Медленно достал из кармана револьвер, взвёл курок…

– Охолонись, парень, не дури.

Окающий голос принадлежал ориентировочно мужчине никак не младше сорока лет. И что-то мне подсказывало, что он не принадлежал к числу моих преследователей, хотя за его спиной я и разглядел что-то вроде высовывающегося из-за плеча ствола. И рядом явно нарисовался собачий силуэт. Вроде лайка. Однако убирать наган я не торопился.

– А вы кто? – просипел я и тут же зашёлся в надсадном кашле.

– Охотник я местный, пушниной промышляю, сдаю в заготконтору. Фролом Кузьмичом кличут. А тебя как звать, бедолага?

Я промолчал. Называть своё настоящее имя или то, под которым я сидел в лагере, было бы неосмотрительно. Мало ли, что за человек этот Фрол Кузьмич. Может, они тут все подрядились отлавливать беглых и сдавать их за вознаграждение. Но в голову и не приходило никакой версии, как же мне себя достаточно правдоподобно идентифицировать.

– Ну, если не хочешь говорить, дело твоё. Только выглядишь ты не ахти. Идти-то вообще можешь?

– Надеюсь, да, перед ночёвкой как-то ещё передвигался.

– Ну, тогда попробуй встать, я тебе свои снегоступы отдам, на них всяко передвигаться легче. Тут у меня зимовье верстах в десяти, там и травки всякие имеются, от болезней разных. Ежели не совсем себя запустил, можно попробовать хворобу вывести. Так как, готов?

– Хорошо, я попробую.

Кое-как принял вертикальное положение. Меня покачивало, но, всунув носки валенок в ремешки предложенных снегоступов, я почувствовал, что идти всё же могу. Эти снегоступы не в пример качественнее тех, что я пытался соорудить. Между тем лайка меня обнюхала и побежала вперёд, словно призывая идти за собой.

– Одёжка на тебе милицейская, а всё ж видно – с чужого плеча, – усмехнулся Фрол Кузьмич. – Из лагеря небось сбежал, с охранника снял? То-то я гляжу, самолёт летает, не тебя ли ищет? А я на твой след вчера днём ещё вышел, мне-то как раз к зимовью нужно было, вон, белок набил, ну и ты в ту сторону двигался. Метель разгулялась, однако ж след за тобой глубокий был, наткнулись мы с Айвой на твою лежанку.

Айва, значит, кличка собаки… Что ж, запомним. Вроде в отношении меня миролюбива, может, и подружимся, коли жив буду. А на поясе охотника, приглядевшись, я и впрямь рассмотрел целую вереницу шкурок белок и ещё кого-то покрупнее, похожего на куницу. Значит, не брешет, да я и без того ему поверил. Что-то было в этом Кузьмиче такое, что ему хотелось сразу и безоговорочно верить.

Что ж, нужно идти, иначе мой новый знакомый, как я думаю, потащил бы меня, соорудив какие-нибудь волокуши. Псина тут вряд ли бы ему помогла, насколько я помнил, в одни сани у северных народов таких лаек впрягалось не меньше десятка. Но зачем лишний раз напрягать человека и его животное, когда я и сам кое-как мог переставлять ноги?

– Давай сюда винтарь и вещмешок, тебе всё ж полегче будет, – сказал охотник, протягивая руку.

– Спасибо, – поблагодарил я, безропотно отдавая охотнику своё имущество.

Первой по насту легко бежала Айва, следом двигался Фрол Кузьмич, более-менее утаптывая мне путь. Его силуэт мерно пёр сквозь сугробы, словно гусеничный трактор. Я вперил взгляд в спину нового знакомца, думая только о том, чтобы хватило сил добраться до зимовья. А там уже и подохнуть можно, но подохнуть в тепле и на лавке, покрытой медвежьей шкурой – почему-то именно так мне представилось спальное место там, куда мы шли.

Двигались молча, на разговоры понадобились бы дополнительные силы, да и Кузьмич, думаю, это понимал. К тому же наверняка привык во время ходьбы по лесу экономить физические ресурсы. Тем более по-любому всё один да один, если только тихо самому с собой вести беседу или с собакой.

Десять вёрст превратились для меня во все пятьдесят, и, когда мы наконец добрались до заимки, я едва держался на ногах. Зимовье представляло собой занесённую по самые окна бревенчатую избушку. Снег завалил и крышу, так что с воздуха, если вдруг тут будет пролетать самолёт, угадать жильё можно лишь по дымку, курившемуся из трубы. Она торчала из-под крыши рядом с узеньким окошком, больше похожим на горизонтальную бойницу толщиной в бревно.

Фрол Кузьмич поковырялся в снегу, покряхтел, достал из снежных недр ключ и отпер висевший на деревянном брусе приличных размеров замок.

– Так-то никто чужой сюда не заберётся, – пояснил он, прежде чем открыть дверь. – Но мишка вполне может заглянуть из любопытства, потому и замок вешаю. В окошко не пролезет, узкое оно для него, и в подпол, где схоронка, не залезет, ежели только доски когтями не повыдирает, а это не всякому косолапому под силу. В общем, набедокурит, а мне потом вычищай… Давай заходи, я сейчас свет разожгу.

Первой всё же забежала Айва, я вошёл следом. Свет исходил от толстой свечи на столе, мощности которой как раз хватило на то, чтобы как следует разглядеть пристанище охотника. Всё скромно: стол, табурет да накрытая какими-то шкурами лежанка в углу, на которую я беспардонно уселся, привалившись спиной к бревенчатой стене. Взгляд выхватил на прибитой к стене полке нехитрую утварь типа миски, ложки и кружки, вроде алюминиевые. Ещё одна плошка стояла в углу, судя по всему для собаки. Пыли, что интересно, не наблюдалось, хотя не сказать, что Кузьмич тут часто бывает, вон ключ под каким сугробом нашарил.

Хозяин повесил на гвоздь пояс с добычей и занялся розжигом печурки типа буржуйки, от которой и отходила под крышу труба.

– Сейчас температуру подымем, сможешь скинуть свой мундир. Есть хочешь.

– Мне бы чего горячего попить да поспать, – просипел я с полузакрытыми глазами, пуская изо рта клубы пара. – Кстати, меня Ефимом зовут.

– Тогда наведу тебе, Ефим, один отварчик, из клюквы с мёдом и листьями ежевики. Пока можешь вздремнуть, чего себя мучить-то, я тебя разбужу, как отвар будет готов.

Я с радостью последовал совету охотника, прямо в одежде вытянувшись на топчане, и тут же провалился в забытьё. Очнулся оттого, что меня тормошили за плечо.

– Ефим, просыпайся, накось, отведай горячего. Только гляди не обожгись.

Я аккуратно принял из рук Кузьмича кружку, в которой дымилось пахучее варево. Пальцы обжигало, но я терпел. Осторожно отхлебнул. Ничего так, терпкий сладковатый вкус. Медленно опорожнил кружку и вернул её владельцу.

– А теперь можешь снять тулуп с валенками, заимка уже нагрелась, я тебя одеялком прикрою. Оно у меня с виду неказистое, но тёплое. Давай помогу раздеться… Хорошие валенки, с кожаной пяткой… Вот, теперь можешь спать сколько душе угодно, со сном и хворь будет выходить. А мы с Айвой пока перекусим, и я займусь кое-какими делами.

«Надеюсь, не информированием лагерного руководства о моём местопребывании», – подумал я, снова проваливаясь в сон.

* * *

– Товарищ Сталин, разрешите доложить!

– Докладывайте, товарищ Власик.

– Нашли мы Ежова. Он, оказывается, в поисках Сорокина в Ухтпечлаг забрался…

– В Ухтпечлаг? – приподнял левую бровь Сталин.

– Так точно. Нам удалось выяснить, что наш путешественник во времени скрывался под именем Клима Кузнецова. Устроился докером в Одесский порт. Там познакомился с руководителем местной комсомольской организации некоей Варварой Мокроусовой. Зашёл с ней в кафе, где у него случилось недоразумение с компанией местной молодёжи. Закончилось всё дракой…

– А из-за чего драка?

– Якобы молодые люди нелестно отзывались о спутнице Сорокина.

– И чем закончилось это… рукоприкладство?

– Главный в этой компании, сын местного партработника, с переломом челюсти отправился в больницу, остальные тоже пострадали, включая женщину.

– Он что, даже на женщину руку поднял?

– Там, товарищ Сталин, такая женщина, – доверительно понизил голос Власик, – что, простите за выражение, клейма ставить негде. По словам ведшего дело следователя, хотела глаза выцарапать нашему клиенту, да тот ей отвесил оплеуху, она и затихла. Одним словом, Сорокина привлекли к уголовной ответственности за членовредительство и дали шесть лет с конфискацией.

– А может, поделом этим молодым негодяям досталось, как вы считаете, товарищ Власик? Они же первыми начали оскорблять девушку, по законам чести в прежние времена за такое вызывали на дуэль.

– Полностью с вами согласен, я тоже начистил бы физиономии этим бездельникам. По ним уже, кстати, работает Одесский областной отдел НКВД.

– Так что там дальше с нашим Сорокиным?

– А дальше его этапом отправили отбывать срок в Ухтпечлаг. Там он устроился грузчиком при ремонтном заводе, не отправили его на разработку месторождений в тайгу и болота. Ну да оно и понятно – уголовникам по сравнению с троцкистами и врагами народа всё-таки делаются некоторые послабления…

– А я считал, что в системе лагерей не может быть никаких послаблений, – медленно процедил Сталин, пыхнув трубкой. – Если ты преступник, то и должен ответить по полной строгости закона, уголовник ты или политический. Я поговорю на этот счёт с Берией.

Встреча с Лаврентием была намечена завтра на утреннем совещании в кремлёвском кабинете вождя. Берии предстояло официально вступить в должность народного комиссара внутренних дел СССР. А проинформирован он был об этом вчера вечером, во время неофициальной беседы на Ближней даче.

Сталин не смог сдержать улыбку, вспомнив, как его старый партийный товарищ, услышав о решении руководителя страны, вскочил с кресла и вытянулся во фрунт, выпятив свою обычно впалую грудь колесом. Этот будет стараться, во всяком случае на первых порах, а заленится – отправится следом за Ежовым. Кстати, что там с теперь уже бывшим наркомом?

Этот вопрос он адресовал своему начальнику охраны, взвалившему на себя обязанность по разгребанию этого довольно щепетильного дела.

– Ежов побывал в Одессе, а потом следом за Сорокиным полетел в Коми. Но опоздал на один день.

– А что там случилось? Сорокин погиб? – с плохо скрываемым напряжением в голосе спросил Сталин.

– К счастью, нет, но мог. И ещё не факт, что выживет.

– Ну-ка рассказывайте, что там произошло.

– Там случился самый настоящий бунт, вернее, бойня между урками и остальными, где-то человек пятьдесят на пятьдесят. Начальник лагеря Мороз даже Ежову не открыл всей картины произошедшего, а когда с ним начали работать мои ребята, сразу раскололся. Ещё и мои подчинённые провели небольшое расследование. Началось всё с того, что урки убили какого-то батюшку из заключённых, с которым сблизился Сорокин. Причём не просто убили, а ещё и издевались, обливая его раздетого на холоде водой. Ну, наш подопечный и отомстил, как в Одессе, отправил зачинщиков в лагерную больничку. А блатные, как они себя называют, в свою очередь, вызвали Сорокина на толковище. Да только тот пришёл не один, вот и получилось – стенка на стенку. Если в подробностях, то наш хронопутешественник своим тесаком порубил всех блатных главарей, ну и ещё кого-то из шавок помельче. Там такое творилось, что очевидцы сами толком ничего не помнят.

– А дальше что? Сорокин жив остался?

– Живой, он же у нас везунчик! Его Мороз в карцер определил, в холодный, без телогрейки, а он возьми и обезоружь конвоира, который его вёл в карцер. Забрал у него винтовку с патронами, снял верхнюю одежду, самого конвоира отнёс в мертвецкую и там спеленал, оставив с кляпом во рту. Сторожа однорукого тоже связал, чтобы шум не поднял раньше времени. После этого завернул в столовую, забрал три банки тушёнки и буханку хлеба, нож со спичками и покинул пределы лагеря.

– Что значит покинул? Просто так взял и вышёл? Хороша же там охрана!..

– Не вышел, товарищ Сталин, выехал. На аэросанях. Угнал аэросани, представляете? Протаранил ворота – и только его и видели. Самое смешное, что вместе с ним на этих аэросанях уехал и Мороз. Только не в кабине, а на капоте, вцепившись пальцами в передок. Можно сказать, его спиной или тем, что пониже, Сорокин ворота и таранил. А когда отъехали на несколько километров, он остановился, стащил с капота Мороза и отправил пешком в лагерь, отобрав у него наган.

– Экий ловкач, – цокнул языком Сталин. – И не пристрелил Мороза, хотя и следовало бы. Думаю, нам такие начальники лагерей не нужны, они – позор исправительной системы. То бунт у них, то побег. Завтра Берии подскажу, что в Ухтпечлаг понадобится новый руководитель. Так что там дальше?

– Пропал в тайге наш Сорокин. Ежов прилетел на следующий день и тут же организовал поиски, в том числе с воздуха. К северу от лагеря километрах в двухстах обнаружили глубокий след, но с высоты трудно было понять, человек прошёл или какой-нибудь лось. В общем, следы Сорокина затерялись в тайге, я дал команду продолжать поиски, но уже под нашей юрисдикцией, хочется верить, что клиент ещё жив и мы всё же его найдём. Больно уж он везучий.

