Рене Розен

Лето на Парк-авеню

Моим девочкам:

Саре Груэн, Бренде Клем, Минди Мэйлмен и Пэм Розен.

Люблю вас всех!

RENEE ROSEN

Park Avenue Summer

Публикуется по соглашению с Taryn Fagerness Agency и Synopsis Literary Agency.

Фото на обложке: Woman In A Street Of New York 1960 by Keystone-France/Gamma-Keystone предоставлено Getty Images.

Дизайн обложки Виктории Лебедевой

Copyright © 2019 by Renee Rosen

© Дмитрий Шепелев, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство «Лайвбук», оформление, 2021

* * *

«Рене Розен для меня спец по части смекалистых героинь, влюбленных в свою работу… „Лето на Парк-авеню“ – это чудесный летний коктейль для читателей!»

– Кейт Куинн,

автор бестселлера «Сеть Алисы».

«Восхитительно легкий роман, прославляющий женскую дружбу и веру в себя. В „Лете на Парк-авеню“ под пером Рене Розен оживает легендарная издательница „Космополитена“ Хелен Гёрли Браун, а вместе с ней и прекрасная ушедшая эпоха, показанная с тонкостью, мудростью и любовью».

– Джейми Бреннер,

автор бестселлеров «Лето навеки» и «Час мужа».

«„Лето на Парк-авеню“ – это актуальный взгляд за кулисы гламурного и безжалостного мира „Космополитена“ 1960-х, а также яркий и сексуальный оммаж Хелен Гёрли Браун и ее „девочкам“ – поколению женщин, бравших Нью-Йорк штурмом, вдохновляя тех, кто пришел им на смену. Этот роман, дышащий любовью, остроумием и свежестью, поражает и покоряет. Просто чудесно!»

– Шанель Клитон,

автор романа «Следующий год в Гаване».

Пролог

2012

В окна задувает ветер, лениво поигрывая занавесками. Сейчас август, и воздух с утра дышит зноем. Я сижу за кухонным столом, солнечный луч наискось ложится на газету и греет мне руки, а кофе тем временем стынет. Я вдруг не нахожу в себе сил встать и взять чистую чашку, сердце мое тревожно сжимается, а взгляд прикован к заголовку «Нью-Йорк Таймс»: «Хелен Гёрли Браун, легендарный редактор „Космополитена“, скончалась в возрасте 90 лет».

Слова рисуют ее портрет, отдавая дань уважения женщине, которая поощряла одиноких девушек по всей стране на сексуальную революцию и воскресила умирающий журнал, явив миру новое чудо, «девушку в стиле Космо». Через несколько абзацев упомянуты матерые феминистки, Бетти Фриден и Глория Стайнем, и затронута неоднозначная роль Хелен Гёрли Браун в женском движении. Материал добротный, это ведь «Таймс», и я не сомневаюсь, что Маргалит Фокс проделала хорошую работу, но все же там чего-то не хватает. Того, что известно лишь избранным, знавшим Хелен лично.

Я пробегаю взглядом некролог, и мне в глаза бросается строчка: «Хелен Гёрли Браун прожила 90 лет, хотя местами она была значительно моложе». Я невольно улыбаюсь и глажу пальцами черно-белую фотографию, сделанную в ее офисе в 1965 году, вскоре после того, как она пришла в «Космополитен». Хелен, в платье с леопардовым принтом, сидит за своим столом с карандашом в руке, а перед ней разбросаны бумаги. С краю видна обрезанная фигура молодой женщины. В редакции взяли ножницы и располовинили бедняжку. Но я и так узнала геометрический узор ее платья и край лица; глаз, нос и уголок губ, как и легкие завитки волос, касающиеся воротника. Мне хорошо знакомо это платье, а женщина – и подавно.

Ведь это я сама, сорок семь лет назад.

Глава первая

Нью-Йорк, 1965

Я так часто мусолила и складывала схему метро, что через пару дней она чуть ли не разваливалась надвое. И все равно меня угораздило сесть не в тот поезд. Уже в который раз. Вместо 57-й улицы я приехала на Таймс-сквер.

И что теперь?

Я вышла из вагона, сделала несколько робких шагов по платформе и замерла, чувствуя, как люди обтекают меня, задевая папку с фотографиями – мое портфолио. Молодая женщина в розово-золотом сари звала маленького мальчика, убегавшего от нее в направлении музыканта с бонгами. Станция Таймс-сквер представляла собой лабиринт кафельных коридоров, туннелей и лестниц, уводивших меня с одного сумасшедшего уровня на другой. Мешанина знаков указывала всевозможные направления: Окраина, Центр, Бронкс, Бруклин, Восьмая авеню, 40-я улица…

Времени оставалось в обрез, так что я не стала рисковать с очередным поездом, а засунула потрепанную карту в сумочку и направилась к выходу на 42-ю улицу, где трезвонили сирены и воняло выхлопными газами. Я стояла у бордюра, в таком же ступоре, как и на станции, и все же преисполненная воодушевления. Как и этот город, я была жива и открыта новым возможностям и приключениям. Теперь могло случиться что угодно. Моя жизнь должна была вот-вот начаться.

Мне никогда еще не приходилось ловить такси, и поначалу я растерялась. Я могла только смотреть, как другие проделывают это – например, один бизнесмен, небрежно поднявший руку, выставив всего два пальца. Другой мужчина, с мешками под глазами, надувшимися, точно щеки, выкрикнул повелительным тоном: «Такси!», и такси пересекло две полосы и резко притормозило рядом с ним. Проще простого. Женщина позади меня взмахнула рукой, и такси возникло перед ней, как по мановению волшебной палочки. Я повторила за ней, робко подняв руку и неловко помахав пальцами. Два такси пронеслись мимо, словно меня не было, но третье, к счастью, остановилось. Я называла адрес, а водитель сигналил, продвигаясь рывками по запруженной дороге, каждый раз умудряясь не врезаться в машину перед нами. Позади нас тоже было такси, и вся эта желтая вереница еле ползла.

Я взглянула на часы на приборной панели.

– У меня встреча через двадцать минут, – сказала я водителю через мутное плексигласовое окошко. – Как думаете, успеем?

Он недовольно взглянул на меня в зеркальце.

– Могли бы пешочком, леди, – сказал он с сильным бруклинским акцентом.

Я откинулась на спинку и попыталась расслабиться, вцепившись в портфолио; это была самодельная папка из двух картонок, перетянутых черной лентой, между которыми я сложила свои фотографии, закрепленные на листах плотной бумаги. День был ясный, не по сезону теплый, и водитель открыл все окна. Я глубоко вдохнула, пытаясь распознать ароматы, а потом поняла, что не чувствую травы, деревьев и дыхания открытых пространств. Воздух, загроможденный зданиями, казался застоявшимся, почти затхлым, при том что город пребывал в постоянном движении, сплошь задор и энергия.

На углу 47-й и Восьмой авеню я заметила на светофоре мужчину и женщину. Они напомнили мне парочки из фильмов. Мужчина был в темном костюме и шляпе «федора», заломленной набок, как у Синатры. А женщина – в безупречной юбке и жакете, перехваченном поясом. Мужчина достал пачку сигарет из нагрудного кармана, предложил одну женщине и элегантно зажег обе. Над ними взвились клубы дыма, светофор переключился, и они пошли через дорогу. Я смотрела на них, пока они не растворились в толпе нью-йоркцев, и жалела, что не взяла фотоаппарат. В Огайо таких людей не увидишь.

Мое такси преодолело перекресток, и я с волнением подумала, что скоро стану одной из местных и буду целеустремленно шагать куда-то, с каждым шагом приближаясь к тому, зачем приехала сюда. И невольно вспомнила о маме. Я рассчитывала, что она будет со мной в Нью-Йорке, и меня не утешала мысль о ее незримом присутствии; она по-прежнему присматривает за тобой.

Сидя в такси, я крутила головой, стараясь ничего не упустить. Здесь за два квартала случалось больше интересного, чем во всем Янгстауне. Я подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть гигантскую рекламу «Кэмел», с мужчиной, курившим сигарету, от которой поднимался настоящий дым. Вся Таймс-сквер сияла эмблемами: виски «Канадиан клаб», «Кока-кола», «Шевроле» и аппаратура «Адмирал телевижн». Даже в ярком свете дня киноафиши светились огнями, причем там были не только нормальные фильмы, но и пип-шоу с совершенно голыми женщинами. И снова я подумала про фотоаппарат. Я словно бы снимала все глазами.

Я приехала в Нью-Йорк, чтобы стать фотографом, несмотря на то, что отец, как и все прочие, включая издателя «Янгстаунского поборника», говорил мне, что это работа не для женщины. Одно дело увлекаться фотографией для себя, как моя мама, и совсем другое – быть профессиональным фотографом для газет и журналов. Даже не думай. Может, для маленького городка это и слишком, но уж точно не для Нью-Йорка. Чем чаще я слышала, что у меня ничего не выйдет, тем сильнее мне хотелось доказать, что они ошибаются. Это упрямство досталось мне от мамы.

Отец и его новая жена, Фэй, сказали, что не собираются оплачивать мою розовую мечту, поэтому я окончила курсы секретарей и за три месяца работы машинисткой на сталелитейном заводе скопила 375 долларов. Я понимала, что надолго мне их не хватит, что лишний раз подтвердил счетчик такси, насчитавший уже 90 центов. Мне срочно требовалась работа – любая работа. Я успела побывать на собеседованиях в бухгалтерской конторе, на такелажной фабрике и в страховом агентстве. И каждый раз вздыхала с облегчением, узнав, что меня не взяли.

В итоге, я решила обратиться к Элейн Слоун, маминой подруге – я с самого начала знала ее номер, но не решалась позвонить, то ли из скромности, то ли из гордости. Когда-то они с мамой мечтали стать моделями и жили вместе в Нью-Йорке, в отеле «Барбизон». Моя мама, при всей ее красоте, променяла свою мечту на жизнь провинциальной домохозяйки. А Элейн стала книжным редактором в издательстве «Бернард Гайс и партнеры». Я виделась с ней только раз, на маминых похоронах, и с тех пор мы изредка переписывались. Она предлагала в случае чего сразу обращаться к ней. Я подумала, что она, возможно, поможет мне найти работу фотографа или хотя бы пристроит в какое-нибудь издательство.

Офис издательства «Бернард Гайс и партнеры» располагался на Восточной 56-й улице, на сорок втором этаже; цветастую приемную украшал поп-арт и кресла-шары Ээро Аарнио, наводившие на мысль о лунной станции. В центре приемной высился шест, как в пожарном депо, поднимаясь через круглый проем в потолке на следующий этаж. Пока я представлялась секретарше, по шесту съехала женщина, сверкая голубыми подвязками, и аккуратно одернула юбку.

Вскоре открылась боковая дверь, и уже с достоинством появилась Элейн Слоун. Первое, что я – и, наверно, не я одна – отметила, это ее волосы. Каждая прядь переливалась серебристо-белым, отражая свет и акцентируя голубые глаза, которые, казалось, повидали больше, чем глаза ее ровесниц, при том, что она была явно моложе, чем предполагали преждевременно поседевшие волосы. Она напомнила мне маму, хотя внешне они не были похожи. Меня разыгрывало подсознание. Пусть мне уже исполнился двадцать один год, но я по-прежнему нуждалась в маме, а Элейн Слоун – ее лучшая подруга – соответствовала этому образу, как никто другой.

Она позвала меня в свой кабинет, из окна которого открывался впечатляющий вид на Манхэттен.

– Рассказывай, чем я могу помочь, – сказала она, предложив мне кресло напротив стола.

Поведав ей о безуспешных собеседованиях, я положила на стол свое портфолио.

– Но я на самом деле ищу работу фотографа.

– Понятно, – она подалась вперед, к моей папке. – Можно?

– Пожалуйста…

Я развязала ленту и молча смотрела, как она перебирает мои фотографии, задерживаясь на некоторых, но ничего не говоря. Она закрыла папку, не досмотрев.

Гордость моя была ущемлена, но я решила не показывать этого, чтобы не портить отношений.

Элейн улыбнулась и откинулась на спинку кресла, пододвинув ко мне портфолио кончиками пальцев.

– У тебя меткий глаз, – сказала она из вежливости.

– Спасибо.

Я завязала ленту на папке и положила ее себе на колени, думая, насколько притязателен Нью-Йорк. В моем родном городке люди ценили мои фотографии, публиковали в школьной газете и альманахе. Но здесь мое творчество не сильно возвышалось над посредственностью.

– Что ж, – сказала Элейн, – у меня есть кое-что на примете, но это работа не для фотографа, – она нажала настольный интерком и сказала: – Соедините меня с Дэвидом Брауном, хорошо? – отпустив кнопку, она протянула руку к комоду позади стола и взяла голубую книгу. – Слышала о ней?

Я узнала «Секс и одинокую девушку» Хелен Гёрли Браун и мысленно перенеслась на ночной девичник в подвале у Эстер Файнберг, в старшей школе. Нас было четверо, и мы не спали полночи, читая по очереди эту книгу. Я помнила, как мы поражались отдельным местам, как визжали и хихикали, катаясь по кровати и зажимая рот подушкой. Я тогда не думала, что написанное имеет отношение ко мне, поскольку у меня был Майкл Сигал и мое будущее казалось решенным. А потом Майкл признался, что не готов жениться на мне, и я вернула ему кольцо его бабушки. На следующий день я пошла и купила себе «Секс и одинокую девушку» и прочитала от корки до корки. Несколько раз.

Вскоре секретарша ответила по интеркому:

– Мистер Браун готов говорить с вами.

– Лучше подступиться к Хелен через мужа, – сказала Элейн и, взяв трубку, развернулась в кресле к окну. – Привет, Дэвид, – она откинулась на спинку и рассмеялась; мне было видно, как она закинула на подоконник и скрестила ноги в туфлях «Гуччи» (я узнала соединенные буквы «G»). – Хелен еще не нашла секретаршу? О, хорошо. У меня есть одна девушка, она может подойти ей, – она оглянулась и подмигнула мне. – Ее зовут Элис Уайсс. Мне прислать ее? Окей, дай знать. Спасибо, Дэвид.

Она положила трубку, опустила ноги на пол и развернулась ко мне.

– Я понимаю, – сказала она, улыбаясь, – секретарша – это не фотограф. Но завтра у тебя с ней собеседование.

– С кем? Хелен Гёрли Браун?

Я ушам своим не верила. Хелен Гёрли Браун была знаменитостью. Именитым автором, регулярно выступавшим на радио и по телевизору, пусть даже такие ведущие, как Мерв Гриффин и Джек Паар не могли называть ее книгу в эфире.

– Дэвид мне потом перезвонит. Я сразу дам тебе знать. А пока…

Она нацарапала адрес в блокноте с монограммой, вырвала страницу и пододвинула мне по столу.

– Она пишет новую книгу?

– Вообще-то, нет. «Корпорация Хёрста» только что наняла ее на должность главного редактора журнала «Космополитен», – Элейн покачала головой, недоумевая. – Перед этим я слышала, Хёрст хотел закрывать «Космополитен». И тут вдруг они берут Хелен. Наверно, решили прибегнуть к последнему средству, чтобы спасти журнал. На Хёрста не похоже – давать такую должность женщине, и, честно говоря, мы все теряемся в догадках, как она ее получила. Уверена, не обошлось без Дэвида, ведь Хелен никогда не издавала журнал. Боже правый, да она и не работала в журнале, – Элейн рассмеялась абсурдности этой ситуации. – Но я работала с Хелен. Редактировала (не одна, конечно) эту книгу, – она постучала пальцем по «Сексу и одинокой девушке», лежавшей на столе. – И хоть я не во всем с ней согласна, я считаю, она молодец. И видит бог, дерзости ей не занимать.

* * *

Следующим утром я приехала в дом 224 на Западной 57-й. Я стояла в холле, ожидая лифта, когда рядом возникли две девушки. Они были примерно моих лет, и одна, с очень светлыми волосами, уложенными в шикарный пучок с начесом, нажала кнопку лифта второй раз, словно это могло ускорить его. На блондинке было цельнокроеное платье в треугольниках желто-зеленого цвета. Другая девушка, брюнетка, со стрижкой «пикси», носила висячие серьги, касавшиеся плеч, короткую юбку в красно-белую клетку и ботфорты. Рядом с ними мне казалось, что у меня на лбу написано «Огайо», хоть я и была в моем лучшем твидовом платье-футляре.

Мелодичный сигнал возвестил прибытие лифта, и мы стали подниматься. Девушки без умолку болтали, не глядя на меня. Мы все вышли на четвертом этаже, и я пошла за ними в офис «Космополитена». Они прошли дальше по коридору, и брюнетка обратила на меня внимание и оглянулась с равнодушным видом, не сбавляя шага. За стойкой никого не было, так что я стала ждать.

Офис, как ни странно, имел обшарпанный вид. Ковровая дорожка была протерта почти насквозь. Кожа на сиденьях стульев разошлась, и проглядывал белый наполнитель. Даже пластиковые растения на входе покрывала пыль, сообщая посетителям, что журнал не в почете у читающей публики.

За стойкой никто не появлялся. Чтобы скоротать время и успокоить нервы, я стала рассматривать обложки старых номеров, развешанные по всей стене в несуразных рамках. Кое-что меня удивило. Журнал «Космополитен», насколько я знала, печатал кулинарные рецепты и советы для домохозяек, но эта стена рассказывала другую историю. Я увидела плакетку с перечнем авторов, публиковавшихся в журнале аж с девятнадцатого века, и нашла там, в числе прочих, Марка Твена, Эдит Уортон и Киплинга. Среди обложек я отметила апрельский номер за 1939-й год с рассказом «Факты жизни» Сомерсета Моэма. А в мартовском номере за 1935-й имелась повесть Перл С. Бак, нобелевской лауреатки. И «Дары волхвов» О’Генри тоже были опубликованы в «Космополитене».

Я рассматривала обложку за 1906-й год, с индейским вождем на лошади, когда из-за угла появилась женщина, державшая на бедре ящик для бумаг с картотекой и фоторамкой сверху. На запястье у нее болталась сумочка.

– Извините, – сказала я, – мне нужна миссис Браун. У меня назначена встреча.

– Назад по коридору. Угловой кабинет.

Указав направление подбородком, она открыла дверь пятой точкой.

Я пошла по длинному коридору и оказалась в помещении с несколькими кабинетами, у дверей которых стояли столы. Приближаясь к кабинету нового главного редактора, я заметила, что стол перед ним пустовал: ни карандаша, ни скрепки, пепельница вымыта, а пишущая машинка накрыта крышкой.

Дверь была приоткрыта, я подошла ближе и впервые увидела Хелен Гёрли Браун. Она сидела на краю стола из красного дерева, казавшегося слишком большим для ее компактной фигурки. На ней было шифоновое платье цвета фуксии с глубоким овальным вырезом. Она говорила по телефону, и одна из ее золотых серег – позже я узнала, что это «Дэвид Уэбб», дороже тысячи долларов – лежала на пепельнице, вероятно, чтобы не задевать трубку. В реальности она показалась мне гораздо привлекательнее, чем на суперобложке своей книги. Автор «Секса и одинокой девушки» была полна самоиронии и называла себя серой мышкой, но женщина, которую я видела, не была похожа на простушку из деревни. Густая копна каштановых волос оттеняла ее точеные черты, в том числе нос, облагороженный, согласно книге, хорошим пластическим хирургом. Макияж ее, пусть плотный и яркий, был безупречен. Я никогда не видела, чтобы брови – предположим, даже нарисованные – вздымались такими идеальными арками, привлекая внимание к глазам, темным и загадочным, чуть грустным. Рядом стоял букет роз, их мягкий аромат смешивался с ее духами.

Я оглядела декор, оставшийся от ее предшественника: шторы в оранжево-коричневую полоску, тяжелые деревянные стулья, низкий комод и ворсистый ковер. Не считая громоздкой мебели, комната была пуста, как и пробковая доска с цветными канцелярскими кнопками, ожидающими своего часа.

Миссис Браун продолжала говорить по телефону, накручивая провод на тонкое запястье.

– Но, Дэвид, эта женщина даже не дала мне шанса. Я здесь только два дня – и уже успела стать ужасной начальницей? Я в первый день пригласила ее на ланч в «Дельмонико», как ты и советовал, но она сказала, что слишком занята. Очевидно, поисками другой работы.

Не желая подслушивать, я отошла от двери, но до меня все равно долетали обрывки разговора. Голос Хелен Гёрли Браун был спокойным, но выразительным и очень узнаваемым: мягким и оживленным, игривым, с придыханием, как у Мэрилин Монро, но чуть более сдержанным. Она едва открывала рот при разговоре, однако все ее слышали. Повсюду. По всей стране и миру.

Продолжая говорить по телефону, она обошла вокруг стола, и я увидела, что по одному ее чулку пошла стрелка, сзади, вдоль голени. Она опустилась в кресло и оперлась локтями о стол, словно ее давило тяжкое бремя. Стиснув зубы, она сказала:

– Что мне делать без ведущего редактора, Дэвид? Кто мне его заменит? Я уже лишилась двух других редакторов. Они здесь мрут как мухи.

Закончив разговор, она тут же погрузилась в свои мысли, склонившись над ежедневником; она постукивала карандашом по столу и притопывала в такт по линолеуму. Когда я постучала о дверную стойку, она резко подняла на меня глаза, влажные от слез.

Прислонив раскрытую ладонь к груди, она сказала:

– Милочка, вы что, тоже уходите?

Я прокручивала в уме первые слова, которые скажу ей: «Это такая честь – познакомиться с вами», но ее слезы сбили меня с толку.

– Вообще-то, я пришла на собеседование. На должность вашей секретарши. Меня направила Элейн Слоун. Я Элис. Элис Уайсс.

– Ой, слава богу, – она сморгнула слезы, вставая из-за стола, и подскочила ко мне. – Элис Уайсс, как же я вам рада, – она вряд ли весила больше сотни фунтов[1], но, когда она схватила меня за руку и втащила в кабинет, мне показалось, что передо мной каратистка; не отпуская мою руку, она взглянула на меня большими карими глазами. – Силы небесные, ты такая… молодая. Я ожидала кого-то постарше.

Голос у нее был сдавленным от слез.

Я достала из сумочки бумажную салфетку вместе с моим резюме и протянула ей.

Она поблагодарила, промокнула глаза и предложила мне садиться, сразу приняв деловой вид.

– А ты лапочка, – сказала она, оживляясь. – Прекрасные волосы. У меня такие тонкие, череп просвечивает. Это парик, если что.

Она потянула себя за волосы, сдвинув их, как шапку. Я не знала, что сказать на это, так что сидела молча, пока она просматривала мои бумаги, периодически комментируя.

– Огайо, значит? Я сама из Арканзаса.

– Я знаю. Я читала вашу книгу.

Она улыбнулась, не поднимая глаз от резюме.

– Вижу, ты быстро печатаешь. Семьдесят пять слов в минуту. Это хорошо. Знаешь, я тоже была секретаршей. Страшно вспоминать, – она ехидно хохотнула, затем взяла серьгу, лежавшую на пепельнице, сдула с нее пепел и вставила в ухо. – Но хоть убей, не могла удержаться на такой работе. За пять лет секретаршей сменила семнадцать мест. Семнадцать – представь себе! – она перевернула мое резюме, словно ожидала увидеть там продолжение. – Боже, – она взглянула на меня, нахмурившись. – У тебя что же, совсем нет опыта работы в журнале, да?

Она наклонила голову набок и выпятила нижнюю губу – бедная овечка.

– Но я способная, – сказала я ей. – И не боюсь работы.

– Да я не сомневаюсь, милая, – она сложила ладони, словно для молитвы, и все ее браслеты дружно звякнули. – Но, понимаешь, когда Элейн рассказала о тебе Дэвиду, мы ожидали кого-то с бо́льшим опытом. Мне нужна секретарша, которая знает этот бизнес. Мне жаль, что ты зря проделала такой путь, – она встала и протянула мне руку. – Но я рада была познакомиться.

Мы пожали руки, я сказала «спасибо» и уже направилась к выходу, но что-то меня остановило. Мне ведь больше никогда не представится случай оказаться лицом к лицу с Хелен Гёрли Браун. Собеседование подошло к концу, и мне было нечего терять.

– Миссис Браун?

Она подняла взгляд от стола.

– Да?

– В вашей книге вы побуждаете одиноких девушек найти такую работу, которая будет – возможно, я перефразирую, но, в общем – «вашей любовью, вашей таблеткой счастья, вашим способом понять, кто вы есть и на что способны».

На ее губах обозначилась улыбка.

– Я бы сказала, это похоже на прямую цитату.

– Наверно, я надеялась, что работа на вас может стать моей таблеткой счастья.

Она отложила карандаш, глядя мне в глаза. Я почувствовала, что она заглядывает ко мне в душу, видит мои тайны, страхи. Она была цыганкой, а я – ее магическим кристаллом. Через секунду я заметила, что она слегка расслабилась, а лицо ее смягчилось.

– Иди-ка сюда, киса, – сказала она. – Садись, – я села на прежнее место, сжав колени и вцепившись в сумочку. – На этой работе нужно не только печатать и отвечать на звонки. Мне нужна боевая соратница. Тебе нужно уметь общаться с публикой. И это может значить никого не подпускать ко мне и говорить «пока-пока», – она игриво помахала пальцами. – Мне понадобится помощь с любыми делами, – она стала считать на пальцах. – С рабочим графиком, планированием поездок, встречами, где мне нужно будет, чтобы ты сидела и делала заметки. Будут письма от моих поклонниц, мои личные дела. Мне нужен будет человек, который сможет на раз-два спланировать званый вечер.

Я кивала, давая понять, что она меня не запугала, хотя, по правде говоря, это казалось чересчур.

– Мне тут достался жуткий кавардак, – продолжала она. – Нужно будет долго и серьезно напрягаться, чтобы развернуть этот корабль. От меня ожидают, что я преображу «Космополитен», и что-то мне подсказывает, «Корпорация Хёрста» будет не в восторге от того, что я задумала. За каждый шаг придется сражаться. Ты к этому готова?

– Готова, – сказала я, не совсем понимая, почему я так цепляюсь за эту работу.

Да, я нуждалась в деньгах, хотя мы еще не касались моей зарплаты. И да, я успела побывать на кошмарных собеседованиях, но, самое главное, меня покорила харизма этой женщины, командовавшей парадом в полупустом кабинете. В тот момент я решила, что, если у меня появится малейший шанс, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей. Я позабочусь, чтобы у Хелен Гёрли Браун было все необходимое: чашка кофе, заточенный карандаш или столик, забронированный в самом невозможном месте. Я буду ей верной помощницей.

– Что ж, – сказала она, – ты, надеюсь, понимаешь, что нам придется учиться этому бизнесу вместе.

– Это значит, я принята?

Из настольного интеркома раздался голос, прерываемый помехами.

– Миссис Браун? У меня на линии мистер Димс, хочет с вами говорить.

Хелен подняла палец, отложив решение моей судьбы. Она нахмурилась, и впервые стала выглядеть на свой возраст – я поняла, что ей действительно сорок три, никак не меньше. Затем она опять смягчилась, как в разговоре со мной, я увидела, что плечи ее расслабились, подбородок поднялся, и она опять сняла серьгу и стала поигрывать ей в руке, точно брелоком.

– А, Дик, привет, – сказала она, добавив радости в голос. – Да, я знаю, Бетти ушла. Вручила мне утром заявление об увольнении, – она прижала трубку плечом к уху, выронила серьгу и взяла карандаш обеими руками. – Да, я понимаю. Время – хуже не придумаешь.

Я слышала приглушенный голос Димса из трубки. Хелен передвинулась в кресле и так вцепилась в карандаш, что пальцы побелели.

– Вот что, Дик, – проворковала она, – ни к чему гробить себя работой. У нас есть время. Апрельский номер только вышел из печати, и, – она глубоко вдохнула, и карандаш начал гнуться, но голос ее оставался таким же спокойным. – У нас все будет хорошо, Дик. Правда. Между прочим, я уже прикидываю кое-кого на должность ведущего редактора, – я услышала мужской голос в трубке, на этот раз чуть громче. – Ну, – она мягко хохотнула и разломила карандаш, – конечно, я собираюсь просмотреть сегодня графический план. Это моя приоритетная задача.

Миссис Браун взяла другой карандаш. Я подумала, что она его тоже сломает, но вместо этого она быстро написала что-то на листе бумаги и показала мне:

«Можешь выйти завтра»?

Едва закончив говорить по телефону, не выпуская из рук трубки, она повернулась ко мне.

– Ты вообще представляешь, что такое графический план?

Глава вторая

Обо мне никто бы не сказал, что все дается мне легко, но именно так я себя тогда чувствовала. Всего неделю в Нью-Йорке, и уже получила работу – у самой Хелен Гёрли Браун – с начальной зарплатой 75 долларов в неделю. Плюс к тому, у меня было жилье.

Я шла по улице, покачивая сумочкой и позвякивая ключами от моей новой квартиры, в приливе дурашливой гордости оттого, что сумела вернуться на 75-ю и Вторую авеню, не заблудившись. Я посчитала это маленькой победой после стольких дней бестолковых метаний по городу, когда я садилась не на те поезда и каталась между Ист- и Вест-Сайдом. Иногда мне казалось, что чем дольше я здесь нахожусь, тем больше становится город.

И вот я подошла к своему дому. На первом из четырех этажей была мясная лавка. Витрина зазывала покупателей: «Свиные отбивные 55 центов, Фарш 39 центов, Ростбиф 65 центов». По кирпичному фасаду взбегала зигзагами чугунная пожарная лестница.

Квартиру я нашла на доске объявлений в одной кофейне, на второй день после приезда. «Мебель частично. 110 долл. в месяц». Домовладелец объяснил, что прежняя жилица, Ронда, неожиданно съехала, оставив свою кровать и другую мебель, и кое-что из одежды. Я нашла в шкафу несколько платьев, туфель и пару джинсов. А один из ящиков комода был забит свитерами и прочими тряпками.

Поднявшись на второй этаж, я наткнулась на соседку из квартиры 2R. Труди Льюис была миниатюрной рыжеватой блондинкой с веснушками. Веснушки покрывали даже ее бледные губы.

– Как охота за работой? – спросила она, открывая дверь.

Когда я сказала, что устроилась секретаршей Хелен Гёрли Браун, Труди застыла от изумления.

– Да это же фантастика. Надо отметить. Стой на месте. Не двигайся.

Я стояла в коридоре, а она юркнула к себе и вернулась с бутылкой шампанского «Грейт вестерн».

– Приберегала для особого случая, – сказала она, входя ко мне.

Моя квартира, под номером 2F, представляла собой крохотную «студию», хотя я бы назвала ее дырой. Входная дверь покоробилась, окна до конца не закрывались, а пол был неровным, так что мелкие вещи иногда скатывались со стола и тумбочки. В ванной со стен отваливалась плитка, и пара штук прыгнула ко мне в воду ласточкой, пока я принимала ванну тем утром.

– Ну, давай, рассказывай все, – сказала она, выстрелив пробкой через всю комнату. – Какая она? Красивая? Во что одета? Высокая?

Я удовлетворяла любопытство Труди, пока она наполняла наши бокалы и поднимала тосты за мою работу. Мне нравилось ее воодушевление. Если бы не Труди, заглянувшая ко мне познакомиться в первый день, как я вселилась, я была бы совершенно одна в городе. Труди, как и я, приехала со Среднего запада, из пригорода Сент-Луиса, но, в отличие от меня, казалась такой устроенной, словно деревце, давно пустившее корни в Нью-Йорке. Я жаждала однообразия, какой-то стабильности. Мне не терпелось назвать Манхэттен своим домом.

– А симпатичных мужчин в этой конторе много? – спросила она, плюхнувшись рядом со мной на диван и отпивая шампанское.

– Я особо не заметила подходящих мужчин, но женщины там одеты с иголочки. Вид у них такой, словно они работают в «Вог» или «Мадмуазель», – я подождала, пока Труди снова наполнила нам бокалы. – Мне понадобится целый новый гардероб, чтобы там работать, – я отпила глоток, и пузырьки зашипели у меня на языке. – Я и так пришла на собеседование в лучшем платье, – я указала на свою одежду. – Ума не приложу, что надеть завтра.

– Ну, это мы придумаем, – сказала Труди и, спрыгнув с дивана, подошла к шкафу и стала двигать туда-сюда вешалки. – А как насчет этого?

Она изогнулась, приложив к себе синюю сорочку с белым бантом.

– Это, наверно, платье Ронды, – сказала я.

– Было. А теперь – твое.

Я пошла в ванную и натянула платье Ронды.

– Ну как? – я открыла дверь и встала, руки по швам.

– Длинновато, – сказала Труди, касаясь юбки. – Но мы можем подвернуть лентой и булавками. О, и я могу дать тебе сумочку. В самый раз к такому. Какой у тебя размер обуви?

– Седьмой. Или седьмой с половиной.

– Бинго! – Труди выудила из шкафа и вручила мне пару стильных туфель. – Примерь.

Я не без труда влезла в трехдюймовые шпильки Ронды.

Когда Труди собралась налить мне третий бокал, я накрыла его ладонью.

– Лучше не надо.

– Да, согласна. Ты же не намерена явиться с похмелья в первый рабочий день? Ну а я еще выпью, – сказала она, налив себе бокал до краев.

Труди ушла в десятом часу, и я осталась одна в незнакомой квартире, в городе, о котором всю жизнь слышала и мечтала.

Хотя это совсем не походило на те гламурные картины, что я себе воображала. У меня не было прекрасных апартаментов на Парк-авеню с террасой, открывавшейся на город. И нет, я не ухватила денежную работу фотографа. Но, за вычетом издержек, я все же перебралась в Нью-Йорк и строила свою новую жизнь. Сколько я себя помнила, меня всегда манили шарм и изысканность этого города, отчего мои грубые огайские корни внушали мне чувство неполноценности, недостатка, который нужно исправить. Пришло время оставить провинциальные привычки и перестать таращиться кругом, как деревенщина; только, как ни странно, решив сбросить свою старую личину, я почувствовала необъяснимую грусть. Мной овладело чувство пустоты и сентиментальности.

Мне захотелось позвонить отцу, но я подумала, что он уже спит, а мне не хотелось, чтобы трубку взяла его жена. Я знала, что отец считает, будто я уехала из-за нее, но Фэй здесь была не при чем. Вот Майкл сыграл в этом роль, но на самом деле я уехала из-за мамы.

Восемь лет назад, перед самой ее смертью, мама убедила отца, что пришло время начать новую жизнь в Нью-Йорке. Отцу предложили работу с зарплатой вдвое больше той, что он получал на сталелитейном заводе. Он уже подписал договор аренды на довоенный дом в классическом стиле с пятью комнатами, в верхнем Вест-Сайде, а у нас во дворе появилась табличка «Продается». Был июнь. Начались каникулы, и я планировала поступать той осенью в среднюю школу на Манхэттене. Я сидела на крыльце, плела фенечку, прощальный подарок для лучшей подруги Эстер, когда зазвонил телефон. Тот звонок изменил все. Навсегда.

Случилась авария. Машина выскочила на красный свет на перекрестке Макгаффи-Джейкобс. Мамин «крайслер» перевернулся, с летальным исходом. Отцу нужно было опознать тело.

Переезд в Нью-Йорк, о котором мечтала мама, кончился там же. Дом в классическом стиле был сдан другой семье, наш дом в Янгстауне был снят с продажи, отец отказался в письменном виде от новой работы, а фенечка для Эстер осталась лежать на крыльце, и ее, наверное, сдуло ветром или кто-нибудь случайно столкнул в цветы, и больше я ее не видела.

Отца никогда не прельщал Нью-Йорк, но я ухватилась за мамину мечту. Я всегда знала, что когда-нибудь буду жить на Манхэттене. Так же твердо, как левша знает, что он левша. Я обожала этот город, и, как почти во всех подобных случаях, мое обожание раздувалось воображением. На самом деле, все, что я знала о Нью-Йорке до того, как приехала сюда, было взято из книг, фильмов и бесконечных рассказов мамы. Я помнила, как она присаживалась на край моей постели или вставала у меня за спиной, пока я расчесывала волосы перед зеркалом, и рассказывала о Кони-Айленде, и как она там влюбилась в моего отца. Рассказывала о роскошных апартаментах на Парк-авеню, где жила девушка, с которой она познакомилась в отеле «Барбизон», студентка престижного колледжа. Попав к ней в гости, мама хлопала глазами на все подряд: от портье в белых перчатках, называвшего ее мисс, до лифта с золотой отделкой и мраморных коридоров. Она поклялась, что однажды будет там жить. Она рассказывала мне о зданиях, поднимавшихся в облака, о каретах, катавших тебя по парку, о музеях и магазинах, в которых есть все, что только можно представить. Первоклассная еда, первоклассные шоу, все первоклассное. Она родилась и выросла недалеко от Нью-Йорка, в Стэмфорде, штат Коннектикут, и при любой возможности выбиралась на Манхэттен. В девятнадцать лет она переехала в Нью-Йорк, к неудовольствию родителей. Мама обожала Нью-Йорк и всю жизнь пыталась вернуться сюда.

Я переехала в Нью-Йорк, чтобы исполнить ее мечту. И свою. Что бы могло ждать меня в Янгстауне? Мы с Эстер отдалились друг от друга, и я поняла, что сама виновата. Я стала реже ей звонить, не посвящала ее в мои планы, как раньше. Моей надеждой, моим героем, центром моего мира стал Майкл. С ним не мог сравниться ни один парень из местных. Мне не хотелось тихой гавани – ни в жизни, ни в любви, ни в чем.

Время было позднее, а назавтра меня ждал большой день, но я понимала, что не смогу заснуть. Я еще не купила ни занавесок, ни штор, и уличные огни проникали в комнату, вместе с дорожным шумом, перемежаемым сиренами со Второй авеню.

Я решила заварить чай на крохотной кухоньке. Мама всегда заваривала чай, когда ей не спалось. Это казалось правильным. Я налила в чайник воды из крана и зажгла спичкой конфорку. Я предполагала, что, попав в Нью-Йорк, мамин город, буду скучать по ней еще сильнее, но не догадывалась, как сильно это будет давить на меня. Той ночью на меня нахлынула ностальгия, мне очень не хватало мамы.

Не считая портфолио, я взяла с собой из дома только две более-менее ценные вещи. Одна из них была маминым фотоаппаратом, «Лейка 3C Молли». Он стоял на книжном шкафу, в коричневом кожаном футляре с потертыми углами, с эмблемой фирмы на выпуклой части. Я взяла фотоаппарат и немного подержала на коленях, а затем положила обратно и потянулась за другой ценной вещью из дома, потрепанным фотоальбомом.

Мама завела этот альбом, когда я была совсем маленькой. Фотографом она была неважным, но убежденно документировала каждый шаг в моем развитии, пока мне не исполнилось тринадцать. После ее смерти я нашла этот фотоаппарат и решила продолжить фотоальбом, снимая все, что казалось мне интересным. По пути из Янгстауна альбом помялся, отдельные фотографии отклеились. Альбом и без того был старый, страницы деформировались и пожелтели по краям.

Чайник засвистел, я подошла к плите, налила себе чашку и вернулась на диван, листать альбом, как делала уже миллион раз. На первой странице была черно-белая фотография, на которой я лежала на одеяле, а внизу стояла подпись: «Элис впервые дома. 2 фев. 1944». На следующем фото я лежала в ванночке, мои намыленные темные волосы завивались, как у тролля, а внизу было написано: «Первая ванна Элис. 3 фев. 1944». Мамин почерк всегда волновал меня. Дальше были фотографии «первых шагов Эли, первого дня рождения, первой стрижки, первого дня в школе» и т. д. Я так погрузилась в альбом, что чай совсем остыл, а я к нему и не притронулась.

Перевернув последнюю страницу, я закрыла обложку и провела пальцами по имени Элис, которое вышила мама. А ведь она не была типичной домохозяйкой, не выпускавшей из рук нитку с иголкой. Вовсе нет. Все в ней было нетипично. Я слышала, как о ней говорили «мужской породы», имея в виду, что она лучше чувствует себя в компании мужей ее подруг. Она всегда была подтянутой, играла в теннис и плавала. Она и в гольф играла, даже получше отца, который увлекся этим спортом только затем, чтобы развлекать клиентов на ипподроме. В конце концов, мама заняла место отца в игре «два на два», возмутив других домохозяек. Она играла и в бильярд, и в покер – не хуже любого шулера. Вот, пела она ужасно, но это ее не останавливало. Она всякий раз подпевала радио. Особенно в машине, с опущенными стеклами, а ветер трепал ее темные волосы. Знала она слова и мелодию или нет, значения не имело – она пела совершенно самозабвенно. Я до сих пор думаю, какая песня звучала по радио, когда она попала в аварию. Пела ли она в тот момент, когда в нее влетела другая машина, несущаяся на красный свет?

Мне ужасно не хватало ее, как и тех вещей, которые уже никогда не будут прежними. Когда мама умерла, она столько всего забрала с собой, столько такого, чего мне уже никогда не вернуть. Я понимала, что никогда не смогу найти эти обрывки прошлого, но вот же – я приехала в Нью-Йорк и продолжала их искать.

Глава третья

Работать на Хелен Гёрли Браун было все равно что идти по встречной полосе. Следующим утром, пройдя по коридору и завернув за угол, я увидела, что телефоны на моем столе мигают. Миссис Браун уже была у себя в кабинете, элегантно сидя на столе, спиной к окну, в которое заглядывало солнце. Несмотря на миниатюрную комплекцию, она производила впечатление. Я заметила чулки в сетку, обтягивавшие ее стройные ноги, и короткую юбку леопардовой расцветки, открывавшую не меньше шести дюймов ее бедер.

Я думала, что она одна, но она позировала фотографу. Она улыбалась ему, а он щелкал фотоаппаратом. Один аппарат был закреплен на штативе, другой фотограф держал в руке и двигался как танцор, с текучей грацией, то приседая, то поднимаясь в полный рост.

Начинающий фотограф во мне был заворожен, но телефоны требовали моего внимания. Начался мой первый день. Я ответила на два звонка, даже не успев присесть. Держа в одной руке трубку, а в другой сумочку, я увидела третий вызов. Звонил репортер из «Ньюсуика», насчет интервью с новым главным редактором. Только я объяснила, что миссис Браун занята и сказала, что все ей передам, как замигал новый вызов. Звонил литагент Нормана Мейлера, выяснить насчет статьи, которую заказал предшественник Хелен. После этого позвонил некто от имени Лорен «Бетти» Бэколл. Все происходило с такой скоростью, что ни нервничать, ни обалдевать было некогда, но, боже правый, я была поражена. Я подумала, что после работы буду щипать себя, чтобы проверить, не сон ли это. Но пока я положила трубку и не смела отпустить ее. Я встала, ожидая, что сейчас замигает очередной вызов. Прошло десять, пятнадцать, двадцать, тридцать секунд. Ничего. Передышка. Я запихнула сумочку в пустой нижний ящик стола и пошла искать кофе.

Выглянув в коридор, я увидела трех молодых женщин, вероятно, тоже секретарш, стоявших группкой, шушукаясь о чем-то, пока их внимание не привлек проходивший мимо молодой человек. Они прервали разговор, приосанились и заулыбались.

– Доброе утро, мистер Мастерсон, – сказали они в один голос.

Мистер Мастерсон ответил им «добрый день, дамы» и приподнял шляпу, явив густую темную шевелюру. Всем своим видом он воплощал типичного молодого предпринимателя, которого ты ожидаешь встретить в шумном офисе на Манхэттене: темный костюм и галстук, нагрудный платок, в одной руке кожаный кейс, через другую перекинут плащ, вероятно «Барберри». Спеша на работу в тот день, я видела сотни таких же мужчин, но этот, похоже, был каким-то особенным, судя по реакции девушек. Они продолжили разговор не раньше, чем он скрылся за углом. Позже в тот день я заглянула в список сотрудников, нашла там мистера Мастерсона и узнала, что его зовут Эрик.

Проходя по коридору мимо закрытых дверей, я слышала гудение и клацанье «Селектрика», а также мелодичные звонки лифта, доставлявшего новых сотрудников. В воздухе пахло сигаретами, трубочным табаком и варящимся кофе. Словно ищейка, я шла на запах, пока не заметила нескольких женщин, собравшихся в кухне-столовой. Там были две девушки, которых я уже видела – стриженая и с пучком (пучок был собран в сетку) – и еще две брюнетки с одинаковыми стрижками. И одна девушка, с угольно-черными волосами, зачесанными назад, такая бледная, что кожа отдавала в синеву.

Стриженая читала статью в «Тайм».

– О хоспаде, – простонала она. – Только послушайте: «Журнал пузырится энтузиазмом по поводу своего нового главного редактора, даже при том, что у нее нет издательского опыта».

– Пузырится энтузиазмом, – сказала одна брюнетка. – Что за жуткая пошлятина. И видели бы вы ее на этой фотке.

– Готова спорить, она будет крутить парик, когда это увидит, – сказала стриженая. – Серьезно.

Они с пучком разразились смехом, словно не слышали ничего остроумнее.

Стриженую звали Марго Хенли, а пучок – Бриджет Грэйсон. В обед они, вместе с другими девушками, взяли меня с собой. Мы пошли в закусочную на 56-й, между Бродвеем и Восьмой авеню, с порванным навесом в бело-зеленую полоску. У входа стоял автомат с круглыми жвачками, пахло жареным луком. Там было людно и шумно. Мы сели за шатающийся столик у задней стены, и нам всем приходилось удерживать его локтями. Я заказала клубный сэндвич, нарезанный треугольничками, пришпиленными зубочистками с красными целлофановыми бантиками.

– Ну, так, – сказала Марго, повернувшись ко мне, – она сказала что-нибудь о том, кого хочет взять на должность нового ведущего редактора? Она уже до че́рта времени с этим тянет.

У нее был сильный бронксский выговор.

– Я знаю, что Харриет Лабарр отклонила предложение, – сказала Бриджет, нахмурившись. – Как и Билл Гай.

– Чем вообще она думала, обращаясь к ним? – сказала Марго, помешивая стаканчик трубочкой. – Билл Гай редактирует художку, а Харриет – редактор моды.

– Она уже не знает, за кого хвататься, – сказала Пенни, брюнетка с короткой стрижкой и перламутровой помадой. – Эту должность она предлагала фактически всем, кроме вахтерши.

Я промокнула рот салфеткой и сказала:

– Я не понимаю, почему они отказались. Вроде бы, такое повышение никому не помешает.

– Ой, да брось, – сказала Марго, вставляя соломинку в банку газировки. – С какой стати они будут работать под ней? Они не хотят продвигать ее образ современной женщины.

– Черт, а я бы согласилась, – сказала Бриджет. – Представьте только, какая там зарплата.

– Суть в том, – продолжала Марго, – что Хелен Гёрли Браун совсем не просекает эту тему. Она и думать не хочет о равных окладах для женщин. Или о нашей дискриминации на работе.

– Если хотите мое мнение, – сказала Лесли, черноволосая девушка, – «Секс и одинокая девушка» унизительна. Курс, как заарканить мужика.

– Именно, – сказала Пенни.

– Погоди… Что плохого в том, чтобы заарканить мужика? – спросила Бриджет. – Мне эта книга не показалась унизительной.

– Да ладно, – Марго глянула на Бриджет с неодобрением. – Вся книга о том, как ублажать мужчин. Как насчет того, чтобы мужчины ублажали женщин, для разнообразия? Послушать Хелен Гёрли Браун, так нам всем надо одеваться, как старлетки, чтобы мужчины нас хотели.

Марго была по-своему права, но не во всем. Мне хотелось высказаться, но я была новенькой и решила придержать язык, хотя и понимала, что Хелен желала для женщин большего, чем сделать их старлетками.

– И, знаете, – сказала Лесли, – все, чего она хочет, это превратить эту ее книжку в журнал.

– Я слышала, она планирует всех поувольнять и набрать своих людей, – сказала Пенни.

– Я тоже слышала, – сказала Лесли. – Поэтому все и уходят.

– Да брось, – сказала Бриджет, – я думаю, все должны хотя бы дать ей шанс.

– С чего бы, – сказала Марго. – Ни один уважающий себя журналист не хочет иметь дело с «Космополитеном» Хелен Гёрли Браун. Она сказала Лиз Смит, что носит лифчик с подкладками. Кем надо быть, чтобы сказать такое?

Пенни закатила глаза и сказала:

– Я удивлюсь, если «Космополитен» продержится еще полгода.

* * *

В первый день я узнала, что журнальный мир работает на три месяца вперед. Поэтому, хотя была еще середина марта, майский номер уже отправился в печать. Я была в кабинете Хелен, после обеда, когда Джордж Уолш, книжный редактор, высокий долговязый тип с бабочкой и подтяжками, принес верстку. На обложке красовалась Барбра Стрейзанд, уперев руки в бедра и поставив одну ногу на кушетку. Рядом с ней пестрели так называемые «горячие темы»: «Когда дантиста не найти» и «Брючки для русалки».

Хелен сидела за столом, сняв туфли «Феррагамо» и подвернув под себя ногу, и просматривала верстку, хмурясь все больше с каждой новой страницей.

– По-видимому, номер будет весьма постный, – сказал Джордж, отодвигая стул, вероятно, собираясь начать долгий разговор. – Забегая вперед, мне бы хотелось расширить книжный раздел.

Едва Джордж уселся, закинув ногу на ногу, Хелен бросила верстку на пол. Она приземлилась обложкой вниз, раскрывшись на развороте с рекламой страховой компании и статьей по ортопедии.

– Что ж, хорошо, – сказал Джордж, вставая. – Обсудим книжный раздел в другой раз.

Он кивнул, поставил стул на место, пригладил жидкие набриолиненные волосы и выскользнул за дверь.

Хелен обмякла, опустила ногу на пол и застонала в сложенные руки.

– Элис, будь добра, соедини меня с Дэвидом.

Через пару минут, пытаясь вызвонить ее мужа, я подняла взгляд и заметила, что кто-то приближается по коридору, а секретарши спешат за свои столы, изображая работу. Кто бы это ни был, выглядел он, как политик: в темном костюме и при галстуке, с зачесанным назад седыми волосами. Я уловила его лосьон после бритья – «Брют» – и увидела, как его начищенные туфли отражают верхний свет. Только услышав, как к нему обращается по имени кто-то из редакторов, я поняла, что это Ричард Берлин. Большой босс. Президент «Корпорации Хёрста». Он решил выбраться из своего шикарного офиса в штаб-квартире Хёрста через несколько кварталов от нас и прошвырнуться по коридорам «Космополитена».

– Хелен, – позвал он за пару ярдов до двери.

– О, Ричард, это вы? Заходите, – сказала она. – Элис, дорогая, проводи мистера Берлина.

– Нам нужно поговорить, Хелен.

Он уже сам открыл дверь, пока я успела выскочить из-за стола.

– Как хорошо, что вы к нам заглянули.

Она улыбалась, как радушная хозяйка сельского клуба. Она собиралась встать из-за стола, но он выставил руку, велев ей сидеть. К моему удивлению, она послушалась, воззрившись на него снизу вверх.

– Доход от рекламы падает, – сказал он. – За май у нас была двадцать одна страница рекламы. Ага. Так что я очень переживаю насчет июньского номера.

Хелен прижала к сердцу раскрытую ладонь.

– Июньского? О, даже не волнуйтесь. О чем надо переживать, так это вот, – она взяла майскую верстку, точно щенка за шкирку. – Нам нужно внести серьезные изменения, иначе июньский номер будет не лучше.

– И какие изменения вы предлагаете?

– Прежде всего, нужно урезать эссе Гора Видала.

– Урезать Гора Видала?

– Я видала и получше. И, между прочим, я знаю, что вы обещали Рексу Риду, что он будет новым кинокритиком, но его последний обзор – это просто кошмар. Боюсь, Рекс со своей слюнявой лажей нам не подходит.

– Слюнявой лажей? – я не ожидала, что он это повторит; в устах Хелен это прозвучало дурашливо, но у него вышло грубо. – Значит, вы хотите урезать эссе Видала и уволить Рекса Рида?

– Для начала.

– Ерунда какая-то. У этого журнала есть стандарты, и их надо придерживаться. Я не собираюсь рисковать репутацией и…

Она заливисто рассмеялась.

– О, Ричард, – посмеиваясь над ним, она встала и элегантно вышла из-за стола. – Доверьтесь мне. У меня самые радужные планы насчет журнала.

– Именно этого я и боюсь.

Она улыбнулась, склонив голову, словно говоря: «Ах ты глупыш».

– Мне кажется забавным, что вы так нервничаете оттого, что женский журнал издает женщина.

И хотя Берлин не видел в этом ничего забавного, она продолжала что-то говорить, выводя его из кабинета. Я с восхищением смотрела, как ловко она от него отделалась, проводив до коридора, все так же щебеча.

– Ну разве не забавно, Ричард? Волноваться о том, что женщина издает женский журнал…

Проводив его, она вернулась; весь ее задор улетучился, плечи поникли, голова опущена. Не скрывая обиды, она прошла в свой кабинет и закрыла дверь. Я увидела, что на моем телефоне замигала и погасла ее линия. Кому бы она ни пыталась звонить, номер был занят. Вскоре я услышала ее рыдания.

* * *

Придя домой в тот вечер, я стояла на кухоньке, подпирая стену, на которой висел телефон. Я жевала один за другим крекеры и консервированные сардины, купленные в бакалейной лавке за углом. И смотрела на часы над плитой, ожидая восьми вечера, когда тариф на межгород снижался, чтобы позвонить отцу.

Подошла Фэй, и мне захотелось повесить трубку. Я никогда не знала, что ей сказать. Сразу возникала дурацкая натянутость. Я понимала, что отец с ней счастлив, и не хотела, чтобы он был один, но тем не менее… Полтора года назад, когда он познакомил нас, Фэй была не в меру вежлива, а я чересчур груба и отвечала на ее бесконечные расспросы с показным безразличием: да, нет, без разницы. Потом я сама стыдилась своего поведения. Я уже была не маленькой, но меня как будто распирало. На самом деле, Фэй была само очарование. Недостаток у нее был один – что она не моя мама. И с этим ни я, ни она ничего не могли поделать.

– Примите звонок от Эли, – сказала телефонистка. – Вы согласны оплатить звонок?

Я всадила вилку в сардину, ожидая решения.

– Да, милочка, согласна, – Фэй прикрыла трубку, и я услышала, как она зовет отца приглушенным голосом: – Герб? Герберт? Подойди к телефону. Это Эли.

Меня покоробило, когда она назвала меня так. Для нее я была не Эли, а Элис. Я слушала, как они бормочут что-то друг другу. Я представляла, как они стоят на кухне, у телефона на стойке, рядом с новой плитой цвета авокадо, которая понадобилась Фэй, поскольку мамина голубая плита не сочеталась с остальной техникой.

Наконец, отец взял трубку.

– Эли? Эли, милая, как ты там?

– Привет, пап. Хотела тебе сказать, что получила работу. В журнале. Уже начала.

Я отметила, что тараторю, словно пытаюсь как можно быстрее втиснуть побольше информации. Я не была уверена, почему так делаю: чтобы сэкономить время – как экономишь слова в телеграмме – или в те дни мне просто было неловко общаться с отцом.

– Ну, хорошо. Рад за тебя. Так, это значит, ты теперь останешься в Нью-Йорке, а?

– Да.

«Разумеется, останусь. Для этого я сюда и приехала».

В трубке стало тихо. Я знала, что отец, если бы не Фэй, задал мне миллион вопросов: Что за журнал? Какая зарплата? Где это находится? Как тебе коллектив? Но правда и то, что его дочь, какой она была до его женитьбы на Фэй, никогда не стала бы ждать два дня, прежде чем поделиться с ним хорошей новостью.

– Пап? Ты еще там?

– Да, да, я тут.

– Элейн Слоун – мамина подруга – помнишь ее? Она помогла мне устроиться.

– О, – похоже, он был удивлен. – Так… э-э… ты с ней общаешься?

– Она очень приятная.

– Хм…

Я положила в рот крекер и ждала, пока он размякнет на языке. Отец помолчал еще на пятьдесят центов, а потом сменил тему. Прокашлявшись, он спросил полушепотом:

– Как у тебя с финансами?

Мне показалось, что он не хотел, чтобы Фэй слышала этот вопрос.

– Я в порядке. Скоро мне заплатят.

Я съехала спиной по стене на пол – провода, к счастью, хватало. В трубке снова стало тихо. На этот раз я решила, что связь прервалась.

– Пап?

Я услышала голос Фэй на заднем плане, но слов не разобрала.

– А, подожди-ка, Эли. Что…

Он накрыл трубку и сказал что-то жене. Я притопывала ногой и барабанила пальцами свободной руки по паркетному полу.

– Что ж, – сказал он, наконец, – поговорим подольше в воскресенье, ага? Когда тариф дешевле.

Когда он закончил разговор, я осталась сидеть на полу, прислонившись к стене, продолжая держать трубку и слушая, как по всей квартире разносятся монотонные гудки.

Глава четвертая

Под конец моей первой недели мы с Хелен принялись преображать ее кабинет. Она верила во взаимосвязь между правильной рабочей обстановкой и продуктивностью. Позже она собиралась заняться и вестибюлем, но первым делом нужно было очистить кабинет от всяких следов ее предшественника и переделать по-новому, иначе она не сможет полностью сосредоточиться.

Так что исчезли ворсистый оранжевый ковер, тяжелая мебель и полосатые шторы, зато появились нежно-розовые обои и цветастые портьеры, а также плюшевый ковер оттенка сахарной ваты. И, хотя это не совсем сочеталось с розовой гаммой, она не устояла против настольных приборов леопардовой расцветки и подушек для новой софы с тем же орнаментом, что и оконные шторы. Добавился и новый туалетный столик, однако Хелен вела дела, сидя в креслице, которое смотрелось бы уместнее в кукольном домике, чем в кабинете начальника.

Когда я об этом спросила, она сказала:

– Ты понимаешь, очень важно, чтобы всякий, кто ко мне придет, чувствовал себя крупнее меня, – я рассмеялась, потому что почти все и так были крупнее Хелен. – Их ничто не должно подавлять. Когда они выйдут из моего кабинета, им надо считать, что все, о чем мы тут договорились, было, в первую очередь, их идеей, – сказала она с лукавой улыбкой.

Потратив столько времени на украшение ее кабинета, я обнаружила, что забросила свою основную работу. «Бернард Гайс и партнеры» начали пересылать в офис почту Хелен, тысячи писем в буро-серых почтовых мешках с грубыми веревками и металлическими стропами.

Что касалось писем от поклонниц, Хелен на них отвечала сама. К тому же, ей приходилось писать всевозможные благодарности за приглашения на ужины и обеды, и всем, кто присылал ей цветы и заносил вкусности и сладости, которых она, конечно, не ела. Главное, чтобы ни единый знак признательности не остался без благодарственной записки. Я совершенно не могла понять, как она находила время, но каждое утро меня ожидала свежая кипа написанных от руки записок и писем на ее розовом комоде (все адресованы и проштампованы розовой печатью с ее монограммой), которые мне нужно было отнести курьерам.

Приходила почта и другого рода – от злопыхателей. Ее Хелен оставляла на мое усмотрение. Она не желала иметь дела с «непрошеными затычками». Честно сказать, я удивлялась объему таких писем. У меня в голове не укладывалось, как столько человек не жалели времени, чтобы распекать ее, обвинять в аморальности и развращении невинных девушек. Я прочитала письмо от одной матери, обнаружившей в столе у дочери «Секс и одинокую девушку».

«Ей пятнадцать лет, а вы добились того, что она красится и пихает в лифчик бумагу».

Я не знала, что на такое ответить, поэтому просто отложила в сторону и принялась за рекомендательное письмо первого нового кандидата в редакторы Хелен. Некто Уолтер Мид претендовал на освободившуюся должность редактора статей. Когда-то он работал рекламным агентом, возглавлял отдел подготовки текстов в рекламном агентстве «ББДО» и, как и Хелен, ничего не смыслил в журналах. Но, как почти у каждого рекламщика с Мэдисон-авеню, у Мида в долгом ящике лежал роман. Несколько рассказов он сумел продать Биллу Гаю – этим он, в первую очередь, и привлек внимание Хелен.

Коротко говоря, Уолтер Мид был мужчина хоть куда. Высокий брюнет, стройный, темноглазый, с ямочками на щеках и улыбкой, словно для рекламы зубной пасты. Когда он выходил из кабинета Хелен, ей было достаточно одного взгляда на меня, чтобы прошептать:

– Забудь, дорогуша. Он голубой.

Я вставила бумагу в пишущую машинку, повернула валик и заскользила пальцами по клавишам. Закончив с письмом Мида, я подняла взгляд от стола и увидела, что почти все уже разошлись. Настольные лампы были выключены, машинки – накрыты, на спинках стульев – ни одного свитера. Был вечер пятницы, и все спешили на выходные. Даже Хелен собралась уходить.

– Чао-какао, – сказала она, защелкивая свою плетеную сумочку. – Отчаливаю встречаться с Дэвидом в «Трейдер Вик». Не засиживайся допоздна. Кстати, давно хотела сказать: замечательный у тебя лак. Весь день восхищаюсь.

– Спасибо, – сказала я, слегка озадаченная, и опустила взгляд на свои ногти.

Самый обычный розовый лак.

Хелен улыбнулась и зашагала по коридору в оранжевом платье от «Руди Гернрайха» и цветочной косынке, концы которой спадали вдоль шеи. Дойдя до конца коридора, она обернулась и сказала мне:

– Чудесных выходных, киса.

Я никого по-настоящему не знала в городе, да и сам город тоже, так что все мои планы на выходные сводились к прогулке с Труди в воскресенье, поэтому я предпочитала засиживаться на работе.

Я взялась печатать записку Хелен Айре Лансингу, начальнику отдела реализации и рекламы «Космополитена»: «Я бы хотела видеть больше рекламы женской продукции. Как у нас дела с „Мэйбеллин“, „Ревлон“, „Макс Фактор“, „Мидол“ и „Котекс“?» Она писала, что волнуется насчет отдельных клиентов «Проктер и Гэмбл»: «Вы же согласны, Айра, что „Криско“, „Оксидол“[2] и туалетная бумага „Шармин“ – это не сексуально…»

Закончив печатать, я услышала, что кто-то разговаривает в коридоре, и подняла взгляд. В дверях кабинета Билла Гая стоял Эрик Мастерсон. Я видела его на этаже несколько раз за эту неделю, вместе с Диком Димсом. Кое-кто из девушек говорил, что Эрик – самый молодой управленец Хёрста за всю историю.

Я вернулась к записке, проверить, все ли в порядке, чтобы первым делом заняться ею в понедельник с утра. Периодически я поглядывала в коридор, убеждаясь, что Эрик все еще там, стоит, касаясь стены у кабинета Билла Гая – без обручального кольца – галстук свободно висит. Разделавшись с запиской, я решила разобраться с горой злопыхательских писем. Первое письмо было от некой Гретхен Хиллс из Индианаполиса, которая вняла совету Хелен, сделала пластику носа и теперь не могла дышать одной ноздрей.

– Она на месте?

Подняв взгляд, я увидела перед собой Эрика Мастерсона. Я впервые видела его так близко и поняла, почему другие девушки беззастенчиво с ним флиртовали. Любая женщина готова была бы убить за такие ресницы. Плюс у него были темные глаза, прекрасные зубы, элегантный прямой нос и густая шевелюра. Он сознавал свою привлекательность и наверняка любил смотреться в зеркало.

– Ну? – он взглянул мимо меня, в сторону кабинета Хелен. – Она на месте?

– Ой, нет, извините. Боюсь, она уже ушла сегодня. Вы с ней разминулись.

Он сложил руки и сложил губы, словно собираясь свистнуть. Из-за угла показалась уборщица с мусорным контейнером и принялась ссыпать туда пепельницы и мусорные корзины. Я увидела, что в кабинете Билла Гая уже темно, а вслед за тем звякнул лифт. Должно быть, это он направлялся домой. Уборщица удалилась по коридору, и я поняла, что на всем этаже остались только мы с Эриком.

Он посмотрел на меня. Повисло молчание, и мне захотелось прервать его.

– Я передам ей, что вы заглядывали.

– Вообще-то, Элис… Вы ведь Элис, верно?

Я кивнула, удивившись, что он знает мое имя.

Он сдвинул бумаги и присел на край моего стола.

– Я думал поговорить с вами. Я просматривал ваши бумаги.

– Да?

– Видел ваше резюме.

– Что ж, там особо не на что смотреть.

Он так улыбнулся, словно заглянул не в мои бумаги, а мне под юбку.

– Это неслабое достижение – получить здесь должность секретарши без всякого опыта работы в журнале. В чем ваш секрет?

– Печатаю с олимпийской скоростью, – сказала я, пошевелив пальцами. – Да, и кое-кто замолвил за меня словечко.

Он мягко хохотнул и взглянул на часы. Я сразу поняла, что у него не «Таймекс», даже до того, как увидела логотип «Патек Филипп».

– Поздновато уже, – сказал он, поглаживая подбородок. – Вы, наверно, с голоду умираете. Я-то точно. Что скажете насчет пойти перекусить? Тут неподалеку «Чайная».

Я замялась от неожиданности.

– Ну, не упрямьтесь; терпеть не могу есть один. Идемте?

Это сказал человек, явно не испытывающий недостатка в желающих составить ему компанию. Встав со стола, он махнул рукой в сторону коридора.

* * *

Дверь под красным навесом нам открыл человек в полном казацком облачении, приветствуя нас в русской «Чайной».

– Очень хорошо, что вы снова к нам заглянули, мистер Мастерсон, – сказал он, коснувшись своей папахи.

Едва мы вошли и сдали пальто, я почувствовала себя не в своей тарелке. Не то чтобы другие женщины были в бальных платьях с тиарами, но они держались с определенной элегантностью, которой мне еще предстояло научиться. Некоторых отличала от меня лишь нитка жемчуга или вечернее кольцо и шарф «Эрмес», но они чувствовали, что это их место, тогда как я казалась посторонней. Мужчины тоже были ухожены и одеты со вкусом. Симпатичные костюмы, шелковые галстуки, запонки с драгоценными камнями. Эти изысканные франты выстроились шеренгой вдоль бара, а над ними клубился сигаретный дым, смешиваясь с запахом духов. Туда-сюда сновали официанты в казачьем наряде, обслуживая гостей в красных кабинках.

Я уже подумала, что ждать столика мы будем не меньше часа, но тут к Эрику приблизился метрдотель.

– Мистер Мастерсон? Извольте следовать за мной с юной леди, сэр.

И он повел нас, лавируя в толпе с грациозностью тропической рыбы, плывущей по аквариуму. Я же, скорее, напоминала форель, движущуюся против течения, то и дело натыкаясь на людей, чуть не проливавших свои напитки.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, где перед входом в зал высился стеклянный русский медведь, похожий на гигантскую ледяную скульптуру. Я никогда еще не была в таком нарядном ресторане: витражный потолок, золотое дерево, растущее из красного ковра, увешанное цветными стеклянными шарами, декоративные зеркала вдоль стен, над красными скамьями, перемежаемыми золотыми самоварами. Люди кучковались в центре комнаты, как на коктейльной вечеринке.

Пока метрдотель вел нас к столику, Эрик то и дело останавливался, пожимая руки и целуя женщин в щеки.

– Вы очень популярны, – сказала я.

– До офиса рукой подать. Многие ребята Хёрста заходят сюда после работы, – пояснил он прозаично, когда мы уселись на одну из скамей.

Я оглядела помещение, отмечая прекрасно одетых женщин, то, как элегантно они держат сигареты и бокалы с коктейлями, какие стильные ридикюли болтаются у них на запястье или засунуты под руку. Я была так захвачена всем этим, что не заметила, как Эрик заказал мне мартини с водкой. Я не любительница спиртного, но смотрела, как завороженная на возникший передо мной большущий, под стать городу, красивый бокал с блестящими кубиками льда и двумя оливками на шпажках.

– За вас, – сказал он. – Добро пожаловать на борт.

– Поднять якорь!

Я так сильно чокнулась бокалом, что там все смешалось. Моя реплика в таком оформлении прозвучала невпопад, словно шляпа, которую не добросили до вешалки. Я пыталась держаться так, словно для меня было в порядке вещей бывать в таких ресторанах с мужчиной, который, вероятно, возглавлял команду гребцов в Гарварде или Йеле. Не приходилось сомневаться, что у него годичный абонемент на бейсбол и летний фамильный дом в Хэмптонсе.

– Ну, что скажете о «Чайной»? – спросил он, ставя бокал.

– Ничего так, – я напустила на себя вид светской львицы. – Но, честно говоря, в подметки не годится обжорке на 74-й и Третьей авеню.

Он свободно рассмеялся, впервые за все время. Мне приоткрылась другая его сторона, более непринужденная, но он быстро взял себя в руки.

– И как дела на новой работе?

– Дела – отлично, – сказала я. – Лучше некуда.

– Правда? – он склонил голову, так что прядь волос свесилась на лоб. – Значит, вам нравится работать на новую начальницу?

– Я тут пока недолго, но – да, – сказала я. – Она замечательная. И, к тому же, она ведь не просто начальница.

Он загадочно улыбнулся и убрал на место непослушную прядь.

Подошел официант, принять наш заказ, но Эрик отослал его. Я еще не заглядывала в меню, а когда заглянула, на меня нашла оторопь; там было карпаччо из говяжьей вырезки с винегретом, уйма видов икры, перепел, дикий кабан, омар, варенный в масле.

– Вам нравится семга? – спросил Эрик, почуяв мою растерянность.

– Да, нравится.

– Ну, отлично, – он закрыл свое меню и кивнул официанту. – Мы возьмем две кулебяки с семгой.

Эрик ненадолго отлучился, и я смотрела, как он идет по залу, то и дело с кем-нибудь здороваясь и прикладываясь к щекам женщин. Я ощутила укол – не то чтобы ревности – соперничества. Разумеется, не за внимание Эрика. Дело было исключительно в моей самооценке. Я сознавала свою привлекательность. Мне говорили, что я похожа на маму, и я отмечала наше сходство, разглядывая ее старые фотографии. У меня были ее синие глаза и темные волосы, такой же подбородок сердечком, высокие скулы и хорошая, чистая кожа. Но даже с мамиными генами я была далеко не столь изысканна и ухожена, как женщины в этом зале. Я спрашивала себя: что я здесь делаю – да к тому же пятничным вечером – с Эриком Мастерсоном.

Последний раз меня приглашал на ужин Майкл. Это был мой двадцатый день рождения, и он повел меня в итальянскую закусочную. Мы стояли в очереди с тарелками в руках перед металлическими емкостями со спагетти и тефтелями, курицей в золотистой подливе и баклажанами пармиджано. Пока я под пение официантов задувала свечку на торте-мороженом и загадывала желание, я и понятия не имела, что это был последний раз, когда мы с Майклом сидели за одним столом. Месяц спустя он набрался храбрости сказать, что не хочет на мне жениться.

Нам принесли кулебяки с семгой – это оказался слоеный пирог на горячем блюде – и мы стали молча есть. Каждый раз, как Эрик отправлял кусок в рот, я слышала, как его зубы задевают вилку. Весьма нетипично для представителя высшего общества. Это чуть заземлило его в моих глазах, и мне стало как-то легче.

Семга была восхитительна, и я еще не доела, когда Эрик отодвинул свое блюдо и подался в мою сторону. Он поставил локти на стол, переплел пальцы с безупречным маникюром и сказал:

– Могу я быть с вами предельно откровенным?

– Звучит жутковато. Уж не хотите ли вы сказать, что вам не нравится, как уложены мои волосы?

– Вообще-то, нет, – он взглянул на меня со значением. – Ваши волосы мне нравятся. Даже очень.

– Ну, тогда давайте, – сказала я, ухмыльнувшись, – сразите меня своей предельной откровенностью.

Он придвинулся еще ближе, чуть не касаясь локтем моей руки.

– Что ж, я уверен, вы все это уже слышали, – сказал он, – но в незапамятные времена «Космополитен» был одним из самых уважаемых журналов. Это был любимый проект Уильяма Рэндольфа Хёрста. Если хотите, его детище. Пока кому-то не пришла в голову блестящая идея – превратить его в журнал для пригородных домохозяек. Так началось его падение. И с тех пор он падает все ниже. И, если «Космополитен» должен умереть, не следует ли проводить его в последний путь с достоинством?

– О чем вы говорите? – я отпила мартини. – Вы даете журналу новый старт, обновляете его. За этим вы и наняли миссис Браун, – пока я говорила это, брови Эрика все дальше лезли на лоб. – Разве не так?

– Слушайте, не секрет, что «Космополитен» на последнем издыхании. Все это понимают. Тираж упал ниже восьмисот тысяч, и мистер Берлин с советом директоров был готов совсем закрыть его. Наверно, мне не следует говорить вам этого, но, – он метнул взгляд по сторонам, намекая на конфиденциальность, – мы намеренно почти не стараемся увеличить число подписчиков. Мы почти не давали рекламы. Даже урезали персонал. «Космополитен» работает в аварийном режиме.

– Так, значит, вы хотели, чтобы журнал закрылся?

Он улыбнулся, словно радуясь, что я решила загадку.

– Таков был план.

– Но почему?

– Очень практичное деловое решение. Журнал перестал приносить доход и стал тянуть средства из всей «Корпорации Хёрста», так что совет директоров принял решение отказаться от него; но, как я уже сказал, – он поднял палец, – мы хотели проводить его в последний путь достойно.

– Тогда зачем вы наняли миссис Браун?

– Давайте скажем так: ее муж делает чертову уйму продаж корпорации. Это он нанял ее. Дэвид Браун – чародей. Этот человек мог бы продать лед эскимосам, – он ненадолго умолк, поигрывая запонкой. – Вы очевидно умная девушка. Если правильно разыграете свои карты, я уверен, у Хёрста для вас найдется место получше.

При этих словах я осушила бокал. Ситуация принимала серьезный оборот. Несмотря на игривые взгляды и шутливый тон Эрика, это был не романтический ужин. Я почувствовала легкое разочарование, сродни тому, что чувствует ребенок, когда его породистая морская свинка оказываются обычным хомяком. Но, даже если отставить в сторону мои романтические ожидания, я была заинтригована местом получше.

– Вы говорите, что хотите меня перевести в другой отдел? В другой журнал Хёрста?

Он придвинулся ближе и сказал совсем тихо.

– Буду с вами предельно откровенным.

– Ой, еще более откровенным? Не уверена, что готова к такому.

– Элис, – сказал он, игнорируя мое кокетство, – все понимают, что Хелен – миссис Браун – эта работа не по плечу. Компания сильно рискует, привлекая ее, и, говоря начистоту, мы не думаем, что она справится.

У меня голова шла кругом от водки и замешательства.

– Зачем вы говорите мне это?

– Потому что мне нужна ваша помощь. Мне нужно, чтобы вы стали моими глазами и ушами.

– Как это понимать?

– Я бы хотел, чтобы вы кое-что отмечали для меня. Рассказывали мне, с какими писателями она общается, какими фотографами и иллюстраторами интересуется. Я хотел бы знать, с кем она обедает, кто ей звонит. Такого рода вещи.

– Вы просите меня шпионить за ней?

– Нет-нет-нет, ничего подобного. Ни в коем случае, – он отодвинулся и поправил галстук. – Я просто хочу убедиться, что журнал не уподобится в итоге ее книжке.

Теперь он говорил, как те девушки в офисе. Не приходилось сомневаться, что корпорация хотела подмять под себя Хелен Гёрли Браун, но я не собиралась участвовать в этом. Возможно, я была не согласна с отдельными ее идеями, но если я и раньше симпатизировала ей, теперь мне захотелось, чтобы она задала им жару, побила их в их же игре.

– Вы окажете мне и совету директоров большую услугу, – сказал он. – И услуга такого рода не останется незамеченной. Или неоплаченной.

– Простите, вы обратились не к той девушке для такой работы.

– Правда?

Он взглянул на меня тем особенным взглядом, и я подумала, что мало, какая девушка способна устоять перед его обволакивавшими сердце чарами. Возможно, он думал убедить меня, что небо зеленого цвета, а трава – голубого, и что это мой долг – шпионить за начальницей. Неожиданно мне расхотелось оставаться в этом сказочном ресторане.

– Извините, – сказала я и взяла свою сумочку. – Время уже позднее, и мне пора домой.

Он выдержал мой взгляд пару секунд, а затем сказал:

– Я понимаю, Элис. Пожалуй, мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

– Пожалуй, вряд ли, – я бросила на стол салфетку. – Спасибо за ужин и за то, что поставили меня в невозможное положение.