Сталин поднялся, задумчиво прошёлся по кабинету, попыхивая трубкой. Да, действительно, настоящий везунчик. Если и в этот раз выживет в зимней тайге почти без припасов… Очень хотелось бы с ним пообщаться.

Власик кашлянул, привлекая внимание Хозяина. Тот кивнул, мол, говори.

– Ежов арестован как изменник Родины, сегодня вечером самолётом его должны доставить в Москву. Я, пожалуй, поприсутствую на первом допросе. Хочется посмотреть, как эта гнида будет изворачиваться… А вот это, товарищ Сталин, я оставил на десерт…

– Что внутри? – спросил вождь, принимая папку с завязанными тесёмками. – Здесь на титульном листе ничего не написано.

– А это, товарищ Сталин, те самые показания из сейфа Ежова, – едва не светясь от гордости, доложил Власик. – Всё, что рассказал наш Сорокин на допросах, собрано здесь. Я прочитал только начало, смею заверить – очень любопытно.

– Что ж, сейчас с ними и ознакомлюсь. – Сталин аккуратно положил папку на стол. – Ещё что-то есть?

– Вроде всё рассказал, товарищ Сталин.

– Тогда можете быть свободны… И кстати, пусть Ежов переночует не в самых лучших условиях, а с утра завезите его сюда. Хочу пообщаться с ним лично, а затем уже поеду в Кремль на совещание.

– Понял, товарищ Сталин.

Власик ушёл, неслышно прикрыв за собой дверь, а «отец народов» сел за стол и неторопливо развязал тесёмки. Открыв папку, достал первый лист и, в очередной раз пыхнув трубкой, углубился в чтение.

Глава 15

Во сне ко мне снова приходила Варя. Она сидела на краю топчана и легонько перебирала пальцами мои волосы. Я глупо улыбался, молчал, она тоже молчала, и мне было очень, очень хорошо. А потом её образ начал таять в воздухе, как тогда, в берёзовой роще, и я слабо позвал:

– Варя! Варя, я тебя прошу, не уходи.

Но она ушла, так и не произнеся ни слова.

Я проснулся. Проснулся весь в липком холодном поту. Кости ломило неимоверно, но температуры точно не было, что и подтвердил Фрол Кузьмич, оторвавшись от копошения возле остывшей под утро печки.

– Видно, зелье моё на пользу тебе пошло, – с удовлетворением заметил он. – А что за Варю ты в бреду поминал?

– Варю? А-а-а… Это одна моя знакомая.

– Ясно, – хмыкнул в бороду охотник. – Пойду в чайник снежку накидаю.

Через полчаса мы сидели за столом, уминая нехитрую снедь, где главным блюдом была пшённая каша с кусками свиной тушёнки.

– Это из моих запасов, твою последнюю банку пока не брал, – пояснил с улыбкой Кузьмич.

Так же на столе были сухари, вяленая оленина и мёд с орехами, а в финале Фрол Кузьмич наполнил мою кружку ароматным, настоянным на разнотравье чаем. Айве хозяин тоже кинул в чеплашку каши с тушёнкой, и лайка не торопясь стала есть свою порцию, изредка косясь в нашу сторону.

Я радовался своему жору – значит, иду на поправку. Последние крошки Кузьмич аккуратно смахнул со стола в ладонь и отправил себе в рот, в котором виднелись вполне здоровые зубы в достаточном количестве. Похоже, с цингой они не дружили, а вот мои дёсны уже начинали кровоточить, о чём я с грустью сообщил хозяину зимовья.

– А для того и растёт на наших болотах клюковка, чтобы от болезней разных помогать, – заметил Фрол Кузьмич. – Она у меня и замороженная тут имеется, и в сушёном виде. Я тебе отвар буду давать пить, пока не поправишься, а опосля просто для здоровья принимать её можно.

– В качестве профилактики, – подсказал я.

– Не знаю, о какой филактике ты говоришь, но при цинге клюква – первое дело. – Кузьмич помолчал, а затем, взглянув мне в глаза, спросил: – А ты, мил человек, ежели не секрет, за что в лагерь угодил?

– За девушку одну вступился. В Одессе дело было, я докером работал, а она была комсоргом порта. Сидели в кафе, тут одна компания начала в её адрес колкости отпускать, ну я и подошёл к ним, попросил извиниться.

– Не захотели, – скорее утверждая, чем спрашивая, хмыкнул охотник.

– Угу, ещё и на меня начали бочку катить. Предложил выйти поговорить на улицу, но они прямо в кафе устроили разборку. Я и приложил там всех, а сынок какого-то там партийного начальника со сломанной челюстью оказался в больнице. Вот за него-то, думаю, мне шесть лет и впаяли.

– А твою кралю, часом, не Варей звали?

– Хм… Она.

– Ну, я так и подумал, – дёрнул себя за бороду Кузьмич. – А в какую сторону таперича путь держишь?

Сказать? Ну а что, и так понятно, что иду на север, а что там может быть, кроме Архангельска? Западнее, правда, финская граница… В принципе охотник вызывал у меня доверие, почему бы и не поделиться планами, которые пока пребывали, между прочим, в весьма зачаточном состоянии.

– На север иду, думаю, может, удастся в Архангельске пробраться на какое-нибудь заграничное судно. А там… Просто уплыть подальше.

– Дык навигации сейчас никакой, до мая, считай, льды стоять будут. Доберёшься до Архангельска, начнёшь бродить по городу, искать жильё и пропитание, тебя первый патруль и прищучит. Или люди добрые сдадут, разницы нет.

– Так что же вы предлагаете?

– Я бы на твоём месте пока не дёргался, месяца три тут пожил, а затем уже можно и дальше идти.

– А можно?

– Дык чего ж мне, жалко, что ли? Окромя меня здесь никто, почитай, и не появляется. С голоду не помрёшь, кое-какие припасы в подполе есть, да и я буду наведываться раз в месяц. Дровишек уж нарубить-то сможешь, вон колун в углу стоит, отвары какие варить – подскажу.

– А если погоня всё-таки набредёт на вашу заимку?

– Оно, конечно, всякое может быть, – философски заметил Кузьмич. – Иногда и баба пятерню рожает, у нас такое было три года назад, вот те крест. Однако ж другого ничего предложить не могу. Идти тебе через зимнюю тайгу, тем паче в таком состоянии, всё равно нельзя. Ну как, остаёшься?

– Остаюсь, – ответил я после лёгкой заминки.

– Ну и ладно. Тогда давай обживайся, попозже я тебе покажу, что в подполе хранится, а я пока шкурками займусь.

Следующие два часа охотник соскабливал со шкурок жир, прирези мяса и сухожилия, протирал тряпкой с опилками и натягивал на деревянные дощечки в метре от печки. Назывались они правилки, как объяснил Кузьмич. Беличьи – на мелкие, шкурку росомахи – на правилку покрупнее.

– Теперь пусть сохнет, – произнёс охотник. – А я пока раствором займусь.

В соляном растворе шкурки должны пролежать не меньше двенадцати часов. За это время мой спаситель собирался походить по округе и ещё пострелять пушнины.

– К вечеру вернёмся, может, даже с прибытком. Тогда уж можно будет и в заготконтору всё сдавать. Вон под топчаном ещё десятка два шкурок лежит, уже готовых, – кивнул он на мою лежанку.

– И много платят?

– Сколько платят – всё моё, – усмехнулся охотник. – А если серьёзно, то на жизнь хватает, но и только. Ну и кое-что дочке в Ленинград отправляю, она у меня там на врача учится.

– А жена ваша где?

– Так нет её, – нахмурился Кузьмич. – Три года уже, как от чахотки померла. Дочка и сказала, что выучится на врача, чтобы в нашем посёлке никто больше не умирал.

– Обещала вернуться? Похвально, хотя в Ленинграде наверняка у неё будут предложения работы, если она закончит учебное заведение с хорошими оценками.

– Вернётся, куда она денется… У неё жених здесь, Ванька, сын директора заготконторы, они жениться решили, когда моя Дашка учёбу закончит. Я уж, чего там, сам понемногу на свадьбу откладываю, какое-никакое приданое всё равно нужно.

– А сами вы, извиняюсь, потомственный охотник?

– Потомственный ссыльный, – хмыкнул в бороду Кузьмич. – Деда моего в эти края ещё при Александре Втором Освободителе вместе с семьёй сослали, чтобы в Москве народ не мутил. Я уж здесь родился.

– А кем был ваш дед?

– Кем был? Хм… Был он, милок, чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Долгорукове.

Что-то такое мне вспомнилось, поскольку одно время я всерьёз зачитывался Акуниным.

– А фамилия ваша, случайно, не Фандорин? – наудачу спросил я, сам понимая, как глупо звучит мой вопрос.

– А с чего ты взял, что Фандорин? Не, мы Лукины.

– А как же ваш дед народ мутил? Против царя агитировал?

– В том-то и фокус, что ратовал за отмену дворянского сословия, как изжившего себя. А сам был дворянином. Получается, против себя же и агитировал.

– Так вы ещё и из дворян?

– Пращур мой, слышал я ещё от деда, под Петром Великим воевал шведа, знаменосцем был. А сам рекрут из простых землепашцев, но Пётр Лексеич его храбрость оценил, дворянский титул пожаловал и земли выделил под Псковом.

– А в чём храбрость состояла?

– Не дозволил недругу завладеть знаменем полка, в одиночку, с палашом в руках, израненный отбился от десятка шведов.

– Это действительно серьёзно, – согласился я.

– Серьёзно, – подтвердил Кузьмич. – Да только лишили моего деда дворянского звания. Для отца и меня-то, может, и к лучшему, потому как после революции с дворянами разговор был короткий.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – хмыкнул я. – А посёлок ваш, наверное, Кослан называется?

– Он самый. Слышал о нём?

– Да просто на карте отмечен, а других населённых пунктов в округе вроде нет.

– Ну да, это верно, места здесь глухие. Сто вёрст можно пройти и ни одной живой души не встретить, только зверьё непуганое. Ну так оно и хорошо, чужие люди тебя не потревожат. Я тебе сейчас ещё отвара сделаю, пить нужно часто, чтобы хворь быстрее выходила. И поснедать достану, чтобы самому в погреб не лазать, силы тебе беречь надобно…

Так я и остался один в избушке коротать зимний день. Лежал, глядя в светлое пятно оконца, до которого, не вставая, мог дотянуться рукой, и, поскольку заняться больше было нечем, размышлял.

Вот лежу я в таёжной заимке на топчане под пёстрым одеялом, дело идёт на поправку, а куковать мне здесь аж до самой весны. Даже до мая, когда наконец море не очистится ото льда и не пришвартуются в Архангельском порту иностранные суда. И на одном из них, если повезёт, мне удастся уплыть из страны, в которой меня не очень любезно приняли некоторые облечённые властью начальники. А что ждёт меня там, на чужбине, где я никому не нужен? Смогу ли я что-то сделать для своей Родины, прежде чем на неё обрушится вся мощь фашистской Германии? Или затаюсь, забьюсь в самый дальний угол планеты, чтобы там меня не отыскали люди Ежова? А может, никуда не уходить? Думаю, Кузьмич не выгонит меня, если я скажу, что хочу здесь остаться. Места, как он говорил, глухие, кто меня здесь найдёт? Пережду войну, потом можно будет как-нибудь легализоваться…

Нет, чувствую, не смогу спать спокойно, зная, что из-за моего бездействия будут гибнуть люди, которых я мог бы спасти. Не знаю, каким образом, но мог бы.

Ориентировочно часа в два дня я пожевал вяленой оленины с орехами, затем, чуть погодя, выпил кисло-сладко-горький отвар, который стоял подогретым на буржуйке. Подбросил в печку дровишек и снова улёгся на топчан, натянув одеяло до подбородка. Не заметил, как затянула дремота.

Проснулся от звука открываемой двери. Вернулись Кузьмич и Айва. С пояса охотника свешивался ещё пяток освежёванных беличьих шкурок.

– Как самочувствие? – поинтересовался хозяин зимовья с порога, обметая унты веником из связанных пучком прутьев ивы.

– Ломит, а так – жить можно. Смотрю, охота была удачной?

– Была бы лучше, не упусти я куницу. Вроде и ветка не хрустнула, даже старался не дышать, когда выцеливал, а она возьми и сорвись. Только её и видел… Ну ничего, я место приметил, в другой раз там поохочусь.

– А что за винтовка? Мелкашка небось?

– Она самая, ТОЗ-8, – не без гордости кивнул Кузьмич на своё орудие труда, вешая его на вбитый в стену гвоздь. – Белку в глаз бить – самое то. А зрение меня ещё, слава богу, не подводит.

Охотник занялся приготовлением ужина. На этот раз горячим блюдом была перловая каша с тушёнкой – крупу Кузьмич замочил ещё перед уходом.

– Слушайте, Фрол Кузьмич, – сказал я, потягивая травяной чай, в который уже успел влюбиться. – А почему вы мне помогаете? Ведь если бы сдали меня властям, получили бы какое-нибудь вознаграждение. А так, если узнают, что укрывали беглого преступника, вам самому могут срок впаять.