Я встала, спустилась на первый этаж и успела дойти до гардероба, когда поняла, что испортила отношения с управленцем Хёрста, и теперь меня, вероятно, уволят. Секунду я раздумывала, не вернуться ли с извинениями, но не смогла себя заставить.

Я стояла на тротуаре, под красным навесом «Чайной», пытаясь собраться с мыслями. Налетел порыв ветра, неся по улице скомканные газеты и прочий мусор. Я застегнула пальто и подняла воротник. Было почти десять вечера, но я решила дойти домой пешком, чтобы проветрить голову.

Проходя по 57-й улице, я подняла взгляд на дом 224 и заметила, что в окне Хелен на четвертом этаже горит свет. Должно быть, она вернулась на работу после ужина с Дэвидом, потому что я различила ее хрупкую фигурку, склоненную над столом, лихорадочно что-то печатавшую.

Глава пятая

Той ночью я лежала, уставившись в потрескавшийся потолок, на тени, расползавшиеся от уличных огней за моим окном. По Второй авеню пронеслась скорая, а может, пожарная, пронзая ночь сиреной, заглушая смех прохожих – вероятно, пьяных – на тротуаре. Глаза жгло, а тело налилось тяжелой усталостью, словно кости были засыпаны песком, но разум не желал успокаиваться.

Как только я начинала засыпать, во мне поднималась тревога. Я ворочалась с боку на бок, переворачивала подушку прохладной стороной, а мысли мои метались между страхом за работу и злобой на Эрика Мастерсона. Я растянулась на спине, не находя себе места. Около двух часов, когда провыла очередная сирена, я стала думать, как буду звонить Элейн Слоун и объяснять, что уже потеряла работу, на которую она помогла мне устроиться. Я представляла, как пакую чемодан, сажусь в автобус и направляюсь домой, не сумев исполнить мамину мечту. Нашу с ней мечту.

Когда я смотрела на часы последний раз, было полпятого, а утром, едва проснувшись, я сразу ударилась в панику. Я сделала себе растворимый кофе и позвонила Элейн, спросить совета.

– Я сейчас выдвигаюсь в офис, – сказала она. – По выходным там тихо, я могу хоть что-то сделать, – я услышала фоном классическую музыку. – Может, ты подъедешь ко мне? Просто позвони в звонок, и я спущусь.

Но, приехав к офису «Бернард Гайс и партнеры», я увидела, что дверь не заперта, несмотря на субботнее утро, и в вестибюле горит свет. Люди входили и выходили, слышались телефонные звонки и перестук пишущих машинок. Словно был обычный рабочий день.

По шесту соскользнул, грузно приземлившись, мужчина в желтых вельветовых слаксах.

– Извините, – сказала я, – я ищу миссис Слоун.

Он пошел за ней, и вскоре из-за угла появилась Элейн, в брюках цвета хаки и сапогах для верховой езды, словно вернулась с конной прогулки. Серебристые волосы разметались по стройным плечам.

– Спасибо, что встретились со мной так быстро, миссис Слоун.

– Ради бога, – сказала она, махнув рукой. – Что я тебе говорила? Миссис Слоун – это моя мама. А я – Элейн, – она позвала меня за собой. – Субботнее затишье было недолгим, да? – спросила она, идя по коридору, где почти за каждой дверью кто-то работал. – Мы скоро выпускаем большую книгу, и автор всех нас заставляет из кожи вон лезть.

Она привела меня в свой кабинет, который произвел на меня не меньшее впечатление, чем в первый раз. Почему-то я только сейчас заметила серию фотографий на комоде – там были все знаменитые авторы, с какими Элейн довелось работать. Вот, она стоит бок о бок с Граучо Марксом, оба попыхивают толстыми сигарами. А вот она жмет руку Гарри Трумэну. И да, фото с Хелен там тоже было: стоят щека к щеке, обвивая друг дружку руками.

Я уже собралась сесть, когда вбежала молодая женщина с неестественно красными щеками.

– Берни хочет, чтобы ты немедленно взглянула на новую обложку Джеки Сьюзан.

Она держала лист бумаги размером девять на двенадцать дюймов со словами «Долина кукол» жирным черным шрифтом.

Элейн взяла макет и окинула его взглядом, опершись о свой стол.

– Все равно не то, – она вернула девушке обложку. – Скажи ему, что нужно больше таблеток.

– Больше?

– Да. Больше таблеток. Больше кукол.

Девушка кивнула и исчезла.

Элейн закрыла дверь и повернулась ко мне.

– Так, чем я могу помочь тебе сегодня?

– Извините, что беспокою вас в субботу.

– Не говори ерунды, – она отмахнулась от моих извинений. – Я же сказала: моя дверь всегда открыта. По телефону у тебя был грустный голос. Сделать тебе кофе?

Она указала на хромированный чайник и фарфоровые изящные чашечки на подносе.

Я покачала головой, поставила сумочку на угол стола и прижала пальцы к пульсировавшим вискам.

– Похоже, я серьезно напортачила с работой.

– Что ж, в таком случае… – она потянулась к графину на комоде. – Но, честно, – сказала она, разливая бренди по двум чашкам, – я думаю, ты проработала там недостаточно долго, чтобы всерьез напортачить.

Я услышала, как кто-то пробежал по коридору. Элейн добавила кофе в чашки и пододвинула одну ко мне. Я отпила с ее одобрения и стала рассказывать, что у меня стряслось прошлым вечером с Эриком.

– Ох, – сказала она, ставя свою чашку, – игра объявляется начатой.

– Что мне делать?

Подумав с минуту, она лукаво улыбнулась.

– Тебе – ничего. Ровным счетом, ничего.

– Вы не думаете, что мне надо предупредить Хелен? – я почувствовала, как бренди ударил мне в голову.

– Не думаю, – она подалась ко мне, сложив руки. – Хелен знала, на что подписывалась.

– Но ее там, похоже, никто не любит, – сказала я, вспоминая обед с Марго и другими девушками. – Даже женская часть.

– Неудивительно. Людям не нравится, когда рулит женщина. Даже другим женщинам, которые должны бы в первую очередь быть на ее стороне. У меня была та же проблема в «Рэндом-хаузе». Я одна из немногих женщин, издававших серьезные книги в твердых обложках. Обе попали в список «Таймс», и кое-кому это пришлось не по шерсти. Поверь, я пришла к Гайсу не потому, что у них такая прекрасная литературная репутация, – она закатила глаза. – Мне просто стало известно, что Берни не боится работать с сильными женщинами. Он проявляет ко мне уважение, не чинит препятствий и вдобавок платит щедрые деньги, – она отпила еще кофе. – Мне жаль, что это случилось, хотя я не удивлена. Но ты не волнуйся. Все будет в порядке.

– Так, вы не думаете, что меня уволят?

– Господи, нет, – она рассмеялась. – Этот тип, Эрик, вряд ли в силах тебя уволить. Без веского основания. А его основание не годится… даже для мальчиков Хёрста. Уж если так, это ему надо бояться, что ты добьешься его увольнения.

Я об этом не думала, но Элейн была права. Тянущее чувство в животе чуть отпустило. Я глотнула еще горячительного кофе.

– У тебя в этой ситуации больше власти, чем у него, – сказала она. – Если, конечно, он действовал не с одобрения начальства, в чем я очень сомневаюсь. До такого не опустились бы даже Ричард Берлин и Дик Димс. Одно слово Хелен – чего я бы тебе не советовала – и Эрик вылетит, как миленький. Но у меня такое чувство, что Эрик выроет себе могилу без твоей помощи. Или чьей бы то ни было, – она улыбнулась и подняла чашку. – Уже лучше?

– Просто слов нет, – я приложила раскрытую ладонь к груди. – Я всю ночь не спала – так волновалась. Спасибо вам.

С легкой, мягкой улыбкой Элейн взяла сигарету из золотого портсигара с монограммой и прикурила от такой же зажигалки. Выдохнув дым в потолок, она так долго смотрела на меня, что я подумала, что со мной что-то не так.

– Что? – я поднесла руку к лицу.

– Ничего, ничего, – Элейн подалась вперед, уперев локти в стол. – Я просто думала, как ты похожа на маму. Просто копия. Но тебе, наверно, все время это говорят, – Элейн положила сигарету на край пепельницы и сняла два прекрасных серебряных кольца (из которых ни одно не было обручальным), а затем взяла с края стола элегантный баллончик с кремом для рук «Ле-бэн». – У меня где-то есть старые фотографии твоей мамы. Я найду и покажу тебе.

– Я бы с радостью посмотрела.

Она выдавила на ладонь немного лосьона с цветочным запахом.

– Один последний вопрос: как поживает твой отец?

– Думаю, нормально. Он снова женился.

– На Фэй?

– Вы знаете Фэй? – это был большой сюрприз.

– Ну, скажем так, я знаю о ней.

Мне стало интересно, общалась ли она с моим отцом в последнее время, но почему-то не смогла спросить об этом.

Элейн втирала лосьон, поглаживая свои длинные, ухоженные пальцы и безупречные ногти.

– Мама гордилась бы, что ты сюда переехала. Она всегда хотела растить тебя в городе, – Элейн надела кольца и взяла сигарету, стряхнув пепел. – Вивиан никогда не любила Огайо. Но что ей оставалось? Твой отец не хотел покидать дом, а ей было некуда больше податься.

– Что значит: «Некуда больше податься»?

Элейн увидела озадаченное выражение на моем лице и сама погрустнела.

– Извини, – она покачала головой и сдула пепел с сигареты. – Зря я это сказала. Прости.

– Нет, пожалуйста. Я не возражаю.

Я хотела сказать: «Расскажите мне все», но в горле встал ком, и слова застряли.

Элейн была готова что-то сказать, но ее взгляд переместился за мое плечо, и она просияла.

– О, Кристофер, – сказала она. – Прости, что пришлось вытащить тебя в субботу. Заходи. Хочу тебя кое с кем познакомить.

В дверях стоял высокий человек. На вид ему было лет двадцать пять, его темные волосы почти доставали до плеч, но что привлекло меня больше всего, так это фотоаппарат, висевший у него на плече.

– Не хотел мешать вам, – сказал он.

– Нет-нет, все в порядке. Это Элис Уайсс. Дочь моей давней, давней подруги. Элис, это Кристофер Мак.

Мы сказали друг другу «привет», и я уставилась на фотоаппарат, новый «Никон» модели F – мне стало стыдно за старую мамину «Лейку».

– Только что встречался с Летти, – сказал он. – Будем делать новые портреты и рекламные фотки в понедельник вечером. Поснимаем у меня в студии.

– Ты нас спасаешь, – сказала Элейн. – Джеки забраковала все, что мы сделали.

– Нужно было сразу звать меня.

Он ухмыльнулся, и лицо его ожило: темные, пристальные глаза под копной волос, острый нос и угловатый подбородок.

Закончив рассказывать о своей встрече, он любезно попрощался с нами, и Элейн попросила меня подождать и проводила его в вестибюль, взяв под руку. Я допила кофе, чувствуя, как бренди кружит голову.

– Извини за ожидание, – сказала Элейн, вернувшись через несколько минут, и села за стол.

– Он, кажется, очень приятный, – сказала я.

– Он чрезвычайно талантлив. Молод, иногда несдержан, но талантлив. Хорошо бы, он еще волосы подстриг. Можешь не верить, но под этой копной скрывается очень даже симпатичный парень.

– О, я верю, – сказала я с улыбкой.

Он был привлекательным, скорее, даже сексуальным. Я собиралась спросить о его фотографиях, но Элейн потянулась к стопке бумаг на столе. Я почувствовала, что ей не терпится вернуться к работе.

– Еще кофе? – спросила она. – Бренди?

– Нет. Нет, спасибо. Я и так отняла у вас столько времени. Но мне стало лучше.

– Только помни: ни слова об этом Хелен. Она большая девочка. Знает, как справляться с такими. Имей в виду, Хелен Гёрли Браун, может, и выглядит как тростинка, но она тверда, как гвоздь. Железный кулак в бархатной перчатке, – я вспомнила, как она сломала карандаш. – У Хелен не вчера появились противники. Ей в свое время досталось. Помню, когда мы работали над ее книгой, я умоляла ее смягчить тон. Не пойми меня неправильно – я всеми руками за свободу женщин, но Хелен все еще считает, что сексуальность – это главное женское оружие. Я ей говорила: «Но, Хелен, а как же мозг?» – Элейн рассмеялась, качая головой. – Что для нее характерно: она выставляет себя простой девушкой из захолустья, а сама носит «Пуччи» – и она это понимает. Она на редкость умная. Каждый раз, как она открывает рот, у нее в уме законченное предложение. Эта женщина всегда на шаг впереди других. Она отточила свою роль простушки, так что любому может внушить, будто она такая же, как ты. Это, если хочешь знать, одна из граней ее гениальности. Большинство не замечают подвоха, пока она не выдернет скатерть из-под посуды у них под носом, – Элейн рассмеялась. – О, и ей нравится расточать комплименты.

Я могла это подтвердить. Хелен при любой возможности говорила мне и другим, что ей нравятся наши туфли, шарфы, укладки. Она сказала Бриджет, что у той хорошая осанка, и спросила Марго, как она отбеливает зубы. Она всегда умела сказать что-то такое, что будет греть тебя весь день.

– И она всегда готова признать свои несовершенства. Думаю, это ее способ уравнивать шансы. Лишать соперников бдительности. Присматривайся к ней, Элис – поймешь, о чем я говорю. Ей нравится признаваться, что она носит накладные ресницы или лифчик с поролоном.

Это было правдой. Я видела и эту сторону Хелен. Она беззастенчиво признавалась в своих маленьких хитростях. Она полагалась на них, как художник полагается на свои краски и кисти. Они были незаменимы для создания ее главного творения, которым, разумеется, являлась сама Хелен Гёрли Браун. Миллионы одиноких девушек пытались подражать ей, но настоящая Хелен была только одна.

* * *

– Возьми шарф и перчатки, – сказала Труди следующим утром, стоя на моем пороге и застегивая пальто под горло. – Солнце вышло, но еще морозно.

Труди предложила показать мне город, и я с благодарностью согласилась, ведь по большому счету я не видела Нью-Йорка, кроме среднего Манхэттена и подземки, ходившей между 59-й и 77-й улицами. Я схватила на ходу шерстяной шарф, пахнувший «Шалимаром», и фотоаппарат, и все повесила на шею.

Первой нашей остановкой стала лексингтонская кондитерская, как Труди ее называла, на углу 83-й и Лекс. Если не считать стойки с леденцами, шоколадными монетками, конфетками-сигаретами и лакричными веревками у кассы, я не очень поняла, почему это считается кондитерской. Особенно учитывая, что это была кофейня с лучшими завтраками во всем верхнем Ист-Сайде, как сказала Труди.

Мы уселись за потертую бакелитовую стойку в ножевых порезах, пятнах кофе и ожогах. Красные табуреты под нами свободно вращались. Мы заказали две порции омлета с картофельными оладьями и ржаные хлебцы с беконом за 35 центов, а также две бездонные кружки кофе по пять центов. Бирюзовое радио на задней стойке играло «Ду-уа-дидди-дидди», и официантка, подававшая нам кофе, чуть слышно подпевала. Это напомнило мне маму. И то, как она умерла.

От этой мрачной мысли меня отвлек малыш, визжавший, чтобы ему дали карамельки. Он не унимался, пока его мама не сняла коробочку со стойки. Эх, давно миновали деньки, когда все могла решить коробочка карамелек.

Когда мама с малышом ушли, я рассказала Труди о том, что мне устроил Эрик в ресторане в пятницу и как я потом была у Элейн.

– Ты бы видела ее. Она так уверенно разрулила мою ситуацию. У меня гора с плеч упала, когда я вышла от нее.

Я грызла хлебец и думала: «Бывало ли такое, чтобы Элейн Слоун сожалела о своих решениях? А Хелен? Хелен – одна из самых категоричных личностей, кого я знаю. Стоит ей взглянуть на статью или фотографию, и она сразу скажет: да или нет. Никогда: «Ну, не знаю». И так же сделала Элейн, взглянув на обложку той книги. Может, уверенность приходит с опытом, с возрастом?»

– Я восхищаюсь Элейн, – сказала я. – Она так в себе уверена. Мудрая и…

– И ты говорила, она не замужем? – спросила Труди, не уловив мою мысль, а может, намеренно отмахнувшись от нее.

– Ну да, не замужем.

– А была когда-нибудь? – спросила Труди с некоторой тревогой.

– Думаю, вряд ли. Но я почти уверена, что она сама не захотела. Она прекрасна и успешна. Элегантна и умна…

Труди скептически взглянула на меня, и я умолкла, поняв, что чересчур превозношу Элейн. Я словно преклонялась перед ней, боготворила. Но я и вправду была немножко влюблена в нее. И в Хелен тоже. В этом не было ничего удивительного. Обе напоминали мне маму.

– Я просто думаю, что Элейн Слоун на самом деле выдающаяся личность, – сказала я. – Уверена, она никогда не испытывала нехватки мужского внимания. А не замужем она наверно потому, что муж ей ни к чему.

– Муж ни к чему? – Труди подалась вперед, упершись локтями в стойку, словно я выбила из-под нее некий столп веры, и сказала: – Представить не могу такого. А ты? – по радио запели «Девушку из Ипанемы». – Тебе ведь хочется влюбиться и выйти замуж? Ведь правде же?

– Только если ничего другого не останется.

Она рассмеялась, но потом поняла, что я не шучу. Или, по крайней мере, пытаюсь быть серьезной.

– У меня была любовь, – сказала я ей.

И рассказала про Майкла: как мы с ним дружили с детства, какие у него были русые волосы и озорная улыбка, не изменившаяся даже тогда, когда он вымахал выше отца. Он жил не в соседнем доме, а через дорогу. Я вспомнила, как ему было десять, а мне восемь, и он подумал, что у меня вши, и убежал с площадки. На следующий год, когда он решил, что со мной уже можно дружить, мы стали играть вместе и болтать по консервному телефону, протянув веревку между нашими дворами. Прошли годы, и мы с ним сыграли в бутылочку в подвале у Эстер. Майкл стал первым мальчиком, кого я поцеловала, а через два года, когда я пошла гулять с его другом, Марвином, Майкл приревновал меня и сразу пригласил на свидание. В старших классах мы были уже парой. Когда пришло время поступать в ВУЗ, он отправился в университет Огайо и подарил мне сперва значок студенческого братства, а потом бабушкино кольцо.

У меня было столько воспоминаний, связанных с Майклом, но самое неотвязное касалось того дня, когда он сказал мне, что все кончено: его виноватый, потупленный взгляд, поникшие плечи, руки в карманах, запах бурбона.

– Любовь переоценивают, – сказала я.

– Даже не знаю.

– Верь мне, это правда. Ты носишь в своем сердце другого человека с утра до вечера, каждый день, и иногда это чудесно, а иногда это… просто тяжкая ноша. Это изматывает. Он поругался с начальником или, может, с братом, а ты этого не знаешь и думаешь, он злится на тебя. Что это ты виновата, что он дуется и не хочет говорить об этом. Потом он к тебе опоздает – вы договаривались, что он зайдет за тобой на час раньше. А он заглянул выпить пива и забыл позвонить. Подумаешь, проблема. Но эта любовь, которую ты носишь в сердце, делает тебя невротичкой, потому что твоя мама погибла в аварии, и ты думаешь, что с ним тоже что-то случилось. И вот в такие моменты – когда тебя мутит при мысли, что ты его потеряешь – ты сознаешь, как сильно стала от него зависеть. Из-за таких мелочей, как донести пакет из магазина и поменять лампочку у тебя в кладовке или почесать между лопаток, где не достанешь. И вот, когда ты свою жизнь не можешь без него представить, он говорит, что не готов жениться на тебе. Он тебя больше не любит. А через год, когда ты еще надеешься, что он может вернуться к тебе, он обручается с другой. Нет уж, спасибо, любви с меня хватит.

– С тобой такое случилось? – Труди смотрела на меня в ужасе.

Я кивнула, удивляясь на себя, что выложила все это, и переживая, что еще немножко, и я бы вышла из себя. Мне было больно вспоминать об этом, но, хоть я и сказала, что больше не хочу отношений, это не было правдой. При всем моем цинизме, я все равно хотела любви, взаимной любви. Как и любой девушке, каких я знала, мне хотелось этой сказки, но мне также хотелось гарантии, что она не кончится однажды. Мне не хотелось снова рисковать разбитым сердцем. Я положила салфетку на тарелку и отодвинула ее.

Кассирша звякнула кассой. Я думала, как сменить тему, но Труди сделала это за меня.

– Интересно, Элейн Слоун хоть иногда заглядывает в «Бергдорф»? – спросила она.

Труди работала там в обувном отделе с тех пор, как переехала из Сент-Луиса за два года до того.

Я сразу вспомнила о туфлях «Гуччи» Элейн.

– Я бы не удивилась.

– Мне на ум пришла депрессивная мысль, – сказала Труди, беря в руки кружку кофе. – Я весь день трогаю женские ноги.

– Ой, – сказала я. – Но ты трогаешь самые богатые и ухоженные ноги во всем Манхэттене. Они наверно пахнут, как французские духи.

Она рассмеялась и отпила кофе.

Позавтракав в кондитерской, мы спустились в подземку и доехали до среднего Манхэттена. Когда мы шли по Пятой авеню, у нас под ногами прогрохотал состав, обдав нас порывом воздуха через решетку. Мы повернули на 42-ю улицу, где на перекрестке стоял полисмен, регулируя движение и свистя в свисток.

Труди указала прямо вперед.

– Вон он. Только взгляни.

Я повернулась и увидела небоскреб в стиле ар-деко, величавый и блестящий на фоне ярко-синего неба.

– Крайслер-билдинг, – Труди вздохнула в восхищении. – Скажи, это что-то?

– Грандиозно, – сказала я, щелкая фотоаппаратом.

– Пусть Эмпайр-стейт-билдинг выше на несколько этажей, но для меня это главное сокровище Манхэттена.

Я продолжала снимать, а Труди рассказывала мне о строительстве небоскреба с дотошностью доцента.

– Его построили в тысяча девятьсот двадцать восьмом, причем довольно быстро. Ты смотришь почти на четыре миллиона кирпичей и четыреста тысяч заклепок.

Я опустила фотоаппарат и направила на нее, пораженная, что слышу эти сведения от веснушчатой девицы, которой, казалось бы, пристало больше интересоваться американской эстрадой, чем строительством и облицовкой небоскребов.

– Откуда ты столько знаешь об этом? – спросила я, глядя на нее через объектив.

Несмотря на прохладную погоду, я увидела, что на лице у нее проступили новые веснушки, хотя на солнце мы были недолго.

– Серьезно, – спросила я, фотографируя ее, – откуда столько сведений?

– Ой, даже не знаю, – сказала она, позируя мне (она стояла перед ремонтом обуви, и неоновый контур сапога в витрине идеально обрамлял ее профиль). – Меня всегда завораживала архитектура. То есть кто-то ведь создал его, – она указала на небоскреб, – просто силой своего воображения. Увидел у себя в голове – и вот оно теперь. Навечно. Это поразительно. Ты читала «Источник» Айн Рэнд?

Я покачала головой.

– Почитай. Я три раза перечитывала. Идем, – она двинулась дальше по тротуару, – покажу тебе Эмпайр-стейт-билдинг.

Мы пошли по Пятой авеню, между 33-й и 34-й улицами. Совсем рядом был универмаг «Мэйси». Фасад загораживали леса, и слышался стук молотков и дрелей.

Стоя в прохладном весеннем воздухе, Труди указала прямо вверх.

– Эмпайр-стейт-билдинг спроектировал архитектор Уильям Лэмб. Отгадай, сколько ему понадобилось, чтобы набросать чертежи? Две недели. Каких-то две недели.

– Впечатляет.

Я подняла фотоаппарат и сделала несколько снимков, а в воздухе между тем разливался дымный запах хот-догов от тележки, стоявшей неподалеку. Продавец сидел на молочной таре, в рваном зеленом комбинезоне, его нос и щеки покрывала сетка сосудов. Он курил сигарету без фильтра и смотрел на прохожих. Мне он показался интереснее, чем Эмпайр-стейт-билдинг. Пока Труди продолжала просвещать меня, я сняла продавца, надеясь поймать его грустный пристальный взгляд. Перемотала пленку, настроила объектив и сделала еще несколько снимков, прежде чем мы спустились в подземку и направились в Виллидж.

Я никогда еще не забиралась дальше 14-й улицы. Там был другой мир: переплетение узких улочек, где попало начинавшихся и кончавшихся. И местные жители были под стать своему окружению. Вместо строгих костюмов с портфелями люди носили джинсы и гитары. Кругом было ощущение «расслабона». Меня заворожили клубы пара, медленно расползавшиеся от люков. Вдоль обочин были навалены горы мусорных мешков и сплющенных коробок. Я остановилась и достала фотоаппарат.

– Ты будешь это снимать? – спросила Труди.

– Здесь своя история, – сказала я, щелкнув затвором.

Мой фотоаппарат, словно наблюдательный продавец, тянулся к самым неожиданным людям и местам.

– Побереги пленку, – сказала Труди, засовывая руки в карманы. – Нам еще будет, что смотреть.

Ветер усиливался, температура падала, пальцы ног у меня мерзли. Труди отвела меня в кофейню, погреться и отдохнуть. «Кафе Дель Артиста» было старым и живописным, с темными деревянными панелями в интерьере. В воздухе витал запах кедра и сигарет. Мы заказали у стойки кофе и поднялись по скрипучей лестнице на верхний уровень. Наверху было полно мягких стульев и всевозможных столов и столиков, в том числе с помутневшими от времени латунными ручками на ящиках. На стенах висели старые пожелтевшие карты. Мы заняли два потертых кожаных табурета у окна, выходившего на Гринвич-авеню. Фоном мягко играла французская музыка.

Труди достала пачку сигарет и предложила мне. Я почти не курила, но ведь я почти и не пила, пока не переехала в Нью-Йорк. Взяв одну сигарету, я задержала дыхание, когда Труди поднесла мне огонь.

– Хочу показать тебе что-то реально четкое. Выдвини ящик.

Она указала на маленький столик рядом со мной.

Я выдвинула скрипучий ящик и увидела кучу салфеток и бумажек, спичечных коробков и открыток, и на каждой было что-то написано. Труди выдвинула ящик у другого столика, рядом с ней, и там была такая же картина.

– Здесь каждый что-то пишет и кладет в ящик.

– Что пишет?

– Да что угодно. Вот, послушай, – сказала она, взяв салфетку: – «Пятеро из четырех людей не шарят в математике».

– А вот еще, – сказала я сквозь смех, беря бумажку: – «У всех сегодня так, завтра по-другому. А у меня все та же хрень без конца и края», – я порылась в ящике и вытащила еще бумажку. – Это цитата Уинстона Черчилля: «Возможно, я пьян, мисс, но утром я протрезвею, а вы останетесь уродиной».

Труди расхохоталась.

– Ой, а вот тоже хорошая, – сказала я. – «Каждая великая мечта начинается с мечтателя. Всегда помните: у вас есть сила, терпение и страсть, чтобы достать до звезд и изменить мир».

– Кто это сказал?

– Гарриет Табмэн, – я вгляделась в строчки, нацарапанные карандашом, чуть смазанные по краям. – А ты о чем мечтаешь? – спросила я, выдыхая дым.

– Хм-м-м, – Труди задумалась и пожала плечами. – Да так, о разном, не помню.

– Нет, я имею в виду больше мечты, к которым ты сознательно стремишься. Что тебя воодушевляет. Я о таких мечтах.

Она была озадачена.

– Я не знаю. Никогда толком не думала об этом.

– Никогда?

Мне как-то не верилось.

Практически всю свою жизнь я о чем-то мечтала. То, что было здесь и сейчас, меня не устраивало. Мне хотелось чего-то большего, лучшего и побольше.

Труди затянулась сигаретой. Она погрузилась в себя, и я поняла, что она действительно никогда всерьез не задумывалась об этом.

– Да ладно. А ты о чем мечтаешь?

– Вот о чем, – я подняла фотоаппарат.

– Быть фотографом? – Труди не рассмеялась, но видимо решила, что я шучу. – Каким образом?

«Забудь и думать», – говорил ее тон.

– Пока не уверена.

Штука в том, что в родном городке я не видела других фотографов, но Нью-Йорк ими кишел. На каждом шагу меня подстерегали конкуренты со своими «Никонами», «Кэнонами» и «Кодаками», без которых они не выходили из дома. Я стряхнула пепел с сигареты, думая о курсах, на которые не решалась записаться, оправдываясь тем, что у меня нет денег. Однако я позволила себе купить пару новых туфель. Я отпила кофе.

– Но я тебе вот что скажу: я знаю, о чем ты мечтаешь. Или, по крайней мере, о чем тебе надо мечтать, – Труди посмотрела на меня заинтригованно. – Архитектура, – я подняла кружку для эффекта. – Тебе надо стать архитектором.

– Мне? – Труди рассмеялась. – Девушки не могут быть архитекторами.

– Кто сказал?

– Ну… Я не знаю ни одной женщины-архитектора.

Судя по тому, как она закатила глаза, она не собиралась всерьез рассматривать эту идею.

– Уверена, такие есть. Тебе надо просто найти их. Иди в библиотеку. Я так делала. Я часами сидела над книгами по фотографии. Так я узнала Диану Арбус, Рут Оркин, Хелен Левитт…

Я замолчала. Было заметно, что Труди меня не слушает, даже до того, как она достала очередную бумажку.

– А вот это зацени, – сказала она. – «Есть свет в конце туннеля. И это встречный поезд».

– Ладно тебе, Труди. Ты ведь перебралась сюда из Сент-Луиса не просто чтобы продавать туфли богатым дамочкам, а?

– Нет, – она стала смеяться. – Зато у меня есть скидка.

– Я серьезно. Если такая женщина, как Элейн Слоун может стать первоклассным книжным издателем, а Хелен Гёрли Браун может управлять журналом, почему ты не можешь быть архитектором? Или я – фотографом? – я взяла салфетку и разгладила ее на столе. – У тебя есть ручка?

– А что? – Труди порылась в сумочке и протянула мне ручку. – На тебя нашло вдохновение?

– Да, вообще-то, нашло. Я читала, что мечты воплощаются с большей вероятностью, если записать их, так что это мы и сделаем, – я сняла колпачок с ручки и написала, пока Труди заглядывала мне через плечо: – В этот день, воскресенье, 28 марта, 1965 года, Труди Льюис и Элис Уайсс объявляют, что они будут следовать за своими мечтами. Что бы ни случилось. Мисс Льюис будет строить карьеру архитектора, а мисс Уайсс станет всемирно признанным фотографом.

– Всемирно признанным? – Труди рассмеялась. – Ты чокнулась, ты это знаешь?

Я поставила свою подпись и протянула ручку Труди.

– Теперь – ты.

– Это безумие, – сказала она, но подпись поставила.

– Я уверена, Элейн Слоун и Хелен Гёрли Браун тоже не раз слышали такое.

Труди, улыбаясь, засунула руку в сумочку и достала жвачку. Тема заветных мечтаний была закрыта. Она считала это бесплодными фантазиями, но понятия не имела, как серьезно я была настроена. Сложив наше заявление, я убрала его в один из ящиков и подумала, как сильно хочу стать кем-то. Может, однажды какая-нибудь девушка приедет в Нью-Йорк с чемоданом, набитым мечтами, и будет смотреть на меня как на пример всего, чем она может стать.

Мы с Труди допили кофе и выкурили еще несколько сигарет, выдвигая разные ящики и читая стихи и любовные письма, телефонные номера и глупые поговорки. От некоторых мы так хохотали, что можно было подумать, у нас в кружках не кофе, а джин.

Глава шестая

У нас с Хелен понемногу вырабатывался рабочий распорядок. Первым делом я приносила ей кофе, а иногда стакан растворимого витаминного коктейля, вместе с утренними номерами «Уолл-стрит джорнал», «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон-пост». Я клала газеты ей на стол и ставила рядом кофе – как правило, это была ее вторая или третья чашка, поскольку она почти всегда умудрялась приходить на работу раньше меня.

Иногда я находила сломанные карандаши у нее на столе или на полу, говорившие о том, что она была на пределе, даже если никак иначе это не проявлялось. Пока она просматривала газеты и вырезала все, что казалось ей интересным, чтобы я подшила это в ее «папку идей», мы прорабатывали ее расписание на текущий день. Я коротко перечисляла назначенные встречи, звонки и сроки сдачи, а затем мы пробегались по неотложным личным вопросам, таким как выбор подходящей оберточной бумаги из заказанных образцов для срочных подарков или сувениров. Это было не так просто, как может показаться. Нужен ли Роне – в смысле, Роне Джаффе – бумажник «Эрмес», и не сочтет ли Барбара Уолтерс масло для ванны «Живанши» чем-то слишком личным? Эти вопросы не давали мне покоя. А еще не так-то просто было охранять покой Хелен от непрошенных посетителей и перехватывать телефонные звонки во время ее ежедневных занятий гимнастикой – в положении стоя, сидя и лежа – и упражнениями для шейного отдела.

В тот понедельник я последовала совету Элейн и ни слова не сказала Хелен о том, что Эрик просил меня шпионить за ней. Вместо этого мы пробежались по списку ее дел, и я дала ей просмотреть записку по рекламе перед тем, как нести ее Айре Лансингу.

Выходя из ее кабинета, я думала, что рано или поздно столкнусь с Эриком, и ужасно этого боялась, предвидя выяснение отношений. Долго ждать мне не пришлось, потому что в десять часов он сам подошел к моему столу.

Он наклонился ко мне и сказал тихим голосом:

– Слушай, я думал о том, что случилось в пятницу вечером, и… в общем, мне жаль. Это было бестактно.

– Да, ты был бестактен.

Я все еще была зла на него и принялась печатать, не глядя, нажимая клавиши так сильно, что кофе выплескивался из чашки.

Он помусолил запонку и сказал:

– Элис, у нас вышло неудачное начало. Мы можем переиграть? Сделать вид, что этого не было?

– Еще бы, запросто.

Я вытащила лист из машинки, вставила другой и стала печатать, как автомат; Эрик не двигался с места и молчал, и я чувствовала слабый запах его лосьона.

– Вы хотели чего-то еще? – спросила я, наконец.

Он посмотрел куда-то в сторону, и я проследила за его взглядом. На нас смотрела Бриджет, с явным любопытством.

– Ну так?

– Нет, – сказал он, засунув руки в карманы. – Нет, ничего такого.

Как только он удалился за пределы слышимости, ко мне подскочила Бриджет, так порывисто, что ее жемчужные сережки закачались.

– Что это было?

– Что? – я продолжала печатать, прикинувшись тупой.

– Эрик Мастерсон. О чем он с тобой говорил? – не дождавшись моего ответа, она взяла меня за руку, так что мне пришлось перестать печатать. – Ты в порядке? – она заглянула мне в глаза. – Ой-ой. Ты не в порядке, да?

Я плотно сжала губы, не желая говорить.

– Что случилось?

Она не собиралась отставать, и я покачала головой.

– Не здесь, – сказала я.

Она подождала, пока я встану из-за стола, и проводила меня в туалет. Я стояла у зеркала, пока она проверяла все кабинки. Открыв и закрыв последнюю дверцу, она повернулась ко мне.

– Ну ладно, выкладывай.

– Он просто… – я покачала головой и прижала пальцы к вискам. – Он меня против шерсти гладит.

– Ну, меня он мог бы гладить, как угодно, – сказала она, вынимая пачку сигарет. – Он классный, разве нет?

– Может, и классный, но он подлюга.

– О чем ты говоришь?

– Он недавно взял меня поужинать.

Глаза ее расширились, и в них заплясал огонек зажигалки. Я почувствовала ее восторг и зависть.

– И?

Я замялась, не желая развивать эту тему.

– Ой, ладно, колись, – она смотрела на меня невыносимым взглядом девочки, которую дразнят конфетой. – Мне тебя умолять?

– Окей, – сказала я, наконец. – Но обещай, что это останется между нами.

– Само собой. Можешь доверять мне. Никому ни слова.

И все же я колебалась. Обычно, когда человек говорит, что ему можно доверять, это значит обратное.

– Честное скаутское, – она перекрестила сердце.

Было похоже, что ей движет не только любопытство, но и участие, к тому же Бриджет больше других девушек заботилась, чтобы я вписалась в коллектив.

– Ну, – начала я, несмотря на свои опасения, – он хочет, чтобы я его держала в курсе о том, что здесь творится.

– Серьезно? Это в смысле чего?

– Чего угодно, чтобы он докладывал Хёрсту о новшествах, которые миссис Браун делает с журналом.

– Но разве от нее не ждут новшеств?

– Я тоже так думала. Но она ему не нравится. Думаю, он хочет, чтобы ее уволили.

– Боже мой. Какой ужас. Поверить не могу, что он просил тебя о таком.

– Я сама в шоке. Я ему сказала, пусть не надеется. Я не поступлю так с моей начальницей.

Бриджет стряхнула пепел в раковину. Он зашипел, коснувшись воды.

Я глянула на Бриджет в зеркале.

– Ты должна пообещать, чтобы ни слова миссис Браун.

– Шутишь? – Бриджет округлила глаза. – Я даже не пикну, – она сняла с языка табачную крошку и оглядела себя в зеркале. – Так чего ему теперь от тебя надо? – спросила она, возвращаясь к Эрику. – Он определенно караулил тебя все утро.

– Теперь он хочет подружиться. Сплошное раскаяние.

Я подумывала сказать ей, что услышала от Элейн, но Бриджет сменила тему.

– Что ж, у меня тоже есть секретик.

– Какой?

– Только никому ни слова. Обещаешь?

– Само собой. Я же тебе рассказала про Эрика.

– Вот я и подумала. Никому ни слова. Особенно Марго. Она трепло. У нее язык что помело.

– Ну, что у тебя?

– Ну, – Бриджет сцепила руки, – у меня собеседование в «Редбуке».

– Что? Ты уходишь? Почему?

– Это просто собеседование, но у них вакансия в издательском отделе, на помощника редактора. Исходный оклад восемьдесят долларов в неделю.

– Но ты здесь работаешь уже два года?

– Да, и это очень долго.

– Я думала, тебе нравится быть его секретаршей.

– Быть секретаршей не может нравиться. У меня есть шанс стать помощницей редактора. Это серьезная должность, и деньги тоже хорошие, – она закусила сигарету и поправила волосы, поморщившись. – Знаешь, как я развернусь при восьмидесяти долларах в неделю? Я сейчас еле на жилье наскребаю.