– А потому что человек ты хороший. Я это ещё там, в тайге понял, когда тебя больного нашёл. Плохих людей я чувствую. Да и Айва, – он потрепал загривок льнувшей к нему собаки, – тоже тебя признала, а у неё чутьё на людей даже получше моего. И ты это… прекращай выкать, а то я себя совсем старым чувствую.

– Договорились, – не смог сдержать я улыбки. – Слушай, Кузьмич, а можно в какой-нибудь лохани нагреть воды, чтобы я смог хотя бы протереться влажной тряпкой? А то после хождения по тайге и потения от отвара уже попахивать начал…

– Это можно, – хмыкнул в бороду охотник. – Лохань найдём, а уж снега вокруг навалом, на печке погреем. Да и я заодно обмоюсь, тоже запаршивел порядком.

Этот вечер мы посвятили банным процедурам, насколько это было возможно в таких условиях. С потом и грязью я словно смыл с себя и болезнь, на следующий день почувствовав себя уже вполне бодрым, за исключением лёгкой слабости. Даже рискнул сделать зарядку в технике цигун, немало тем удивив хозяина зимовья, который забился в угол, оттащив туда и стол, чтобы дать мне побольше пространства. Зарядку я закончил медитацией.

– Что ж это за упражнения такие? – поинтересовался он.

– Восточные практики, – не подумав, брякнул я. – Индия и Китай, там всё это и зародилось.

– Ты что ж, и в Индии с Китаем бывал?

– Э-э… Да нет, это мне показал один моряк, который в Южном Китае жил почти год и научился у местных монахов.

– Гляди ты, – покачал головой Кузьмич.

После занятий энергия меня переполняла, и я попросил хозяина придумать мне какое-нибудь занятие.

– Чем же тебя занять-то, – задумчиво почесал тот пятернёй в своей шевелюре. – Даже и не знаю. Шкурки обрабатывать ты не умеешь, а боле и делов-то нет. Может, книжку тебе дать почитать? Завалялась тут у меня одна, я её отроком ещё почитывал от скуки.

Книжка называлась «Сказанiе о венчанiи Русскихъ царей и императоровъ» за авторством некоего П. П. Пятницкого. Издана была в приснопамятном 1896 году и изобиловала старорежимной орфографией. Однако, несмотря на яти и прочие пережитки, читалась легко, и я сам не заметил, как углубился в тонкости царских порядков.

Тем временем Фрол Кузьмич занялся приготовлением обеда, и запах неизменной каши с мясом вызвал в моей ротовой полости обильное слюноотделение. Аппетит у меня после болезни и лагерной баланды прорезался будь здоров, а Кузьмич крупы и тушёнки не жалел, равно как и других припасов, и я уже начал опасаться, как бы продовольственные запасы моими усилиями преждевременно не истощились. Но охотник на мои высказанные вслух опасения только махнул рукой, мол, по твою душу хватит, а кончится – к марту он на санях из посёлка привезёт ещё.

– Неудобно всё же как-то, тебе же эти припасы достаются не бесплатно, – сказал я Кузьмичу.

– Неудобно серить, штаны не снямши, – грубовато пошутил Фрол Кузьмич. – Что ж я, человека сухарём буду попрекать? Эдак и озвереть недолго.

– Тогда уж не знаю, чем тебе и отплатить.

– Придёт время – отплатишь. Жизнь – штука хитрая, ещё незнамо, как повернётся.

И впрямь, жизнь – штука непростая, в чём я уже не раз убеждался.

* * *

Ежова трудно было узнать. Левый глаз заплыл, зрачок правого вяло блуждал, не в силах сосредоточиться в одной точке. На скуле кровоподтёк, губы в корке запёкшейся крови, левая рука висит плетью… Сидел он на стуле как-то скособочившись на правую сторону, похоже, рёбрам тоже серьёзно досталось.

Берия недовольно поморщился, блеснув стёклами пенсне:

– Товарищ Якушев, что, нельзя было как-то поаккуратнее?

– Так ведь не признаётся, сволочь, в подготовке государственного переворота, – с ненавистью посмотрел в сторону избитого следователь.

– Гриша, выйди-ка минут на пять, я тебя позову.

Когда следователь покинул помещение и Берия с Ежовым остались один на один, новый нарком внутренних дел сел на табурет напротив прежнего главы ведомства.

– Что же ты, Ежов, упорствуешь? – с лёгким недоумением поинтересовался Берия. – Подвизался к троцкистам, заговоры устраиваешь, так имей смелость признать свою вину.

– Не было этого, – едва слышно произнёс Ежов.

Кровавая корка на губах бывшего наркома лопнула, и губы засочились красным.

– Может, и путешественника из будущего не было?

Зрачок экс-наркома метнулся влево-вправо и остановился на Берии.

– Так, значит, вы в курсе? – Ежов, не будучи близко знаком со своим преемником, обращался к нему на «вы», тогда как Лаврентий Павлович особо в этом плане не церемонился. Да и ситуация была в его пользу.

– А как ты думал? Рассчитывал оставить всё в тайне? Товарищ Сталин тоже в курсе, именно он мне и поручил провести с тобой этот разговор.

– Я могу отдать все документы…

– Не стоит волноваться, они и так уже у товарища Сталина. А вообще есть у нас с Иосифом Виссарионовичем подозрение, что ты, Николай Иванович, узнав о своей предстоящей, скажем так, отставке, решил затеять мятеж. Сыграть, так сказать, на опережение. Хотя, как говорил мне товарищ Сталин, мыслей снять тебя с должности у него не возникало. Не возникало до тех пор, пока он не узнал, что ты скрываешь от него и его товарищей появление в нашем времени этого Сорокина. И мало того, что скрываешь, ещё и дал команду его уничтожить, чтобы, видно, он лишнего не наговорил. Но не повезло тебе, дошло письмо до товарища Сталина, отправленное Сорокиным на его имя в Кремль. А там оказалось написано много чего интересного, и о тебе в том числе.

Ежов молчал, опустив на грудь голову. Берия встал с табурета и подошёл к бывшему наркому вплотную, пытаясь заглянуть в его единственный зрячий глаз.

– Я не планировал никаких заговоров, – опять чуть слышно произнёс подследственный. – Это клевета.

– А вот твой заместитель Курский на первом же допросе показал, что ты предлагал ему сотрудничество в подготовке заговора. Шапиро и Рыжова также дали показания.

– Вы и их арестовали? – без особого удивления спросил Ежов, поднимая взгляд на Берию.

– И их, и многих ещё арестуем, всех, кто входил в твою шайку. Ни одна гадина не уйдёт от заслуженного наказания.

Ежов промолчал, снова опустив голову. Ему было трудно разговаривать, кажется, сломали челюсть, да и не хотелось уже ничего говорить. Он понимал, что его ждёт, раз уж они не только до него, но и до его заместителя Курского добрались, не говоря уже о Шапиро и Рыжовой. Выходит, грядёт очередная чистка, и, к сожалению, одним из первых зачистят именно его, наводившего ужас на весь СССР Николая Ивановича Ежова. Сам не раз подмахивал приговоры, ставившие расстрельную точку или лагерное многоточие в биографии человека, даже не зная его истории. Сколько их таких заждались его на том свете, чтобы посмотреть ему в глаза… Если он, тот свет, конечно, существует.

В глубине души Николай Иванович верил в Бога и загробное царство, эта вера пришла к нему ещё в детстве. Тогда он, одиннадцатилетний подросток, с такими же сорванцами купался в речушке Шешупе, протекавшей в нескольких километрах от Мариямполя – городка, откуда совсем скоро Коле предстояло уехать к родственнику в Петербург учиться портняжному ремеслу. В тот день он решил удивить мальчишек, донырнув до дна, находившегося метрах в трёх от поверхности, и в качестве доказательства достать оттуда речную мидию-беззубку, которых в этих местах было в избытке и которые прекрасно жарились прямо в скорлупе, брошенные в костёр. Впрочем, удивить не столько мальчишек, сколько соседскую девчонку, которая с ними увязалась и теперь сидела на пологом, поросшем травой берегу, вытянув свои загорелые ноги.

Самый маленький из компании, Коля хотел казаться хотя бы самым смелым. Вот и нырнул, но тесёмкой от штанов зацепился за притаившуюся на дне корягу. Купались-то в те времена голышом или в портках с подвязками, тогда и не знали, особенно в глухой провинции, что такое трусы. Да и сейчас он их не носил, по привычке под галифе натягивая всё те же рейтузы.

А в тот раз, оказавшись в трёх метрах под водой с подобранной на песчаном дне беззубкой, он никак не мог освободиться от внезапного подводного плена. Накатила паника, пальцы не слушались, тесёмка, так странно завязавшаяся узлом, упорно не рвалась. А воздух из лёгких вдруг резко ушёл, и ушные перепонки сдавило так, что голову будто стиснуло железным обручем. Водная поверхность находилась так близко, он видел размытое солнце сквозь призму воды, казалось, только протяни руку… Он держался из последних сил, но чувствовал, что ещё десять – двадцать секунд – и уже ничто не сможет его удержать, и он вдохнёт воду, которая хлынет ему в лёгкие.

Вот в тот момент и случилось то, что впоследствии он мог объяснить лишь вмешательством свыше: Коля увидел свет. Причём не сверху, где просвечивало солнце. Он двигался на него параллельно дну, словно к мальчику плыла какая-то светящаяся рыба. Но даже угасающим от недостатка кислорода сознанием он понимал, что таких рыб в этой речушке быть не может. Свет приближался, и вот он уже заполнил собой всё пространство. А затем Коля почувствовал, что он свободен, ничто уже не удерживает его выталкиваемое наверх тело. Судорожно, по-лягушачьи, он принялся дёргать руками и ногами, стремясь наверх, к воздуху. Пробив головой плёнку воды, сделал глубокий вдох, наполнивший его лёгкие живительным кислородом. И тут же, словно сквозь туман, услышал голос друга Петера:

– Колька, ты чего так долго? Мы уж думали – утоп. Ну как, достал ракушку?

Только тут он с удивлением обнаружил, что так и сжимает в пальцах левой руки злосчастную беззубку. Стуча зубами больше от страха, чем от холода, выбрался на берег и, неожиданно для самого себя, разревелся. Выл, не в силах остановиться, вызвав изумление друзей и девчонки, и сейчас ему было глубоко наплевать, как он выглядит в её глазах. Потому что всего минуту назад был на волосок от смерти.

Позже, уже в более зрелом возрасте вспоминая то, что случилось под водой, Николай Иванович предполагал, что это была обыкновенная галлюцинация, вызванная всё той же нехваткой кислорода в головном мозге. Во всяком случае, на подобную версию его познаний в физиологии хватало. И в то же время он не отбрасывал того факта, что это и впрямь могло быть вмешательство свыше. Видно, кто-то наверху решил, что рано ещё одиннадцатилетнему отроку отправляться на небеса. А сейчас он мог только гадать, куда отправится после смерти, после всех приговоров, которые подписал.

– Так что, Ежов, долго я буду тут ещё вокруг тебя выплясывать? Или, может, мне Якушева позвать?

При воспоминании о своём палаче Ежов непроизвольно вздрогнул. Григорий Якушев происходил из простых крестьян, в революцию совсем молодым выбившись в чекисты. Активно участвовал в раскулачивании, насколько помнил Николай Иванович, особо лютуя в своей волости, откуда был родом. В прошлом году сам нарком и давал ему рекомендацию в партию. Насмешка судьбы: теперь именно к своему протеже он угодил в лапы, и ни на какое снисхождение рассчитывать было нельзя. Теперь Якушев, видимо, всеми силами старался доказать, что не является сторонником бывшего шефа, несмотря на то что тот рекомендовал его в члены ВКП(б).

– Я подпишу, – обречённо сказал Ежов, устало закрыв единственный видящий глаз.

– Ну вот и отлично! – обрадованно потёр ладони Берия и обернулся к двери. – Якушев, заходи!

Спустя минуту Ежов негнущимися пальцами держал перо и ставил подпись под документом, написанным не им и даже не с его слов. Он даже не читал, что там написано чьим-то мелким, убористым почерком.

Его вернули в одиночную камеру, и он без сил рухнул на жёсткие дощатые нары, тут же провалившись в тяжкое забытьё. Это было пограничное состояние между сном и явью, где смутные образы сменяли один другой. В какой-то момент он увидел свою мать, такую, какой запомнил во время их последней встречи. Анна Антоновна, шестидесятидевятилетняя сухонькая женщина, сидела у погасшей печи с вязаньем в руках. Подняла грустный взгляд на сына:

– Вот, Коленька, на зиму носочки тебе вяжу.

А носочки-то махонькие, на мальчонку лет трёх-четырёх, но он почему-то не удивился. Подошёл к матери, встал сзади, чуть наклонившись, и обнял её, прижавшись к худенькому плечу щекой. Анна Антоновна погладила его по волосам, а затем вдруг схватила за вихор и закричала в ухо грубым голосом:

– Встать!

Его сбросили на цементный пол, и резкая боль в сломанной руке привела Ежова в чувство. Над ним высился здоровенный конвойный, который водил его на допросы.

– Давай-давай, ишь, разлёгся, вражина!

Николай Иванович, морщась от боли, встал и двинулся на выход. Его усадили в воронок и привезли в здание Военной коллегии Верховного суда СССР. В небольшой комнате заседала секретная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам под председательством Василия Ульриха. Та самая тройка. Заплывшие жиром глазки Ульриха с ненавистью сверлили бывшего наркома, и этот взгляд не сулил ничего хорошего. Слушая обвинительный приговор, Николай Иванович сосредоточился на том, чтобы не упасть. Его порядком покачивало, но он не хотел казаться настолько слабым. Услышал вынесенную ему меру наказания, с облегчением вздохнул: наконец-то всё закончилось. Подумал: жаль, родных это тоже коснётся, и, прежде чем конвоир вытолкал его из помещения, успел бросить:

– Только мать мою не трогайте.

* * *

В рабочем кабинете Сталина на Ближней даче было тепло и уютно, и Берия чувствовал себя здесь довольно вольготно. Пусть он совсем недавно занимает пост народного комиссара внутренних дел, однако Хозяин ему благоволил, иначе не доверил бы столь высокий пост. И не доверил бы секретную информацию о путешественнике из будущего. Хотя сам Лаврентий, будучи материалистом до мозга костей, в эту историю не верил, считая её кому-то выгодной мистификацией. Вот если бы ему удалось взглянуть на вещи этого «пришельца», а ещё лучше лично пообщаться с беглецом, которого ищут по всей Коми, тогда, может быть… Да и то вряд ли!

– О чём задумался, Лаврентий? – на грузинском спросил его Сталин.

Это было второе появление Берии на Ближней даче. В первое, когда он только что был назначен руководителем НКВД, они были не одни, и тогда, естественно, вождь говорил на русском. Сейчас же, в отсутствие посторонних, хозяин дачи предпочёл их родной язык.

– Да вот, думаю, скольких врагов народа придётся выкорчёвывать из ведомства.

– И сколько?

– Много, Коба, много. Вросли они в систему НКВД, крепко пустили корни.

Берия вспомнил своё знакомство со Сталиным, состоявшееся летом 1931 года в Цхалтубо, куда тот прибыл на отдых. Лаврентий тогда развил бурную деятельность, не только направив в Цхалтубо множество сотрудников ГПУ, но и лично возглавляя охрану вождя в течение полутора месяцев. Сталин его запомнил, после этого они встречались ещё несколько раз на разного рода мероприятиях, и вот – неожиданный звонок с приглашением приехать в Москву. А прямо из аэропорта, где его встречал начальник охраны Сталина товарищ Власик, его повезли сюда, на Ближнюю дачу, в Кунцево. Только здесь Берия узнал, что теперь возглавляет Наркомат внутренних дел. Он ожидал чего угодно, вплоть до ареста, но никак не того, что ему предложат кресло всесильного Николая Ежова.

– А куда переводят наркома? – глупо моргая из-за стёкол пенсне, спросил он в тот раз.

На что Сталин без улыбки ответил:

– В тюрьму.

И началась у Лаврентия новая жизнь. Первым делом он приказал вынести из кабинета, ранее принадлежавшего Ежову, всю мебель и обставил его по собственному вкусу. Затем принялся менять заместителей, убрав Курского, которого Ежов поставил на место Фриновского, и Заковского, чья настоящая фамилия была Штубис. Первым заместителем Лаврентий Павлович назначил своего давнего соратника по работе в Грузии Богдана Кобулова, а вторым – Всеволода Меркулова, с которым тоже довелось поработать в Грузии. Серафиму Рыжову тоже отправил в отставку, заменив её молоденькой и смазливой секретаршей. Курский и Заковский были обвинены в измене Родине, вредительстве и шпионаже и отданы под следствие. Их ждала участь не менее печальная, чем их начальника. А вот порученца Берия оставил. Офицер был дельный, с хорошей биографией, чем-то он новому наркому приглянулся. Возможно, тем, что в его глазах не было страха, который появился у тех, кто входил в команду Ежова.

– Как твоя семья устроилась в Москве? – вывел его из размышлений голос генсека.

– Спасибо, Нина довольна, Серго тоже, уже устроили парня в школу.

– Слышал, молодцы, что в обычную школу сына отправили, – блеснул осведомлённостью глава государства.

Сталин любил начинать издалека, как бы зондируя почву. Впрочем, на этот раз он быстро перешёл к делу:

– Ты с показаниями путешественника из будущего ознакомился?

– Ознакомился, Коба.

– И что скажешь?

– Выглядит всё и фантастично, и правдоподобно одновременно. Хотелось бы посмотреть на этого Сорокина.

– Так ты же теперь занимаешься его поисками. Как, кстати, они продвигаются?

– Ищут, всю тайгу в республике облетели, да и низом прошлись. Может, и правда обессилел да снегом засыпало, или на зуб медведю-шатуну попался? Глядишь, по весне, как снег сойдёт, и найдём что-нибудь.

Сталин крякнул, покусывая чубук незажжённой трубки, покачал головой:

– Ну ладно, у нас хотя бы есть его показания, довольно подробные, которые от нас скрывал Ежов. Причём в них указаны такие вещи, которые знают только высокопоставленные сотрудники армии и НКВД. Ну и я, само собой. А значит, к этим показаниям нужно отнестись со всей серьёзностью… Как думаешь, могут на нас напасть немцы в 1941 году?

– Всё может быть, – уклончиво ответил Берия. – Пока у нас с ними хотя и напряжённые, но всё же более-менее спокойные отношения.

– Посмотрим, будут ли сбываться предсказания этого Сорокина на ближайшее время. Если да, тогда есть смысл доверять его прогнозам, и нужно будет готовиться к войне с фашистской Германией. Нельзя профукать, – это слово, как и некоторые другие, он сказал на русском, – момент нападения. Всё-таки 20 миллионов погибших советских людей – огромная цифра, история нам этого не простит.

– Хотя, как я слышал, уже идёт серьёзное перевооружение нашей армии, авиации и флота, – вставил нарком.

– Идёт, но недостаточными темпами. И нельзя забывать о человеческом факторе. Нам нужны толковые люди, а Ежов, наверное, специально их всех пересажал, а многих и перестрелял, оставив одних подхалимов и очковтирателей.

– Тогда нужно подготовить приказ об освобождении нужных нашей стране специалистов и командиров, – осторожно заметил Берия.

– Ты прав, Лаврентий. Вот этим и займись. Завтра к утру текст должен быть готов, привезёшь, покажешь мне.

– Могу зачитать по телефону…

– Не стоит, телефон – ненадёжная вещь, слишком много посторонних ушей. А когда текст приказа доработаем, разошлёшь его в газеты и на радио. Пусть народ знает, что мы умеем признавать свои ошибки и делать правильные выводы. А те, кто совершал эти ошибки намеренно, понесут заслуженное наказание… Кстати, что там с Ежовым?

– Позавчера ему вынесли приговор, приговорён к высшей мере. Правда, без вашей резолюции…

– Подписи генерального прокурора достаточно. Когда должны расстрелять?

– Завтра на рассвете.

Иосиф Виссарионович помолчал, продолжая задумчиво покусывать чубук пустой трубки. Покосился в окно своего кремлёвского кабинета, за стеклом которого собирались снежные тучи. Берия с напряжением ждал продолжения разговора. Он не исключал того факта, что Хозяин прикажет пересмотреть приговор и заменит расстрел на 25 лет лагерей. Хотя обычно за Иосифом Виссарионовичем таких снисхождений к врагам народа не припоминалось. Но кто ж его поймёт, на то он и Сталин. Однако генсек, положив трубку на сукно стола, произнёс:

– Собаке – собачья смерть. – И, снова бросив взгляд в окно, уже на русском сказал: – Что-то устал я сегодня, Лаврентий, старею, наверное, не могу уже сутками работать… Если уйду в отставку, сможешь руководить страной?

– Кто? Я?!

Берия посерел, что вызвало у генсека саркастическую улыбку.

– Пошутил я, не пугайся. Надеюсь, это случится ещё не скоро. Вон и война с немцами не за горами, на кого страну оставить? Уж как-нибудь до 53-го дотяну, а там видно будет. Тут перед тобой очередь стоит, так что занимайся своими делами. Ладно, ступай, не буду тебя больше задерживать.

Когда за наркомом неслышно закрылась дверь, лицо Сталина исказилось от боли, и он со стоном схватился за поясницу. Радикулит донимал его всё чаще, а этот приступ начался во время беседы с Берией. Однако даже при соратнике Хозяин не посмел себе позволить внешнего проявления страданий. Только теперь, проводив Лаврентия, он смог расслабиться и отправиться на кухню, вернее, в ту её часть, где пылала жаром настоящая русская печь. Половина печи была на кухне, а вторая – за перегородкой, куда можно было пройти только из рабочего кабинета. Перегородка была установлена преднамеренно, чтобы повара и другие, отиравшиеся на кухне, не мешали генсеку своим мельтешением лечиться, хотя звуки с кухни доносились прекрасно. Персонал об этом знал и старался лишнего не говорить.

Положив на горячие кирпичи заранее приготовленную широкую доску, Сталин скинул френч и, кряхтя, забрался наверх. Полежит с полчаса, прогреет как следует кости и пойдёт ужинать. Сегодня один, без дочери, которую утром увезли обратно на дачу в Зубалово. Была мысль пригласить на ужин Берию, но в последний момент от такой идеи отказался. Рано пока новоиспечённого наркома за один обеденный стол с собой сажать, пусть сначала докажет, что он этого достоин.

– …А вообще в последнее время товарищ Сталин почему-то стал меньше есть, – донеслось до его слуха с той стороны перегородки. – Не знаю, с чем это связано, может, приболел… – Говорила, судя по всему, повариха Анастасия, фамилию которой он не помнил, но знал, что это именно она готовит его любимые трёхдневные щи, которые ему подавали в горшочке.

Её собеседник поддержал беседу:

– Ну, не знаю, я, когда в охране на посту стою и он мимо меня идёт, прямо вот чувствую исходящую от него силу. У меня бабка в деревне знахаркой была известной на всю округу, с ходу определяла, чем болеет человек, и, видно, мне что-то передалось такое. Я вот тоже, если человек сильно болеет, чувствую, мне самому не по себе становится.

– Вот и ладно, хоть у товарища Сталина куча врачей, а всё ж ты, Вася, и впрямь присматривай за Иосифом Виссарионовичем. Мало ли… Если что, мне сигнализируй, а я уж как-нибудь намекну кому надо, чтобы обратили внимание на здоровье товарища Генерального секретаря… Ты это, возьми котлетку-то, на хлебушек положи. Только нажарила к ужину Самому, да с горкой получилось. Чайку навести?

– А давай!

Вождь, стараясь не шуметь, чуть поменял позу, всё-таки жестковатой была доска.

«Молодец Настя, что о товарище Сталине заботится, – подумал он о себе в третьем лице. – Микоян говорил, собирается выпустить книгу о вкусной и здоровой пище, вот первый экземпляр ей и подарю. А этим Василием тоже надо бы заняться, может, и правда обладает какими-то сверхъестественными способностями. Понятно, что марксизм-ленинизм отрицает подобного рода факты, но… Гурджиев вон мистик из мистиков, обучался у индийских гуру, у меня лично была возможность убедиться в его умении повелевать людьми. Гитлер организовал секретный отдел, занимающийся оккультными науками. Да и у нас Бокий ходил Шамбалу искать с Рерихом. Правда, кончил плохо, а вот если бы нашёл, глядишь, ещё пожил бы. Раскуси мы Ежова раньше, то и сейчас Глеб Иванович был бы жив».

Сталин ещё немного полежал на тёплой доске, а когда почувствовал, что боль отступила, слез с печи, оделся и пошёл ужинать. От ароматного запаха котлет, доносившегося сквозь перегородку с кухни, у него разгулялся аппетит.

Глава 16

– Ну что, будем прощаться? – Фрол Кузьмич, не замеченный ранее в проявлении чувств, крепко обнял меня и похлопал по плечу.

Мне показалось, что глаза у него заблестели, хотя, может, и впрямь показалось.

– Спасибо тебе, Кузьмич, за всё, – не менее прочувствованно произнёс я, пожимая ему руку. – Если бы не ты…

– Да брось, Фима, – отмахнулся он. – Ты это, поаккуратнее там, как до Архангельска доберёшься, на рожон не лезь. Ежели что, возвращайся в тайгу, у меня завсегда отсидеться сможешь.

На календаре было 5 апреля, вторник. По мнению охотника, навигация должна начаться не позднее чем через месяц, в течение которого я доберусь до Архангельска и успею осмотреться, что к чему. В дорогу он меня снабдил целым вещмешком продовольствия, где помимо тушёнки и сухарей нашлось место и вяленой лосятине, и разного рода травкам для чая, и сушёной клюкве, которую мне было рекомендовано жевать время от времени. Всё ж таки весенний авитаминоз, нужно беречься от цинги, которая меня едва не прихватила к моменту, когда Кузьмич нашёл меня больного под елью.