Я ее понимала, ведь мне часто приходилось выбирать между гелем для волос и кассетой пленки или между проявкой и походом в кино и кафе с Труди.

Бриджет продолжала возмущаться, что ей нечем платить за телефон, когда вошла Марго.

– Что ж, – сказала Бриджет, смывая пепел, – спасибо, что подсказала с планом производства. Нужно будет включить это в отчет для мистера Гая.

Она подмигнула мне, бросила влажный окурок в урну и распахнула дверь бедром.

Вернувшись к своему столу, я увидела, что меня дожидается Айра Лансинг, начальник отдела реализации и рекламы. Это был широкоплечий мужчина средних лет, похожий на звезду школьного футбола, из тех, что носят студенческий перстень в память о лучших временах. Он заглянул в кабинет Хелен, держа в одной руке дымящуюся сигарету, а в другой памятную записку, которую я перед этим принесла ему.

– Где она? У меня к ней срочный разговор.

– Извините, но ее сейчас нет на месте.

– Надеюсь, она не на встрече с «Ревлон» или «Макс Фактор».

– Она вернется через час, – сказала я, тайком скрестив пальцы.

Хелен была вовсе не на встрече. Во всяком случае, не на деловой. Каждый понедельник она ходила по утрам к психоаналитику, доктору Герсону. Нельзя сказать, чтобы Хелен стыдилась этого или делала тайну. Она ведь писала об этом в «Сексе и одинокой девушке», всем нам рекомендуя психоанализ. Раньше я думала, что к мозгоправам обращаются или те, кто пережил нервный срыв, или законченные психи. И мне было непонятно, зачем это нужно женщине вроде Хелен, которая вроде бы ни в чем не нуждалась.

– Что ж, – сказал Айра, давя окурок в моей пепельнице, – передайте ей от меня, что я получил эту ее записочку, и мне не нужные ее советы. Это я здесь отвечаю за продажу рекламных полос, – он ткнул себя в грудь, – я отвечаю за наших рекламщиков. Ее это не касается. Она не должна вмешиваться в мои дела, и я буду признателен, если она не будет совать мне палки в колеса и даст заниматься моей работой.

Не успела я и рта раскрыть, как он стремительно ретировался и исчез за углом.

Когда Хелен вернулась и я рассказала ей об этом, она от него отмахнулась, сказав «пфф». Я прошла за ней в кабинет и повесила ее пальто на дверную вешалку и убрала ее сумочку в ящик стола.

– Но будь с ним настороже. Айра Лансинг бабник, – с этими словами она протянула мне пакетик крекеров, вероятно, из ресторана. – И они еще называют меня девкой и подстилкой. А почему? Потому что я женщина. Я люблю секс. Всю жизнь любила. И не считаю это чем-то ненормальным. Я в отличной форме, ни грамма жира. Да, и кстати, – сказала она, вынимая сигарету и прикуривая от золотой настольной зажигалки, – не верь всему, что услышишь обо мне. Я знаю, говорят, что у меня до Дэвида было сто шестьдесят пять мужчин. И это вранье, – она выдохнула дым и улыбнулась. – Их было сто шестьдесят шесть, – она взглянула мне в лицо. – В чем дело? Ты не рада за меня?

– Я просто удивляюсь, когда вы успевали со всеми встречаться.

– Я не со всеми встречалась. Я имею в виду, у меня не со всеми были отношения. Не пойми меня неправильно, у меня была масса ухажеров, и я спала со всеми. А другие… Ну, это были просто мужчины для секса. Не все из них даже угощали меня для начала ужином или коктейлем. В этом своя прелесть. Никаких привязанностей. Секс как он есть, и это здорово. Просто восхитительно, – она стряхнула пепел и поправила сзади парик, словно убеждаясь, что он не сполз. – Мужчины делают это с давних пор. Пришло время и женщинам получать удовольствие. Говорю тебе, я была как девочка в кондитерской. Я спала со знаменитостями, женатыми мужчинами, богатыми и бедными. Были жеребцы, были, – она покрутила рукой, – так себе. Были и настоящие джентльмены, и отпетые подонки. Я им не доверяла и легко бросала. Но если они были хороши в постели, что ж, – она рассмеялась, – мне этого хватало. Запомни, классный секс не должен быть с кем-то, кого ты любишь или кто тебе хотя бы нравится. И не надо так смотреть. Ты молода и свободна. Ты должна веселиться. Мама тебе этого не скажет, но это нормально – пошалить немного.

* * *

Следующим утром, когда я шла по коридору в отдел экспедиции, меня остановил Эрик.

– Какие у тебя планы на обед? – спросил он.

– У меня с собой.

– А как насчет завтра?

– И завтра тоже, – я попробовала уйти, но он взял меня за руку.

– Пожалуйста.

По коридору прошли Марго и Лесли, и обе оглядывались на нас через плечо.

– Пожалуйста, – повторил он.

Я вздохнула и покачала головой.

– Я не отстану. Я очень упорный, когда хочу чего-нибудь.

Эти обворожительные темные глаза смотрели на меня с таким ожиданием и мольбой, словно мой ответ мог уничтожить его. Или осчастливить. Я никогда еще не чувствовала такой власти над мужчиной, но не подавала виду.

– А зачем тебе так нужно ужинать со мной?

– Я же говорил, мне не по себе от нашего ужина на прошлой неделе.

– Я думала, мы уже все выяснили.

– Я хочу как-то извиниться. Хочу начать заново. С чистого листа. Словно этого никогда не было.

– В этом нет необходимости.

– Для тебя, может, и нет, а для меня есть. Пожалуйста, – и снова этот взгляд.

Я еще поломалась и сдалась, согласившись поужинать с ним.

Эрик с присущим ему размахом привел меня в очередное шикарное заведение на Манхэттене, «Ля Гренуй», на Восточной 52-й улице.

– Надеюсь, ты это спишешь на служебные расходы, – сказала я, заглянув в меню.

– Ты все время шутишь?

– Только когда нервничаю.

Он взглянул на меня с самодовольной улыбкой.

– Так, значит, я заставляю тебя нервничать?

– Не оттого, о чем ты думаешь, – я взглянула на него в упор; я с ним не играла. – Я все еще не уверена относительно твоих мотивов.

– Элис, – он поднял руки с раскрытыми ладонями, – я пришел с миром. Клянусь.

Он улыбнулся шире прежнего.

Я отвела взгляд и стала осматривать нарядный зал, заполненный цветами в трехфутовых хрустальных вазах. Все столики были заняты в основном бизнесменами в дорогих костюмах, заключавшими сделки и вкушавшими яства. Этот ресторан был полон власти. Она расходилась волнами от столиков, словно жар от асфальта в разгар лета.

Атмосфера в помещении раззадорила меня, принимая во внимание слова Элейн о том, что у меня был перевес в этой ситуации. Я решила помучить Эрика, дав ему понять, чем он рискует.

– Не думаю, что мистер Берлин одобрил бы твои этические нормы. А ты как думаешь?

Ухмылки на его лице как не бывало.

– Ты хочешь заложить меня?

– Пока не знаю, – сказала я, хотя уже решила последовать совету Элейн, то есть помалкивать.

Он тяжело сглотнул, и его симпатичное лицо чуть побледнело.

– А что ты, собственно, делаешь для Хёрста? – спросила я, закрывая меню и откладывая в сторону.

– Я каждый день задаю себе этот вопрос, – он покачал головой, поглядывая по сторонам.

Я решила, что не дам ему разжалобить себя такой самоиронией.

– Я серьезно: в чем твои обязанности?

– Если ты так хочешь знать, я, по большому счету, мальчик для битья и на побегушках у Берлина, Димса и Дюпюи.

Едва сказав это, он принял смущенный, даже озадаченный вид, словно такая откровенность была не в его манере.

– Ну, скажешь тоже, – я старалась не размякать, хотя чувствовала, как дрожит мой панцирь; мне плохо удавалась роль садистки. – А я слышала, ты восходящая звезда у Хёрста.

Я сказала это с невозмутимым видом, дав понять, что не очень ему верю.

– Что ж, я этого как-то не чувствую. Я выполняю массу рутинной работы. Каждый день я должен доказывать свою пользу.

– Ты поэтому хотел, чтобы я шпионила за миссис Браун?

Он скривился.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты так это называла, – он достал сигарету и, прикурив от золотой зажигалки, звонко захлопнул крышку. – Я себе это в заслугу не ставлю. Я парень не плохой, клянусь. Ты мне веришь?

– Какая тебе разница, что я о тебе думаю?

– Не знаю, но разница есть.

Он пожал плечами, хотя мы оба понимали, что он не хотел, чтобы я обращалась к его боссам. Он одарил меня своей фирменной улыбкой, словно рассчитывая выйти сухим из воды привычным способом.

Я не поддавалась его чарам. Какое-то время мы сидели молча.

Подошел официант и принял наш заказ: нечто под названием «Les Quenelles de Brochet au Champagne» для меня и стейк «тартар» с «Pommes Gaufrettes» для Эрика.

– Если хочешь правду, – сказал он, когда официант удалился, – я был в отчаянии, когда попросил тебя насчет Хелен, – он уже не улыбался и, видимо, испытывал потребность выложить все начистоту. – Я в последнее время в такой запарке, что не могу себе позволить потерять работу. Журнальный бизнес – это отдельный мир. Ходят разговоры и… В общем, – он взмахнул руками, как бы отбрасывая неудачную формулировку. – Я знал, что Хёрст не в восторге от назначения Браун, и искал способ заработать побольше очков. Я прокололся и искренне сожалею.

Похоже, он говорил правду, и я поняла, что не способна на жестокость, даже к Эрику Мастерсону. Я высказала свою точку зрения, и ни к чему было муссировать ее.

Так что мы принялись болтать о всякой всячине – о погоде и текущих выставках – пока нам не принесли еду: ему горку сырого говяжьего филе и причудливо нарезанной жареной картошки за немыслимую цену, а мне рыбу в тесте под жирным соусом с шампанским. Все было довольно вкусно, но я заметила, что Эрик почти не ел.

– Я вкалывал как проклятый, чтобы оказаться, где я есть, – сказал он, возвращаясь к прежней теме, очевидно, не дававшей ему покоя. – Мне эту должность никто не поднес на блюдечке с голубой каемочкой.

– Я этого и не думала, – сказала я и отметила напряжение в своем голосе.

– Можем мы заключить перемирие, Элис? – он посмотрел мне в глаза.

Подавшись ко мне, он сбросил локтем вилку со стола. Подняв вилку, он уронил с тарелки нож. Впервые я увидела его симпатичное лицо без маски вальяжного самодовольства, и он покраснел.

– Подожди, пока увидишь, что я на десерт заказал, – сказал он и покраснел еще больше.

Теперь он просто пылал, и неожиданно проглянул настоящий Эрик Мастерсон – без всякой показухи, без французских фразочек официанту и комментариев по поводу недавней выставки в Метрополитен-музее. Проявился обычный парень, такой, как есть, и тогда мое отношение к нему изменилось.

– Я правда сожалею о случившемся, – сказал он. – Мир?

Я невольно улыбнулась и кивнула.

Эрик хорошенько затянулся сигаретой, и наш разговор поплыл свободно и причудливо, словно клубы дыма. Он рассказал пару историй о предшественнике Хелен, Роберте Атертоне, и даже о Ричарде Берлине.

– Один раз Трумен Капоте облевал Берлину туфли из кожи аллигатора. Прямо в вестибюле Хёрста, – он хлопнул ладонью о стол, смеясь. – Это был последний раз, когда он обедал с Труменом.

Эрик жестом изобразил выпивку.

Он говорил без умолку, и вскоре я уже смеялась над классическими опечатками, такими как «бодрящий пенис напиток» и «сиски в тесте». Но любимый перл Эрика касался «праздничной укаковки для подарка жене».

Когда я отсмеялась, он поймал мой взгляд и посмотрел так пристально, что я растерялась. Сердце мое забилось чуть быстрее. Если бы он мог читать мои мысли, он бы узнал, как меня влекло к нему. Я хотела отвести глаза и не могла. Он будто бы приворожил меня. Я не знала, что с этим делать, но возникло чувство, что между нами что-то началось. Я не понимала, что это, но понимала, что я в опасности.

Я не хотела влюбляться – ни в кого, а тем более – в Эрика Мастерсона. Все, кому я отдавала свое сердце – мама, отец и Майкл – так или иначе бросали меня. Я решила, что не вынесу еще одной потери. Особенно теперь, когда я наконец была в Нью-Йорке и хотела оставить прошлое позади.

Но Эрик сидел напротив меня и улыбался так, что меня бросало в жар. Я подумала о том, что накануне сказала Хелен. О том, что сексом можно заниматься просто для забавы. Я сознавала, что мне хочется поцеловать Эрика и прижаться к нему всем телом, и пыталась понять, неужели я действительно такая девушка. Я видела, что и он меня хочет, а ко мне так давно никто не испытывал вожделения. Я спала только с Майклом и лишь потому, что мы были помолвлены и я любила его. То есть я вела себя, как хорошая девушка.

И все равно Эрик меня интриговал. Меня влекло к нему, и между нами определенно проскакивали искры. Мне хотелось открыть для себя Нью-Йорк, а кто мог показать мне город лучше, чем Эрик Мастерсон? Он уже сводил меня в два ресторана, в которые я сама никогда бы не сунула нос. К тому же, можно было не сомневаться, что и он не искал ничего серьезного. Наше общение было веселым и легким, без острых краев, о которые можно пораниться.

Я почувствовала, что провожу время в свое удовольствие, но у меня был только час на обед, и приходилось посматривать на часы. Время поджимало, и я прикинула, что успею дойти от ресторана до офиса на другой стороне Пятой авеню за пятнадцать минут.

Заметив, что мы сидим уже сорок пять минут, я сказала:

– Ужасно не хочется, но я должна вернуться на работу.

Я все еще не доверяла ему, и мне не хотелось говорить, что Хелен назначила совещание на час дня.

– Я возьму счет.

– Нет-нет, – сказала я, вставая из-за стола. – Останься, допей кофе.

– Это уже второй раз, Элис, – сказал он мне вслед. – Ты не можешь все время бросать меня в ресторанах.

Я остановилась и оглянулась, кокетливо пожав плечом.

– Ну, может, в третий раз тебе повезет.

К часу я была в офисе и созвала в зал совещаний всех оставшихся сотрудников Хелен. Ее единственный новый сотрудник, Уолтер Мид, должен был выйти только через неделю. За длинным столом расселись редакторы и авторы, со своими сигаретами, чашками кофе, блокнотами и непременной диетической колой. Когда подтянулись люди из художественного отдела, все места были заняты, так что они пристроились на подоконнике, точно стайка птиц.

Хелен внесла тяжелую коробку внушительных размеров, перевязанную бечевкой, а я – большой альбом для рисования, который установила на мольберт, напротив стола. Хелен встала рядом со мной, в лавандовом платье-рубашке, открывавшем ее изящные колени и добрую часть бедер, что было довольно рискованно для женщины средних лет, но ее это не портило, даже несмотря на стрелку на чулках. У нее была необоримая склонность цеплять чулки (и обычные, и в сетку) ногтем или ручкой, а то и за угол стола, во время ежедневной гимнастики. Она, наверно, меняла три-четыре пары в неделю.

Она терпеливо подождала, пока все рассядутся, а потом выразительно прокашлялась, и все замолчали. Она всех поблагодарила мягким бархатным голосом за то, что пришли, словно это были дружеские посиделки, а не рабочее совещание.

– А теперь я бы хотела представить вам нашего нового ведущего редактора, – сказала она и повела рукой в его сторону.

Все глаза устремились на Джорджа Уолша. Поднялся легкий гомон, не особо одобрительный, прозвучало несколько бравурных поздравлений. Все знали, что Джорджа назначили сверху. Он определенно не был фаворитом Хелен. Джордж работал в журнале уже двадцать лет и был приверженцем старых традиций «Космополитена». У него на столе лежала Библия, и можно было не сомневаться, что он считал Хелен грешницей, которую ждет ад. Никто не мог понять, как они поладят. Она собиралась воевать с Хёрстом, а ее заместитель был его верным солдатом, который салютовал всякий раз, как проходил Берлин.

– Ну что ж, теперь давайте займемся делом, идет?

Хелен сняла колпачок с толстого фломастера, и помещение наполнил запах спирта. Она подошла к мольберту и жирно вывела линией слово «ИЮЛЬ», с двумя восклицательными знаками. И повернулась к публике, сияя улыбкой.

– Июль? – Джордж Уолш встал, увлеченно входя в образ ведущего редактора, сияя лысиной в резком верхнем свете. – Хелен, при всем моем уважении, – он усмехнулся с видом старшего коллеги, – это совещание должно касаться дыр в июньском номере. И, честно говоря, для этого нужны не все присутствующие.

– О, Джордж, я знаю, – Хелен добродушно рассмеялась, копируя его манеру, и в буквальном смысле отмахнулась от него, мелодично звякнув браслетами. – Вы абсолютно правы. Это нужное дело. Но давай признаем, июньский номер уже потерян. Его по большей части сверстали еще без меня, – Хелен понимала, что июльский номер будет ее первым шансом всерьез заявить о себе и явить стране новый «Космо». – Поэтому сегодня мы будем обсуждать статьи и концепции для июльского номера.

– Но мы уже начали графический план на июль, – сказала Бобби Эшли, редактор статей.

Хелен обратилась к ней с новым приливом энтузиазма:

– Что скажешь, если мы забудем графический план и начнем с чистого листа. Расслабьтесь. Берт, давай начнем с тебя.

Она сцепила руки в предвкушении, с искренней улыбкой.

– Ну, – сказал Берт Карлсон, поправляя галстук, отчего тот стал еще более косым, – в прошлом июле мы напечатали руководство по домашним развлечениям для жен ответственных сотрудников, которое получило хорошие отзывы. Мы могли бы повторить это.

Все закивали, только Хелен состроила гримасу.

– У-у-у, скучища, – она наморщила нос и покачала головой. – Дэйл, что у вас?

Дэйл Донахью был автором очерков, его отличали здоровый румянец заядлого рыбака и очки в массивной черепаховой оправе. Он взглянул на свои руки, словно на палые листья, и сказал:

– В последнее время я много слышал о фториде, так что думаю написать что-нибудь про кариес и…

– Кариес? – Хелен перебила его. – Хм-м-м, ужасная скучища, – она улыбнулась и стрельнула глазами в Бобби Эшли. – А что для нас приготовила ты, киса?

Бобби, очевидно, не привыкла, чтобы начальница называла ее кисой. Но я была обескуражена не меньше ее, поскольку считала, что Хелен называет так только меня. Признаюсь, я обиделась.

Бобби перелистнула свой блокнот, пытаясь взять себя в руки. Хелен улыбалась в ожидании.

– Я думаю, это ясно без слов, – начала Бобби, – что женщинам захочется летних рецептов.

– Серьезно? Ты правда так думаешь? – Хелен скривила бровь. – Боюсь, мои девушки посчитают это слишком скучным. Чего я на самом деле ищу, так это чего-то свежего и неожиданного. Я хочу чего-то по-настоящему дерзкого для моих девушек.

– Извините, – сказала Бобби, – я не совсем понимаю. Кто такие ваши девушки?

– Девушки! Мои девушки. Ваши девушки. Новая читательница «Космо» – это молодая, энергичная, свободная женщина. Целеустремленная и настроенная на карьеру. Сексуальная и с огоньком. Даже немного шалунья. И я знаю ее лучше, чем кто бы то ни было, потому что сама была такой.

Все это она сопровождала выразительными жестами, и все смотрели на ее мелькавшие ногти, как на искры фейерверка в День независимости.

– Билл, – сказала Хелен, обращаясь к Уильяму Кэррингтону Гаю, литературному редактору, – что у вас в планах?

Билл Гай раскрыл папку и пошелестел страницами.

– У меня отрывок из «Истока» Миченера и новый рассказ Рэя Брэдбери.

– Они счастливые?

Он скривился, словно не расслышал.

– Прошу прощения?

– Это счастливые истории?

– Э-э, не совсем, нет.

– Ох, нелегкая, этого я и боялась. С этих пор я хочу, чтобы мы публиковали только счастливые, заряженные позитивом произведения.

Помещение наполнилось гомоном, которого Хелен как будто не слышала или решила не замечать.

– Говоря по существу, – сказала она, перекрывая гомон, – «Космополитен» должен обращаться к девушке в Канзас-сити, которая переживает, что ее парень не женится на ней, если она с ним переспит. Это журнал для девушки из Нью-Йорка, которая хочет знать, может ли она заниматься сексом при менструации. Наша читательница – это девушка из Финикса, которая не знает, что делать, когда начальник оказывает ей внимание. Эту девушку не волнует желатин и сотейники, садоводство и фторид. Ее волнует любовь. И повышение по работе. Чтобы ее хотели и она брала от жизни все, что может. Она хочет понять, почему у нее до сих пор прыщи, хотя ей уже двадцать один. Ее волнует, что ее парень считает ее грудь слишком маленькой. Ей нужно знать, что мастурбировать – совершенно нормально, и что это может сделать ее лучшей любовницей.

Я ахнула от изумления, как и половина присутствовавших. Глаза вылезали из орбит, челюсти падали.

Хорошие девочки себя не трогают. Разве нет?

– Никто не говорит с этой девушкой, – продолжала Хелен. – Она где-то там, совершенно одна – может, прямо здесь, на Манхэттене.

У меня защипало лицо – мне показалось, что она говорит обо мне, и все на меня смотрят.

– Может, она в Петроски, штат Мичиган, или в Лас-Вегасе, – сказала Хелен. – Неважно, где она, но ей нужны мы. Что ей делать, когда она понимает, что ее влечет к женатому мужчине? Или если она лежит ночью без сна и пытается понять, почему у нее не всегда бывает оргазм? Я пытаюсь обратиться к девушке, которая переживает, что она аморальна, если ей нравится оральный секс. Если мы не скажем ей правду обо всем об этом, то кто скажет? Мы здесь, чтобы помочь ей, дать ей понять, что она совершенно нормальна и, что еще важней, что она такая не одна.

Я следила за реакцией людей: вытаращенные глаза, прижатые к губам ладони, красные лица и потупленные взгляды. Они думали, что перед ними сумасшедшая, но я, пусть и краснела как рак, видела в Хелен что-то другое. Я видела, что эта хрупкая женщина бросает вызов всему обществу, начиная со своих коллег. Начиная с меня. Я знала, что Хелен не видела ничего плохого в том, чтобы спать с женатыми мужчинами, но я считала по-другому. Интересно, что бы она сказала, если бы девушка помоложе соблазнила ее мужа? Были и другие вещи, которые она проповедовала в своей книге, вызывавшие у меня неприятие – такие, как карьера через секс. Но, пусть я не во всем с ней соглашалась, я не могла не признать, что она действительно заботилась о своих девушках. Для Хелен Гёрли Браун это была не просто работа, а призвание. Ее личная миссия. А люди не могли понять, почему ее книга держалась в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» уже столько месяцев. Она задевала людей за больное, и все, что она говорила в тот день на совещании, заключало в себе все причины того, почему девушки вроде меня, читали и перечитывали «Секс и одинокую девушку».

– Когда мои девушки просыпаются среди ночи с этими мыслями, я хочу, чтобы они тянулись к номеру «Космо». Когда наши девушки будут читать «Космо», я хочу, чтобы они ощущали душевный подъем и смотрели в будущее с оптимизмом, – Хелен щелкнула пальцами, словно в приливе вдохновения. – Я всем вам хочу кое-что показать, – она потянулась к коробке, которую принесла, и развязала бечевку. – Когда мы с мужем впервые задумали издавать журнал, мы создали вот что – «Фем».

Она держала в руках нечто, напоминавшее детскую аппликацию. Ее рукодельный макет «Фем» представлял собой не что иное, как наклеенные фотографии и вырезки заголовков из разных изданий.

Не могу сказать с уверенностью, что услышала смешки, но, во всяком случае, люди закатывали глаза, ерзали и вздыхали. Они совершенно не улавливали, что она пыталась донести до них, и я боялась, что тот минимум уважения, который они к ней испытывали, исчезал быстрее, чем вода в дуршлаге. Она подтверждала их худшие опасения о себе и о том, во что она намерена превратить журнал.

– Взгляните на заголовки статей, которые мы задумали.

Она обошла стол, раздавая страницы «Фем», а я следила за выражением лица Лиз Смит, когда она читала заголовки: «Простые и сексуальные идеи для спальни», «10 способов обеспечить второе свидание», «Как стать любовницей босса». Лиз была в шоке. Но Хелен была непоколебима.

– С этого момента каждая статья, каждый киношный или книжный обзор, каждая иллюстрация и рисунок будут обращаться к нашим новым молодым читательницам. Я говорю о том, чтобы сделать их жизнь лучше. Улетней и сексуальней.

После этих слов Берт Карлсон собрал свои вещи и встал.

– Прошу прощения, леди и джентльмены.

Когда он вышел за дверь, я почувствовала, что другие завидуют его решимости.

Но Хелен и ухом не повела. Она продолжала в прежней манере.

– Ну что ж, посмотрим, что у нас есть.

– Мы уже сказали вам, что у нас есть, – сказала Харриет Лабарр, не слишком любезно. – И Джордж прав: нужно закрывать дыры в июньском номере. Это должно быть сейчас нашей главной задачей.

Лиз согласилась с ней, как и Бобби, и вскоре все стали кивать и говорить разом. Я держалась в стороне и смотрела, как совещание ускользает от Хелен, словно тележка по откосу. Хелен потеряла контроль над происходящим – теперь ей бы потребовалось повышать голос или топать, чтобы привлечь к себе внимание, то есть нарушить свой тщательно продуманный образ уверенной в себе женщины. Так что она пустила совещание на самотек. Некоторые вставали и уходили по одному, другие – группами, а Хелен все это время вела себя, как радушная хозяйка, стоя у двери, благодаря их за то, что пришли, и продолжая улыбаться. Если внутри она кричала от отчаяния, этого никто не видел. Даже я.

Подходя к своему кабинету, Хелен увидела, что ее ждет Берт Карлсон.

– Я не стану писать об оральном сексе и оргазмах, – сказал он ей. – Мне жаль, Хелен, но я не могу на это пойти и не пойду. Могу хоть сейчас написать заявление.

Еще один ушел. Едва мы с ней остались одни, Хелен в слезах попросила меня позвонить ее мужу.

Глава седьмая

Войдя к себе в подъезд тем вечером, я обратила внимание на древнюю паутину в углах и россыпь меню из китайских закусочных под ногами, с отпечатками подметок. Когда я дошла до первой площадки, свет замигал, готовый вот-вот погаснуть.

Едва зайдя к себе и закрыв дверь, я почувствовала, как стены давят на меня. Я постучалсь к Труди, но без ответа. Я была слишком взвинчена, чтобы сидеть дома, так что взяла фотоаппарат и пальто, вынула перчатки из карманов и вышла на улицу.

Когда я повернула за угол, на Лексингтон-авеню, на меня налетел порыв свежего ветра. Всякий раз, как я выходила с фотоаппаратом, у меня возникало особое ощущение. Аппарат был словно реквизитом, а я – актрисой, игравшей роль Эли Уайсс, известного уличного фотографа. Своим аппаратом я что-то заявляла о себе. Кто-то мог увидеть меня и решить, верно или нет, что я креативна, артистична и талантлива. И мне это нравилось. Мне нравилось быть больше чем секретаршей. Фотоаппарат был моей визиткой, глотком виски для уверенности. Девушка с фотоаппаратом – это значило, я что-то собой представляю.

Переходя 71-ю улицу, я увидела прекрасно одетую женщину, чье пальто было застегнуто не на ту пуговицу, и полы не сходились. В этом был какой-то знак несовершенства и уязвимости, заставивший меня взяться за аппарат и, стянув зубами перчатки, навести фокус на эту женщину.

Еще за несколько дней до того я поразилась человеческой несуразности, снимая мужчину, зажегшего сигарету не с того конца, и мне удалось уловить его растерянное выражение лица, когда он увидел, как дымится фильтр.

Я всегда была наблюдательной, но с некоторых пор стала видеть мир стоп-кадрами, ожидавшими, чтобы я запечатлела тот единственный момент, который расскажет целую историю – что случилось до и после того, как щелкнул затвор. Возможно, эти незнакомцы на улицах притягивали меня потому, что я сознавала собственную уязвимость и беззащитность в этом большом городе. На самом деле я стремилась уловить не только моменты какой-то неловкости, но и вполне заурядные сцены: как собака, улучив момент, лижет леденец мальчика, как женщина везет по улице коляску. Столько всего цепляло мой взгляд, что пленка расходовалась быстрее, чем я успевала ее покупать, и, уж конечно, быстрее, чем я могла оплачивать проявку.

Я продолжала идти по Лексингтон-авеню, пока не дошла до 63-й улицы. Я остановилась, едва замечая гудящие машины, спешивших куда-то людей и лаявшую из какого-то дома собаку. Я выдыхала, и в воздухе передо мной клубился пар, белый, призрачный, а я стояла на тротуаре, уставившись на рыжеватую кирпичную стену, арки карнизов и зеленую вывеску, на которой золотыми буквами было написано одно слово: «Барбизон».

Подняв фотоаппарат к лицу, я почувствовала, как все мои мысли и тоска по маме встали комом в горле. «Я здесь, мам. Я перебралась в Нью-Йорк». Я побыстрее спустила затвор, пока мой взгляд не затуманился.

И тут же услышала:

– Добро пожаловать в «Барбизон».

Сморгнув слезы, я подняла взгляд на улыбавшегося швейцара, который коснулся шляпы и приоткрыл для меня дверь. Мне захотелось поиграть со временем, вбежать в отель и найти там маму. Захотелось броситься ей на шею, прижаться подбородком к ямке возле ключицы и вдохнуть аромат ее духов. Мне так хотелось хоть раз еще взглянуть на нее, услышать ее голос.

Переступая порог, я думала только одно: «Это был ее дом». Здесь она жила. Мои каблуки стучали по мраморному полу, а я зачарованно осматривала гламурный холл с огромной лестницей и подиумом вдоль периметра второго этажа. Была там и зона отдыха с высокими стульями, растениями в горшках и прекрасным восточным ковром. Я присела на стул и, глядя на входящих и выходящих постояльцев, пыталась представить маму и Элейн, идущих летящей походкой.

Мне так хотелось ощутить присутствие мамы. Хотелось, чтобы это место принесло мне покой. Ведь оно оказалось в точности таким, как она его описывала, вплоть до прекрасных девушек в белых перчатках, ожидавших у окна своих кавалеров. Но я почувствовала еще большую тяжесть на сердце. Я не могла фотографировать здесь. Даже дышать было трудно.

Второй раз за тот вечер я была готова расплакаться, как вдруг кто-то обратился ко мне.

– Могу я вам помочь, мисс?

Я подняла взгляд на молодую женщину и покачала головой.

– Боюсь, что нет.

Я встала, поправила пальто и пошла к выходу.

Как только я вышла за дверь, в лицо мне ударил холодный ветер. Тротуары были запружены людьми – я была одинокой девушкой в большом городе.

* * *

Когда я проснулась наутро, погода была самая весенняя. Ничего похожего на прошлый вечер. Теперь промозглый холод, не отпускавший меня ночью, сменился мягким бризом. Небо было почти безоблачным. Тьма рассеялась, одиночество отступило, и я была готова к новым приключениям.

Даже при участии Труди мое знакомство с городом проходило не слишком гладко, а подземка по-прежнему приводила меня в замешательство. Граффити на стенах, холодные взгляды других пассажиров, то и дело мелькавшие крысы, запах мочи и моя несобранность, из-за которой я частенько пропускала остановки или садилась не в тот поезд – все это меня напрягало. Мне было комфортнее ходить пешком, так что я вышла пораньше и решила прогуляться.

Хелен попросила меня заглянуть к ней домой. Ей нужна была моя помощь, чтобы принести на работу какие-то вещи. Я прошла по 74-й улице и повернула налево, на Парк-авеню. Всего несколько кварталов от моего жилья над мясной лавкой, но это был другой мир. Я теперь поняла, почему мама хотела здесь жить. Ей была под стать эта яркая красота. Авеню была широкой, с ухоженной зеленой полосой посередине, где росли деревья и кустарники и вот-вот должны были распуститься крокусы с тюльпанами. Цветочные кадки вдоль карнизов утопали в алой герани и белой гортензии. Я подумала, что надо будет вернуться сюда с фотоаппаратом и поснимать всевозможных швейцаров, стоявших под навесами в отглаженной форме. Они казались мне не менее интригующими, чем богатые жильцы, которым они помогали садиться и высаживаться из такси и лимузинов.

Хелен жила на перекрестке 59-й и Парк-авеню, в здании в двадцать один этаж, смежном с винным магазином «Шерри и Леман», где средняя стоимость одной бутылки была выше моей недельной зарплаты. Хелен приветствовала меня у двери, в психоделическом платье от «Пуччи» и розовых туфлях. С ней были две сиамские кошки.

– Эта кисуля – Саманта, – сказала она, прижимая одну к щеке. – А вот этот красавец, – сказала она, отпуская Саманту и беря на руки второго любимца, тершегося о ее лодыжки, – это Грегори.

Мне было видно из прихожей стену, увешанную маленькими зеркалами, в галерейном стиле – зеркала выразительно отражали гостиную, выдержанную в голубых и розовых тонах различных оттенков, с двухместным диванчиком и софой, свежими цветами в вазах и леопардовыми элементами в декоре.

– У вас чудесный дом, – сказала я, пытаясь почесать Грегори за ухом.

– Ох, это не моя заслуга. Всем этим я обязана Майклу Тэйлору. Он обошелся нам в круглую сумму, но такой декоратор стоит этих денег.

Она плавно бросила Грегори на пол, и он приземлился с мягким стуком на плюшевый ковер. Рядом стояли две картонные коробки, набитые так плотно, что Хелен даже не стала их закрывать.

– Ты могла бы взять эту коробку, а я – другую.

Она вручила мне коробку со всякой всячиной, объемную, но не тяжелую, заполненную подарочными коробочками, подушками с вышивкой и какой-то мягкой игрушкой, засунутой мордой вниз. Хелен подняла вторую коробку на бедро и застыла.

– Ух, – она поставила коробку на пол. – Чуть не забыла обед, – она метнулась за угол и почти сразу вернулась с маленьким бумажным пакетом, бурым и мятым, и положила его сверху. – Идем?

Швейцар внизу придержал для нас золоченые двери.

– Такси, будьте добры, – сказала я ему, успев заметить, что вызывать такси входит в обязанности швейцара.

– Ой, Элис, дорогая. Нет. Я никогда не езжу на такси. Слишком дорого, – я подумала, что она шутит. – Нет уж, – сказала она решительно. – Я езжу автобусом. Каждый день.

Так что, мы прошли с коробками по Лексингтон-авеню до 59-й улицы и стали ждать автобуса. Прямо через улицу был «Блумингдэйл». Когда подошел автобус, Хелен открыла свою сумочку «Гуччи» и дала водителю два жетона. У меня это не укладывалось в голове – Хелен могла позволить себе личного водителя. Как и обедать в ресторане.

Мы сели рядом, и Хелен спросила, как я осваиваю город и нравится ли мне мое жилье. Я сказала ей, что мне очень повезло найти квартиру в Верхнем Ист-Сайде. И да, я жила там одна.

Хелен одобрительно улыбнулась. Делить жилье с соседкой – это не сексуально.

– Напомни, откуда ты знаешь Элейн Слоун?

– Она была близкой подругой моей мамы.

Я замялась, невольно вспомнив свой визит в «Барбизон», и захотела, чтобы Хелен спросила меня о маме. Я была готова под любым предлогом говорить о ней – она для меня словно оживала, когда я показывала другим, каким замечательным человеком она была.

Хелен повернулась ко мне, прикрывая лицо от солнца, бившего в окно.

– Ох, пока не забыла, хочу тебя предупредить об этом типе, на которого ты положила глаз.

– Каком типе? – промямлила я, поняв, что меня раскусили.

Хелен могла читать мысли других женщин не хуже ясновидящей. Ей были известны мои глубочайшие тайны, и не только мои. Мне стало интересно, знает ли она, что Эрик предлагал мне шпионить за ней.

– Ой, ладно тебе, киса. Я вижу, как ты смотришь на него. На этого Эрика Мастерсона. Вижу, как он крутится у твоего стола. Осторожней, он донжуан. У меня был донжуан. Девять лет. О, шикарный мужчина, но обращался со мной кошмарно, – она поморщилась, вероятно, вспомнив что-то особенно унизительное. – Ни во что меня не ставил и миллион раз разбивал мне сердце – на то он и донжуан. И запомни, что бы ты ни делала, донжуан на тебе никогда не женится.

– Поверьте, – я рассмеялась, – я не собираюсь замуж за Эрика Мастерсона.

– Что ж, слава богу. Ты умнее, чем я была в твои годы.

– Откуда вы знаете, что он донжуан?

– Ой, умоляю, – сказала Хелен. – У него все классические признаки донжуана. Он чертовски хорош собой и успешен, что делает его особенно опасным. Гладкий, как стеклышко. Спорить готова, он переспал с каждой второй секретаршей во всей «Корпорации Хёрста».

Меня слегка замутило, потому что после нашего обеда в «Ля Гренуй» я предавалась фантазиям о том, чтобы переспать с ним. Но это были просто фантазии, потому что я не могла решиться заняться с кем-то сексом просто ради секса, как призывала Хелен.

– Но я тебе так скажу про донжуанов, – сказала Хелен, – у каждой девушки есть свой, так что не ругай себя за это. От донжуанов никуда не деться. У каждой девушки, даже самой умной, есть мужчина, которому она не может сказать нет, хоть и понимает, что ничего хорошего не будет.

Я уставилась в окно, на ветви деревьев, тянувшиеся из-за строительных лесов, и на раскладные столики, заваленные подержанными книгами и благовониями. Я знала, что Хелен говорит по опыту. Знала, что она права, но хотела верить, что я неуязвима для чар моего донжуана.

– Честно, – сказала она, – лучшее, что ты можешь сделать, это идти напропалую, до самого конца. Гуляй с ним, спи с ним, пусть он вдребезги разобьет тебе сердце, и живи дальше.

* * *

Когда мы пришли на работу тем утром, Хелен ждал Дэйл Донахью, и его румяное рыбацкое лицо было румяней обычного. Хелен вошла с ним в кабинет и закрыла дверь.

– Думаю, решил уволиться, – сказала Бриджет, звучно поставив свою чашку кофе на мой стол и теребя свою серьгу. – Чертова клипса, – она вынула серьгу и посмотрела на нее. – Ну, просто замечательно.

Серьга была сломана. Бриджет быстро сняла вторую и бросила обе в мусорную корзину.

– Не кипятись, – сказала я. – Это просто серьги.

– Ну да, это были мои любимые, а у меня даже нет денег купить такие же.

Похоже, она была готова расплакаться.

– Мне почему-то кажется, дело не только в твоих серьгах. Что-то случилось?

– Ничего. Абсолютно ничего, – она вздохнула и хлопнула себя по бедрам. – Я не получила работу в «Редбуке».

– Сожалею.

– Ага, я тоже, потому что я на мели, и мне до черта надоело быть на мели.

Я знала, каково это. У меня в ванной стоял дешевый шампунь вверх дном, чтобы использовать все до последней капли, и лежал обмылок хозяйственного мыла, который тоже приходилось растягивать до получки.

– Что там творится? – спросила Марго, подходя к моему столу с чашкой кофе, на которой виднелся след красной помады. – Думаешь, он тоже увольняется?

– Понятия не имею.

Я заглянула в ежедневник Хелен и подумала о том, чтобы прервать ее встречу с Дэйлом ради намеченного звонка.

– Ну, – сказала Марго, перебирая свои короткие волосы, – что бы она ни сказала на вчерашнем совещании, это вызвало фурор.

– Люди здесь не любят перемен, – отозвалась Бриджет.

– Это точно, – согласилась я, шелестя стопкой скопившихся за сутки розовых записок для Хелен.

– Ну, ладно, – сказала Марго, – просто скажи, в чем дело. Что там на самом деле происходит?

Я замялась, вспомнив, что Бриджет предупреждала меня насчет длинного языка Марго. К счастью, из-за двери раздались голоса Хелен и Дэйла, и едва повернулась ручка, Марго и Бриджет бросились на свои места. Как только Дэйл Донахью ушел, Хелен отдала мне его заявление об увольнении.

– Подшей это, пожалуйста, с другими, хорошо? – в одной руке она сжимала влажную салфетку, в другой – сухую, которой вытирала глаза и нос. – Я не понимаю. Все от меня бегут. Скажи, со мной действительно так ужасно работать?

Она улыбнулась, простодушно напрашиваясь на комплименты.

– Ну что вы! – принялась я утешать ее. – Если хотите мое мнение, те, кто уволились, не были готовы к переменам. Вы ведь хотите обновить журнал, а это надутое старичье все равно не годилось для нового «Космополитена».

Ее улыбка расцвела, и я поняла, что способна поднять ей настроение. В ближайшие недели и месяцы мы не раз занимались этим, проводили наш маленький ритуал, когда я подтверждала все, во что она верила или хотела верить о самой себе. Иногда я была искренна, иногда не совсем, но до откровенной лжи не доходила. Так или иначе, она, похоже, все принимала за чистую монету. С тех пор ублажать эго Хелен, когда она была себе не рада, стало одной из моих бессменных рабочих обязанностей.

– Что ж, скатертью дорога, верно?

Она выставила бедро и потрясла браслетами, разноцветными, словно радуга.

Я напомнила Хелен о предстоявшем звонке и встала сделать ей новую чашку кофе. Когда я вернулась, у нее в кабинете была целая компания: Джордж Уолш, Ричард Берлин, Дик Димс и Эрик Мастерсон. Хелен сидела в своем кукольном креслице и казалась обманчиво хрупкой и беззащитной, тогда как Берлин и Димс устроились в двух просторных креслах перед ее столом. Эрик и Джордж стояли. Ни один из них не прельстился ее цветочной софой.

Я не могла сказать, смотрел ли Эрик на меня, поскольку не отводила глаз от кофейной чашки, решив соблюдать профессиональную этику и не смешивать мою личную жизнь ни с чем происходящим на работе. И, что бы ни случилось за пределами офиса, я знала, что никогда не предам доверие Хелен и не скажу Эрику ничего, что могло бы выйти ей боком.

Как только я поставила чашку на миниатюрный приставной столик, Берлин заговорил:

– Джордж тут поведал нам о вашем вчерашнем совещании. Он сказал, вы хотите забраковать графический план на июль и сделать все по-новому. Он также дал нам понять, какого рода статьи вы там хотите видеть.

Я взглянула на Джорджа, который поднес ко рту кулак и прокашлялся, очевидно, не смущаясь тем, что настучал на Хелен. Я направилась к двери, но она жестом велела мне остаться. Думаю, она хотела заручиться свидетелем на случай потасовки.

– Добро пожаловать в новый «Космо», ребята, – сказала она бархатным голосом, отмечая что-то между делом в блокноте на коленях.

– Мы говорили об этом, – сказал Димс. – У нас в «Хёрсте» есть стандарты.

– О, Дик, – промурлыкала она, – скажите, какие отношения у вас были с мамой? Я спрашиваю только потому, что вы кажетесь таким сухарем по части женщин и сексуальности, – она взглянула на него с улыбкой и широко раскрытыми глазами. – На самом деле, вы все такие сухари. Почему вы, мальчики, не можете даже сказать слово «секс», чтобы не покраснеть?

Димс помрачнел, но еще больше – Берлин. Я была так поражена, что не решалась взглянуть на Эрика, но в глубине души радовалась. Это была та самая Хелен, о которой я слышала от Элейн.

– Очень смешно, – сказал Димс. – Я серьезно насчет материала для июльского номера. К тому же, вам надо сосредоточиться на окончании июня. В этом номере дыры, которые надо закрыть.

– Да, – сказал Берлин, – вам надо закрыть эти дыры.

– Если я еще раз услышу об этих чертовых дырах… – она осеклась и взяла себя в руки. – Июнь будет, каким будет, – добавила она, вновь обретая игривый тон. – Но вот июль, – она лукаво улыбнулась, – там мы можем действительно выдать что-то яркое.

– Как вы намерены выпускать июль? – спросил Эрик. – Вы уже лишились половины сотрудников. И сами уволили Рекса Рида. Кто будет вам писать эти новые статьи?

– Придержи коней, Эрик, – срезал его Берлин. – Мы еще не кончили обсуждать июнь.

Эрик засунул руки в карманы и стал увлеченно разглядывать пол.

В ресторане он назвал себя мальчиком для битья на побегушках. И было похоже, что это правда.

– Хелен, – сказал Берлин, – вы возьмете статьи, которые мы уже заготовили для июня и июля. И больше говорить тут не о чем.

– О, – она хохотнула, словно он нес ахинею. – Они никуда не годятся.

– Ни одна? – сказал Димс. – Ладно вам, Хелен. Вы хотите мне сказать, что из всех рукописей, которые успели у нас скопиться, вы не можете выбрать ни одной приемлемой статьи?

– Именно это я и говорю. Кроме, может, одной, про таблетки эстрогена. Остальные – сплошная скука и занудство, моим девушкам такое ни к чему.

– Что ж, сожалею, Хелен, – сказал Эрик, пытаясь реабилитироваться после предыдущей осечки. – Но, боюсь, это все, с чем вам придется работать.

– О, ерунда, – она опустила взгляд в свой блокнот и принялась увлеченно царапать очередную идею. – В этом городе полно авторов, которые с радостью предоставят свой материал для «Космополитена».

– Может, и так, – сказал Димс, – но у вас не будет денег на них.

– Это почему же? – Хелен подняла взгляд, постукивая ручкой по блокноту.

– Мы сделали кое-какие корректировки в бюджете, – сказал Димс. – Как ты знаешь, «Космополитен» уже несколько лет имеет задолженность. Доход от рекламы падает и, согласно Айре, возлагать надежды на июнь не стоит. Плюс, ты взяла и наняла Уолтера Мида на высшую ставку и определенно не поскупилась на оформление своего кабинета.

– Это верно, – согласился Эрик. – Вы здесь слегка хватили через край.

– Если коротко, – сказал Берлин, – совет решил, что нам нужно урезать бюджет.

– Урезать? – ручка Хелен замерла, и я впервые увидела неподдельную озабоченность в глубине ее больших карих глаз. – Вы мне говорили, что не поднимали бюджет «Космополитена» больше двадцати лет. Он и так уже ниже некуда, а вы еще говорите о том, чтобы что-то урезать?

– У вас будет тридцать тысяч долларов на номер, – сказал Берлин.

Мне это показалось целым состоянием, и Хелен, похоже, тоже решила, что ей этого хватит. Она откинулась на спинку своего креслица, расслабившись.

– Почему у вас такой кислый вид, ребята? Я уверена, тридцати тысяч хватит на статьи.

Мужчины повернулись к Берлину.

– Похоже, вы не поняли, Хелен. Эти тридцать тысяч – это не на авторов и статьи. Тридцать тысяч – это общая сумма. На весь номер. Сюда входит фотография, модели, ретушь, иллюстрации, редактура, реклама, доставка, зарплаты сотрудников, расходы – все.

Он усмехнулся с довольным видом.

Если Хелен и была ошарашена, она не подала вида. И бровью не повела. Но Джордж был не так сдержан: он хлопнул себя по лбу обеими руками и издал вздох отчаяния. Хелен не дала им повода почувствовать, что они прижали ее, если это им и впрямь удалось.

– Вы забыли стоимость тиража, – сказала она, откладывая блокнот.

– Это берет на себя «Хёрст».

– Ну что ж, слава богу, – Хелен редко прибегала к сарказму, но изъяснялась предельно доходчиво, поэтому она элегантно встала с кукольного креслица, огладила платье и сказала. – Что ж, джентльмены, тридцать тысяч, так тридцать тысяч. Вижу, я останусь без зарплаты, так что если у вас все, мне надо бы вернуться к июльскому номеру.

* * *

Едва мужчины удалились, Хелен сбросила маску непринужденности. Она подошла к софе, свернулась в уголке и обхватила себя тонкими руками, словно была готова разломиться надвое.

– Миссис Браун?

Она еще глубже погрузилась в себя и стала раскачиваться. Я заметила, что чулок у нее порвался еще в одном месте.

– Вы в порядке?

Она не отвечала. Я подошла к ней и хотела спросить снова, но она стала плакать.

– Я этого больше не вынесу, – сказала она.

Я никогда не встречала женщину, которая бы плакала так часто и была при этом так неотразима, как Хелен Гёрли Браун. Всякую грусть и обиду, всякую досаду и разочарование она смывала слезами. После особенно сильных слез, когда у нее опухали глаза, она снимала парик и погружала лицо в миску с ледяной водой, задерживая дыхание, насколько хватало сил. Затем я подавала ей полотенце и сторожила дверь, пока она накладывала макияж и принимала прежний вид, цветущий и исполненный самообладания.

Поначалу меня шокировали ее слезы, потому что сама я была совсем не такой. Я не позволяла себе плакать после смерти мамы. После того, как я ее потеряла, ничто, казалось, не стоило моих слез. Словно бы я боялась умалить глубину моей скорби по ней, заплакав о чем-то еще. А мне было о чем плакать. Когда Майкл сказал, что все кончено… Когда я услышала, что он женится… Когда мой отец решил снова жениться. Каждый раз я находила в себе силы не заплакать.

Хелен обхватила голову ладонями и вовсю рыдала, и ей было плевать, что у нее течет из носа, и макияж размазан по лицу. Я взяла салфетку из нарядной коробки и протянула ей. Она промокнула глаза и высморкалась, после чего опять зарыдала. Салфетку она скомкала и сжала в руке, и я протянула ей новую.

– Как они рассчитывают, что я буду издавать этот журнал, связанная по рукам и ногам? – сказала она навзрыд. – Они хотят меня подставить, чтобы я не справилась.

Она подняла на меня взгляд, губы ее дрожали, а нос был красным, как у пьяницы. В тот раз я не стала ее убеждать, что она не похожа на У. К. Филдза[3], потому что это была бы неприкрытая лесть. Хелен имела жалкий вид, и ей, похоже, пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сказать:

– Вызови мне Дэвида.

Он появился через двадцать минут: высокий, пожилой, изысканный мужчина, которого она частенько называла кабанчиком; одной рукой она его баловала, а другой пыталась держать в узде, каждое утро заставляя становиться на весы, чтобы решить, можно ли ему лишний ломтик хлеба или бекона. Он был определенно в хорошей форме, начинал лысеть, носил усы и выглядел таким же обаятельным, каким она его обрисовала в «Сексе и одинокой девушке». В последовавшие недели и месяцы мне нередко приходилось вызванивать его, вырывая с совещаний, заставляя отменять деловые встречи за обедом и перелеты на Западное побережье. Он всегда приходил ей на помощь. Он надежно стоял на ногах. До того, как устроиться в Голливуде, он сам был издателем «Космополитена» и знал этот бизнес вдоль и поперек. Она прильнула к нему всем своим тельцем, и я подумала, что он, вероятно, ее теневой партнер[4].

Впрочем, тем утром Дэвид Браун был с ней строг. Я слышала через дверь, как он велел ей взять себя в руки.

– Хватит плакать, Хелен. Так ты ничего не решишь.

Она что-то мямлила в ответ. Я слышала ее всхлипы, но слов разобрать не могла.

– Никто тебя не уволит, – заверил он ее. – Выкуп твоего контракта обойдется им в целое состояние. А даже если выкупят, смотри на это так: у тебя будет хороший оплачиваемый отпуск, – она опять что-то промямлила, и он сказал: – Конечно, напишу заголовки для июля, как обещал. Но давай по порядку. Тебе надо доделать июньский номер. Тогда сможешь оторваться на июле. Мы составим план. Подойдем креативно и придумаем, как заставить бюджет работать. Мы им покажем. А сейчас возьми и доведи до ума июнь.

Затем оба голоса надолго стихли до полушепота, после чего дверь открылась, и показалась Хелен. Несмотря на то, что она подкрасилась заново, было заметно, что она хорошо наревелась.

– Если кто меня будет искать, я вернусь через пару часов, – сказала она с наигранной легкостью. – Просто скажи им, мы с Дэвидом уехали на полдничек.

Глава восьмая

Когда Хелен с Дэвидом уехали, я спустилась в холл выпить кофе. На кухне были Марго, Пенни и Тони Ласкала, начальник художественного отдела. У него были темные волосы, темные глаза и легкая щетина, несмотря на ранний час. Он стильно выглядел, носил жилеты «Неру», как «битлы», и массивные золотые медальоны, а также от души поливал себя водой «Джован Маск».

– Слышали про Дэйла? – спросила Пенни, бросив себе в кофе две таблетки сахарина, зашипевшие по поверхности.

– Мы делаем ставки, кто будет следующим, – сказал Тони, беря пончик из коробки на стойке. – Я ставлю на Бобби. Еще раз услышит кису – и как ветром сдует.

Я криво улыбнулась и тут же почувствовала себя виноватой, словно проявила неуважение к Хелен. Когда я наливала себе кофе, в кухню ворвался Джордж, лоб его вспотел.

– Кто-нибудь видел Хелен? – спросил он, переводя дыхание. – Элис – вот ты где! Где Хелен?

– Она поехала на полдничек с мистером Брауном.

Едва услышав это, Джордж залился краской. А остальные засмеялись, глядя на меня. Я не понимала, что такого сказала. Хелен велела говорить, если она кому-то понадобится, что она уехала на полдничек. Я не посмела ее ослушаться.

Джордж скривился и произнес:

– Стыд и срам, юная леди.

И не успела я ничего сказать, как он вышел из кухни, хлопнув дверью, и тогда все стали не просто смеяться, а буквально ржать.

– Поверить не могу, что ты сказала это Уолшу, – сказал Тони, корчась от смеха. – Это было слишком.

– Видели его лицо? – Марго, как и остальные, утирала слезы. – Это было круто.

«Круто? Слишком? Что я такого сделала? Что я сказала?»

– Вот уж от кого не ожидала, – сказала Пенни, ловя ртом воздух.

Я не могла понять, чего именно она не ожидала: что я скажу это Джорджу или что я вообще скажу это (чем бы это ни было). Так или иначе, я как будто возвысилась в их глазах, словно они решили, что недооценивали мою хипповость. Впервые за время работы в «Космополитене» я почувствовала их одобрение. Они все хохотали, и я тоже рассмеялась, надеясь закрепить возникшее между нами чувство.

В кухню вошла Бриджет в зеленом топике; волосы у нее были зачесаны назад и перехвачены зеленой лентой.

– Правда? – она взглянула на меня с сомнением. – Ты на самом деле сказала Джорджу, что Хелен уехала на полдничек?

– Ну, – сказала я, пожимая плечами с усмешкой, – так она мне сказала.

Остальные продолжали смеяться, но Бриджет, похоже, почувствовала мое смущение за внешней беспечностью.

– Элис, – она отвела меня в сторонку и спросила шепотом, – она правда выразилась именно так?

– Да.

– Ты ведь в курсе что значит «полдничек»?

К тому времени я знала достаточно, чтобы смущаться своего незнания. Гордость не позволяла мне признать свою неопытность, так что я ответила Бриджет уклончивой улыбкой из серии «о чем речь», но она на это не купилась.

– О, Элис, ты только что сказала Джорджу, что Хелен уехала с работы, чтобы ублажить своего мужа.

– Что?

Я не была уверена, правильно ли расслышала, но от выражения ее лица у меня все оборвалось. Я почувствовала себя больной, щеки и грудь запылали жаром. Как я могла быть такой дурой? По своей неопытности я предала Хелен. Да, я хотела нравиться другим, но не за счет Хелен. И, что еще хуже, я лишилась возникшего на миг уважения в глазах коллег. Я подтвердила, что я никто иная, как простушка из Янгстауна, штат Огайо. Пока остальные приходили в себя после смеха, я извинилась и ушла.

Вернувшись за свой стол, я увидела, что скопилась утренняя почта, и была рада чем-то заняться, но стыд за случившееся преследовал меня, точно дурацкая песенка.

* * *

Был почти час дня, когда Хелен вернулась после своего полдничка. Или, точнее сказать, после того, что она обозначила этим словом. Позже я узнаю, что поездка на полдничек для Хелен и Дэвида Браун сводилась к тому, что они нарезали по городу круги в такси (и Хелен не смотрела на счетчик), пока Дэвид успокаивал ее и помогал разрулить ситуацию с журналом. Но тогда я этого еще не знала, как и остальные.

Вся эта история с полдничком все еще не давала мне покоя, когда Хелен подошла к моему столу, руки в боки, с самым решительным видом.

– Они хотят заделать дыры в июньском номере – отлично. Я его подлатаю. Они хотят, чтобы я издавала журнал на три гроша – я и это смогу.

Дэвид уехал, но Хелен вернулась. В полном смысле слова. Что бы ни сказал ей муж или что бы с ней ни сделал, полдничек сработал. Передо мной снова была Хелен Гёрли Браун.

– Элис, идем ко мне. Пора заняться делом.

Она сказала, что умирает с голоду, достала из бумажного пакета два свертка в фольге и стала мерять кабинет шагами, грызя морковку.

– Хочу напечатать обращение к сотрудникам. Нам придется затянуть пояса. И немедленно – больше никаких обедов по восемь долларов в «Лютесе». Хотят порадовать автора или угостить клиента обедом, пусть идут в «Лешом» и укладываются в два доллара на человека. А если кто принесет счет из «Чайной» – или откуда еще – я рассчитываю, что меня уведомят, для кого они покупали выпивку. И для чего.

Она достала сельдерей, продолжая шагать по кабинету, и я почувствовала, как в ней бурлит энергия.

– Больше никаких междугородних звонков из офиса, и хватит оплачивать ночные такси. Каждый должен усвоить, что работу надо заканчивать в нормальное рабочее время или пусть едут домой за свой счет, – она стала грызть вторую морковь, продолжая говорить. – С этого момента каждый будет подавать тебе свои расходы на согласование.

Я взглянула на оставшиеся в пакете морковку и сельдерей, и одно вареное яйцо в фольге.

– Хотите, сбегаю, принесу вам сэндвич? Или, может, какой суп?

– О, нет-нет, – она принялась за последнюю морковку. – Этого более чем достаточно.

Неудивительно, что она была такой худой. Она вечно недоедала. Для нее была роскошью лишняя порция диетического желатина.

Когда Хелен закончила диктовать обращение, она подкрасила губы, глядя в настольное зеркальце, и выдала мне ряд указаний, подчеркнув их срочность.

Выйдя из ее кабинета, я напечатала обращение и пошла разносить его сотрудникам, заодно собирая статьи и идеи для рассказов, которых Хелен еще не видела.

– Похоже, она закусила удила, – сказала Марго, прочитав обращение. – Не успеешь оглянуться, будет карандаши выдавать под расписку.

Сзади к ней подошла Бриджет и стала читать через плечо.

Пока они вникали в обращение, я собирала разрозненные рукописи и доносила до остальных сотрудников плохие новости о сокращении расходов. Набрав внушительную кипу статей, я отнесла их в кабинет Хелен и увидела там Джорджа, до крайности взвинченного.

– Прошу, – сказал он ей, – пожалуйста, используйте готовые материалы для июля. Вы истратите весь свой бюджет, пытаясь найти кого-то, кто выразит ваши идеи. У вас сейчас нет даже средств на одну-две статьи от кого-то вроде Тома Вулфа или Нормана Мейлера, не говоря уже об одном рассказе Капоте.

– Вы полагаете, я хочу, чтобы для меня писал Том Вулф, или Норман Мейлер, или Трумен Капоте, – сказала Хелен, принимая от меня стопку рукописей. – Но это не так.

– Что ж, хорошо; может, не именно эти авторы. Но вам все равно придется платить кому-то за статьи. Мы просто надеемся, что вы возьметесь за ум и не станете пытаться опубликовать ничего из этих…

Он указал на доску, на которой были написаны идеи для статей: «Озорные фантазии мужчин», «Даже ты можешь носить мини-юбку», «Как заполучить Мужчину Твоей Мечты».

– Я собираюсь просмотреть эти статьи, – сказала Хелен, припечатав новую стопку рукописей на своем столе. – Но я не стану публиковать черт-те что только потому, что за это уже заплачено.

– Но вы должны быть практичной. Вы…

– Джордж, – перебила она его, не повышая голоса, – позвольте, я скажу вам кое-что о практичности. Не тратьте зря время. Я росла бедной, как церковная мышь. Я сама заливала бензин. Я ни пенни не потратила на салон красоты, потому что сама научилась красить ногти и стричься. Я приклеивала себе каблуки хозяйственным клеем. Читала вчерашние газеты, чтобы не покупать сегодняшние. Вы не поверите, как я могу растянуть доллар. Нет такого бюджета, к которому я не смогу приспособиться, и этот – не исключение.

* * *

Вечерело. Уборщицы уже обошли все помещения, и никого не осталось, кроме нас с Хелен.

– Вам бы надо домой, – сказала я ей, заглядывая в кабинет; настольная лампа освещала ее стол золотым светом; на промокашке лежал переломанный карандаш. – Завтра у вас в восемь встреча за завтраком. Позвонить мистеру Брауну, сказать, что вы скоро выходите?

Он звонил уже дважды и спрашивал, когда она освободится.

Она покачала головой и, затянувшись последний раз сигаретой, затушила окурок в мраморной пепельнице на столе.

– Мне пока нельзя домой. Нужно сообразить, как я буду вытягивать этот журнал совсем без денег, – она подняла взгляд на меня и вздохнула. – Я перерыла еще две кучи рукописей – и там нет ничего хоть сколько-нибудь пригодного.

– Уверены?

– На, – она протянула мне стопку, – посмотри сама.

Пока я читала статью про Йосемити, Хелен встала из-за стола и подошла к софе с новой кипой бумаг.

– Ричард и Дик хотят, чтобы я включила в июнь фрагмент Исаака Башевиса Зингера, но это будет последний раз. Для моих девушек он не годится. Они также настаивают, чтобы я взяла кинообзоры Рекса Рида, которые он написал до увольнения.

Она отбросила несколько листов и встала, подняла руки над головой, сплетя пальцы, и стала делать наклоны: влево, вправо, вперед, касаясь ладонями пола. Она была весьма гибкой. Особенно для женщины старше сорока. Продолжая чихвостить Зингера, она сбросила туфли «Палиццио» и занялась бегом на месте.

– Есть какой прогресс с твоим донжуаном?

– Простите, что? – я была удивлена такому вопросу.

– Ну? Что-нибудь? – сказала она, тяжело дыша, продолжая бежать, работая руками.

– Ничего такого.

Я уже начала думать, что была с ним слишком заносчива за обедом, решив, что между нами уже что-то началось. Иногда Эрик подходил к моему столу поболтать, а в другие разы пролетал мимо без единого слова, даже не глядя в мою сторону.

– То тепло, то холодно.

– Это потому, что он донжуан. Тебе нужно играть по-жесткому, если хочешь получить его.

– Ну, не то чтобы так уж хочу.

– Ой, ладно тебе. Мне-то не ври.

– Зачем вы пытаетесь помочь мне получить его, если сами сказали, что я должна держаться от него подальше?

– Потому что, киса, если ты нормальная полнокровная самка, ты не можешь не думать о нем, и чем скорее ты его получишь и выбросишь из головы, тем лучше будет для меня.

– Ну, от него, похоже, будет больше неприятностей, чем пользы.

– О, это я тебе гарантирую, – Хелен продолжала бег на месте, все выше поднимая колени.

– И я уверена, у него миллион девушек.

– Наверняка ты и в этом права.

– В любом случае, не думаю, что я – его типаж, – я заметила, что он всегда находил повод остановиться у стола Бриджет. – Он, вероятно, предпочитает блондинок.

– Вот здесь ты ошибаешься. Ты разве ничего не усвоила из моей книги? Типаж не имеет никакого значения. Даже мышка может получить парня, которого хочет. Хотя бы ненадолго, – Хелен закончила бег, легла на спину и стала делать ножницы, отведя пальцы ног, элегантные, как у балерины. – Я ведь заарканила Дэвида? А я была самой типичной мышкой. Я тебе даже так скажу: ни один мужчина не влюблялся в меня с первого взгляда. Я не была красоткой, и за мной не выстраивались поклонники, чтобы пригласить на танец. Но даже в школе я подцепила самого популярного мальчика в классе. И хочешь знать, как я это сделала? Включила свою Силу Дурнушки. Как только они заговаривали со мной, я их завлекала в свои сети. Я могла заставить почти любого мужчину хотеть меня.

Она повернулась набок и стала поднимать и опускать ногу.

– Что надо помнить о мужчинах, это что к каждому есть свой ключик. И все, что нужно девушке, это подобрать его. Выясни, что заводит этого Эрика Мастерсона, играй по-жесткому – и он твой, – она все так же лежала на боку, поднимая ногу. – Заполучить мужчину на самом деле очень легко. Я знаю, ведь я женила Дэвида на себе. О, я потратила два года и много слез, но он этого стоил. Я жила в Лос-Анджелесе, когда познакомилась с ним. Впервые я его увидела на вечеринке у подруги. Я попросила хозяйку познакомить нас, но она отказалась.

– Не очень-то вежливо.

– О, она мне оказала большую услугу. Я ей за это по гроб жизни благодарна. Видишь ли, Дэвид незадолго до того развелся и был крутым голливудским продюсером в «Двадцатом веке». Он встречался со многими старлетками, которые хотели роли в его фильмах. Ему требовалось какое-то время, чтобы насытиться. Так что я ждала и ждала. А потом еще немножко.

Она закончила последний подход с подъемом ноги и вернулась на софу, обхватив колени руками.

– В то время я встречалась с несколькими мужчинами, просто чтобы чем-то себя занять. Затем я увидела Дэвида на другой вечеринке. Я понимала: ему не нужна женщина, которая хочет его из-за денег или положения. Я решила показать ему с самого начала, что я независима и самодостаточна. И так оно и было. Я тогда работала в рекламном агентстве. Я была одной из немногих женщин-авторов, и я была на хорошем счету. Я была чертовски хорошим автором. Я дала Дэвиду понять, что сама неплохо зарабатываю и живу в своей квартире. Больше того, на нашем первом свидании я не разрешила ему заехать за мной. Я настояла, что подъеду сама, потому что хотела, чтобы он проводил меня до машины после ужина и увидел, что я вожу «Мерседес». Поверь, это не осталось незамеченным. Ни одна из его старлеток не могла позволить себе такую машину на свои деньги. Я спланировала весь вечер, и к тому времени, как он увидел машину, он был у меня на крючке.

Я была совершенно захвачена ее историей и ждала, что же будет дальше, но тут она взяла рукопись, прочитала строчку-другую и сказала:

– Теперь видишь? Такое нам не годится.

Я взглянула на первую страницу. Это была статья Тома Вулфа.

– Слишком многословно и мудрено, мудрености ради, – сказала она. – Хотела бы я, чтобы эти писаки перестали так отчаянно корчить из себя интеллектуалов. Они так претенциозны. Я хочу, чтобы каждая статья в этом журнале была понятна даже младенцу, – она прочитала еще несколько строчек и отбросила рукопись. – Берлин думает, он со мной разделался, урезав бюджет, но он не знает, с кем имеет дело. Если будет надо, я сама напишу эти чертовы статьи. И фотоаппарат у меня есть – сама буду делать чертовы фотографии.

Она взяла сигарету и, пока она чиркала зажигалкой, у меня в голове закрутились шестеренки.

Глава девятая

Выйдя с работы тем вечером, я попала под легкий весенний дождь, больше похожий на туман. День начал прибывать примерно за неделю до того. Все перевели часы вперед, и световой день постепенно удлинялся, пусть я этого и не замечала. Я не могла припомнить, когда последний раз уходила с работы при свете дня. Единственное, что говорило о смене времен года, это потепление, так что я уже могла не застегивать пальто, выходя из подземки.

Я перешла 72-ю улицу, и, пока шла по Второй авеню, мой разум прокручивал всевозможные способы, как подступиться к Хелен с моими фотографиями. За день до того я как раз проявила новую пленку – в основном, случайные снимки, которые я делала в подземке и на улицах, но это были мои лучшие фотографии.

Даже странно, как город поменял мой подход к фотографии. Раньше я тряслась над каждым снимком: ракурс, фокус и экспозиция – я ждала, чтобы все было идеальным прежде, чем спустить затвор. Но Нью-Йорк для этого был слишком быстрым. Здесь так много всего, что если не поймаешь чего-то сразу, оно не будет тебя ждать. Меня все больше увлекала манера «репортажной съемки». Она давала мне возможность уловить внезапную магию города, и в какой-то момент меня осенило, что я документирую жизнь Нью-Йорка подобно тому, как мама документировала мою жизнь.

Так или иначе, я была занята тем, что обновляла свое портфолио, кривясь при мысли о своих прежних работах и даже стыдясь, что показывала их Элейн Слоун или кому бы то ни было.

Приехав домой, я положила сумочку и бросила пальто на диван. Я собрала все свои фотографии, расстелила их по полу, и сразу изничтожила несколько десятков. Я пристально рассмотрела оставшиеся и продумала, в каком порядке лучше их расположить. Было два часа ночи, когда я закрепила последнее фото на плотной черной бумаге, на которую разорилась несколькими днями ранее.

Следующим утром я взяла портфолио на работу и осторожно убрала в нижний ящик, вместе с обедом и сумочкой. Я собиралась показать его Хелен сразу, но когда она вызвала меня в кабинет, мне не хватило храбрости.

После того, как я принесла ей кофе и газеты и мы прошлись по графику, наступила тишина; идеальная возможность, но я не могла найти слов, чтобы поднять эту тему. День шел своим чередом, а портфолио не оставляло меня в покое, словно ребенок, тянущий мать за рукав. В полвосьмого, когда все уже разошлись, и остались только мы с Хелен, я поняла: сейчас или никогда. Я постучалась к ней, неловко прижимая к себе портфолио.

– Есть минутка?

– Заходи.

Она улыбнулась мне и моргнула. В свете настольной лампы я различила тени у нее под глазами, скрытые густым макияжем. Она правила рукопись красным карандашом.

Я не могла начать. Я подошла к ее столу и стояла, опустив взгляд на папку у себя в руках.

– Милая моя, – сказала она, отложив карандаш, с тревогой в карих глазах. – Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, – я слабо улыбнулась. – Просто, помните, вы вчера говорили, что вам придется самой делать фотографии для журнала?

– Ах, это, – она улыбнулась с облегчением.

– Ну вот, я хотела сказать вам, что, в общем, могу вам помочь. Я могу снимать для вас.

– Элис, – она склонила голову набок, – я же пошутила. Мне просто нужно найти пару-тройку авторов и фотографов, которые согласятся работать за так.

– Но я серьезно. Я все время фотографирую. И я талантливая. Вам бы даже платить мне не пришлось. Ни пенни.

Я заметила, что слишком тараторю.

– Это очень мило с твоей стороны.

Она снова взяла карандаш, усмехнувшись, и углубилась в рукопись.

– Ну, позвольте хотя бы показать вам мои фотографии, – сказала я, протягивая ей свое портфолио. – Вот они, – я положила папку на стол. – Это мои снимки.

Она открыла папку, словно потакая ребенку, просмотрела все мои фото и снова закрыла.

– О, киса, я вижу, ты с таким чувством подходишь к этому, но я не могу допустить, чтобы ты бегала где-то и что-то снимала. Ты мне гораздо нужнее как секретарша.

Она протянула руку к стопке бумаг и продолжила читать рукописи.

Тема закрыта. Возможность того, что я буду снимать для «Космополитена», канула в небытие, едва возникнув. Я забрала портфолио с горящим лицом, чувствуя себя дурой. Она ведь только из вежливости просмотрела мои работы. Очевидно, они были не так хороши, как мне казалось. Может, я просто строила воздушные замки? Может, фотография для меня не более чем хобби, как это было с моей мамой. Единственное, в чем я была уверена – это что больше никому не стану показывать мои фотографии, чтобы не чувствовать этого унижения.

Прижав портфолио к груди, я спросила Хелен, не нужно ли ей что-нибудь.

– Все в порядке. Мне просто нужно дочитать все эти рукописи.

Мне всегда было стыдно уходить раньше Хелен, даже в тот вечер, когда она разрушила мои надежды стать журнальным фотографом. Но мне было настолько не по себе, что хотелось уйти как можно скорее. Я неловко пожелала Хелен хорошего вечера, подхватила сумочку и засунула портфолио в мусорную корзину.

* * *

Войдя в лифт, я поняла, что поступила правильно. Я не могла ходить по городу и показывать другим эти фотографии. Но сдаваться я не собиралась. Мне просто следовало улучшить свою технику, и если был смысл записаться на курсы фотографов, пришло время сделать это.

Выйдя из лифта, я увидела, как через дверь-вертушку входит в холл Эрик Мастерсон.

– О, хорошо, что я застал тебя, – сказал он. – Как раз хотел предложить выпить или перекусить.

Я была до нелепости рада видеть его. После такого дня ужин и выпивка в компании Эрика показались мне отличным способом отвлечься, однако мне не понравилась его уверенность, что я буду свободна.

– Извини, – сказала я, – сегодня не могу. Я и так уже опаздываю.

– Куда?

Я была плохой врушкой и не могла придумать что-то сходу, поэтому просто сказала:

– Давай в другой раз.

– О, ладно тебе, поменяй свои планы.

В вестибюле никого больше не было, и наши голоса отражались от мраморных стен и потолка.

– А что если я не хочу?

Я улыбнулась, вспомнив совет Хелен играть жестко, чтобы получить свое.

– Элис, – он шутливо нахмурился и смахнул с моего лица прядь волос. – Как же ты все усложняешь.

Я почувствовала тепло его пальцев.

– Может, не надо было ждать последней минуты, чтобы пригласить меня?

Я задрала подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, и тут же поняла, что зря так сделала, потому что оказалась во власти его чар. Мой пульс подскочил. Я не могла отвести взгляда.

И тогда он взял меня за плечи, притянул к себе и запечатлел долгий, глубокий поцелуй на моих губах. Губы у него были мягкими и умелыми. Он точно знал, что я испытывала, и я неожиданно ответила на его поцелуй, а он прижал меня к себе еще сильнее. Я так давно не целовалась, что успела забыть, как же это здорово – и вот я оказалась в руках мастера, настоящего поцелуйного чемпиона.

– Извини, – сказал он, хотя извиняться было не за что. – Но я нетерпелив, а мне хотелось сделать это с тех пор, как увидел тебя.

Я была как ватная, а он обхватил меня за талию и вывел через вертушку на улицу.

Эрик привел меня в ресторан через несколько кварталов, битком набитый элегантными нью-йоркцами. Там не было шика и блеска «Ля Гренуя» или «Русской чайной», но все равно это было очень стильное место, все в дыму и дорогом парфюме.

Мы уже отпили по полбокала, когда освободилось место у бара. Эрик стоял рядом со мной и оглядывал зал, пока мы болтали, ковыряя ассорти из креветок с фрикадельками.

– Ты сегодня совсем заработалась, – сказал он. – Было что-то срочное?

– Нет уж, я на это не поддамся.

– На что?

– Сам знаешь. Я не скажу тебе, что на уме у Хелен.

– Клянусь, у меня и в мыслях не было.

– Ну конечно, – сказала я и глотнула мартини.

– Скажи мне одну вещь: это правда, что Хелен ушла с работы на полдничек?

– Боже, – я звонко поставила бокал, чуть не расплескав. – Как ты об этом узнал? Неужели Джордж Уолш бегает к Хёрсту с любой ерундой? Ну и козел.

– Да ладно тебе, просто скажи, это правда? Ты действительно так ему и сказала?

Я застонала и покорно кивнула, а он захохотал.

Был уже поздний вечер, и я выпила два мартини, закусывая креветками с фрикадельками. Эрик собирался заказать по новой.

– Мне уже хватит, – сказала я, отодвигая бокал и ища взглядом вешалку.

– Ты ведь не думаешь уходить, а? – спросил он, направив наконец все свое внимание на меня. – Так нельзя.

Он повернулся, и луч света, отражавшийся от зеркала за баром, обрисовал его точеное лицо. Я была очарована его безупречной внешностью, а недавний поцелуй все еще кружил мне голову. Мне ужасно хотелось снова поцеловать его.

– Ты не можешь просто так бросить меня в третий раз, – сказал он.

– Тогда, возможно, тебе стоит пойти со мной.

Он оплатил счет и уже через двадцать минут прижимал меня к дверному косяку мясного магазина на первом этаже моего дома.

– Разреши зайти, – сказал он прямо мне в губы.