Заимку я покидал с чувством лёгкой грусти. Привык уже и к этой избушке, и к Кузьмичу, и к его лайке, которая бежала за мной добрый километр, прежде чем повернуть обратно. Привык и к чувству постоянной настороженности, особенно после того, как в середине февраля на заимку нагрянули сотрудники НКВД. Хорошо, Айва приближение чужих почувствовала заранее, ещё до того, как аэросани выехали на полянку перед зимовьем. Зарычала, встав на лапы и повернув морду в сторону двери, шерсть дыбом. Фрол Кузьмич и велел мне быстро нырять в подпол. Там две доски поднимались, а под ними до промёрзлой земли было около сорока сантиметров. То есть человек моей комплекции мог туда влезть и лежать неподвижно какое-то время. Вот туда-то я и забрался по команде хозяина заимки, который бросил мне мой полушубок, чтобы я себе спину, почки и прочие органы не отморозил. Рядом улеглись винтовка и остальные мои вещи, с которыми я заявился на заимку. Обнаружь их чужак, могли бы возникнуть резонные вопросы. Аккуратно уложив доски на место, Кузьмич поднялся наверх, оставив меня лежать одного в темноте, словно покойника под гробовой доской. А сверху пол Кузьмич слегка посыпал махоркой. Как он мне объяснил позже, на всякий случай, и, как выяснилось, не прогадал, потому что с энкавэдэшниками на аэросанях прибыла и ищейка, встреченная Айвой настороженно, но обоюдное обнюхивание прошло без эксцессов.

Спустя какое-то время я услышал шаги наверху, а ещё несколько минут спустя открылся ведущий в подпол люк, и сквозь щель между досками я увидел, как вместе с охотником, державшим в руке керосиновую лампу, спускается человек в унтах и полушубке, перепоясанном портупеей, и ведёт на поводке овчарку.

– Глядите, мне что, жалко, что ли, – спокойно говорил Фрол Кузьмич. – Тут окромя крупы да консервов живой души не найдёшь, даже мышей нет.

Спустившийся с ним сотрудник НКВД – а в том, что это был именно чекист, я не сомневался, – потоптался, осматривая небольшое помещение, затем дал собаке понюхать какую-то тряпку и скомандовал:

– Джульбарс, искать.

Тень псины мелькнула прямо надо мной, послышалось фырканье, и спустя какое-то время до моего слуха донеслось разочарованное:

– Ладно, пойдём наверх, похоже, и впрямь никто к тебе не заглядывал. Но учти, старик: если решил нас водить за нос, тебе не жить.

Люк наверху закрылся, вновь оставив меня в кромешной тьме. Сердце готово было выскочить из груди, я лежал под досками весь мокрый от пота, несмотря на то что спина уже понемногу начинала подмерзать, и молился, чтобы меня не нашли, решив, что живым им не дамся. Сколько я так лежал в потёмках, трудно сказать. Мне показалось, вечность, к тому же мороз снизу всерьёз взялся за мою спину. Когда Кузьмич меня вызволил из заточения, оказалось, что визит незваных гостей занял чуть больше часа. Хорошо, гости ограничились чаепитием и отправились дальше, потому что до темноты планировали добраться до Кослана.

Потом уже я спросил у Кузьмича, откуда у него, некурящего, табак. Тот пожал плечами: мол, в жизни всякое пригождается.

Это событие стало, пожалуй, единственным, когда мне пришлось изрядно поволноваться. В остальном один день был похож на другой, и, когда наконец солнце стало по-весеннему тёплым, хотя до прогалин на лужайке перед избушкой дело ещё и не дошло, я стал чаще бывать на свежем воздухе. Зарядка три раза в день стала обязательной процедурой. Даже пару раз сходил с Кузьмичом на охоту, чтобы хоть как-то развеяться. Мой покровитель был не против, тем более у него на заимке имелась запасная пара снегоступов. Правда, были они без ремешков, но смастерить их такому умельцу, как Кузьмич, было плёвым делом. И надо же такому случиться, что я из своей винтовки подстрелил сохатого! Тот, впрочем, сам виноват, задумался, наверное, о чём-то своём, меланхолично жуя хвою. Дёрнулся, когда Айва на него кинулась.

– Эх, моя-то мелкашка тут не поможет! – с болью в голосе воскликнул Кузьмич. – Сейчас уйдёт!

Тут я и вскинул свою трёхлинейку и, практически не целясь, нажал на спусковой крючок. Не сказать, что я бывалый охотник, совсем наоборот, но, наверное, новичкам и дуракам везёт. Как бы там ни было, пуля угодила точно в сердце сохатого. Лось пробежал метров десять, споткнулся и рухнул в снег. Что-то жалко мне стало его, когда увидел на его чёрных губах пузырящуюся кровь. Но Фрол Кузьмич был человеком практичным и тут же принялся разделывать тушу, не забыв бросить псине кусок ещё дымящейся печени. Так что вернулись мы с прибытком, хотя и без шкурок, так как с самодельными волокушами за спиной, на которых лежит разделанная туша, особо по лесу не побегаешь. А потом охотник занялся вялением мяса, истратив на него чуть ли не весь запас соли, впрочем, и нажарил в тот же вечер лосятины на сковороде.

И вот теперь я покидал это гостеприимное место, уходил не оборачиваясь, чтобы не терзать душу, хотя вроде в прежние времена не был замечен в излишней сентиментальности. Уходил в гражданской одежде, данной мне Кузьмичом. Форменную оставил охотнику, за исключением валенок, тем более что запасной обуви моего размера у Кузьмича не имелось. А за пазухой грели душу сто рублей десятками, чуть ли не насильно вручённые мне хозяином зимовья. Пришлось взять, ведь, по зрелом размышлении, деньги в Архангельске мне пригодятся.

После почти трёхмесячной отсидки на зимовье снова вписываться в походную жизнь было не так-то просто. В основном психологически, так как мой откормленный за это время организм дорогу преодолевал вполне бодро. Да и Кузьмич перед расставанием дал кое-какие инструкции. Жалел, что не может проводить меня хотя бы до Кослана – не позволяли охотничьи дела: в преддверии весенней линьки он настрелял десятка три белок и теперь вынужден заниматься обработкой шкурок.

На третьи сутки я вышел к Кослану. Посмотрел на дымящиеся трубы домов и пошёл дальше, не заходя в посёлок. А на следующий день чуть ли не нос к носу столкнулся с отощавшим за время спячки косолапым. Я стоял на одном краю поляны, мишка на другом, мы смотрели друг на друга, пока я не начал медленно стягивать с плеча винтовку. Тут топтыгин заревел и встал на задние лапы, и оказалось, что размером он на голову выше меня. А затем зверюга развернулся и не торопясь скрылся в лесной чаще, а я облегчённо выдохнул, вытерев тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину.

В Архангельске я появился аккурат к Первомаю, 30 апреля, и уже издалека были видны развешанные по городу красные транспаранты. На окраине Архангельска в лесочке под валежником я заныкал винтовку и в город входил как рядовой обыватель, хотя и одетый ещё по-зимнему. Впрочем, северный город я своим видом не удивил, тут хватало таких аборигенов. Но всё же первым делом нашёл парикмахерскую на проспекте Сталинских Ударников, где за рупь двадцать избавился от отросших лохм и бороды. После этого зашёл в магазин одежды и спустя полчаса покинул его, будучи одет в более-менее приличный костюм и кепку. Обувной находился по соседству, так что и на смену валенкам, которые с костюмом, само собой, совершенно не вязались, пришли ботинки из натуральной кожи. По местной грязи ходить в них было не в пример комфортнее, нежели в валяной обуви. Прежнюю одежду выбрасывать было жалко, спрятал перемотанный бечёвкой куль в пустующем лодочном сарае, на который набрёл в паре километров от порта.

В итоге у меня осталось тридцать шесть рублей с копейками, и ещё полтора рубля я потратил на обед в какой-то столовке, поскольку последнюю банку тушёнки доел позавчера, а сухари и вяленое мясо, которых хватит ещё на пару дней, решил приберечь. Гороховый суп и картофельное пюре с котлетой оказались вполне приличными. И только после этого я наконец отправился в порт, по пути удивляясь, куда это пропали портреты Ежова. Сталин, Маленков, Молотов, Ворошилов, Микоян – все присутствуют, даже Берия разок мелькнул, а наркома словно и след простыл. Ладно, пока это не первостепенный вопрос, с которым нужно разобраться.

Архангельский порт, до которого я добрался ближе к вечеру, мало чем отличался от Одесского. Те же суета, гудки, галдёж чаек… Лёд, как я выяснил в разговоре с местным докером, в устье Северной Двины, где располагался порт, сошёл пару недель назад, а спустя седмицу и в Двинской губе, до которой от порта было плыть ещё с полсотни километров. Тут же открылась навигация, и уже завтра обещалось прибытие первого иностранного сухогруза за архангельским лесом.

– Откуда? – как бы между прочим поинтересовался я.

– Вроде из Англии, – ответил докер, докуривая до основания папиросину.

Переночевал я в том же заброшенном рыболовецком сарае и на следующее утро, наскоро перекусив в ближайшей забегаловке, стал бродить в окрестностях порта. Британский сухогруз «St. Helen» причалил в одиннадцать утра, спустя полтора часа началась погрузка древесины. Своих лесов, что ли, не хватает? Или они просто берегут своё зелёное богатство, а у нас его столько, что готовы делиться с другими? Естественно, за валюту. Ну ладно, это не моего ума дело, нужно думать, как пробраться на корабль. Охрана тут была не хуже, чем в Одессе, таможня и прочие вооружённые люди, поэтому внаглую проникнуть на судно не представлялось возможным. Приходилось только смотреть с безопасного расстояния, не привлекая к себе лишнего внимания. Вечером сухогруз отчалил, оставив меня в лёгкой задумчивости. Нужно было что-то придумывать, иначе я так и буду ходить, как кот вокруг миски со сметаной, не имея возможности пробраться на иностранное судно.

Ломал голову и так и этак, но все варианты тут же отметались, как слишком фантастические. Например, идея смастерить параплан и среди ночи, сиганув с портового крана, находящегося в неохраняемой зоне, перелететь на корабль. В принципе я знал устройство параплана, но представив, какой это геморрой – искать приближенную к оригиналу из будущего ткань, на которую нужны, между прочим, хрен знает какие деньги, шить её, стропы нужны, опять же, подвесная система… Да и не настолько темно в порту, чтобы какие-нибудь зеваки из ночной смены не заметили скользящую по небу тень. Опять же, со склона с парапланом я неоднократно разгонялся, но чтобы прыгать с высоты, без разгона… Этак можно и спикировать носом вниз, а мне ещё хотелось пожить.

На второй день в порт прибыли уже несколько иностранных судов: два под британским флагом, одно под немецким (чёрно-бело-красный и свастика отдельно в белом круге на красном фоне) и ещё одно под звёздно-полосатым. Причём америкосы встали на рейде в полукилометре от берега. Знакомый докер, который уже начал на меня подозрительно коситься, поведал, что завтра утром с сухогруза «Liberty» начнётся выгрузка деревообрабатывающих станков, а затем на судно загрузят всё ту же древесину в виде пиломатериала.

Эту информацию я принял к сведению, и ближе к вечеру у меня зародилась мыслишка. Остаток дня я посвятил поискам бесхозной вёсельной лодки или хотя бы такой, которую можно без проблем угнать. Такое транспортное средство обнаружилось неподалёку от сарая, где я ночевал. Лодка была вытащена на берег, перевёрнута и посажена на цепь, вёсла, естественно, рачительные хозяева уволокли с собой. Хотя у меня было такое чувство, что лодка тут кукует с прошлого года, слишком уж неухоженной она выглядела. Ещё не факт, что не даст течь, потому что, как подсказала мне услужливая память, по весне лодки рыбаки должны то ли смолить, то ли конопатить, в общем, что-то такое делать, а тут конь, что называется, не валялся.

Ладно, кто не рискует, тот не пьёт боярышник, как говаривал мой сосед Васильич. Несколько ударов булыжником – и замок сбит, после чего я перевернул лодку и оттащил её к воде. Так, теперь метнуться в сарай, забрать револьвер, с которым мне не хотелось расставаться, и подобрать обломок доски, который можно использовать вместо весла. Правда, найти его оказалось нелегко, всё-таки рыбацкая лодка – не каноэ, и доска – не весло. Но мне ещё повезло с погодой, поскольку в устье реки стоял штиль, а течение оказалось умеренным. Оно не торопясь несло меня как раз в сторону рейда, где угадывался силуэт американского сухогруза с огнями на корме и на носу. Чем попусту расходовать силы на греблю, я просто предпочёл слегка подправлять курс самодельным веслом.

Серьёзной течи не обнаружилось, что меня весьма обрадовало, а то, что минут через пятнадцать плавания на дне лодки воды оказалось по щиколотку, в расчёт можно было не принимать. Потому что ещё спустя пятнадцать минут я подгрёб к борту сухогруза «Liberty». Лодка чуть слышно ударилась боком о металлическую обшивку судна, и мои руки нашарили толстую, туго натянутую якорную цепь.

Я бросил взгляд вверх. Якорный клюз овального вида располагался метрах в пяти над ватерлинией и метрах в трёх от края борта. В клюз я хрен протиснусь, даже если бы там не было цепи. А вот словно специально провисающий с ограждения борта плетёный канат, до которого от якорного клюза можно дотянуться рукой, меня выручит.

Лазанье по канату у меня неплохо получалось ещё в школе, но карабкаться по якорной цепи до сих пор не приходилось. Повиснув на ней, я с лёгкой грустью посмотрел на отплывающую в неизвестном направлении лодку и, поняв, что пути назад уже нет, начал подъём. Не так уж и сложно, думал я, через полминуты оказавшись у якорного люка. Как бы ещё извернуться, чтобы вставить в него ногу для упора, иначе до троса я просто не допрыгну. Никогда не считал себя гимнастом, но в этот раз, видно, нужда заставила проявить неожиданные для самого себя способности. Ногу я кое-как поставил, причём не на нижний край клюза, а на цепь, свешивавшуюся из него. Хоть какой-то упор. А вот уцепиться за что? Единственный вариант – оттолкнуться и в прыжке успеть ухватиться рукой за тот самый трос. О том, что меня ждёт в случае неудачи, даже не хотелось думать – ледяная вода не оставляла шансов на спасение.