Мне хотелось ответить «да», но, к счастью, я произнесла:

– Не сегодня.

– Почему?

– Завтра в школу, – отшутилась я.

Он не отступался, и я тоже хотела его, так что мне было страшно. Я подумала, что, наверное, я все же недостаточно современна, чтобы переспать с мужчиной без любви. К тому же, мне не хотелось быть такой доступной. Если я и собиралась сдаться, мне, в любом случае, не хотелось быть легкой добычей. Мы целовались еще минут пятнадцать. Я уже еле держалась на ногах, готовая уступить ему, когда он отстранился и пожелал мне спокойной ночи.

У меня покалывало губы, и все тело пульсировало, пока он шел, как ни в чем не бывало, по тротуару, ловя привычным жестом такси.

Войдя к себе, я почувствовала такую слабость, что завалилась спать, не сняв нижнюю юбку. Засыпая, я думала об Эрике и его поцелуях. Все мое здравомыслие оставило меня. Возможно (всего лишь возможно), я смогла бы пойти на это и переспать с ним просто для удовольствия. Без всяких ожиданий. Без дурацких расчетов.

Я чувствовала себя на вершине мира, а потом вспомнила про фотографии и поняла, что я на дне, и мне предстоит очень долго карабкаться, чтобы хоть кто-то в этом городе воспринял мою работу всерьез.

Глава десятая

Следующим утром я была на работе без четверти восемь. Меня мутило с похмелья, кровь стучала в голове, живот сводило, и даже кости словно высохли. Засунув сумочку в нижний ящик, я направилась за кофе и заметила, что Хелен уже здесь. Неудивительно. Как бы рано я ни появлялась, Хелен всегда была на месте. Тем утром я не увидела ее в кабинете, но на столе у нее стояла чашка кофе с отпечатком помады, а пепельница была полна окурков. Хелен приходила первой и уходила последней. Она была величайшим трудоголиком из всех, кого я знала. Я все гадала, когда же она спала (если спала).

После того, как Берлин сотоварищи сбросили на нее бюджетную бомбу, Хелен решила, что ей нужно набрать новую команду авторов и фотографов. Пока я миловалась с Эриком, Хелен разрабатывала план. Она оставила на моем столе стопку вырезок из газет и журналов, с запиской от руки:

Эли, будь лапой, постарайся разыскать этих авторов и скажи им, что я бы хотела встретиться с ними.

Я просмотрела вырезки, отмечая авторов, обведенных синим карандашом Хелен. Их имена мне ни о чем не говорили, но в этом и состояла задумка. Это были неизвестные авторы, не избалованные гонорарами.

Позже в тот день Хелен собрала вторую стопку, с фотографиями и иллюстрациями, и приложила к ним такую же записку, чтобы я разыскала этих людей. Это оказалось не так просто. Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы вызванивать фотографов. У меня было такое чувство, словно они меня как-то обкрадывали, получая тот шанс, которого я ждала всю свою жизнь. Всякий раз, как я набирала очередной номер, приходилось напоминать себе, что они в этом не виноваты. Как и Хелен. Как ни крути, а я не фотограф. Еще нет. Я секретарша.

К восьми утра следующего понедельника вестибюль был полон фрилансеров. Они гордо входили один за другим: одни – с манильскими папками, из которых выглядывали газетные и журнальные вырезки; другие – с красивыми черными кейсами на молнии, где лежали их фотографии и иллюстрации. Я сразу подумала, как дешево смотрелась моя картонная папка. Неудивительно, что Хелен не дала мне шанса. Вот на что еще мне нужно накопить – на кожаную папку.

Бриджет вышла из лифта и стала пробираться к дверям.

– Что тут творится?

– Хелен проводит собеседования с фрилансерами.

– Понятно, – она осмотрела помещение, поводя шеей, точно лебедь, и вдруг тронула меня за руку и спросила. – Кто он?

– Где и кто? – сказала я, просматривая имена в моем блокноте.

Она тронула меня и указала подбородком на мужчину, которого я раньше не замечала.

– Не знаю, кто это.

Он стоял спиной ко мне. Я только видела, что он высокий и с темной лохматой шевелюрой, достававшей до белого воротника; вместо костюма с галстуком – рубашка с джинсами и ботинки. Он стоял в стороне, с большой черной папкой, на плече висел «Никон».

Словно почуяв, что на него смотрят, он повернулся, и тогда я с удивлением узнала его. Рельефный нос и угловатый подбородок, темные глаза. Это был Кристофер Мак. Хотя его имени не было в моем списке фотографов. Он улыбнулся, склонив голову набок. Это не укрылось от внимания Бриджет.

– Так ты его знаешь, – она сбросила жакет и осталась в облегающем платье. – Кто это? Правда, он похож на Джорджа?

– Джорджа Уолша? Ты чего?

– Нет, – она рассмеялась. – Джорджа Харрисона. Из «битлов».

– О, – сказала я, опустив взгляд в планшет. – Из-за волос.

– Ну, не стой ты так. Познакомь нас.

Вот так Бриджет дала мне повод подойти к нему.

– Кристофер, привет. Может, ты меня не помнишь, но…

– Элис. Конечно. Я надеялся увидеть тебя здесь.

Он пожал мне руку, откинув голову назад, чтобы смахнуть челку, но она тут же упала обратно.

Бриджет прокашлялась, напоминая о себе.

– О, а это Бриджет.

Она улыбнулась, пожала ему руку и не выпускала полминуты.

– Элейн вчера говорила с Дэвидом Брауном, – пояснил тем временем Кристофер. – Он сказал ей, что Хелен набирает команду.

– Я вижу, ты фотограф, – сказала Бриджет, игриво потянув его за ремешок фотоаппарата.

Он улыбнулся ей и снова повернулся ко мне.

– Надеюсь, ничего, что я вот так заявился. Элейн подумала, это хорошая идея – забросить Хелен мое портфолио.

– Ну, – сказала я, всматриваясь в свой список. – У нее довольно плотный график, но я могу попытаться втиснуть тебя.

– Я вот что предлагаю. Мне через полчаса все равно нужно быть на съемке в пригороде. Если не против, я бы просто оставил у тебя папку, чтобы Хелен глянула, когда найдется время.

– Ты бы лучше…

– Позволь мне, – Бриджет ухватилась за его папку, не преминув прильнуть к нему. – Я отнесу на твой стол, Эли, – она отошла на несколько шагов и обернулась через плечо. – Рада знакомству, Кристофер.

Он кивнул ей, словно не замечая ее отчаянного флирта. Я подумала, что он привык к такому.

– На случай, если Хелен захочет связаться со мной, – сказал он, – в блокноте мой телефон, сзади, – он постучал костяшками по моему планшету. – Рад был снова тебя увидеть, Элис.

Он развернулся и вышел на улицу, а вертушка впустила еще нескольких соискателей.

Я вернулась к работе – отмечать новоприбывших. Я должна была следить, чтобы каждый фотограф и иллюстратор пришел вовремя и записывать их имена и телефоны прежде, чем провожать в зал совещаний, где они для начала встречались с Тони Ласкалой. Хелен доверила ему просматривать их портфолио и отсеивать нежелательных кандидатов, а таких было немало. Просматривать писателей Хелен не поручила никому. Вероятно, она сознавала, что другим было трудно понять, что именно она ищет. В любом случае, авторов она отсеивала с поразительной скоростью. Они выходили из ее кабинета, едва я успевала записать их.

В какой-то момент я встретила молодую репортершу-фрилансера из «Нью-Йорк пост» по имени Нора Эфрон. У нее были темные волосы, целая копна волос, да такая плотная, что в ширину казалась не меньше, чем в высоту.

– Ого, – сказала она мне, улыбнувшись во весь рот, – теперь понятно, почему мне удалось сейчас присесть в подземке. Весь Манхэттен здесь. Что вы раздаете?

К нам наклонилась миниатюрная блондинка:

– Такого столпотворения не было с тех пор, как Винтер-Гарден[5] искал актрису на «Смешную девчонку».

Блондинку звали Джудит Кранц, и у нее была папка с вырезками из «Домашнего журнала леди» и «Макколла».

Через пару часов, когда народу чуть поубавилось и нежелательные соискатели были отсеяны, Хелен пригласила к себе в кабинет Нору, Джудит и третьего автора, Лин Торнабен.

Я как раз вернулась за свой стол, когда появилась Бриджет с портфолио Кристофера в руках.

– Думаю, у него есть девушка.

Она прислонила папку к моему столу, нахмурившись.

– И что навело тебя на эту мысль?

Я взяла папку и, расстегнув молнию, положила на стол.

– В конце там много фотографий… одной девушки.

– Хм-м-м.

– Очень жаль, – сказала она, – потому что он лапочка.

Когда Бриджет села за свой стол, я просмотрела портфолио Кристофера. На каждой странице был прозрачный пластиковый клапан, защищавший фотографии и бликующий на свету. На первых фотографиях были разные продукты и печатная реклама, в основном, элитных аксессуаров: шарф «Эрмес», ремень «Гуччи», двухцветные туфли «Сити клаб» и пара солнечных очков «Шанель». Было и несколько портретов писателей, которых я не знала.

Все работы отличала ясность и хорошая композиция, но в полную силу талант Кристофера раскрывался ближе к концу портфолио. Это были фотографии одной знойной красавицы; она позировала голой выше пояса, расчетливо закрывая грудь руками, а по плечам ее разливался свет. Эта модель занимала не меньше половины всего портфолио.

Неудивительно, что Бриджет посчитала ее его девушкой. Я принялась внимательно рассматривать все фотографии, аккуратно переворачивая страницы. Все были черно-белыми, каждую отличал стиль и мастерство. Кристофер так умел поймать свет, что казалось, он перетекает по плечам и лицу модели. В этих фотографиях была глубина. Они были живыми. Мне захотелось узнать его секреты, его трюки. Я бы что угодно отдала, чтобы делать такие снимки.

Я ничуть не сомневалась, что Хелен проникнется этим портфолио не меньше меня. Тони Ласкала, определенно, проникся. Но ей, возможно, помешало то, что последние три дня она провела в сплошных собеседованиях. К концу недели, когда у нее дошли руки до портфолио Кристофера, ее глаза уже замылились. Она закрыла его папку и передвинула мне по столу.

– Ну как? – спросила я, застегивая молнию.

– Не думаешь, что мы уже укомплектованы? – спросила она. – Я-то точно. Но в нем что-то есть. Пожалуй, возьмем его на заметку. На всякий случай.

Позже в тот же день я встретила Кристофера в вестибюле, когда он пришел за своим портфолио. На нем были темные брюки и вязаный свитер, волосы взлохмачены, щеки порозовели.

– Извини, – сказала я, вручая ему папку. – Она сказала, если что-то нарисуется, она позвонит тебе.

– Да ничего. Все равно ближайшие три недели я загружен под завязку.

Он улыбнулся, и я заметила, что один из его верхних клыков слегка выдается вперед. Это был единственный изъян в его внешности.

– Так, – сказал он, – Элейн мне сказала, ты фотограф.

– Начинающий фотограф, – поправила я его.

Не знаю, почему, но, с одной стороны, мне ужасно хотелось говорить с ним о фотографии, а с другой мне было неловко обсуждать с ним мою работу.

– Если не возражаешь, – сказал он, – Элейн просила, чтобы я взял тебя под крыло, обучил основам.

– Правда?

– Как смотришь насчет того, чтобы приехать на этой неделе на одну из моих съемок?

– Ты серьезно? – сказала я, не скрывая восторга. – Да.

– Это просто портреты, – он явно не хотел, чтобы у меня были завышенные ожидания. – Ничего особенного, но я тебя приглашаю. Если хочешь.

– Да, – повторила я, стараясь сохранять спокойствие. – С радостью.

– Ну, значит, хорошо, – он кивнул. – Давай в субботу утром. Мы начнем около десяти. Это натурная съемка, в Центральном парке, у Горбатого моста.

* * *

Через пять минут после того, как ушел Кристофер, началось издательское совещание, на котором были Нора, Джудит и Лин, а также кое-кто из сотрудников Хелен. Меня она тоже попросила присутствовать и делать заметки. Она настояла, чтобы все собрались у нее в кабинете, несмотря на то, что конференц-зал был свободен.

Хелен встречала всех в дверях, радушно раскрывая объятия и говоря:

– Всем добро пожаловать. Входите в мой салон.

И в самом деле, кабинет ее больше напоминал дамский салон, чем офис большой начальницы. Казалось, дня не проходило, чтобы она не украсила интерьер какой-нибудь красивой безделушкой. За месяц, что Хелен была в этой должности, кабинет заполонили мягкие игрушки, ароматические свечи и всевозможные аксессуары леопардовой расцветки. Сама она сидела в своем креслице, сбросив туфли «Роже Вивье» с массивными медными пряжками и подвернув под себя ноги. В руках она сжимала декоративную подушку с вышитыми словами: «Я не спорю, просто объясняю, почему я права». Единственными мужчинами на совещании были Билл Гай, Джордж Уолш и новый сотрудник Хелен, Уолтер Мид. Это был первый день Уолтера, и вся женская половина поедала глазами его темную густую шевелюру, щеки с ямочками и безупречную улыбку. А я сидела и думала: «Ох, как они расстроятся, когда узнают, что он гомосексуал». Уолтер этого не скрывал и не стыдился. Ему нравилось быть тем, кто он есть.

После того, как Хелен представила всем своих новых сотрудников – Уолтера, Нору, Джудит и Лин – она перешла к делу и принялась выдавать идеи для статей с пулеметной скоростью, так что мои навыки скорописи трещали по швам.

– Думаю, на обложку нужно что-то существенное, – сказала она. – Что-нибудь вроде: «Когда можно спать с бывшим твоей подруги».

Я огляделась, внутренне сжавшись. Про Хелен одно можно было сказать наверняка: когда она была в ударе, она била в самое яблочко, когда же она была не в ударе, она не попадала и в «молоко».

– И когда же это можно? – спросила Нора.

– Ну, – сказала Хелен с кокетливой улыбкой, – уверена, мы сумеем найти смягчающие обстоятельства. Или как насчет: «Десять способов обеспечить второе свидание», – прежде, чем кто-нибудь попросил ее раскрыть эту тему, она сказала: – Или так: «Десять способов заставить его сходить по тебе с ума». Вы меня поняли.

– Честно, – сказал Джордж, стряхивая пепел с сигареты, – я задаюсь вопросом, зачем здесь все эти авторы. Редколлегия предлагает темы статей, а вы утверждаете их. Не наоборот.

– Но так ведь гораздо прикольней, – сказала Хелен и отпила кофе, отмахнувшись от Джорджа, словно от комара. – В общем, говорите, кто что думает! Смерть как хочу услышать ваши идеи.

Джордж надулся, щеки его побагровели.

– Я, во всяком случае, – сказала Нора, – с радостью вышла бы поснимать на Парк-авеню. Я про этих светских львиц, обедающих в платьях от «Шанель» за сотню долларов. Думаю, все мы, плебейки, от них без ума.

О, да, Хелен одобрила эту идею.

– Элис, ты все записываешь?

Я заверила ее, что да, фиксируя во всех подробностях план Норы, как выставить на посмешище миссис Вандербильт и миссис Рокфеллер, а заодно весь высший свет Манхэттена.

Джордж сидел в стороне, ерзая в кресле, то и дело складывая и перекладывая руки, а затем и ноги. Он выкурил две сигареты подряд и после того, как Хелен подкинула еще пару идей («Когда надо имитировать оргазм» и «Как быть его сладкой киской»), он больше не смог сдерживаться.

– Могу я предложить что-то более существенное?

– К чему, Джордж? Разве может быть что-то более существенное для моих девушек, чем уяснить, как приводить мужчин в экстаз? Не говори мне, что твоя жена не мечтает применить к тебе свои чары.

Уолтер Мид рассмеялся, а за ним Нора, Джудит и Лин. Заручившись поддержкой своих новых рекрутов, Хелен, в кои-то веки, получила сторонников, и я почуяла, как старая гвардия сдает позиции. Даже Лиз Смит и Бобби Эшли смеялись с остальными.

– Ну, ладно, – сказал Джордж, пытаясь вставить слово, – как насчет чего-то более приличного?

– Хочешь сказать, затхлого, – Хелен улыбнулась, чуть оскалившись. – Не будь таким занудой, Джордж.

Наконец, заговорил Билл Гай, за все время не сказавший и двух слов. Это был привлекательный мужчина средних лет, с тщательно уложенными русыми волосами. Он говорил как хорошо воспитанный южный джентльмен, кем и являлся.

– Полагаю, вы еще не уделяли внимания книжному разделу, не так ли, Хелен? – теперь, когда Джордж был ведущим редактором, Билл взял на себя прежнюю роль Джорджа, став книжным редактором. – Я надеялся разместить статью о новой биографии принца Али-Хана.

– У-у, – у Хелен загорелись глаза.

– Это мне нравится, – сказал Уолтер.

– Мне тоже, – сказала Хелен. – Принц Али-Хан переспал с половиной Голливуда. И это до, во время и после женитьбы на Рите Хейворт. О, потрясающе. Да, идеально, Билл. Просто идеально. Вот видите – это как раз то, о чем я говорю. Назовем это «Величайший любовник в мире».

– О, нет, Хелен, – Билл так решительно качнул головой, что его щеки заходили ходуном. – Я совсем не это предлагал.

– О, я знаю, но разве это не настоящая бомба? Помните, Билл, главное – дразнить читателя.

Глава одиннадцатая

Утром в субботу мы с Труди позавтракали в лексингтонской кондитерской. Это с некоторых пор вошло у нас в обычай: мы завтракали там, потом она шла в «Бергдорф» на работу, а я – в прачечную, бакалейную и по другим делам. Но в ту субботу я направилась на фотосессию Кристофера Мака. Пока мы с Труди сидели за бездонными чашками кофе и особыми омлетами, она нарисовала мне на салфетке карту Центрального парка, указав стрелочками, как пройти к Горбатому мосту.

Выйдя из кондитерской, я направилась в парк и вошла в него, согласно указанию Труди, с 74-й улицы. Погода была солнечной, но ветреной, деревья шелестели, почки должны были вот-вот распуститься. Я поглубже засунула руки в карманы и направилась к западу от фонтана Бетесда, пока не увидела Горбатый мост. Чем ближе я подходила к нему, тем волшебнее он казался: изысканная конструкция из чугуна, шестидесяти футов в длину, перекидывалась дугой через озеро. Мне сразу захотелось побывать здесь летом, когда будут цвести все деревья и цветы вокруг.

На дальней стороне моста я заметила Кристофера – в линялых джинсах, синем бушлате и темных очках. С ним была женщина, державшая бумажный стаканчик кофе. Я подошла поближе, и он увидел меня и помахал. Тогда я узнала в женщине ту самую модель из его портфолио.

– Ты выбралась, – сказал Кристофер. – Элис, это Дафна.

– Приветик.

Она улыбнулась и взмахнула рукой, отпила кофе и отдала стаканчик Кристоферу.

Один стаканчик на двоих.

Не прошло и полминуты (даже меньше, когда она сказала: «Спасибо, малыш»), как я поняла, что Бриджет была права. Дафна была его подружкой. Они определенно были вместе. И они отлично смотрелись: оба высокие, подтянутые и сексуальные – просто картинка.

И хотя я считала Кристофера привлекательным, честно сказать, мне полегчало, когда я узнала, что он уже занят. Это означало, что я могу определить его в ту же категорию, что женатых и гомосексуалов – «забудь и думать». Иначе я бы не сумела по-хорошему сосредоточиться, как хотела, на фотографии и усвоить все возможное.

– Рад, что решила прийти, – сказал Кристофер.

Он присел и раскрыл сумку, и я увидела три объектива, лежавшие в серых поролоновых выемках.

– Я не могла пропустить такое.

Он поднял взгляд, и хотя я не видела его глаз за очками, но его губы чуть изогнулись.

– Дафна только что подписала контакт с Эйлин Форд, – сказал он, ставя штатив и устанавливая аппарат. – Им нужны простые снимки с ней, на природе.

Я взглянула на Дафну, стоявшую на мосту в плаще с поднятым воротником, засунув руки в карманы; ветер перебирал ее длинные русые волосы.

– Она так прекрасна.

Он широко улыбнулся, с гордым видом, словно мой комплимент касался и его, счастливчика, заполучившего такую девушку.

Я стояла в стороне, пока он подбирал позу для Дафны, убирая волосы с ее лица. Такое легкое движение, но я почувствовала его с расстояния в шесть футов. Он вернулся к штативу и, взглянув на экспонометр, прикрутил телеобъектив и начал снимать при естественном свете, давая Дафне указания, вроде: «Чуть правее… Улыбочку, вот так… Теперь взгляд прямо сюда…» Одну руку он держал в воздухе, а другой щелкал затвором.

Сделав еще несколько снимков, он остановился и подошел к ней, поправил ей воротник, погладив пальцами по шее. Истратив всю пленку, он достал из сумки отражатель и обратился ко мне.

– Мне бы не помешала лишняя пара рук, если ты не против.

– Конечно, просто скажи, что делать.

Он вручил мне отражатель со словами:

– Хочу получить рассеянный свет. Просто держи это вот так, – он показал, направив мою руку. – Так мы смягчим тени.

Я держала отражатель так ровно, как могла, пока он делал один за другим не меньше десятка снимков.

– Элис, – позвал он меня, – подойди взглянуть.

– Можно?

Он взял у меня отражатель и отошел в сторону, освободив место у штатива. Я заглянула в видоискатель, а Кристофер настраивал объектив.

– Видишь? – сказал он. – Теперь смотри, что будет, если сделать вот так.

Он чуть повернул отражатель, и все тени смягчились, меняя впечатление от картины.

– Это поразительно, – сказала я, не отводя взгляда от видоискателя.

Ветер усилился, и я подумала, что съемку придется отложить, но Кристофер наоборот обрадовался, решив заснять разметавшиеся по лицу волосы Дафны, пусть они и размазывали помаду по ее бледной коже. Он снял аппарат со штатива, перегнулся через поручень моста и сделал серию снимков. Налетел холодный порыв ветра, я застегнула пальто и стала топать на месте, чтобы согреться. Дафна, должно быть, замерзала, стоя на мосту, но продолжала поворачиваться и так и эдак, наклоняя голову и надувая полные губы, пока Кристофер работал с аппаратом.

В какой-то момент он скинул свой бушлат.

– Подержишь, пожалуйста?

Оставшись в футболке, с гусиной кожей на руках, он забрался на перила моста для нужного ракурса. Одно неверное движение – и он мог оступиться и упасть, но это, похоже, не волновало его. Он был намерен получить нужный снимок. Он подался вперед, и футболка задралась, открыв полоску бледной кожи под самым пупком. Отщелкав всю пленку, он спрыгнул с перил и сказал, что все готово.

Дафна обхватила его за талию, прильнула к нему и поцеловала в губы.

– Спасибо, малыш.

Я подумала, давно ли они вместе, продолжает ли она испытывать трепет от его прикосновений или уже привыкла. Я помнила, как меня словно пронзила молния, когда Майкл впервые коснулся моих пальцев и когда он наконец поцеловал меня – по-настоящему поцеловал. В этом была такая новизна и страсть, но со временем яркость ощущений сгладилась, сменившись чем-то более важным и глубоким. Или я так считала. Просто мне, в отличие от Майкла, не требовалась яркость для любви. В числе прочих вещей, которых я еще не понимала, я совершила ошибку, став для него слишком привычной.

Мы с Дафной болтали, пока Кристофер складывал оборудование и отражатель и убирал все в сумку вместе с объективами. Он поднял сумку, сунул под мышку штатив и умудрился при этом взять Дафну за руку. На выходе из парка они позвали меня выпить кофе. Я попробовала отказаться, чувствуя себя третьей лишней, но Кристофер настоял.

Мы пришли в живописное местечко на углу Западной 72-й и Западного Центрального парка, напоминавшее европейское кафе, с окнами до пола по фасаду и стеклянным шкафом с выпечкой, канноли, ругелахами и прочими лакомствами. Там было тепло и уютно, пахло свежим кофе и домашним хлебом. Мягко играла французская музыка.

Мы заняли столик в углу; Кристофер с Дафной по одну сторону, я – по другую. Он приобнял ее за плечи, словно желая согреть, а она что-то искала в своей сумочке.

– Закажи мне эспрессо, хорошо? – сказала она, вставая, с монетой в руке. – Нужно быстро позвонить.

Мы заказали кофе и стали говорить о технике сегодняшней съемки. Рука Кристофера по-прежнему лежала на спинке соседнего стула, словно там была Дафна; так человек, лишившийся конечности, продолжает чувствовать ее.

– Кто привил тебе интерес к фотографии? – спросил он.

– Мама. Она не работала фотографом, ничего такого, но любила снимать. Или, скорее, собирать фотографии. Словно коллекционировала воспоминания.

– Не припомню, когда я последний раз снимал для себя, – сказал он с улыбкой. – Что-то личное.

Он взглянул в дальний конец зала, где Дафна прижимала к уху трубку, прислонясь к стене, и кивала, а пальцы ее ощупывали наборный диск.

– А ты как к этому пришел? – спросила я. – Как начал заниматься фотографией?

– Даже не думаю, что это был кто-то или что-то конкретное, – сказал он. – Наверно, в основном, от скуки или одиночества. В детстве я мало с кем общался. Такой недотепа, почти все время был один. Как-то не по себе было с другими людьми. Мне больше нравилось смотреть на них, чем общаться, – он хохотнул. – Помню, у папы была камера. Старая «Яшика». Однажды я нашел ее в недрах шкафа. Сам освоил, и как только врубился, я словно обрел лучшего друга. Словно она заполнила всю пустоту. Мне больше не было так одиноко. Наверно, я говорю странные вещи?

– Нет. Правда, вовсе нет.

Он посмотрел на меня с любопытством и достал сигарету.

– Давай дальше, – сказал он.

Мне не хотелось говорить о смерти мамы, так что я умолчала об этом.

– Когда я подросла, кое-что случилось, и я поняла, как все вокруг непостоянно и скоротечно. И как раз мамин фотоаппарат, которым я стала снимать, стал моим способом ловить мгновения. Сохранять людей и вещи, не давая им ускользнуть из памяти.

Я хотела сказать больше, но вернулась Дафна.

– Ужас, как не хочется, – сказала она. – Гэри просит, чтобы я приехала, посмотреть сценарий. Надо сейчас ехать к нему, – она повернулась ко мне. – Приятно было познакомиться.

– Тогда увидимся дома? – сказал он.

Дома. Они живут вместе.

– Дафна хочет быть актрисой, – объяснил он, когда она ушла.

– Надо же.

– Гэри – ее агент. Не слишком одаренный. Молодой, только начинает, но пытается устроить ей какие-нибудь пробы, – он кивнул и достал сигарету. – Думаю, ее ждет масса работы от «Агентства Форда». У нее хорошая внешность, заметила? Свежая. Нетипичная, – он закурил и положил сигарету на пепельницу, так что от нее потянулась лента дыма. – Дафна такая, – он поднял руку, словно ища нужное слово, – такая естественная перед камерой.

– Давно вы вместе? – спросила я.

– Два года. С перерывами – три. А хотя нет, пока только два. Мы познакомились сразу, как она приехала в город. Из Монреаля. Я без ума от девушки, говорящей по-французски.

Он улыбнулся, и я уверилась, что вижу влюбленного человека. Это чувствовалось по тому, как он говорил о ней, как смотрел на нее, когда она говорила по телефону. Он никогда не обидит ее, никогда не бросит. Он был предан ей. И это очаровало меня. В них было что-то особенное. Они казались идеальной парой. Это вернуло мне веру в то, что такие отношения действительно существуют.

Когда Дафна ушла, мы с Кристофером продолжили говорить о фотографии, и я рассказала ему, какое вдохновение испытала, приехав в Нью-Йорк.

– У меня просто глаза разбегаются.

– Это да, – сказал он. – Кажется, слишком много всего. Столько материала. Но штука в том, что мы оба можем смотреть на что-то, но в итоге сделать две совершенно разные фотографии, потому что твой глаз заметит одно, а мой – что-то другое. Мы, фотографы, не создаем ничего из воздуха, как писатели, или музыканты, или художники. Мы делаем искусство из того, что уже есть. Мы, можно сказать, крадем из того, что уже существует, и через это выражаем себя. Так что, по большому счету, все, что тебе нужно, это понять, что ты хочешь сказать, и заточиться на это. Выбрать нужный объектив, обрезать лишнее…

Мы проговорили еще где-то полчаса: о композиции, негативном пространстве и способах манипуляции с изображением. Я ни с кем еще не говорила на такие темы. Это был язык фотографии, и мне все было мало.

– Так как бы ты назвала свой стиль? – спросил он.

– Я? Мой? – никто еще не задавал мне подобного вопроса, никто не видел во мне фотографа; я испытала приятное и непривычное чувство. – Ой, даже не знаю. В последнее время я, вроде, снимаю всякие странные вещи, вроде уличных торговцев и случайных людей в подземке. Горы мусора.

– Это здорово. Значит, развиваешь глаз. Тебе надо периодически показывать мне свою работу.

Я покачала головой.

– Она недостаточно хороша, чтобы ее показывать.

– Тебе нужно переступить через это. Знаешь, критика может быть на пользу.

– Я просто не совсем еще готова.

– Окей, ладно. Пока сниму тебя с крючка. На время.

Мы еще поговорили, допивая кофе, и вышли из кафе. Я поблагодарила Кристофера, что разрешил мне побыть у него на подхвате.

– В другой раз приноси свой фотоаппарат, – сказал он.

– Другой раз?

– Ну да, будет прикольно. Позвони мне. Просто пошатаемся где-нибудь, поснимаем. Покажу тебе пару приемчиков.

Мы попрощались, и, когда он скрылся за углом, я почувствовала себя невесомой. Кристофер Мак стал моим наставником. Мне хотелось прибежать домой, схватить фотоаппарат и выбежать снимать, но у меня кончилась пленка, и нужно было ждать до зарплаты.

Так что я стояла на тротуаре, и меня распирала нерастраченная энергия. Я не представляла, чем еще занять остаток дня. И вот тогда я подумала про Эрика. Я почти не видела моего донжуана на той неделе, и он не звонил. Я не знала, позовет ли он меня еще раз, но, побывав в компании этой идеальной парочки, я снова вспомнила страстные поцелуи Эрика, и мне опять захотелось увидеться с ним.

Глава двенадцатая

Хелен только вернулась с совещания за завтраком и попросила меня сходить с ней к стене. Она имела в виду заднюю стену художественного отдела, к которой крепили кнопками графический план. Теперь мы уже доподлинно знали, что представляет собой графический план: редакционный монтаж рекламных полос, наглядно показывающий, что где размещается. Перед нами раскинулся план июльского номера, страница за страницей, разворот за разворотом, с условными обозначениями П. С., или Передней секции, и З. С., или Задней Секции. Между которыми располагался ряд страниц, как пустых, так и размеченных под «Рек. Пирекс», «Рек. Мистер Клин», «Рек. Гербер Купон», две страницы на книжные обзоры и полторы – на кино-обзоры.

Графический план менялся день ото дня. Хелен, к примеру, резервировала три страницы под статью на тему «Как сделать свою спальню сексуальней», а кто-нибудь из «Хёрста» вычеркивал ее. Тем утром я заметила, что добавилось несколько новых страниц. Три страницы были отведены под статью, озаглавленную «Ты тоже можешь быть ведьмой», одна страница – под материал «Помада говорит», и еще четыре разворота – под «Али-Хана, Величайшего Любовника в Мире».

Хелен осматривала страницу за страницей, а я ее сопровождала. Она зачеркнула вопросительный знак, поставленный кем-то рядом с заголовком про Али-Хана. На обложке не было ничего, кроме больших букв «НБ», то есть «на будущее». Внутри первой страницы обложки значилось: «Рек. Система Белл». На всю полосу.

Хелен подалась вперед и написала заголовок будущей статьи, которую она получила от Дорис Лилли, по дружбе: «Как выйти замуж за миллионера». Также по дружбе она получила статью о любовнице Пикассо и умоляла Жаклин Сьюзан тоже что-нибудь предоставить.

– Не представляю, чтобы Джеки не пришла мне на помощь, – сказала Хелен.

Они обе работали в «Бернард Гайс», и книга Сьюзан, под редакцией Элейн Слоун, о старлетках подсевших на амфетамин и барбитураты, готовилась к печати.

– Для нее это будет прекрасная предварительная реклама.

Хелен сделала еще несколько замечаний о статьях и колонках, которые хотела включить в номер. Мы отошли подальше и молча осмотрели план. Страница за страницей, июль понемногу обретал форму, словно подрезанное комнатное растение.

Едва мы вернулись из художественного отдела, как прибежал Айра Лансинг и ворвался в кабинет Хелен прежде, чем я успела доложить о нем. Я вошла вслед за ним и извинилась перед ней.

– У нас серьезная проблема, Хелен.

– Пожалуйста, – сказала она, полулежа на софе, – входи, Айра. И ты, Элис. Входите и закройте дверь. Ни к чему полошить остальных.

Я сделала, как она сказала, и прислонилась спиной к двери, а Айра сел напротив Хелен, поставив стул задом наперед.

– Надеюсь, ты собой гордишься. Благодаря тебе, судьба журнала под угрозой.

У Хелен в руках была рукопись, которую она правила карандашом.

– Давай-ка, Айра, сделай глубокий вдох и рассказывай мне, в чем ты видишь проблему.

Она словно говорила с ребенком, ободравшим коленку.

– Я скажу тебе, в чем проблема. «Памперс» и «Мистер Клин» убирают свою рекламу из июльского номера. «Проктер и Гэмбл» пронюхали о статьях, намеченных на июль, и тоже пошли на попятную.

Она отложила рукопись с ошарашенным видом.

– Каким же образом они пронюхали об этом?

Я задавала себе тот же вопрос.

– Кто-то там, – он указал на дверь, – растрепал. Я только что говорил с «П. и Г.», и они не в восторге. Как и я.

– Кто мог сделать такое? – спросила она, садясь прямо и поправляя браслеты.

– Откуда мне знать, черт возьми? Но я тебе вот что скажу: лучше научись обращаться со своими сотрудниками. Чтобы они не трепали языком. «П. и Г.» – солидная компания. Они не хотят, чтобы их продукция связывалась у людей с сексом и всякими сплетнями. Остается надеяться, что никто не звякнет в «Суонсон». Они планируют дать рекламу на всю полосу.

– О, Айра, расслабься, – Хелен встала на ноги, прошла к столу и взяла сигарету. – Это не единственные рекламодатели на земле.

– На случай, если ты не знала, – сказал он, – эти рекламодатели держат журнал на плаву. Ты теряешь деньги за эту публикацию, не успев выпустить свой первый номер.

– Все равно эти рекламодатели не годились для нового «Космо», – сказала она, щелкнув настольной зажигалкой и выпустив облако дыма в сторону окна. – Мы должны быть с ними так же избирательны, как и с содержимым самого журнала. Моим девушкам нет дела до подгузников и мытья пола на кухне. И они уж точно не собираются плюхаться на диван и лопать полуфабрикаты перед телеком, – она выпустила еще дыму. – Серьезно, Айра, – она покачала головой, – «Памперс»? «Мистер Клин»? «Суонсон»? Это не сексуально.

– Чхал я на сексуальность. Этому журналы нужны рекламодатели, и нас, между прочим, все устраивало. Благодаря твоим блестящим идеям, ты только что сократила прибыль примерно на треть.

– Мы все вернем.

– И каким же это образом? – в его глазах читалась паника. – У меня с этими людьми давние связи. Они очень разочарованы. Не думаю, что есть какой-то способ заставить их передумать.

– О, Айра, пусть уходят. Все в порядке. Рекламодателей можно найти покрупней и получше.

– Понятно. Вот так просто, да? – он встал, руки в боки. – У меня два года ушло, чтобы завоевать доверие этих компаний. Издатели неспроста не суют в это нос. Часы тикают, и журнал не успеет заполучить себе нового рекламодателя к июлю.

Хелен приблизилась к нему парящей походкой и сняла с его рукава воображаемую пылинку.

– Если ты не можешь найти правильных рекламодателей этому журналу, значит, найду я.

– Ты так самоуверенна, да?

– Вообще-то, нет, ничуть, – она улыбнулась такой лучезарной улыбкой, словно ничто в целом мире ее не заботило. – Вовсе нет. И не проходит ни дня, чтобы ты со своими коллегами не напомнил мне, что я ничего в этом не смыслю. Но я не собираюсь поднять лапки и сдаться. Если ты не можешь найти новых рекламодателей, найду я.

– Удачи, Хелен. Это не так просто. А теперь, если позволишь, я собираюсь позвонить в «Товары для дома» и убедиться, что они оставят нам рекламу «Препарата Г».

– От геморроя? – Хелен покачала головой. – Я не собираюсь рекламировать в «Космо» крем от геморроя. Единственное, для чего хорош «Препарат Г», это убирать мешки под глазами.

Я все так же стояла перед дверью, когда Айра направился в мою сторону. Я посторонилась, он распахнул дверь и был таков.

Я не сомневалась, что Хелен сейчас ударится в слезы, но вместо этого она затянулась сигаретой, погрузившись в свои мысли, и сказала:

– Вызови мне Уолтера Мида. И принеси мою картотеку. О, и сделай одолжение, зарезервируй приватный обеденный зал на четверг. В полдень, в «Джек и Чарли, 21».

* * *

Несмотря на мораторий на дорогие обеды, Хелен накрыла щедрый стол для сливок общества с Мэдисон-авеню в знаменитом клубе «21». Хелен с Уолтером прошлись по своим контактам из мира рекламы и пригласили ответственных лиц из «Макс Фактора», «Палмолив», «Шанель», «Мэйбеллин» и «Клэйрол», а также главных управленцев из «ББДО», «ДДБ» и «Макканн-Эриксон», вместе с самим Дэвидом Огилви. Так было положено начало легендарным еженедельным обедам Хелен в клубе «21».

Я в тот день была рядом с ней, как и почти на всех совещаниях, всегда готовая делать заметки, оказывать поддержку, выполнять поручения. На входе в ресторан, у самых ворот, нас с Хелен приветствовали непременные статуи жокеев. Я заметила, что Дэвид Браун был уже на месте. Он сидел в баре, за угловым столиком с клетчатой красно-белой скатертью, вместе с еще одним джентльменом, а с потолка над ними свисала всякая всячина: самолетики, мячики, футбольные шлемы, теннисные ракетки, поезда и куклы. Если бы что-то пошло не по плану, я должна была сходить и позвать Дэвида, чтобы он пришел и спас совещание Хелен.

Метрдотель открыл бетонную дверь и провел нас вниз по лестнице, туда, где со времен «сухого закона» располагался секретный винный погреб. Это была симпатичная комната с деревянными винными стеллажами вдоль стен и длинным лакированным столом с золотой эмблемой «21» посередине. Стол был накрыт на двадцать человек, с серебряными приборами, бокалами для красного и белого вина и хрустальными фужерами для воды. Я стала вынимать из своей вместительной сумки блокноты и ручки и раскладывать рядом с тарелками. По углам стояли официанты в смокингах, готовые принять заказ на коктейли и выполнить любое желание Хелен.

Всех гостей она встречала в дверях, в кремовом платье от Нормана Норелла и кофте в тон, элегантно наброшенной на плечи. Что бы она ни делала – пожимала руки, обнимала, подставляла щеку – кофта, словно заколдованная, и не думала соскальзывать. Хелен была знакома со всеми этими мужчинами, поскольку когда-то работала со многими над текстами для их рекламных кампаний.

Я предварительно ознакомилась с биографиями всех гостей и больше всех была заинтригована единственной женщиной в списке – Мэри Уэллс, оказавшейся привлекательной блондинкой, со вкусом одетой в нежно-розовое платье, вероятно, от «Шанель». Она была признанным автором текстов из агентства «Тинкер», родом из Янгстауна в Огайо. Она начала карьеру с текстов для универмага «Маккелви», в который мы ходили с мамой. Мама, вечно недовольная качеством товаров, каждый раз приговаривала: «Вот переедем в Нью-Йорк, будем ходить с тобой в „Сакс“ и „Блумингдэйл“». Но главное, меня воодушевляло уже то, что такого успеха добилась Мэри из Янгстауна. Начинающий фотограф во мне преисполнился надеждой.

Когда всем подали коктейли, Хелен встала во главе стола с бокалом шампанского, которое, как я знала, она не станет пить, из страха превысить ежедневную норму в 1200 калорий. Но бокал в руке добавлял ей торжественности. Как только она произнесла слова приветствия, официанты внесли ведерко из серебра 925-й пробы, полное моллюсков.

– Как вы знаете, – бархатным голосом сказала Хелен, – я только осваиваю новое начинание в должности главного редактора журнала «Космополитен». Это открывает волнующие перспективы для журнала и замечательную возможность для вас. Я знаю, до вас доходят слухи о том, каким станет новый «Космо», так что позвольте мне внести ясность. Начнем с фактов? Что, если я вам скажу, что этот журнал может представлять вашу продукцию двадцати семи миллионам женщин? Таково число читательниц, на которое он претендует. Почти половина из них одиноки, а другая половина – разведенные и вдовы. В общей сложности это дает нам двадцать семь миллионов. Это масса потенциальных клиентов, и я хочу сказать вам, что новый «Космополитен» может донести ваши продукты и услуги до каждой из наших читательниц.

Услышав эти слова, я стала раздавать гостям специальный макет июльского номера, который мы подготовили, несмотря на недовольство Айры Лансинга и кое-кого из людей «Хёрста».

«Это большая ошибка, – сказал Берлин, услышав о намечавшемся обеде. – Нельзя раскрывать свои карты. Мы так не делаем».

Но Хелен все равно поступила по-своему. Она напечатала двадцать макетов июльского номера: предварительные заголовки, вводные строки и несколько заманчивых фотографий. Это должно было дать представление о формате нового «Космо». Раздав все макеты, я снова отошла к двери и слилась с интерьером.

– Теперь вы можете спросить, кто эти двадцать семь миллионов женщин? Кто эта женщина, чье внимание нам нужно? – Хелен улыбнулась, глаза ее загорелись. – Позвольте мне представить вам «девушку в стиле Космо», – на секунду она смолкла, и я осознала, что она показывает в мою сторону. – Элис?

Услышав свое имя, я занервничала, решив, что забыла что-то.

– Подойди сюда, милая.

Она подозвала меня, помахав кончиками пальцев.

Я понятия не имела, зачем понадобилась ей, но быстро сообразила, что нужна ей, как и бокал шампанского у нее в руке, для большего эффекта. Зная Хелен, я не сомневалась, что она действовала по наитию.

– Элис – моя секретарша, а еще она «девушка в стиле Космо». Вы только взгляните на нее.

Все глаза устремились на меня, и я почувствовала, что должна как-то оправдать их ожидания – станцевать чечетку или показать какой-нибудь фокус. Может, от меня ожидалось, что я засверкаю, как рождественская елка? Я не знала. Мне оставалось только улыбаться.

– Она умна, независима, всегда стремится к большему, – сказала Хелен. – Она смелая и дерзкая. Она любит мужчин, как и секс.

Я почувствовала, как по лицу разливается краска, переходя на шею.

Хелен продолжала говорить:

– Средней «девушке в стиле Космо», как и Элис, от восемнадцати до тридцати четырех, и она жаждет вашей продукции. Она сама зарабатывает и стремится взять от жизни больше и лучше. Такой девушке не терпится купить последнюю модель помады и лака для ногтей. Ей не все равно, каким шампунем мыть волосы. Она не ждет, пока мужчина возьмет ее на Гавайи или позволит обкатать новую машину. Да, она хочет путешествовать и водить хороший автомобиль, и все это в стильных туфлях.

К счастью, после этих слов она отпустила меня, и я поспешила вернуться к двери, где стояли навытяжку официанты, сложив руки за спиной.

Хелен продолжала рисовать портрет «девушки в стиле Космо», пока гости ели луковый суп гратен с сыром грюйер, пузырившийся в глиняных горшочках. Сама она не ела супа, только пощипывала лист латука из салатницы. Изысканно сложив пальцы, словно держа чашку чая, она отрывала тончайшие полоски латука и изящным жестом отправляла в рот. Она могла растянуть один лист на три минуты, если не больше. Только Хелен Гёрли Браун могла есть руками в высшем обществе. И в таком ресторане, как «21».

Когда гости разделались с антрекотом и перешли к бренди и сигарам, все были в восторге от нового журнала Хелен. Этот обед обошелся ей в двести семьдесят восемь долларов.

Когда мы вернулись в офис, Айра Лансинг дожидался Хелен, точно тигр в засаде, готовый схватить добычу.

– Как ты смеешь, – сказал он, брызжа слюной, – как ты могла устроить такой обед и не включить меня?

Хелен была невозмутима. Она чуть склонила голову и сказала:

– А что бы ты там делал?

Я не могла не согласиться с ней. Даже если бы она пригласила Айру, я сомневалась, чтобы он мог принести какую-то пользу. И пусть сама я не была в восторге от того, как Хелен меня задействовала, я не могла не признать, что она была на высоте. Это был ее спектакль. Она была звездой и играла блестяще.

– Я не об этом, – сказал Айра. – Как, по-твоему, это выглядит? Я начальник отдела реализации и рекламы.

– И ты мне сказал, что терпишь убытки. Я просто хотела сделать, что в моих силах, чтобы раздобыть новых рекламодателей.

– Но так дела не делаются, Хелен.

– О, я знаю, но мы только что заполучили «Филлип Моррис», «Хелен Рубинштейн», тампоны «Кимберли-Кларк» и «Красотку».

Хелен улыбнулась и прошла в свой кабинет плавной походкой, оставив Айру, лишенного дара речи, стоять в приемной.

Глава тринадцатая

– Ау, киса, где же ты?

Началось утро понедельника, и Хелен только что вернулась от своего психоаналитика. Что-то в ее голосе, всегда таком мягком, выдавало беспокойство.

– Все нормально? – спросила я, прислонившись к дверному косяку.

Хелен сидела на своем любимом месте, на софе, парик чуть съехал. Она потянулась за сигаретой и постучала кончиком по кофейному столику прежде, чем вставить в мундштук и прикурить.

– Войди и закрой дверь, будь добра.

– Я что-то сделала не так? – спросила я, робко приближаясь к ней.

– Ну что ты, – улыбнулась она. – У меня для тебя особое поручение.

– О, особое поручение? – я просияла.

Она передумала и решила поручить мне фотосъемку. Я терпеливо ждала, пока она затягивалась сигаретой и выпускала дым в направлении люстры.

– Мне нужно, чтобы ты пошла и достала мне экземпляр журнала «Плейбой».

– Что?

Будто кто-то разом сбросил стопку книг с верхней полки. Все мое предвкушение рассыпалось в прах. Должно быть, это отразилось у меня на лице.

– Ну-ну, в чем проблема? – спросила Хелен, стряхивая пепел.

– Никакой проблемы.

Я вернулась на рабочее место, чувствуя себя не в своей тарелке. Из всех поручений, что я выполняла для Хелен (покупала носки для ее мужа, забирала парики из салона красоты, покупала ей бакалею и убирала за ее кошками) задание купить журнал «Плейбой» казалось самым несусветным.

Разве хорошая девушка будет смотреть «Плейбой»? Не говоря уж о том, чтобы покупать его.

Я взяла бумажный доллар из мелкой кассы и пошла на угол, к газетной палатке. Утро было мягкое, солнечное. На боковой витрине висели десятки газет на десятках языков, шелестя на легком ветру. Продавец, мужчина средних лет в тюрбане, стоял за раздвижным окошком, запятнанном пальцами. По обеим сторонам от него высились пачки сигарет, леденцы и жвачки. Бросив беглый взгляд, я заметила свежие номера «Эсквайра», «Нэшнл Джиогрэфик», «Мэд», «Главных событий», «Сатудэй-ивнинг-пост». Наверняка имелся и «Плейбой», только убранный подальше от глаз и рук любопытных подростков. Делать нечего, придется обратиться к продавцу.

– «Плейбой», пожалуйста, – сказала я, просовывая доллар в металлический лоток под окошком. – И, будьте добры, положите в пакет.

– Пакета нет, – сказал продавец и бросил в лоток сдачу.

Получив журнал, на обложке которого красовалась женщина с голой спиной, обернутая простыней, я скатала его в тугой цилиндр, чтобы ничего не было видно.

Я проскользнула в кабинет Хелен, отдала ей журнал и, уже дойдя до двери, услышала:

– И еще, Элис…

– Да? – я снова подошла к ее столу.

– Еще одно мизерное одолжение, – она увлеченно шелестела страницами. – Будь лапой и найди мне столько старых номеров, сколько сможешь.

– Старых номеров этого?

– Угу, – она достала ножницы из верхнего ящика и принялась вырезать из журнала полуголых женщин. – И чем раньше, тем лучше. Завтра – крайний срок. Дэвид не держит никаких старых журналов. Говорит, лишний хлам.

– Ну, пожалуй, я могла бы заглянуть в библиотеку и выяснить, нет ли…

– В библиотеку? – она ухмыльнулась и воздела руку с ножницами. – Киса моя, я не планирую возвращать их.

– О. Ясно.

Я вышла из ее кабинета и вернулась к себе за стол с таким ощущением, словно меня проверяют. Я думала обо всех поручениях, что выполняла для Хелен в любое время. Я делала для нее все, что могла, и она сама мне говорила, что я ее балую. Так оно и было. Я забирала за нее одежду из химчистки, не дожидаясь, пока она попросит, бегала к ней домой, заплатить домовладельцу, потому что сама она забыла. Носилась для нее за ланчами, которых она никогда не ела. А иногда и за ужинами. Приносила ей бессчетные чашки кофе и выскакивала под проливной дождь за сигаретами. Заметив, что она опять порвала чулки, я бежала в «Бергдорф» за новыми. Я заботилась, чтобы каждое утро на столе у нее лежали нужные газеты. Я следила, чтобы ей хватало карандашей, которые она ломала, выпуская пар, а потом убирала обломки с пола, чтобы она не споткнулась. Я ограждала ее от телефонных звонков и нежеланных посетителей. Выпроваживала людей из ее кабинета и поминутно следила за ее распорядком дня. Я делала все, чтобы ей не приходилось заботиться ни о чем, кроме своего журнала.

Но что до этих «Плейбоев» – я боялась, что не справлюсь. Мне ужасно не хотелось подвести ее, но я совершенно не представляла, где раздобыть старые номера. Она сказала, что они нужны ей немедленно, а значит, оформлять заказ в издательстве в Чикаго было некогда. В приемных у врачей всегда валялись старые журналы, но не такие. Хорошенько обдумав ситуацию, я поняла, что выручить меня может только один человек.

– Ты читаешь «Плейбой»? – спросила я Эрика даже раньше, чем нам принесли напитки.

Мы сидели бок о бок за барной стойкой «Русской чайной».

– Есть такое. Да, – он вопросительно взглянул на меня. – А что?

– Мне нужны старые номера.

– Стало быть, появился интерес? – он рассмеялся.

Это была наша первая встреча после того вечера, когда мы целовались, а с тех пор прошло больше двух недель. Я хотела проявить выдержку, чтобы он сам подошел ко мне, но мне были нужны эти журналы и, сказать по правде, я была только рада такому предлогу. Я то и дело поглядывала на его губы, вспоминая наши поцелуи, сладость его языка и как он доводил меня до исступления.

Бармен поставил напитки перед нами, и Эрик сразу проглотил оливку.

– И зачем это тебе понадобились мои номера «Плейбоя»?

– Для исследования.

– Кто бы сомневался. А что ты исследуешь?

Я ничего не сказала и отпила мартини, пропуская в горло ледяной джин и придумывая подходящее объяснение.

– Что ж, – сказал он, – если тебе нужно исследование, я с радостью приму в нем участие.

– Очень смешно. Так можешь ты мне дать старые номера?

– А что я получу за это? – он выгнул бровь с намеком, и я не устояла.

– Подожди, увидишь.

– О, правда? – он рассмеялся. – Давай, колись. Это просто такая уловка, чтобы напроситься ко мне в гости?

Я улыбнулась. Между нами множились двусмысленности. Мы смотрели друг на друга, он прижимался ногой к моему бедру, и у меня закипала кровь.

Мы едва пригубили напитки, но Эрик отсчитал пару банкнот и положил на стойку. Я скользнула за ним на заднее сиденье такси, и мы вышли перед зданием со швейцаром на Парк-авеню.

– Добрый вечер, мистер Мастерсон, – кивнул ему швейцар, пропуская нас в мраморный холл.

Апартаменты Эрика располагались на девятнадцатом этаже; воплощение моих фантазий о жизни в Нью-Йорке. Полная противоположность моему жилью. Я бы не удивилась, узнав, что месячная квартплата обходится Эрику в триста пятьдесят долларов. Все в его квартире было по последнему писку моды, с черно-белыми обоями от Орлы Кили и ворсистыми коврами. Картину дополняли софа с прямой спинкой и кресла «Барселона». Также имелись медные подсвечники, портсигары и настольные зажигалки. Все пепельницы были чистыми, нигде ни валяющейся газеты, ни недопитой кружки. Я подумала, что здесь не обходится без домработницы, которая каждое утро подбирает с пола его носки и туфли, моет посуду, стирает и прибирается.

Эрик завернул на кухню и возник с серебряным ведерком со льдом.

– Мартини? – спросил он, оглядывая шеренгу бутылок в своем внушительном баре.

– Можно и мартини.

Я уселась на один из черных вращающихся стульев и положила локти на стойку.

Мы выпили по одному мартини прежде, чем он упомянул «Плейбой».

– Они там, в спальне.

Он повел головой, приглашая меня, и я последовала за ним.

Учитывая антураж гостиной, я была готова увидеть круглую кровать с атласными простынями и зеркальный потолок. Но спальня Эрика оказалась совершенно обычной, даже простоватой на общем фоне. В углу стоял телевизор «Магнавокс», широко раскинув усы антенны. Я присела на кровать, так как больше было некуда, положив руки на голубое шенильское покрывало. В комнате легко пахло тальком.

Эрик подошел к шкафу и принес стопку журналов. Было заметно, что их читали и перечитывали – страницы замусолились, уголки загибались. На голом бедре Мисс Январь виднелся круглый след от стакана.

– Видела что-нибудь из этого? – спросил он, отложив стопку в сторону и взяв в руки верхний номер.

Мисс Март являла собой пухлую блондинку в неглиже с таким глубоким декольте, что груди едва не вываливались. Эрик раскрыл журнал на центральном развороте, и Мисс Март предстала перед нами во всем своем великолепии. Я взглянула на ее тело: изгиб талии, полные груди, темный треугольник между ног. Взглянув на Эрика, я отметила, как пульсирует вена у него на шее. Я не думала, что он такой впечатлительный, но себе ничуть не удивилась. Мы сидели и молчали. Казалось, это молчание никогда не кончится.

– Мне на самом деле пора, – сказала я против воли, не желая делать первый шаг.

Он кивнул и едва заметно улыбнулся, как бы говоря, что понимает. Я не ожидала, что такой искушенный Казанова так легко откажется от возможности завалить меня на кровать. Он закрыл журнал, положил в стопку и отнес ее в гостиную.

– Ну, так, – сказал он, словно хватаясь за спасательный круг, и добавил, когда я уже потянулась к сумочке. – Как насчет выпить на посошок?

Не прошло и минуты, как он смешал нам по «гимлету», и мы уселись бок о бок на диван, наслаждаясь видом на город, со всеми этими небоскребами, окна которых отражали свет, мерцая, словно звезды. Ум за разум заходил при мысли, что я сижу в роскошных апартаментах на Парк-авеню, в самом центре всего этого. Эрик открыл коробку на кофейном столике, предложил мне сигарету, взял себе и поднес мне зажигалку в форме глиссера с голубым пламенем.

– Где ты вырос? – спросила я, выдыхая дым, представляя его мальчишкой, скользящим на водных лыжах за катером, идущим по Атлантическому океану.

– Там и сям, – сказал он.

– Ну понятно.

– Здесь, по большей части, – сказал он. – Извини. Я вроде как не люблю говорить о себе.

– При такой установке не так-то просто что-то узнать о человеке, – сказала я. – А твоя семья? Родные?

Возможно, потому, что у меня не осталось никого, кроме отца, я интересовалась семьями других людей. Я заметила, что у Эрика нет никаких фотографий – ничьих портретов на стенах или консолях.

– У меня несколько сводных братьев, пара сводных сестер.

– О, понимаю.

Было ясно, что он не хочет говорить об этом, и я не стала расспрашивать. Становилось понятно, что ничего такого между нами не случится, и это меня смутило. Следовало признать, что я разочарована и слегка сконфужена. Сложно было поверить, что все это время я считывала не те сигналы. Я еще разок затянулась сигаретой, затушила окурок в пепельнице и глотнула коктейля.

– Ну, мне на самом деле пора.

Он кивнул, и я уже собралась вставать, но он протянул ко мне руку и провел по щеке тыльной стороной ладони. Я прильнула к его руке, как котенок. Он встал, и сердце мое забилось быстрее, а затем поднял меня и поцеловал. Обхватив за талию, он повел меня обратно, в спальню.

И стал раздевать меня. Его проворные руки расстегнули лифчик, лямки соскользнули с плеч, и я закрыла груди ладонями.

– Не смущайся, – сказал он. – Ты прекрасна.

Он взял меня за запястья и развел мои руки, оставив меня беззащитной.

– Дай взглянуть на тебя.

Я смотрела, как его взгляд скользит по моей коже, упругой груди, изгибу талии, и чувствовала его восхищение. Я опустила взгляд на свое тело, стараясь увидеть его глазами Эрика. Свет лампы золотил мои формы. Я потянулась к молнии на юбке и расстегнула до самого низа. Мне так хотелось открыть всю себя Эрику. Он опустился передо мной на колени, вжимая губы в мою плоть, а я ерошила его волосы. Все во мне оживало.

После я лежала в его постели, прокручивая в уме произошедшее. Никогда еще я не испытывала ничего подобного. С Майклом мы были первыми друг у друга. Между нами была нежность, но такая робкая. Милая и безыскусная. Лучшее, что я знала – просто быть рядом с ним. Большего я и не хотела. Этого было достаточно. Теперь же все изменилось. Я оказалась с мужчиной, который знал толк в ласках и поцелуях. В отличие от Майкла, Эрик был умелым, даже искусным любовником. Я чуть умом не тронулась, пока он вел меня к пику наслаждения. Содрогаясь в его объятиях, я постигла эту большую тайну. Наконец-то мне открылось, почему секс возводили на такой пьедестал и творили безумства ради него.

Я снова захотела Эрика, но время было уже позднее. Взглянув на будильник на тумбочке, я увидела, что уже почти два часа ночи. Я начала выбираться из постели, но его рука потянула меня назад. Второй раз оказался даже лучше первого, и мне стоило больших усилий встать с постели.

Час спустя, он смотрел, как я одеваюсь; волосы его были взъерошены, на лице проступала щетина.

– Ты уверена, что не хочешь остаться?

О, я хотела, но не могла.

– Мне нужно с утра быть на работе.

– Подожди, я оденусь, вызову тебе такси.

– Да ладно, я сама.

– Ну позволь хотя бы заплатить.

Против этого я возражать не стала, иначе мне пришлось бы идти домой пешком. Когда я обувалась, он сказал:

– Не забудь свои «Плейбои».

– Не забуду.

– Ты ей скажешь, кто их тебе дал?

– Ей?

– Ой, ладно тебе, Элис. Я же знаю, они нужны Хелен.

Теперь я поняла, зачем был нужен «Плейбой». Два дня спустя, по указанию Хелен, я готовилась встретить мистера Хью Хефнера, и вот он вышел из лифта.

Хелен понимала, что «Плейбой» воплощает собой все то, чего не переваривал Хёрст. Больше всего наследники Хёрста боялись, что Хелен превратит «Космополитен» в женский вариант «Плейбоя». Когда она обратилась ко мне с просьбой организовать встречу с мистером Хефнером, я подняла взгляд от блокнота и сказала:

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я зарезервировала столик на ланч в каком-нибудь заведении?

– Ой, прошу тебя, – она закурила и рассмеялась. – Берлин со своими миньонами все равно пронюхают, что я встречалась с Хью. С таким же успехом я могу принять его здесь, у себя в кабинете, и сберечь средства компании, чтобы не оплачивать этот ланч. Особенно после того счета из «21». Фух. К тому же, – добавила она с озорной улыбкой, – мне нравится щекотать Хёрсту нервы. Это лишает их устойчивости и дает мне преимущество.

Хью Хефнер оказался симпатичным мужчиной с квадратной челюстью, выдающимся носом и темной шевелюрой, свисавшей на высокий лоб. Он был учтив и обворожителен, настоящий щеголь в классическом костюме и при галстуке. Он курил трубку, выпуская клубы ароматного дыма.

– Я провожу вас в кабинет миссис Браун, – сказала я. – Следуйте за мной, пожалуйста.

Немало знаменитостей побывало в редакции «Космополитена», особенно после того, как здесь обосновалась Хелен Гёрли Браун. Как-то раз Лорен «Бетти» Бэколл заглянула просто поздороваться. Так же к ней забегали Генри Фонда и Тони Кёртис, и другие звезды, снявшиеся в экранизации «Секса и одинокой девушки». Но визит мистера Хефнера вызвал наибольшее волнение. Все в офисе знали, кто он такой, и даже самые заскорузлые консерваторы провожали его взглядом, так что я словно видела вопросительные знаки у них над головами.

Когда я провела его в кабинет Хелен, она вскочила с софы и обняла его, как старого друга.

– О, Хью, – пропела она, – так рада видеть тебя.

Я принесла им кофе и вышла, закрыв за собой дверь. Они общались несколько часов, и шушуканье сотрудников в коридорах нарастало.

Перед женским туалетом меня подловила Марго.

– Что он здесь делает? – спросила она.

– Я не знаю. Она просто попросила меня организовать встречу.

Я уже хотела идти, но Марго схватила меня за руку и оттащила в сторонку.

– Нет, погоди, это правда?

– Что правда?

– Она собирается превратить «Космополитен» в «Плейбой» для женщин?

– Если ты о том, думает ли она печатать фотографии полуголых мужчин с оттопыренным задом, это вряд ли.

– Я серьезно.

Она заламывала руки, не в силах сдерживать напряжение.

– Почему тебя все это так волнует?

– Да просто, – Марго смолкла и огляделась прежде, чем продолжить. – Я просто не хочу, чтобы ты потеряла работу. А если она попробует копировать «Плейбой», Хёрст уволит ее и тебя вместе с ней.

Я была бы тронута, если бы думала, что она искренне переживает за меня. Но я не доверяла Марго и не осмеливалась ей сказать, что Хелен никогда не уволят, поскольку выкуп ее контракта обойдется Хёрсту в целое состояние.

– Ты слишком волнуешься, – сказала я. – Все будет в порядке. Она знает, что делает.

Я пошла по коридору, думая о том, как Хелен нравится щекотать Хёрсту нервы, и меня радовала мысль, что в этот момент кто-то – вероятно, Джордж – уже докладывает Димсу по телефону о визите Хью Хефнера.

Глава четырнадцатая

Однажды субботним утром, после завтрака с Труди, я вошла к себе в подъезд и остановилась у почтовых ящиков. Открыв свой, я с удивлением обнаружила что-то, помимо счетов.

Я сразу узнала почерк и вскрыла конверт, поднимаясь по лестнице. Оттуда выскользнула новенькая банкнота в двадцать долларов и спланировала мне под ноги. Также в конверте была записка, всего из нескольких слов: «Кажется, ты это обронила». Подписи не было. Но я и так все поняла. Это отец передавал привет. Я подняла банкноту и улыбнулась, предавшись воспоминаниям.

С самого моего детства отец, бывало, доставал четвертак, пятьдесят центов или даже серебряный доллар и вкладывал мне в ладонь со словами: «Кажется, ты это обронила». Это был наш с ним секретик – или я так считала. Может, мама и знала об этом, а может, и нет. Иногда я клала монетку в копилку в виде хрюшки, а иногда просто в карман, чтобы тут же потратить на шоколадку или газировку.

Войдя к себе в квартиру, я позвонила отцу.

– В этом не было необходимости, пап, – сказала я, глядя на его записку.

– Но ты обронила.

Я услышала его смех и шум телевизора или радио задним фоном. Было похоже на матч «Кливлендских индейцев», и я представила отца сидящим в кресле с откидной спинкой, босиком, без шлепанцев. Сколько раз я сидела у него на коленях, а потом, когда была постарше, лежала возле кресла на ковре, подперев голову руками и глядя в телевизор, такая счастливая, хоть и ненавидела бейсбол. Это было счастье такого рода, которое ценишь только задним числом.

– Я решил, тебе не помешает маленькая помощь, – сказал он, – и я знал, что сама ты не попросишь.

– Я в порядке, пап, правда. Но врать не стану, лишняя двадцатка мне не повредит.

– Хорошо. Только не трать на такси или модные рестораны.

– Не буду. Обещаю.

Я улыбнулась, открыла буфет и вздохнула, увидев там только жестянку крекеров и банку арахисового масла. В холодильнике было не сильно гуще.

– Как там Фэй? – спросила я, лишь бы удержать его на проводе.

– Поправляется после простуды, – сказал он. – Погода у нас мешуге[6]. То жарко, то снег валит. А весенние морозы, сама знаешь, хуже всего…

Мы еще поговорили о том о сем, и в общей сложности у меня получилось растянуть разговор на пять минут.

Повесив трубку, я взяла двадцатку и спустилась в аптеку за углом, где купила восемь катушек пленки «Кодак-Три-Икс» на тридцать шесть кадров, обошедшиеся мне в десять долларов. Вернувшись в квартиру, я положила сдачу в банку, где хранила деньги на продукты, достала блокнот с телефонными номерами и позвонила Кристоферу. Я должна была сделать это немедленно, пока не передумала.

– О, Эли, – сказал он. – Какой сюрприз. Рад тебя слышать.

– Я помню, был разговор, чтобы выбраться куда-то вместе, ну, поснимать.

Я стиснула трубку, чувствуя, что принуждаю его к чему-то. Возможно, он сказал это просто из вежливости. А может, вообще забыл, что говорил такое.

– Конечно. Сегодня свободна?

Сегодня! Я взглянула на свое отражение в чайнике. Сегодня?

– Да, идеально. Погода отличная. Может, встретишь меня в Виллидже?

Я повесила трубку, поражаясь, как все просто получилось.

Через двадцать минут я запрыгнула в поезд, а когда прошла через огромную арку Вашингтон-сквера, Кристофер ждал меня под светофором. Волосы его развевались по ветру, на нем была черная футболка и джинсы, на плече висел «Никон». В руке он держал свернутую, точно батон, «Виллидж-войс».

– Готова к уроку фотографии?

– Готова.

Я улыбнулась, подняв мамин фотоаппарат.

Мы прошли мимо стаи голубей и сели на скамейку перед фонтаном, выдававшем ввысь струю, от которой разлетались капли, танцуя на водной поверхности. День был жаркий и прекрасный. Цвели цветы; почки набухали на кустах. На деревьях в отдалении колыхались, точно марево, первые зеленые листочки. Люди катались на великах, другие растянулись на газоне, подложив под голову свитера или куртки, слушая уличных музыкантов, игравших народные песни.

– Ну, посмотрим, что тут у тебя. Можно? – он взялся за ремешок, снимая аппарат у меня с плеча. – Ого, – сказал он, расстегивая чехол. – «Лейка 3С Молли». Какого года? Сорок шестого? Седьмого?

– Сорок пятого. Он был мамин.

– Ого, – повторил Кристофер, глядя на меня через объектив.

Я засмеялась и подняла ладонь, закрывая объектив.

– Ладно тебе, – сказал он, игриво отводя мою руку.

– Мне больше нравится быть за аппаратом, а не перед ним.

– Ну, тогда вперед, – сказал он, вставая со скамейки.

Мы бродили по окрестностям, снимая пожилых мужчин за шахматами, лоточника, жарившего каштаны, с призрачным дымом перед его обветренным лицом.

– Тебе никогда не бывает не по себе оттого, что ты словно шпионишь за кем-то? – спросила я, наводя фокус на музыканта с банджо, склонившегося над футляром, считая выручку. – Ну, знаешь, как бы вторгаешься в личное пространство.

– Самые яркие фотографии всех времен попадают именно в эту категорию. Помнишь то бесподобное фото с моряком, целующим медсестру на Таймс-сквер после войны?

Забавно, что он вспомнил эту фотографию.

– Она всегда напоминает мне родителей. Отец был моряком и встретил маму вскоре после войны.

– Вот видишь? А как насчет фото американских военных, поднимающих флаг над Иводзимой? Или крушение «Гинденбурга»? Такие моменты канули бы в вечность, если бы рядом не оказалось кого-то, вроде нас, с фотоаппаратом.

– Отличный аргумент.

Я улыбнулась, думая о том, что только фотограф может вот так смотреть на мир.

Мы вышли из парка Вашингтон-сквера и пошли по Уэверли-плэйс, снимая все и всех, кто привлекал наше внимание: группу мальчишек на роликовых коньках, кошку, присевшую у двери. Потом мы поменялись аппаратами, и я стала снимать его «Никоном».

– Эй, смотри сюда, – сказал он, остановившись на тротуаре и направив на меня мамин фотоаппарат.

Я повернулась к нему, растопырив пальцы от ушей и высунув язык.

– Отлично. Поймал.

– Хорошо, что это мой аппарат. Могу уничтожить негатив, – поддразнила я его.

– Черт. Плакали мои планы шантажиста.

Мы и не заметили, как настал вечер, пока не отщелкали всю пленку. Я была уверена, что Кристофер даже не представлял, что значил для меня этот день, но он помог мне преодолеть психологический барьер. Когда мы разговаривали у входа в метро, а мимо по лестницам сновали люди, он похвалил мой глаз и указал, над чем надо поработать. Но самое главное – он воспринимал меня всерьез. Впервые с тех пор, как я приехала в город, мечта стать фотографом показалась мне не такой уж заоблачной.

Глава пятнадцатая

Неделю спустя ко мне постучалась Труди и попросила одолжить жидкость для снятия лака. Едва она вошла, как я обратила внимание на ее лицо, и тут уж оставалось только надеяться, что мой голос не выдает моего беспокойства.

– Что случилось? – спросила я, запахивая халат.

У нее на щеках и подбородке виднелись ярко-красные пятна и ранки.

– Ах, это, – она подняла руки к лицу, словно забыла, что с ним что-то не так, пока я ей не напомнила. – Я себе маску сделала.

– Чем? Наждачкой?

– Очень смешно. Обычную маску. Из простокваши, меда и лимонного сока. Она должна была удалить веснушки, но я передержала.

– Чем тебе веснушки помешали? – спросила я, заходя в ванную за жидкостью для снятия лака.

– Ненавижу их.

– Но они такие милые.

– То-то и оно. Меня уже достало быть милой. Я всю жизнь это слышу, и с меня хватит.

– Быть милой не так уж плохо, – сказала я, перебирая в аптечке пузырьки «Анацина», сиропа от кашля и молочка магнезии. – Уверена, уйма женщин хотели бы, чтобы их называли милыми.

Я протянула ей пузырек, и она присела на край кровати.

– Мне просто хочется быть сексуальной и изысканной, для разнообразия. Но это невозможно, пока ты усеяна веснушками.

– Но ты очаровашка, – сказала я и поняла, что она меньше всего хотела это услышать.

Но это была правда, и чем больше она грустнела при мысли о том, какая она очаровашка, тем очаровательней становилась.

Я зашла за шкаф и сбросив халат, накинула платье с голубой вставкой на груди и рукавами-воланами.

– Ух ты, посмотрите на нее, – сказала Труди. – Это новое?

– Сделала себе подарок. Увидела на стойке уценки в «Александре».

Я чуть повернулась, изучая себя в зеркале на дверце шкафа.

– Тебе бы надо заглянуть в «Бергдорф». Нам, продавщицам, делают скидки, ты же знаешь. Я могла бы купить для тебя, а ты бы мне потом вернула.

– Даже с твоей скидкой «Бергдорф» мне не по карману. Мне и это покупать не следовало, – сказала я, думая о том, как распорядилась тем, что оставалось от отцовской двадцатки. – Обошлось мне почти в девять долларов.

– Что ж, выглядишь отпадно. Не знала, что у тебя свидание. С Эриком?

– Да нет. Я не иду на свидание.

Хотя я была бы не прочь.

Прошлой ночью я принимала ванну у него, нежась в ароматной пене, расходившейся волнами от струи горячей воды, а он сидел на краю. Когда ванна наполнилась, Эрик встал и сказал, скинув полотенце:

– Ну-ка, подвинься.

Вода плескалась вокруг нас, выливаясь на кафельный пол, пока мы целовались, и Эрик стал покачивать меня, закинув мои ноги себе за спину. Секс в ванной. О таком я тоже не мечтала. Но Эрик был полон сюрпризов и умел удивить меня.

Мне тоже хотелось сделать ему приятное, поэтому, когда он вытер меня махровым полотенцем со своей монограммой и заключил в объятия, я сказала:

– Давай, ты заглянешь ко мне на ужин завтра? Я бы что-нибудь приготовила.

– Правда? Ты готовишь?

– Ну, не так чтобы, – я пожала плечами. – Но могу.

Он рассмеялся, явно польщенный.

– Это мило. Но, может, лучше я тебя свожу куда-нибудь?

– Ты меня так избалуешь, – сказала я.

– Ну и ладно. Что плохого? Уверен, ты не против «Таверны на лужайке».

– Ух ты.

Мама рассказывала мне об этом ресторане, и мне всегда хотелось побывать там. Я была так рада, что он предложил.

– Только завтра я не смогу.

– О.

Я не знала, что еще сказать и принялась увлеченно тереться полотенцем, а потом подумала – все же хорошо, что Бриджет позвала меня на вечеринку субботним вечером.

– В другой раз, – сказал он. – Обещаю.

Он поцеловал меня в шею и принялся щекотать, так что я против желания засмеялась и стала извиваться, уронив полотенце на влажный пол. Мы снова занялись сексом, и я осталась у него на ночь, а утром в субботу он подал мне в постель глазунью.

– Не идешь на свидание? – сказала Труди. – Но выглядишь ты что надо.

– Спасибо, – я склонила голову и вдела в уши серьги. – Иду на вечеринку.

– О.

Я взглянула в зеркало на Труди. Она казалась чуть обиженной, и я ее понимала. У нас было заведено, что если никто из нас не спешит на свидание или еще какое-то мероприятие, субботний вечер – наш. Мы шли в кино или театр, а могли и разориться на кафе. Труди всегда включала меня в свои планы, и несколько моих первых недель в Нью-Йорке я бы без нее не знала, куда себя деть.

– А хочешь, идем вместе?

– В таком виде? – она указала на свое лицо. – Нет уж. Но спасибо. Я пойду схоронюсь в темноте кинотеатра. Недавно вышла новая картина с Фрэнки Авалоном и Аннетт Фуничелло, – она взглянула в зеркало и отвернулась. – Ты сама добраться сумеешь? – спросила она, зная, что метро все еще сбивало меня с толку, особенно в случае пересадок в вечернее время.

– Бриджет встретит меня на станции «Семьдесят седьмая улица».

Перед выходом я взглянула на Труди и сказала:

– А насчет твоих веснушек – пусть будут. Без них ты была бы не совсем собой. И когда-нибудь какой-нибудь мужчина влюбится в эти веснушки. Помяни мое слово.

Вечеринка была в квартире у Кэти Мерфи, секретарши в журнале «Город и село», жившей на перекрестке 33-й и Мэдисон-авеню. Мы с Бриджет встретились с Марго, Лесли и Пенни на станции метро «Джеральд-сквер» и вместе прошли несколько кварталов. Вечер был по-весеннему прохладным. Казалось, вот-вот пойдет дождь, но нам повезло. Никому не хотелось тащить с собой зонтик, и мы положились на удачу.

Поднимаясь по лестнице, я слышала громыхавшую песню «Я врубаюсь во что-то хорошее» группы «Херман Хермитс». На площадке третьего этажа люди танцевали в дверях и высыпали в прихожую. Заглянув в квартиру, я почувствовала себя так, будто попала на одну из вечеринок Холли Голайтли. В воздухе клубился сигаретный дым, точно туман на Гудзоне. Каждый держал какую-нибудь выпивку: вино, виски, джин или пиво. Очаровательные мужчины и стильные женщины. Какая-то рыжая дама в психоделическом костюме танцевала сама по себе, размахивая сигаретой с дюймом пепла, грозившего свалиться при каждом движении.

Бриджет стала прокладывать путь локтями со словами:

– Вливаемся, девочки. Вон тот парень – кадровик из «Даблдэй».