Мысленно перекрестившись, я собрался с духом и оттолкнулся правой ногой от цепи, молясь, чтобы не поскользнуться. Видно, Господь меня услышал. Толчок удался на славу, я буквально взлетел метра на полтора и двумя руками ухватился за спасительный трос. Тут снова повезло, верёвка выдержала, и я резво подтянулся, заглядывая через край борта. В свете носового фонаря вроде никого не видно. Уцепившись рукой за леер, втянул себя на палубу и быстро, пригибаясь, рванул в темноту.

Так, теперь можно перевести дух и поразмыслить над дальнейшими действиями. Экипаж вряд ли на шлюпках отправился на берег развлекаться в прибрежных кабаках, которых тут нет и в помине. Значит, дрыхнут по кубрикам, за исключением вахтенного матроса или тех, у кого бессонница. Постараемся найти трюм, создавая как можно меньше шума, и там затихариться.

Знать бы ещё, где находится ведущая в него дверь. Изображая крадущегося в тени ниндзя, я обшарил всю палубу и наконец нашёл что-то похожее на вход в трюм. Навесных замков не видно, равно как и замочных скважин, что, впрочем, на плавучем транспорте смотрелось бы по меньшей мере странно. Зато имелись два рычага, которые повернулись с небольшим скрежетом, и я на пару минут испуганно замер. Нет, вроде никого. Ещё бы понять, дверь распашного типа или клинкетного – некоторые термины застряли в моей памяти после прочитанного в детстве рассказа на морскую тематику. Он означал дверь на судне, открывающуюся путём сдвигания вверх или вбок. Но эта дверь оказалась без сюрпризов, просто распахнулась с противным скрежетом, от которого я снова замер испуганной мышью. Выждав с минуту, шагнул внутрь, медленно прикрыв дверь достаточно плотно благодаря комингсу с резиновой прокладкой, и оказался в кромешной тьме. Тут-то и пригодились припасённые спички.

В слабом свете я увидел уходящий вниз десяток ступеней. Спустился, осмотрелся. О, похоже, мне повезло! Передо мной – большой ящик, за ним ещё один, а дальше всё скрывалось в темноте. Судя по всему, это и был трюм, заставленный ящиками, в которых, вероятно, и находились в разобранном состоянии те самые станки. Здесь я могу провести какое-то время, пока судно не отплывёт достаточно далеко от Архангельска. За борт меня пиндосы, надеюсь, не спустят из человеколюбия, а я уж как-нибудь своё плавание отработаю. На крайний случай могу и палубу отдраить.

Вот только где бы мне затаиться, чтобы случайно или преднамеренно забредший сюда матрос меня не обнаружил… А тем более завтра судно снимется с якоря, чтобы подойти к причалу, а затем начнётся разгрузка-погрузка, тут вообще как остаться незамеченным?

Справа и слева от лестницы я обнаружил два рубильника. Наверняка один из них как минимум предназначен для того, чтобы включать освещение в трюме, а возможно, что и оба. Но рисковать не хотелось, поэтому я не стал их трогать, а решил пока обойтись спичками. Пяток истратил на то, чтобы обойти трюм по периметру, распугивая вездесущих крыс, пока в мерцающем свете очередной спички не увидел небольшой закуток, как раз для одного человека. Даже если в трюме будет гореть свет – а он непременно будет гореть во время разгрузки-погрузки, – в этой нише меня не будет видно. Впрочем, до утра ещё долго, ночь только вступала в свои права, а посему я мог рассчитывать на безмятежный сон, более-менее устроившись на одном из ящиков.

Разве что крысы могут помешать моему спокойствию. Будем надеяться, я им покажусь слишком большой добычей, чтобы они рискнули на меня напасть. Подложив под голову котомку, я поворочался на ящике, устраиваясь поудобнее, и через пару минут уснул как убитый.

Проснулся от грохота. Вскочил, протирая глаза и испуганно озираясь. Похоже, поднимают якорную цепь. А это значило, что мы готовимся причаливать. Зажёг спичку и пробрался к заранее присмотренному закутку. Где-то за переборками заработали двигатели, лёгкий толчок – значит, судно тронулось к берегу. Минуты сливались в вечность, прежде чем двигатели замолкли, означая прибытие к причалу. Ещё спустя какое-то время раздался знакомый скрежет отворяемой металлической двери, щёлкнул рубильник и загорелись лампочки под потолком, а затем я услышал шаги и голоса. Говорили на английском, но моих познаний в нём вполне хватало, чтобы понять – обладатель хриплого, будто простуженного голоса возмущается тем, что какой-то придурок не закрыл дверь. Разговаривающих я не видел, но дальше загрохотали шаги, и в поле моего зрения появились докеры. Корячиться, таская ящики на себе, они не стали. Оказалось, крыша трюма открывается, как ставни, только горизонтальные. В трюм хлынул серый утренний свет, и докеры принялись цеплять к скобам на ящиках крючья, которыми заканчивались металлические тросы, в свою очередь связкой прицепленные к крановому крюку.

Я ещё больше вжался в стену своего закутка. Скажу честно, стоять в одной позе несколько часов – занятие малопривлекательное. Но бывали ситуации и похуже, главное, чтобы меня не обнаружили. А это вполне могло случиться, когда сосновые доски принялись складировать в трюм, причём начиная в паре метров от моего убежища. Я буквально вжался в стену, стараясь не дышать, пока наши докеры с весёлым матерком в адрес «проклятых империалистов» возились с погрузкой. Помещение тут же наполнилось запахом сосновой смолы, вернувшим меня в то недавнее время, когда я брёл через казавшуюся бескрайней приполярную тайгу.

– Давайте там шустрее, – командовал кто-то, то ли бригадир, то ли представитель портовой охраны, парочку которых я тоже приметил вначале.

Момент, когда наконец опустились створки крыши и была задраена входная дверь, я встретил с неимоверным облегчением. Неужто всё? Не будем торопиться раньше времени, вот когда отчалим, тогда и перекрестимся. А пока можно и передохнуть, забравшись на один из штабелей и снова, как и ночью, бросив вещмешок под голову. Так бы и лежал с закрытыми глазами, ни о чём не думая, целую вечность. Быстрее бы, что ли, отчалили уже… И раздавшийся ещё минут через тридцать гудок, возвещающий об отплытии, прозвучал для меня как ангельский глас. И в то же время я испытывал чувство лёгкой грусти. Прощай, любимая и неприветливая родина, не знаю, свидимся ли когда-нибудь ещё.

Ладно, это всё лирика, а голод, как известно, не тётка. Доставая из вещмешка припасы, только сейчас сообразил, что не догадался запастись питьевой водой. В дорогу с зимовья я отправлялся с кружкой и флягой самогона от Кузьмича. Воду доставал из всё того же снега. Самогон добил ещё на полпути к Архангельску, так что фляга в котомке была пустой. Да и был бы самогон – это же не вода, им жажду точно не утолишь. Вот же я дебила кусок! А ещё спецназовец, приспособленный к выживанию в любых условиях, а о такой простой вещи не подумал!

Еды при экономном расходовании хватит на несколько дней, а как я собираюсь обходиться без воды? Рано или поздно жажда заставит меня попытаться выбраться из трюма. Но как? Открыть дверь изнутри вряд ли получится, этот вопрос я в горячке не догадался прозондировать сразу. Стучать в неё? Даже если из револьвера начну палить – всё равно не факт, что кто-нибудь услышит. Я довольно живо представил картину, как в порту приписки весёлые американские грузчики входят в трюм и обнаруживают мумифицированные останки пришельца из будущего. А скорее всего, обглоданные крысами кости.

Меня такой вариант не устраивал, но пока ничего лучше я предложить не мог. Не пожар же устраивать, в конце концов! Доски возьмутся хорошо, вентиляция здесь налажена, это чувствуется по свежему воздуху. Правда, вентиляционные люки, которые я не без труда обнаружил, по размеру мне не подходили, были слишком узкими. Эти поиски я осуществлял при помощи горящей лучины, которую отколупал от одной из досок. Посчитал, что каждый раз жечь драгоценные спички нерационально.

А где, кстати, они хранят питьевую воду? По идее, ёмкости должны находиться именно в трюме, однако, обойдя всё помещение, ничего похожего не нашёл. Да и в порту они наверняка закачали бы свежую воду, и, находись ёмкости в трюме, я точно это заметил бы. Значит, они располагаются в другом месте. Что называется, не всё коту масленица.

Размышлял я об этом, лежа на жёстких досках и не обращая внимания на крысиное копошение где-то внизу. Не заметил, как задремал, а проснувшись, от безделья снова принялся жевать вяленую лосятину. День ли снаружи, ночь – мне оставалось только гадать. В этой кромешной тьме напрочь терялось ощущение времени.

Минуты, часы, дни слились для меня в одну нескончаемую чёрную ленту, в которой превалировало чувство жажды. И это чувство становилось всё сильнее и сильнее. Периодически сверху доносилось глухое топотание кого-то из матросов, даже казалось, слышу чьи-то голоса. А может, это уже галлюцинации? Услышав в очередной раз топот, я пробовал кричать, даже выстрелил из револьвера, но никакой реакции на это не последовало. Лупил доской в потолок – та же реакция. Я отказался от еды, чтобы не усугублять ситуацию, но помогало это мало; слюной, как говорится, не напьёшься. К вечеру я уже не находил себе места, подумывая, не поймать ли крысу. Ну а что, порвать ей зубами горлышко и высосать кровь – это же всё-таки какая-никакая, а жидкость. Даже сделал робкую попытку устроить крысиную засаду, положив рядом с собой кусочек вяленого мяса. Но эти твари, словно что-то почувствовав, ни в какую не желали приближаться. Ладно, чёрт с вами, обойдусь без вашей крови.

Кстати, я стал даже немного видеть в темноте, хотя без посторонних источников света это казалось невероятным. Может, где-то всё же есть щель? Вроде уже весь трюм с лучиной обшарил, но никаких наружных отверстий не заметил, даже створки потолка сходились так плотно, что не пропускали ни лучика света. Понятно, там же резиновые прокладки, всё сделано для того, чтобы в трюм не проникала вода ни во время штормов, ни во время элементарного дождика. Груз бывает разный, в том числе и боящийся влаги, а за испорченный товар хозяева судна вряд ли захотят платить неустойку.

Жажда, жажда… Все мои мысли были только о воде. В какой-то момент я уже готов был выгрызть собственные вены, лишь бы ощутить на губах хоть какую-то влагу. Мне снились журчащие ручьи и плавающие в них золотые лупоглазые рыбки. Я просыпался с такой сухостью во рту, словно путник после недели блужданий по пустыне. Хоть бы в порт, что ли, какой зашли, может, всё же часть груза предназначена для какого-нибудь европейского клиента? Но сухогруз, похоже, никуда заходить не собирался, и в трюм, соответственно, также никому спускаться нужды не было.

Однажды мне-таки удалось поймать одну подобравшуюся слишком близко крысу. Понимая в глубине сознания, что со стороны это смотрится дико, я одним движением откусил голову неистово пищавшей твари и попытался влить в себя брызнувшую тонкой струйкой из аорты кровь. Мне это почти удалось, но тут же вырвало. Отбросил мёртвое тельце в сторону, и в темноте тут же послышался писк и копошение – не иначе, крысы лакомились собственным собратом.

Может, просто застрелиться? Или всё же устроить пожар? Пожарной сигнализации в это время, ясное дело, не было и в помине. Дым пойдёт через вентиляцию, а увидят ли его? Тем более если снаружи ночь. Есть вариант дождаться топота ног, свидетельствовавшего о том, что на улице день. Но что-то мне подсказывало, что, прежде чем сюда ломанётся народ с брандспойтами, я задохнусь от дыма или превращусь в обугленную головешку.

Темнота давила на меня психологически, строгать лучины я уже упарился, а посему подумал, что можно подёргать за рубильники и зажечь свет. Всё ж хоть как-то будет веселее. Сначала дёрнул рубильник справа от лестницы, и тут же весь трюм озарился электрическим светом. Неярким, лампочки были маломощные, но мне с непривычки хватило и этого, чтобы на пару минут ослепнуть. Потом проморгался. Надолго ли этих лампочек хватит? Может, и до самой Америки протянут, прежде чем перегорят нити накаливания. Правда, я мог только догадываться, каким маршрутом судно будет идти, через Тихий океан или Атлантику.

Мой взгляд упал на второй рубильник. Интересно, а он что включает? Вроде лампы горят уже по всему трюму. А может… Мелькнувшую в голове догадку я решил проверить на практике. Рычаг пошёл туго, пришлось приложить чуть ли не последние силы обезвоженного организма. В недрах рубильника что-то щёлкнуло, замыкая контакты, а спустя пару секунд раздалось гудение и створки крыши трюма начали свой подъём, впуская внутрь звуки моря.

А ларчик-то, оказывается, просто открывался. На то, чтобы от счастья увлажнились глаза, оставшейся внутри меня жидкости всё же хватило. Я даже истово перекрестился, благодаря Господа за спасение православной души. Не для того я проделал такой путь, чтобы сгинуть так глупо, ни за понюшку табака.

Снаружи было темно, видно, стояла ночь, и никто пока шума не поднимал по поводу открывшегося трюма. Забраться наверх самому не представлялось возможным из-за высоты потолка. Даже со штабеля досок не получится, не настолько они и высокие. А складывать пирамиду у меня просто не хватит сил. Да и чего лишний раз суетиться, рано или поздно меня всё равно обнаружат. Даже если вахтенный задремал, к утру всё одно должны забегать. И, следовательно, придётся как-то объяснять своё присутствие в трюме.

По моим прикидкам, мы уже в любом случае должны были покинуть территориальные воды СССР, а значит, меня вряд ли высадят на берег и сдадут советским властям. Тем более я могу прикинуться пусть и не англичанином или американцем, поскольку владел языком не в совершенстве, а, к примеру, немцем. Детство, проведённое в ГДР, на всю жизнь обеспечило меня знанием языка Шиллера и Гёте. А обдурить америкосов, среди которых вряд ли имеются знатоки немецкого, будет проще простого.

Правда, прикид у меня явно совковый, да ещё как объяснить, что немец оказался в трюме после отплытия из Архангельска? В германские порты по пути в Советскую Россию они вряд ли заходили. Ладно, будет день – будет и хлеб. А сейчас мне оставалось только ждать. Я сидел на досках и жалел, что сейчас не идёт дождь. Он пришёлся бы весьма кстати.

Час прошёл или пять, я не знал, мои внутренние часы засбоили на фоне истощения организма. Но постепенно небо начало сереть, а затем я услышал крик на английском: «Что за ерунда?!»

Это заставило моё сердце колотиться чаще, но я по-прежнему сидел, ничего не предпринимая, на какие-то телодвижения почти не осталось сил. А тем временем дверь трюма наконец распахнулась, и в светлеющем проёме показались трое: два матроса и позади них немолодой, кряжистый бородач в фуражке, по центру которой красовалась потёртая эмблема в виде якоря. Возможно, и капитан данного судна, но уж точно не простой матрос.

– Какого хрена?!

Это было, само собой, также произнесено на английском как «what the fuck». Голос «капитана» я узнал, это он ругался в прошлый раз по поводу не закрытой кем-то двери.

Я наконец соизволил спрыгнуть на пол, причём у меня едва не подогнулись колени. Но всё же устоял и, стараясь чётко выговаривать английские слова, произнёс:

– Прошу прощения, мистернезнаювашегоимени, что пришлось проделать этот трюк с крышей, но по-другому у меня не получалось привлечь внимание экипажа.

– Я так и понял, что это твоих рук дело… А ты вообще кто такой, парень? И как здесь оказался? Говоришь ты по-нашему не чисто, похоже, русский?

Они подошли вплотную, причём вид у матросов был не очень-то дружелюбный. Один, что повыше, недвусмысленно постукивал кулаком правой руки в ладонь левой, второй стоял, руки в карманы, но и он всячески демонстрировал, что готов намять мне бока, если поступит такая команда. Ну, даже в таком состоянии с этой парочкой я, пожалуй, справился бы. Но вон уже в дверях ещё несколько любопытных физиономий маячит, отмесить всю команду у меня точно не получится. Поэтому нужно вести себя прилично, не провоцируя американцев на резкие действия.

Но пора бы уже что-то и ответить «капитану», если это и впрямь он. Сказать правду или прикинуться грузчиком, который решил сбежать из страны, спрятавшись в трюме? Второй вариант выглядит слишком уж фантастичным. Сам работал докером и знаю, что всю бригаду охрана порта пересчитывает по головам, и если кого-то не хватало – обшарили бы всё судно.

– Моё имя Ефим, фамилия Сорокин, – наконец сказал я. – Я бежал из лагеря для заключённых на реке Чибью, куда попал за выдуманное преступление.

– Так ты ещё и преступник?! Вот повезло нам, парни, с пассажиром. По закону я обязан высадить тебя в ближайшем порту и под охраной сдать на руки местной полиции, а те уже передадут тебя представителям советской власти. Но сначала я хотел бы услышать, за что же тебя упекли за решётку. И, самое главное, как ты умудрился сделать ноги? Я слышал, в вашем НКВД работают ребята не промах.

Аббревиатуру НКВД он выговорил по-русски довольно прилично, а мне невольно вспомнилось, как в старых голливудских фильмах америкосы наш КГБ называли Кей-Джи-Би.

– Мистер, тут долгая история, если есть желание, я вам расскажу её чуть позже. Дайте, пожалуйста, воды, я не пил четыре дня.

– Сэр, разрешите, я научу его хорошим манерам? – обратил на себя внимание морячок повыше ростом.

– Эй, Ленни, остынь, – не глядя на него, сказал кэп. – Я понимаю, что у тебя чешутся кулаки, ты же у нас главный боец на судне, но пока придержи лошадей. А лучше принеси парню воды, он, похоже, и впрямь едва на ногах держится.

Пока подручный бегал за водой, капитан с помощью всё того же рубильника вернул створки крыши в исходное положение. А когда мне принесли кружку, полную до краёв, я осушил её буквально одним глотком, несмотря на какой-то болотистый привкус.

– Ещё, – попросил я, возвращая матросу посудину.

– Ленни, – кивнул капитан, и матрос, хмыкнув, снова исчез в дверном проёме. – Е…ф…им… Чёрта с два выговоришь это русское имя. Слушай, давай ты будешь Филом? Так вот, Фил, предлагаю перейти ко мне в каюту, там и поговорим без посторонних ушей.

На том и порешили, так что спустя пару минут я сидел на койке в капитанской каюте с третьей уже по счёту кружкой воды в руках. На этот раз я пил медленно, хотя всё ещё хотелось вылить в себя всё одним махом. Мой вещмешок лежал в ногах, я почему-то постеснялся положить его рядом на чистое покрывало.

Капитана звали Сэмюель Джейсон Уолкер, про себя я его окрестил Семёном Денисовичем. Фамилия Уолкер на славянские ассоциации не наводила.

– Ну, теперь можешь рассказать, за что ты угодил в тюрьму и как оказался на моём судне? – поинтересовался капитан, сидевший напротив меня на табурете.

– Тюрьму? Сначала была тюрьма, когда шло следствие, а потом лагерь в тайге. Мне присудили шесть лет за то, что я набил морду троим негодяям, которые оскорбляли мою девушку. Одному сломал челюсть, остальных немного потрепал. Ну и девице из их компании досталось, которая пыталась выцарапать мне глаза. Так тот, кого я покалечил, оказался сынком местной шишки. В противном случае, возможно, просто отделался бы условным наказанием.

– Ты, выходит, любитель помахать кулаками? – усмехнулся кэп. – Это может тебе пригодиться. У моих ребят есть одно хорошее развлечение – бои без правил. Месяцами болтаться по океану скучно, вот и придумали себе занятие с моего разрешения. И мне, старику, есть на что поглазеть, в молодости я тоже был не промах двинуть кому-нибудь в морду.

– И что, правил совсем никаких?

– Они есть, но их всего два: не бить в глаза и промеж ног. Ну и не калечить, мне нужны здоровые матросы. Можешь поучаствовать, когда окрепнешь, глядишь, что-нибудь ещё на этом и заработаешь. Ну а из лагеря зачем сбежал?

– Повздорил с уголовниками, случилась у нас там стычка, стенка на стенку, я нескольких противников порубил своим мачете. Пока суд да дело, начальник лагеря приказал меня посадить в холодный карцер без верхней одежды, а морозы сами знаете какие в тех краях. Это ж верная гибель, да ещё и за убийство стольких уголовников меня могли запросто к стенке поставить. Так что на пути к карцеру я разоружил конвоира, захватил аэросани и вышиб тараном ворота. Топлива хватило на несколько часов пути, дальше пошёл пешком. Сразу решил, что попробую дойти до Архангельска и пробраться на иностранное судно. В дороге простудился, выходил меня местный охотник. У него в таёжном домике я прожил пару месяцев, потом пошёл дальше.

– А на моем «Liberty» как очутился?

Рассказал вкратце эпопею с проникновением на судно. Капитан, слушая, только хмыкал и крутил головой.

– И что теперь думаешь? Мы на пути в порт приписки нигде останавливаться не планировали. Или тебе всё равно, куда плыть, лишь бы подальше?

– Это точно, нужно запутать следы.

– Ты же обычный уголовник, думаешь, тебя будет искать весь НКВД? – Он снова произнёс эти четыре буквы на русском языке.

Не рассказывать же ему об интересе ко мне со стороны наркома внутренних дел Николая Ежова, с которого станется отправить наёмных убийц в любую точку земного шара.

– Всё-таки побег заключённого, да ещё при таких обстоятельствах – это удар по самолюбию НКВД, – тоже на русском повторил я зловещую аббревиатуру. – Кто знает, возможно, захотят наказать. А порт приписки у вас где?

– В Нью-Йорке, сынок, в самом прекрасном и самом отвратительном городе Соединённых Штатов.

О как! Хотя с ним, пожалуй, можно согласиться. Бывал я в этом мегаполисе пару раз, мне даже как-то устроили экскурсию по нескольким интересным кварталам, так что я видел и красоту Нью-Йорка, и его грязь. Думаю, в это время, практически восемьюдесятью годами раньше, примерно то же самое.

– Получается, мы плывём через Атлантический океан?

– Пока ещё проплываем Норвежское море, но в скором времени да, войдём в воды Атлантики. А там ещё недели две хода – и мы дома. Ну ладно, высадим мы тебя в Большом Яблоке, а там куда? У тебя же, как я догадываюсь, нет ни денег, ни документов? Тебя просто отправят обратно в СССР.

– Пусть сначала докажут, что я русский, документов-то у меня нет, – нагло заявил я. – Как-нибудь выкручусь. Главное – добраться до Америки.

Сэм, прищурившись, смерил меня оценивающим взглядом, который я расценил по-своему.

– Понимаю, что лишний рот вам ни к чему. Но я могу выполнять любую неквалифицированную работу.

– Драить палубу и чистить на камбузе картошку? Хорошо, я учту. Ты мне чем-то понравился, парень, пожалуй, разрешу тебе плыть на моём сухогрузе. Но для начала тебе нужно привести себя в норму. Я скажу боцману, чтобы определил тебе место в кубрике и поставил на довольствие. Кстати, оружие при тебе есть?

Я молча выложил на стол револьвер и охотничий нож в кожаных ножнах. Нож капитан подвинул ко мне обратно, а револьвер сунул себе за пазуху.

– Иметь при себе огнестрельное оружие на этом судне разрешено только капитану, то есть мне, – пояснил он. – Не переживай, верну, когда приплывём в Нью-Йорк. Надеюсь, ты не устроишь пальбу сразу в порту? Иначе и я окажусь под следствием, как капитан судна, перевозившего беглого преступника.

– Не переживайте, вас я не сдам в любом случае и стрелять ни в кого не собираюсь. Если хотите, можете оставить оружие себе насовсем, – предложил я в чувствах.

– Нет уж, каждый мужчина должен иметь оружие для самозащиты. Авраам Линкольн дал людям свободу, а полковник Кольт уравнял их шансы, – процитировал Уолкер, подняв указательный палец. – И если ты владеешь оружием, то никто не имеет права его у тебя отнять. Кроме меня, потому что ты на моём судне. Между прочим, знаменитый кольт «Уолкер» полковник сконструировал вместе с капитаном Сэмюелем Уолкером, тёзкой и непрямым, но всё же потомком которого я, собственно, и являюсь.

В глазах собеседника скользнуло неприкрытое самодовольство, мол, гордись, парень, что плывёшь на одном судне с таким человеком. Мало того, в завершение своего спича кэп открыл небольшой, встроенный в стену сейф, положил в него мой револьвер, а откуда извлёк тот самый кольт «Уолкер», показавшийся мне слишком громоздким.

– Даже лошадь валит, не то что человека, – не без гордости произнёс он и убрал оружие обратно.

Следующие три дня я приходил в себя, восстанавливая силы. В первый же вечер в кубрике меня закидали вопросами, в чём-то аналогичными тем, что задавал капитан. Получив общие сведения, парни принялись интересоваться подробностями моей биографии, и тут уже пришлось свои ответы контролировать, чтобы не сболтнуть лишнего, что-то при этом на ходу придумывая. Всё это продолжалось до тех пор, пока Ленни, видно державший здесь шишку, не заявил, что «этот русский скоро упадёт в обморок, он четыре дня обходился без воды, только сегодня напился, и поэтому, парни, кончайте со своими расспросами».

Большую часть времени команда скучала, развлекая себя или игрой в карты, или турнирами по боям без правил. Очередной такой турнир состоялся примерно на полпути из Европы в Америку. На палубе мелом очертили круг диаметром около шести метров, в котором и дрались бойцы. Экипировка могла быть любой, но непременное условие – обмотанные специальными бинтами руки. Кольца, у кого имелись, также предусматривалось в обязательном порядке снять во избежание нанесения травм. Тут же делались ставки в размере по пять долларов с носа. Победитель боя имел с каждой выигрышной ставки тридцать процентов. Как я понял, фавориты давно были известны, поэтому на них и делались ставки в предварительных боях. А вот ближе к финалу исход поединка не был столь однозначным, и здесь кто-то из банкующих в случае удачи мог хорошо подняться. Но победитель, как я понял, практически всегда был один, а именно хорошо уже мне знакомый Ленни Макдауэлл. Парень, по возрасту, впрочем, уже входящий в категорию «мужики» – на вид ему было чуть за тридцать, – дрался довольно профессионально, не гнушаясь использовать и удары ногами. Но ногами по большей части обрабатывал ноги соперника, всё это мне напомнило лоу-кики из арсенала тайских боксёров.

– Ну как тебе наш Ленни? – довольно ухмыляясь, поинтересовался у меня кэп после окончания финального поединка.

– Неплох, но против меня продержался бы от силы полминуты.

– Шутишь? – Брови Уолкера поползли вверх. – Я, конечно, верю твоему рассказу, что ты уложил трёх парней и девчонку, но Ленни – неофициальный чемпион Атлантики. Если ты не в курсе – а ты точно не в курсе, – раз в год в порту Нью-Йорка проходит турнир лучших бойцов судоходной компании, который спонсируют сами же владельцы компании, братья Джон и Нэвилл Гардсмиты, большие любители бокса. И в прошлом году Ленни уделал всех. Ему предлагали работу профессионального боксёра, но он отказался, заявив, что живёт морем. Он и впрямь морской волк, на суше больше недели не протянет, загнётся от тоски. Потому и холостой до сих пор.

А спустя несколько дней я почувствовал, что практически полностью восстановился и помимо того, что оказался помощником кока на камбузе, стал тренироваться каждые утро и вечер. Глядя на меня, матросы предположили, что я решил поучаствовать в их турнире, который по традиции планировалось провести за сутки до прихода в Нью-Йорк, тем самым символизируя прибытие в родную гавань. Я ответил, что в принципе не против подзаработать немного деньжат, выиграв турнир, и моё заявление было встречено дружным смехом.

– Ну-ну, посмотрим, как ты надерёшь задницу нашему Ленни.

В указанное время команда имела возможность убедиться, что я слов на ветер не бросаю. Турнир я выиграл, проведя предварительный поединок, полуфинал и финал, в котором мне, естественно, противостоял «вечный чемпион» Ленни. Хорошо, что мы не встретились в полуфинале, иначе решающий бой не вызвал бы такого ажиотажа. Я хоть и старался не полностью выкладываться в предыдущих боях, но мой уровень к финальной встрече любители такого рода поединков оценили по достоинству. А уж в бою с Ленни я показал, что такое российский спецназ, сдобренный всякого рода восточными штучками. Для начала немного повозился с противником в боксёрском стиле, стараясь не попадать под его лоу-кики, а после этого несильно, но точно стал отключать Макдауэлла по частям. Сначала ударом в нервный узел обездвижил его правую руку, затем левую, а когда обе руки оппонента безвольно повисли, закончил дело тычком в солнечное сплетение, и Ленни просто осел на настил палубы. В итоге я, не имея ни цента, а лишь остатки советских рублей, поднялся сразу на восемьдесят долларов.

Ленни заявил, что я выиграл нечестными приёмами, но его никто не хотел слушать. А я уже думал о завтрашнем дне. Как-то меня встретит «страна великих возможностей»? И как я буду оттуда помогать своей Родине, готовящейся к войне с самым сильным и страшным врагом в своей истории?

На следующее утро, едва рассвело, я стоял рядом с Уолкером в капитанской рубке, куда он меня милостиво пригласил, заметив, что я ёжусь под накрапывающим дождиком. Туманная дымка скрывала очертания берега. И вдруг впереди, словно мачты призрачных кораблей, показались небоскрёбы, среди которых гордым исполином возвышался стодвухэтажный Эмпайр-стейт-билдинг, пока ещё без телевизионной надстройки. А слева проявились очертания казавшейся отсюда маленькой и зеленоватой статуи Свободы, взметнувшей вверх свой каменный факел. Уолкер лично дал протяжный гудок, сигнализируя о прибытии судна в порт.

Ну здравствуй, мать твою, Америка!

Примечания

1

С падением Г. Г. Ягоды и назначением 26 сентября 1936 г. наркомом внутренних дел Н. И. Ежова уроженец села Наровчат Пензенской губернии Михаил Петрович Фриновский 16 октября 1936 г. назначен заместителем наркома внутренних дел СССР. С 15 апреля 1937 г. Фриновский являлся первым заместителем наркома внутренних дел СССР и возглавлял Главное управление государственной безопасности НКВД СССР. Один из организаторов Большого террора.

2

ГСВГ – Группа советских войск в Германии.

3

В 1930 – 1940-х гг. Василий Васильевич Ульрих входил в состав секретной комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам. Комиссия утверждала все приговоры о смертной казни в СССР. Отмечают, что Ульрих был заядлым любителем-энтомологом: единственной страстью, которая поглощала всё его свободное время, было коллекционирование жуков и бабочек.

4

Блохин Василий Михайлович возглавил расстрельную команду ОГПУ при Совете народных комиссаров СССР ещё в 1924 г. По некоторым сведениям, лично расстрелял от 10 000 до 50 000 человек. Среди его жертв – Тухачевский, Якир, Уборевич… Последний свой расстрел произвёл 2 марта 1953 г., за три дня до смерти Сталина. Предпочитал расстреливать из немецкого пистолета «Вальтер ПП».

Магго Пётр Иванович в 1931 г. по собственному желанию стал сотрудником для особых поручений комендатуры ОГПУ. Приводил в исполнение расстрельные приговоры. По некоторым сведениям, Магго лично расстрелял ок. 10 000 человек. В 1940 г. уволен из органов, после чего спился и в 1941 г. умер от цирроза печени.

5

Лубянская площадь именовалась в честь основателя ВЧК Феликса Дзержинского с 1926 по 1991 г., когда ей вернули историческое название.

6

Синтез 66-монополимера (нейлон) впервые был проведён 28 февраля 1935 г. У. Карозерсом, главным химиком исследовательской лаборатории американской компании DuPont. Широкой общественности об этом было объявлено 27 октября 1938 г.

7

Сэр Спенсер-Черчилль Уинстон Леонард – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг. В 1937 г. премьер-министром Великобритании был Артур Невилл Чемберлен.

8

Первое покушение на Троцкого было совершено в мае 1940 г. Руководил им тайный агент НКВД Григулевич. Группу налётчиков возглавил мексиканский художник, убеждённый сталинист Сикейрос. Ворвавшись в комнату, где находился Троцкий, покушавшиеся неприцельно расстреляли все патроны и поспешно скрылись. Троцкий, успевший спрятаться за кроватью с женой и внуком, не пострадал.

20 августа 1940 г. агент НКВД Рамон Меркадер, проникший ранее в окружение Троцкого как его приверженец, пришёл к Троцкому, чтобы показать свою рукопись. Троцкий сел её читать, и в это время Меркадер нанёс ему удар по голове ледорубом, который пронёс под плащом. Троцкий после полученной раны прожил ещё почти сутки и 21 августа умер. После кремации был похоронен во дворе дома в Койокане.

9

«Семёрка» (ледокол № 7) была приписана к Одесскому порту. Затонул в Чёрном море в феврале 1937 г. По результатам расследования главными виновниками были названы бывший начальник службы эксплуатации пароходства и бывший начальник порта, приговорённые к 10 годам лишения свободы. Вахтенный радист, не передавший вовремя «СОС», был приговорён к 6 годам лишения свободы, бывший начальник радиостанции пароходства и старший инженер службы связи – к 4 годам.

10

Достоверную информацию по зарплатам портовых грузчиков найти не удалось, но, глядя на вырезки из газет тех лет, можно выяснить, что, к примеру, зарплата слесаря третьего, т. е. низкого, разряда – 600 руб. в месяц. А заработок сверловщика-бригадира равнялся уже 1000 руб. Средняя зарплата по рабочим специальностям на производстве равнялась 350 руб. Зарплаты инженеров были выше, чем у рабочих специалистов. Так, у заводского инженера в конце 1930-х она равнялась 1500 руб. И это понятно – нужно было стимулировать людей к учёбе.

11

Трамповые суда (англ. tramp – бродяга) составляют половину единиц мирового флота, занимаются свободной перевозкой случайных попутных грузов. Они не привязаны к определённым географическим точкам и не обременены долгосрочными контрактами на перевозку.

12

На самом деле сёрфинг возник в незапамятные времена в Полинезии. Впервые катание по волнам на досках начали практиковать гавайцы. Для них это было и остаётся частью ритуалов. Они по сей день делают доски своими руками. Первые доски для сёрфинга были очень массивными и весили ок. 70 кг.

Европейцы впервые увидели его в 1767 г. на Таити. Это произошло во время кругосветного плавания фрегата «Дельфин» под командованием Сэмуэла Уоллиса. По другой версии, первым был ботаник Джозеф Бэнкс в 1796 г. также на Таити. Чаще других «отцом» современного сёрфинга называют Джорджа Фита.

13

Тёмкин Семён Иванович (1895–1965) – капитан дальнего плавания, крупный руководитель в системе Минморфлота, начальник Одесского порта (1937–1938 гг., октябрь 1944 – декабрь 1945 г.), кавалер орденов Ленина и Трудового Красного Знамени.

14

На самом деле эта улица оставила след в русской литературе. На Базарной родились поэт-романтик Эдуард Багрицкий, талантливый литератор и общественный деятель Владимир Жаботинский, «летописец Одессы» Валентин Катаев и его брат писатель-сатирик Евгений Петров, написавший бессмертные романы «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» в соавторстве с Ильёй Ильфом, который в юности… тоже жил на Базарной.

15

Марвихерами на воровском жаргоне Одессы того времени называли карманников.

16

Речь идёт о модели браунинга 1935 г. Browning High-Power (HP). Пистолет создавался под техническое задание французской армии, но на вооружение во Франции принят не был. Различные варианты использовались многими странами во время Второй мировой войны и позднее.

17

На самом деле в Одессе такого криминального авторитета не существовало.

18

«Потерянный рай» – сингл группы «Ария» с альбома 2000 г. «2000 и одна ночь».

19

«Рио-Рита» – популярный пасодобль 1930-х гг., сочинённый германским композитором испанского происхождения Энрике Сантеухини.

20

Леонид Утёсов родился в 1895 г., и на момент описываемых событий ему было 42 года.

21

Чушок, чушка – дурак, идиот (жарг.).

22

Лепила – медицинский работник в исправительно-трудовых учреждениях.

23

Чибью – населённый пункт, основанный 21 августа 1929 г. как лагерный пункт и названный по имени реки Чибью. В 1939 г. переименован в Ухту.

24

Мужики (жарг.) – самая многочисленная группа заключённых. Как правило, они попадают в тюрьму случайно и рассчитывают после отбытия срока вернуться к нормальной жизни.

25

Волков Олег – реальный персонаж, отбывавший срок в Ухтпечлаге, будущий автор автобиографического труда «Погружение во тьму». Правда, работал не в столярке, а в тайге. В 1941 г. был освобождён и стал работать геологом в Коми АССР. В марте 1942 г. вновь был арестован и приговорён к 4 годам лагеря по обвинению в контрреволюционной агитации.

26

Реальный персонаж. Уроженец японского Кобе Исизо Харима не дожил до освобождения, скончался 21 февраля 1938 г.

27

Первой штрафной ротой во время Великой Отечественной войны была Отдельная штрафная рота 42-й армии Ленинградского фронта – 25 июля 1942 г., за 3 дня до знаменитого Приказа № 227, официально вводившего штрафные батальоны. В составе 42-й армии она воевала до 10 октября 1942 г. и была расформирована. Самой последней отдельной штрафной ротой была 32-я армейская отдельная штрафная рота 1-й Ударной армии, расформированная 6 июня 1945 г.

28

Сергеев Артём – приёмный сын И. В. Сталина. Его родной отец – революционер Фёдор Андреевич Сергеев, известный под подпольной кличкой Артём, основатель Донецко-Криворожской советской республики, погиб 24 июля 1921 г. в катастрофе железнодорожного аэровагона. Мать после смерти мужа была главврачом созданного ею противотуберкулёзного санатория близ Нальчика, председателем облздрава Кабардино-Балкарии, заместителем директора авиационного завода, директором текстильной фабрики, начальником медицинского управления госпиталей. Артём рос и воспитывался в семье Сталина наравне с другими детьми, был близким другом его сына Василия. Любопытно, что Артём и Василий появились на свет практически одновременно в одном роддоме.

29

Не испугался (блатн.).

30

АНТ – Андрей Николаевич Туполев, руководил авиационным отделом НАГИ, где производились также и аэросани. Корпус был изготовлен из кольчугоалюминия.

31

На самом деле Бельгия меньше Пензенской области почти на 13 тыс. кв. км – 30 528 против 43 200.

32

14 января 1929 г. Архангельская, Вологодская и Северо-Двинская губернии были упразднены, и их территории образовали Северный край. 5 декабря 1936 г. Северный край после отделения Коми АССР был преобразован в Северную область. 23 сентября 1937 г. постановлением ЦИК СССР Северная область была разделена на Архангельскую и Вологодскую. Выходит, что карта, оказавшаяся в руках героя повествования, была изготовлена ещё до вступления в силу сентябрьского постановления 1937 г., но уже после того, как Коми АССР отделилась от Северного края.