Мы побросали верхнюю одежду на стул, стоявший вместо вешалки, и ринулись сквозь толпу, шелестя платьями. Я узнала нескольких людей с работы. Лиз Смит, в модном платье с длинной застежкой на пуговицах, разговаривала с Лин Торнабен, опиравшейся на подлокотник занятой софы. На Лин были кюлоты цветочной расцветки и такой же шарф. С ними был Рекс Рид, очаровательный брюнет, хотя не в классическом смысле. Внешность у него была не броской, но запоминающейся. Я вспомнила, что встретила его, как раз когда Хелен его увольняла. Очевидно, он еще не вполне пережил это.

– И как думаете, что она мне говорит? – сказал Рид, стоя на оттоманке, точно оратор, выразительно уперев руки в боки. – Она говорит, что я пишу слюнявую лажу.

– Как это понимать, черт возьми? – спросила Лин со смехом.

– Понятия не имею. Но это еще не все. У нее видете ли хватило наглости сказать мне, что они все еще печатают мои старые обзоры, поскольку вынуждены, а потом… потом она оборачивается и просит об одной услуге напоследок, перед тем, как вышвырнет меня. Она хотела, чтобы я слетал в Лос-Анджелес и взял интервью у какого-то звездного гипнотизера.

– О, нет, – Лиз Смит рассмеялась, закрыв лицо руками. – Хелен на кого только не пыталась повесить статью про этого хиппового гипнотизера.

– Что ж, я сказал ей, что продолжу писать свою слюнявую лажу для других изданий, спасибо большое.

Они смеялись, а мне не хотелось смущать Рекса Рида своим видом. Все же, не стоило секретарше Хелен показываться им на глаза, чтобы они решили, что я ей все передам, так что я отошла подальше.

Поскольку хозяйка вечеринки работала в издании Хёрста, большинство гостей были из журнального бизнеса, но я также заметила книжных издателей, рекламщиков, брокеров и нескольких адвокатов. Один из рекламщиков показывал карточные фокусы – извлекал червонного валета из-за уха девушки.

Я наткнулась на Бриджет, которая попытала удачу с сотрудником «Даблдэй». Она протянула мне бокал чего-то зеленого с crème de mente.

– Работу не дали, – сказала она, чокнувшись со мной бокалом, – но на свидание напросилась, так что это, пожалуй, не полный провал. Я уж надеюсь, стейком он меня угостит. Бог свидетель, ему это по карману.

Вечеринка гудела, часы летели, пластинки менялись, бутылки опустошались, пепельницы переполнялись. Люди приходили и уходили. Какой-то брокер – Рэй кто-то-там – хотел стрельнуть у меня номерок. Он был в жилете ромбиком, но держался скованно, как человек, привыкший к костюму-тройке.

– Или, – сказал он, протягивая мне свою визитку, – вы можете мне позвонить.

Я обвела взглядом публику и обратила внимание на одну пару в соседней комнате. Рэй продолжал что-то говорить, а у меня перехватило дыхание. Я увидела затылок мужчины и нутром узнала его. Секундой позже, словно почувствовав на себе мой взгляд, он медленно повернулся. Это был Эрик. С другой женщиной. Блондинкой. Как раз такой красоткой, какая всегда представлялась мне рядом с ним.

Брокер с неослабным энтузиазмом рассказывал мне о своих апартаментах на Пятой авеню, но я почти не слышала его – сердце мое било в набат. Я была унижена и раздавлена. И винить мне было некого, кроме себя. Чего я еще ожидала? Он ведь донжуан. Он должен встречаться с другими женщинами. И хотя я все время говорила себе, что просто развлекаюсь с Эриком, мое тело считало иначе. Меня так скрутило, что я поняла, как много он для меня значит.

Я не могла отвести глаз от Эрика с его пассией и не знала, хочу я, чтобы он меня увидел, или нет. Блондинка носила золотые наручные часы с бриллиантами на ремешке. Меня вдруг одолело нелепое, нелогичное подозрение, что это его подарок. Может, на день рождения или в честь годовщины? Они смотрелись такой гармоничной парой, словно были созданы друг для друга.

Лицо у меня горело, и я, извинившись, оставила брокера. Я стояла, подпирая книжный стеллаж, бокал у меня в руке стал казаться неожиданно тяжелым, и тут ко мне подошла Бриджет.

– Что-то не так? – спросила она, кладя руку мне на плечо.

Я ничего не сказала, и ее взгляд прошел по комнате в направлении Эрика.

– Эли, ты в порядке?

Я кивнула. Она не знала про нас с Эриком. Никто на работе не знал. Я рассказала только Труди.

– Наверно, просто выпила лишнего.

– Может, тебе воздухом подышать?

Я кивнула и закрыла глаза. Вид этой пары причинял мне мучения.

– Хочешь, выйду с тобой?

– Нет, спасибо. Я буду в порядке.

Я порылась в куче верхней одежды, выудила свою куртку и ушла с вечеринки. На улице я попыталась собраться с мыслями и вспомнить, в какой стороне метро. Накрапывал дождик, и до меня доносилась музыка с вечеринки – «Фо Топс» пели «Детка, мне нужна твоя любовь». Мимо прошла пара, крепко держась за руки. В горле у меня поднялся ком, но я проглотила его. Ни единой слезы не пролью из-за Эрика Мастерсона.

Открылась дверь подъезда, и я увидела Бриджет под фонарем, в облаке измороси.

– Я переживала за тебя, – сказала она. – В чем дело? Что там случилось?

Я достаточно выпила, чтобы у меня развязался язык. Пусть я чувствовала себя дурой, рассказывая ей об Эрике, остановиться была не в силах. Я выложила ей все, до мельчайших подробностей.

– Мужики – козлы, – сказала она, стоя со мной под навесом. – Скажи мне только одно: он действительно так хорош в постели, как говорят?

Я закрыла глаза и скривилась, слыша, как мимо проносятся машины по мокрому асфальту.

– Ну? Это правда?

Я не стала отвечать. Не хотела думать о других его «победах».

– Я такой дурой себя чувствую. Я ведь с самого начала знала, что он за фрукт. Чего я теперь удивляюсь? Не понимаю, почему мне так паршиво.

– Потому что ты с ним спала, в этом все дело. И ты не виновата. Это физиология, – она говорила точно с кафедры. – Я где-то читала, что, когда ты испытываешь оргазм, твой организм вырабатывает такой гормон, который притягивает тебя к мужчине, доставившему тебе оргазм.

Я надеялась, что дело в этом. Я считала, что контролирую ситуацию, но все эти чувства так неожиданно нахлынули на меня.

– И самое паршивое здесь то, – сказала Бриджет, – что с мужчинами не так. У них такого гормона нет, так что они могут переспать, с кем хотят, и идти дальше. А мы – нет. Задумайся об этом. Сколько раз ты слышала, как женщина говорит о ком-то: он слишком старый, слишком низкий, слишком бедный, слишком это, слишком то… Но затем, – Бриджет подняла палец, – она с ним переспит, и он – бог.

– Что ж, могу тебе сказать, Эрик Мастерсон – не бог. С ним просто было приятно пошалить. Он был очарователен и…

– И водил тебя в дорогие места.

Я поморщилась.

– Звучит ужасно.

– Давай признаем: они используют нас, а мы – их.

Я чуть кивнула и пожала плечами, вспомнив, что Хелен говорила мне про свои сто шестьдесят шесть любовников. Для нее это было нормально, но могло ли это быть нормальным для меня? Я ведь не использовала Эрика? Меня передернуло, когда я вспомнила, как звала его к себе на ужин, обещая что-то приготовить для него, а он променял меня на эту блондинку. Я посмотрела на часы над вывеской банка через улицу. Было уже за полночь.

– Слушай, – сказала я, – уже поздно. Я пойду домой. Ты бы шла наверх.

– Ты уверена, что в порядке?

– Уверена.

Она подошла к краю навеса и вытянула руку под дождь.

– Похоже, стихает. Если собираешься бежать, давай сейчас.

Я ехала в метро и в кои-то веки мне было все равно, не проеду ли я станцию и нет ли в вагоне шпаны. Прислонившись головой к окну, я смотрела, как мимо проносятся исписанные граффити станции, словно в кино.

Когда я вышла на своей остановке, дождь лил вовсю, и я промокла до нитки, пока добралась до дома. Вставляя ключ в замок, я видела лужи у себя под ногами, и с волос у меня текло. Войдя, я накинула мокрую куртку на вешалку, стоявшую в углу, стянула туфли и пошла босиком, оставляя на паркете мокрые следы.

Я сделала еще пару шагов, и мне показалось, что в коридоре кто-то есть. Может, Труди? Я повернулась к двери и подумала, что никого там нет, это просто здание скрипит. Я стояла и смотрела на свою куртку, на воротник, висевший на крючке, на поникшие плечи и рукава, на лужу, собиравшуюся на полу, рядом с мокрыми туфлями. В этом образе было все, что я чувствовала.

Я потянулась к фотоаппарату и, как только навела резкость, поняла, что вижу что-то особенное, чего не могла поймать раньше. Впервые у меня в уме возникло название фотографии: «После вечеринки».

Глава шестнадцатая

Сидя утром понедельника на своем рабочем месте, сортируя письма поклонниц к Хелен, откладывая самые важные, я думала об Эрике и о тех фото, что наснимала, вернувшись домой с вечеринки – я отщелкала почти всю катушку на свои промокшие туфли и платье на стоячей вешалке. Я не могла дождаться, когда проявлю пленку, чтобы убедиться, действительно ли эти снимки так хороши, как я думала.

– Элис? – Хелен обратилась ко мне из своего кабинета. – Будь лапой, пожалуйста, сходи, позови ко мне Бобби, Уолтера и Джорджа. Попроси их подойти сюда. У меня идея для статьи, которую я хочу обсудить с ними.

– Уже иду.

Я пошла по коридору, первым делом в кабинет Бобби Эшли. Она склонилась над страницами рукописи, разбросанными по столу. Бобби была женщиной стильной, вроде Элейн Слоун, которая знала, как с помощью шарфа или браслетов добавить изюминку своему образу. В кабинете у нее пахло «Шанель № 5». У меня всегда было развито обоняние, и я могла узнать тот или иной аромат через пару недель после того, как прысну его на себя за стойкой «Блумингдэйла». Я отметила, что начинаю связывать своих коллег с тем или иным ароматом. Хелен была «Лэр дю Тан», Бриджет – «Шалимар», Марго – «Рив Гош», а Пенни – «Коти».

Бобби так погрузилась в работу, что не замечала меня в дверях. Наконец, я прокашлялась, чтобы привлечь ее внимание.

– Да?

Она продолжала вчитываться в рукопись, то и дело что-то правя красным карандашом, пока я объясняла ей, что ее хочет видеть миссис Браун.

– М-м, хм-м, – произнесла она, не поднимая на меня глаза, – скажи ей, я загляну ближе к вечеру.

– Вообще-то, она хотела бы видеть вас прямо сейчас.

Ее брови чуть поднялись.

– Она сказала, в чем дело?

– У нее идея для статьи, и она хотела бы обсудить ее с вами, мистером Мидом и мистером Уолшем.

Бобби отложила карандаш с видимым усилием.

– Кто-то должен ей сказать, что у нас уже нет денег на статьи. Ни на что больше нет денег.

Она встала из-за стола и прошла мимо меня.

Я заглянула к Уолтеру и Джорджу и пошла за ними в кабинет Хелен. Когда я собиралась закрыть дверь за ними, Хелен позвала меня:

– Присаживайся тоже, дорогая. Хочу, чтобы ты делала для нас заметки.

Хелен сидела в своем кукольном креслице, сбросив туфли и подвернув под себя ноги. Бобби и Уолтер уселись на софу, а Джордж занял одно из кресел у стола, сжав колени, с сигаретой в одной руке и чашкой кофе в другой. Я устроилась рядом, в одной руке ручка, в другой – блокнот.

– У меня блестящая идея статьи для июля, – сказала Хелен.

– Нам больше не на что нанимать писателей.

– Джордж, было бы так славно, если бы ты хоть раз не волновался о деньгах.

– Кто-то же должен. Ты сознаешь, сколько уже потратила на писателей для этого номера? Если их вообще можно назвать писателями. Ты предложила какому-то фрилансеру пятьсот долларов за статью о девчонке-карьеристке, которая ходит к психиатру.

– Я прекрасно знаю, за что и кому плачу, Джордж. А теперь позвольте, я расскажу вам об этой новой теме для статьи. Это просто находка.

– Я весь внимание, – сказал Джордж, отпивая кофе.

– Я хочу, чтобы мы сделали статью о том, как правильно ласкать грудь.

Я чуть не выронила карандаш, а Джордж едва не поперхнулся кофе.

– Боже правый, – сказал Уолтер, покраснев.

– Ты же пошутила, да? – спросила Бобби. – Да кто вообще станет писать такое?

– Как раз такая статья нам нужна, – сказала Хелен. – Женская грудь – это не просто пара арбузов. Им нужно внимание, особенно во время занятий любовью.

Я видела, как неловко всем обсуждать эту тему. Не считая Хелен. Она говорила о сексе, как другие – о погоде.

– Мужчин нужно просвещать о том, как ласкать грудь и что приятно соскам, а что – нет. У меня такое ощущение, что среди мужчин полно кусак. И кто, в конечном счете, лучше их обучит правильному обращению с грудью, как не женщина?

– У тебя ни гроша нет на такую статью, – сказал Джордж.

– Тогда я сама напишу ее.

– У тебя не будет времени, – сказала Бобби.

– Спорим?

– Я ничего не смыслю в женской груди, – признался Уолтер, – но со статьей готов помочь.

– Просто смешно, – сказал Джордж. – Ты не можешь взять и получить такую статью из воздуха.

– У меня в офисе полно женщин, – сказала Хелен со смешком, – женщин, которым, я уверена, приятно, когда их грудь ласкает тот, кто знает в этом толк. У меня прямо за дверью испытательный полигон, и я им воспользуюсь.

Бобби и Джордж, и даже Уолтер, в некоторой степени, вышли из кабинета Хелен сами не свои, но она была полна вдохновения.

– Элис, давай-ка выпустим обращение. Только для женской части нашего персонала. С пометкой «конфиденциально».

Хелен тараторила, как и всякий раз, когда входила в азарт, и я писала все скорописью. Вернувшись за свой стол, я стала печатать это, думая: «Я приехала в Нью-Йорк, чтобы стать фотографом, а печатаю записку про сиськи».

Кому: Моим девушкам-сотрудницам.

От кого: ХГБ

Тема: Строго конфиденциально!!!

Нам нужна ваша помощь с новой статьей о женской груди и предварительных ласках. Пожалуйста, расскажите мне, как бы вам хотелось, чтобы мужчина обращался с вашей грудью во время занятий любовью. Я бы хотела знать, что усиливает вашу страсть, а также что вам не нравится. Я вижу в этом важнейшее руководство для мужчин и возможность для нас обучить их тому, что приносит счастье нашей груди. Приняв участие, вы окажете всем женщинам огромную услугу. Просьба направлять ваши ответы Элис не позднее пяти вчера в пятницу. При желании можете писать анонимно.

Как только я закончила разносить записку про сиськи, Бриджет позвала меня вместе с другими девушками на лекцию в Барнард-колледж.

– Там сегодня выступает Бетти Фридан, – сказала она, глядя в свое карманное зеркальце и подкрашивая губы вишневой помадой.

Хелен в тот день ушла пораньше с работы, так что я приняла приглашение. По пути на лекцию девушки только и говорили, что о записке Хелен.

– Я сперва подумала, это шутка, – сказала Марго. – Она же – наш босс. Как она может рассчитывать, что мы расскажем ей о нашей половой жизни?

– А как она все повернула, будто это наш долг – участвовать в опросе, – сказала Лесли. – Словно на нас лежит ответственность просвещать мужчин ради всех женщин.

– А по-моему, это забавно, – сказала Бриджет. – То есть вы только вдумайтесь, она говорит о том, чтобы выпустить статью про сиськи. Сиськи! Еще ни один женский журнал такого не делал.

– Я приму участие, – сказала Пенни, – но имя свое указывать не стану.

Я молча озирала окрестности. Мне еще не приходилось так далеко забираться в Верхний Вест-Сайд. Кампус Барнард-колледжа был в двух шагах от Колумбийского университета. Кругом симпатичные здания из красного кирпича и известняка, тщательно ухоженные дорожки и величественные колонны.

Лекция проходила в зале Юлиуса С. Хелда, на третьем этаже, с паркетным полом, недавно натертым ароматным пчелиным воском. Просторный зал был уставлен рядами скрипучих складных стульев, а за кафедрой тянулась доска от стены до стены. Почти все места были заняты, и мы пришли как раз вовремя, чтобы отыскать пять свободных сидений подряд на галерке.

Когда нам представили Бетти Фридан, публика – в основном, молодые женщины – встала и разразилась овациями. Миссис Фридан вышла на подиум, держа руки по швам, и стала сдержанно призывать публику к тишине. Я не читала ее «Загадку женственности», и все мои знания о ней были почерпнуты из газет и со слов других женщин.

Увидев ее вживую, я удивилась. У нее был вполне миловидный, даже домашний вид, а крючковатый нос и близко посаженные глаза придавали ей сходство с совой. Одета она была скромно, но со вкусом: прямая юбка и бежевый свитер. Стрижка короткая, минимум бижутерии и, не считая помады, на ней почти (совсем?) не было косметики. Другими словами, она являла собой полную противоположность Хелен Гёрли Браун.

Бетти Фридан говорила почти час. Женщины слушали ее, подавшись вперед, а она рассказывала о том, как свободные и замужние женщины ставят себя на второе и третье места после своих ухажеров, мужей и детей.

– Все мы знаем женщин, которые бросили колледж, как только вышли замуж. Они в той же лодке, что и провинциальная домохозяйка, которая работала, чтобы ее муж окончил колледж, и уволилась, едва он получил работу.

Она говорила с большим воодушевлением о молодых женщинах, перед которыми открыты широкие возможности, а их жизнь при том проходит в будничных заботах, с ощущением подавленности и опустошенности.

– Этих одаренных, образованных, способных женщин низвели до жалких подобий своих идеальных «я». Общество говорит им, что ничто не сделает их счастливей, чем чистый дом и горячая еда на столе.

И, согласно миссис Фридан, сексуальное удовлетворение не решало эту проблему.

– Многие женщины, которых я опрашивала, сообщали, что довольны половой жизнью со своими мужьями. И все же, – она сделала паузу, подчеркивая важность своих слов, – это никак не облегчало кардинальной безысходности их повседневного существования.

В целом, ее лекция побуждала к размышлениям и лишала покоя, поскольку можно было не сомневаться, что любая из нас частично узнавала себя в тех женщинах, о которых шла речь.

Когда мы продвигались в толчее к выходу из зала, кто-то позвал меня по имени. Обернувшись, я увидела Элейн Слоун.

– Я так и думала, что это ты, – сказала она и заключила меня в объятия.

На ней было черное льняное платье с низким вырезом, серебристые волосы были красиво зачесаны назад, макияж – безупречен. Она была до того поджарой, что я различала очертания ребер под загорелой кожей. Возникало впечатление, что она недавно вернулась из отпуска. Элейн выглядела, как картинка из журнала, из рекламы клуба «Волнолом» на пляже Палм-бич.

Я бегло познакомила ее с девушками и отметила, как Бриджет и остальные поглядывают на сумочку от «Луи Виттон» у нее под мышкой, на серебряные браслеты и серьги с бриллиантами. Все в Элейн Слоун говорило: стиль, успех и деньги.

– Слышала, ты сходила на пару фотосъемок с Кристофером, – сказала она.

Я почувствовала на себе взгляд Бриджет.

– Он помогал мне, давал кое-какие подсказки.

– Ты ничего не говорила ни о каких фотосъемках с ним, – сказала Бриджет, словно бы я намеренно утаила это от нее.

– Это Элейн направила его, – сказала я ради спокойствия Бриджет. – Она знает, я интересуюсь фотографией.

– Кстати говоря, – сказала Элейн, – я наконец нашла те фото с твоей мамой, которые хотела показать тебе. Приходи ко мне на ужин завтра вечером.

– Я с радостью.

– Чудесно. Коктейли около шести, ужин ближе к семи. Я в «Дакоте». Просто скажи портье мое имя.

Я поблагодарила ее за приглашение, и она снова обняла меня, поцеловала в щеку и направилась к выходу, а остальные смотрели, как она растворяется в толпе.

– Кто она? – спросила Марго с несколько ошарашенным видом, словно у нее в уме не укладывалось, что девушка из глубинки, вроде меня, может быть знакома с такой женщиной.

– Она редактор у «Бернарда Гайса». Дружила с моей мамой.

Я ожидала дальнейших расспросов, но их не последовало, только Бриджет отвела меня в сторонку и спросила, не могла бы Элейн пристроить ее в издательский бизнес.

Погода была прекрасная, вечер только начался, и мы впятером уселись за столик перед кофейней на перекрестке 96-й и Амстердам-авеню, у станции метро. Сгрудившись за шатким столиком, обхватив чашки с кофе, мы принялись разбирать по косточкам лекцию Бетти Фридан.

– У вас не возникает ощущения, что мы – часть этой проблемы? – спросила Марго.

– Как это мы часть проблемы? – Пенни была озадачена, между бровями у нее залегла складка.

– Ну сами подумайте. Мы работаем в журнале, который скармливает женщинам весь этот идеализм. Каждый месяц они открывают журналы и видят, к какой жизни им стоит стремиться и чем они должны быть счастливы.

– А, – сказала я. – Но как раз направление, которое взяла миссис Браун для «Космо», обещает волнующие перспективы.

– Ой, шутишь что ли? – Марго была настроена скептично, легкий ветер шевелил ее короткие волосы. – Она только усугубляет проблему.

– Именно, – сказала Лесли. – Даже не говоря об этой нелепой записке про грудь, разве ты не видишь разницы между тем, что она проповедует в «Сексе и одинокой девушке» и тем, о чем сегодня говорила Бетти Фридан?

– Конечно, они говорят разные вещи, – сказала я. – Но в целом посыл тот же. Хелен Гёрли Браун всецело за то, чтобы женщина строила карьеру.

– Да, – сказала Лесли, – чтобы стать интересней мужчинам.

– И она считает, что женщина должна быть независимой, – продолжала я. – Она считает, что женщина должна жить самостоятельно, иметь свое жилье.

– Ага, чтобы было, где ублажать мужчин, – сказала Марго. – Разве не видишь? Хелен Гёрли Браун продолжает нам внушать, что мы не можем быть самодостаточны без мужчины. А Бетти Фридан говорит, что в нас самих есть все, что нам нужно.

Я понимала точку зрения Марго, и пусть я не во всем соглашалась с Хелен, она была моей начальницей и одинокой волчицей, а я всегда симпатизировала тем, кто сражается с превосходящими силами. Когда люди нападали на ее идеалы, я непроизвольно становилась на ее сторону.

Марго прервала мои мысли.

– Взять эту женщину – подругу твоей мамы – ты же не скажешь, что она сидит и ждет, пока ее осчастливит муж.

– Она не замужем, – сказала я.

– Не замужем? – Бриджет была в шоке.

– Это только подтверждает мою точку зрения, – сказала Марго.

– Но, – сказала я, – по-моему, Хелен Гёрли Браун и Бетти Фридан, обе призывают нас к тому, чтобы мы жили насыщенной, счастливой, волнующей жизнью – с мужчинами или без. Просто у каждой из них свои методы.

– Я не уверена, о чем вообще мы тут спорим, – сказала Кэрол, новая секретарша из отдела распространения, которую взяли через неделю после меня. – Кто-нибудь из вас может честно сказать, что она не хочет выйти замуж и завести семью?

Повисло молчание. Я смотрела на машины, рывками продвигавшиеся по Амстердам-авеню, и ерзала на стуле, думая о Майкле, единственном мужчине, за которого я думала выйти, которого представляла отцом моих детей.

– Конечно, я хочу мужа и семью, – сказала Пенни наконец. – Но не сейчас. Потом.

– Как и я, – сказала Марго.

– Я тоже, – Лесли кивнула. – Я еще хочу кое-что успеть.

– Например? – спросила Кэрол.

– Я хочу быть писательницей, – сказала Пенни.

– А я – редактором, – сказала Бриджет.

– Я хочу быть фотографом, – сказала я.

– А я стану дизайнером одежды, – сказала Марго.

Мы все смотрели на Кэрол, крепко обхватившую свою чашку кофе.

– Извините, – сказала она смущенно, – но я не такая, как вы. У меня нет этих больших, гламурных целей. Конечно, мне бы хотелось что-то сделать – я бы хотела путешествовать и, может, заняться живописью или лепкой. Я не хочу просто сидеть дома и печь пирожки. Но, по большому счету, я была бы счастлива просто встретить приятного человека, выйти замуж и растить наших детей.

Я ожидала, что остальные набросятся на нее, но, к моему удивлению, никто ничего не сказал. Мы притихли, и звуки города – сирены, крики людей, собачий лай – проступили неожиданно отчетливо, вызывая чувство неловкости. Словно бы Кэрол высказала некую постыдную правду, которую все мы скрывали. Даже я.

Называть «Дакоту» своим домом – это впечатляло. Все эти колоссальные пропорции, фронтоны, мансарды и изысканные арочные своды придавали отелю сходство с готическим замком. Я подошла к главному входу, и меня приветствовал портье в форме, который позвонил Элейн сообщить о моем визите и проводил меня к лифту, препоручив другому служащему в форме, доставившему меня на пятый этаж.

Элейн открыла мне дверь раньше, чем я нажала звонок. На ней была свободная туника кремового цвета, с черной оторочкой по рукавам и воротнику, а ее серебристые волосы рассыпались по плечам. Хай-фай система играла плавную музыку, что-то джазовое.

– У вас шикарный дом, – сказала я, входя в комнату с изумрудно-зелеными портьерами, элегантной софой и пухлыми стульями в тон. Хрустальная люстра в прихожей бросала мерцающий свет на богатый пол красного дерева. Я не слишком хорошо рассчитывала пространство, но потолки здесь, на мой взгляд, были не ниже двенадцати футов.

– Рада, что тебе нравится. Что тебе налить? Мартини?

Она подошла к стеклянной тележке с коричневыми и голубыми бутылками джина, бурбона, водки и вина; там же стояло серебряное ведерко со льдом, только начавшее покрываться испариной, словно его недавно наполнили.

– Мартини будет в самый раз.

Заметив, что я обхожу коврик из зебры на полу гостиной, Элейн сказала со смехом:

– Не думай, этот козлик тебя не укусит. Можешь ходить по нему, – она налила джина и вермута в серебряный шейкер. – Я почти закончила с декором. Во всяком случае, пока. Наверно, скоро мне опять это надоест, и я все переделаю.

– Это вы сделали? Сами? Без декоратора?

Она улыбнулась, как бы говоря, «подумаешь», и налила два мартини, оставив идеальное пространство для оливок.

– Это хобби, – она протянула мне бокал и деликатно чокнулась с ним. – Теперь рассказывай, как у тебя дела на работе?

– Гораздо лучше, спасибо вам.

– Надеюсь, тот молодой человек… напомни его имя.

– Эрик.

– Верно, Эрик. Надеюсь, он хорошо себя ведет?

– Он больше меня не потревожит.

Я отпила еще мартини. Эрика я не видела после той вечеринки, и меня это устраивало. Было грустно, что все кончилось, но он мне надоел, и я радовалась при мысли, что вовремя раскусила его. Теперь я была в безопасности. Мое сердце больше не было в его власти.

Мы перешли с напитками в гостиную и уселись на пухлые стулья. Мне хотелось, чтобы она поскорее принесла фотографии мамы, но Элейн, похоже, не видела смысла спешить.

– Как тебе вчерашняя лекция?

– Масса информации для размышлений. Мы потом обсуждали, как Бетти Фридан говорит одно, а Хелен Гёрли Браун – другое.

– Они не похожи, как ночь и день. Или так они хотят считать. Бетти терпеть не может Хелен. Говорит, это стыд и срам. Лично я больше склоняюсь к мировоззрению Бетти, но Хелен тоже в чем-то права. Ну, хватит об этом, – сказала Элейн, встряхнув головой. – Хорошо, что я увидела тебя вчера. Похоже, ты общаешься с людьми, заводишь подруг.

– На работе все так добры ко мне, – сказала я. – И опять же, я вам безмерно благодарна, что порекомендовали меня и попросили Кристофера помочь мне с фотографией.

– Не стоит меня благодарить. Кристофер только рад помогать тебе. К тому же, – она сделала паузу и закурила, – он, можно сказать, у меня в долгу.

Я посмотрела на нее, вскинув брови, и попросила посвятить меня в подробности.

– Я знаю Кристофера с самого детства, – объяснила она. – Его родители развелись, когда он был еще младенцем, и вскоре после этого я познакомилась с его отцом, Уильямом, – она улыбнулась, видимо, вспоминая его, и стряхнула пепел с сигареты. – Я чуть не вышла за этого мужчину.

– А что случилось?

Она закинула голову к потолку, словно бы там ее ждал ответ.

– Думаю, в конечном счете, я недостаточно его любила. Он ожидал, что я оставлю карьеру и буду растить его сына, чем я в итоге практически и занимаюсь. Кристофера я тоже обожала. С Уильямом я больше не разговариваю, – сказала она с грустью. – Но Кристофер всегда будет в моей жизни. Он мне как сын.

– А что случилось с мамой Кристофера? – я не могла не спросить.

Теперь, когда у меня не было мамы, отношения других людей со своими матерями вызывали у меня либо умиление и зависть, либо негодование.

– Его мама… – голос Элейн на миг дрогнул, словно она не знала, как лучше сказать. – Кристофер не видел ее с самого детства. Понимаешь, мать ушла не просто от его отца, но и от него. После развода она снова вышла замуж. У нее с новым мужем двое детей. Они живут здесь же, в городе, и она ни разу не обратилась к Кристоферу. Ни звонка, ни письма. Ничего.

Я почувствовала в нем, можно сказать, товарища по несчастью. Только его мать бросила, а моя просто умерла.

– Как она могла так поступить с ним, я никогда не пойму. Так или иначе, – Элейн махнула рукой, как бы сменив тему, – Кристофер всегда хотел быть фотографом, но его отец этого не одобрял. Уильям – биржевой брокер, и он хотел, чтобы сын пошел по его стопам или хоть как-то работал с финансами. Они ужасно ругались из-за этого. Я всегда была у них рефери. Уильям думал, Кристофер будет голодать, если станет работать фотографом. Но, поверь мне, Кристофер очень неплохо зарабатывает. А он еще так молод. Как видишь, я им горжусь, – она улыбнулась с довольным видом, откинулась на спинку и почесала шею сзади. – И, скажу без ложной скромности, свой первый заказ на фотографию он получил через меня. Я тогда работала в «Рэндом-хауз». У меня был молодой автор, которому требовался портрет.

Я вспоминала наш с Кристофером разговор в той кофейне, когда он говорил, что ему бывает неловко с другими людьми, что он интроверт, и пыталась представить его мальчиком.

– Он хороший парень, – сказала Элейн. – И талантливый. К тому же, очаровашка. Эта его копна волос. И, могу тебя заверить, у него в семье все были красавцами. Видела бы ты его отца, когда он был моложе.

Я улыбнулась и сказала:

– Подружка Кристофера тоже очень хорошенькая.

– А, Дафна, – Элейн насмешливо надула губы. – Это тянется намного дольше, чем следовало бы. И не говори мне, что его мать здесь ни при чем.

– Вам не нравится Дафна?

Я была удивлена.

– Нет, она прелесть. Сама по себе. Я просто не считаю, что она подходит Кристоферу, – она затушила сигарету в пепельнице. – Хотя он никогда не слушал меня насчет Дафны. Надеюсь, ты проголодалась.

Она сменила тему и жестом позвала меня в кухню, которая оказалась просторней всей моей квартирки.

– Пахнет восхитительно, – сказала я, вдыхая аромат чеснока.

На плите медленно кипели три медные кастрюли, чьи бока лизало синее пламя. Еще несколько разноразмерных кастрюль висели на кованой стойке над разделочным столом. На столе лежали травы для соуса: свежий базилик, орегано и лавровые листья.

– Не могу поверить, что вы еще и готовить умеете. Есть ли что-то, что вам не по плечу?

– Ты гладишь мое эго, – она рассмеялась и метнула спагеттину на стену.

Моя мама делала так же. При виде макаронины, прилипшей к кафелю, я испытала болезненный укол.

– Готово, – сказала Элейн торжественно, затем слила воду и выложила макароны в блюдо с пикантным соусом из оливкового масла, белого вина, чеснока, трав и креветок.

Мы уселись в столовой, под второй хрустальной люстрой, за стол, рассчитанный на двенадцать человек. Элейн разлила по бокалам охлажденное шабли и подняла свой.

– За все хорошее.

Еда была восхитительна. Когда мы поели, Элейн сказала:

– Предлагаю переместиться с кофе в гостиную, и я покажу тебе найденные фотографии с мамой.

Наконец-то мы дошли до этого. Я изучила все фотографии с мамой, какие были у меня, запомнила каждую ее улыбку, каждый взгляд и каждый жест. Я сложила в уме собственную версию ее жизни, мою историю. Но я знала, что она неполная. Не считая моего отца, который был сдержан в разговорах насчет мамы, Элейн была единственным человеком, кто мог заполнить пробелы.

Она ушла в другую комнату и вернулась через несколько минут с плоской лакированной коробкой.

– У меня же есть еще какие-то где-то, – она подняла руки, как бы говоря, что «где-то» может быть где-угодно. – Давай, – она похлопала по подушке рядом с собой. – Посмотрим.

Я присела, и она передала мне фотографию, уголки которой были помяты и загнуты.

– Думаю, мы незадолго до этого познакомились.

Я увидела на черно-белом снимке их двоих в дверях отеля «Плаза». Взяв фотографию в руки, я почувствовала мурашки.

– Видишь, насколько ты похожа на нее?

Я с трудом сглотнула. Конечно, я видела сходство. Но мама всегда казалась мне гораздо красивей. В ней было что-то особенное, отчего люди к ней тянулись. Особенно, мужчины. Женщины – по крайней мере, янгстаунские кумушки – смотрели на нее с подозрением и, вероятно, завистью. Они считали мою маму городской девицей, возомнившей себя лучше их, и, честно говоря, небезосновательно. Все, что только можно, она сравнивала с Нью-Йорком: рестораны были не так хороши, рогалики были не теми рогаликами, сыров раз-два и обчелся, мода на одежду отставала на сезон.

– Ты знаешь, – сказала Элейн, – в «Барбизоне» было немного еврейских девушек, так что мы с твоей мамой держались вместе. Я помню, на Йом-Кипур другие девушки хотели поститься с нами, чтобы сбросить вес, – она взяла другое фото. – Ты только посмотри на это. Кажется, мы тут в одной из наших комнат.

Элейн протянула мне фото с мамой, лежавшей в ногах кровати, подпершись локтем и улыбаясь в камеру. Кто бы ни был фотографом, он отлично уловил озорной огонек в глазах у мамы. Этот взгляд с хитрецой был словно высечен у меня в памяти – я знала, что в следующий миг она рассмеется.

– Как же камера любила твою маму. Ее фото просто не могло не получиться. Даже Гарри Коновер это говорил.

– Гарри Коновер – это кто?

– Ты никогда не слышала о Гарри Коновере? – спросила она с удивлением. – До того, как появились Эйлин Форд или Джон Касабланкас, был Гарри Коновер. Он владел самым большим модельным агентством в Нью-Йорке. Своей первой работой я обязана ему. Крем для лица «Пондс». Вот как раз, полюбуйся, – Элейн со смехом протянула мне фотографию, на которой они с мамой, намазанные кольдкремом, игриво смотрели в камеру, раскрыв рты, как рыбы. – Ты знаешь, твоя мама могла бы сделать отличную карьеру модели, если бы ее отец не положил этому конец.

– Почему? Он не хотел, чтобы она была моделью?

– Ох, господи, еще бы. Ее отец, судья, – она закавычила в воздухе это слово, – был очень строг. Вечно волновался, что подумают другие. Ему не нравилась идея, что его дочь будет позировать за деньги. В его понимании это было все равно, что танцовщица кабаре.

Элейн говорила так легко, так буднично, но я ловила каждое слово. Я ничего фактически не знала о мамином отце, кроме того, что он был судьей.

– Никто никогда не рассказывал мне о маминых родственниках, – сказала я.

Мамины родители умерли незадолго до моего рождения.

– Что вы скажете насчет автокатастроф в моей семье? – спросила я.

– В смысле?

– Ну, сперва мамины родители так погибли, а потом и она. Словно бы автокатастрофы передаются в моей семье по наследству.

Элейн загадочно взглянула на меня и, налив себе солидную порцию сливок в кофе, стала неспешно размешивать.

– Родители отца тоже умерли, – сказала я, – так что у меня не было ни бабушки, ни дедушки.

– Что ж, единственное, что я знаю, – сказала Элейн, – это что отец твоей мамы был совершенно вне себя, когда она познакомилась с твоим папой. Можно было подумать, она преступление совершила.

– Ему не нравился мой папа? – я представила отца, такого добродушного и обходительного, самого неконфликтного человека из всех, кого я знала. – Я думала, все его любили.

– О, милая, там просто были такие обстоятельства. Не знаю, как ко всему этому относилась ее мать, но могу тебе сказать, отец ее был настоящим засранцем. Извини, – сказала она, заметив, как я сжалась, – но это правда. Твоя мама от него натерпелась. Поверь, твои родители правильно поступили.

– В чем?

Я понятия не имела, о чем она говорит. Словно мы вели два разных разговора.

– Как я сказала, отец ее был тем еще засранцем. А ее мать должна была бы вступиться за дочь, но не сделала этого, – Элейн словно бы хотела сказать что-то еще, но сбилась с мысли и после секундного замешательства подняла свою чашку. – Еще кофе?

Я попыталась выяснить больше о том, что такого ужасного сделал мамин отец, но Элейн увиливала от ответа, и к концу вечера, когда я ушла от нее, у меня осталось больше вопросов, чем ответов.

Я полагала, что могу спросить у отца, но у меня никогда не получалось удержать его на междугородной линии достаточно долго для серьезного разговора. И в письмах он был сдержан, так что не стоило писать ему об этом. Я решила ждать до следующей встречи с ним, когда бы она ни случилась.

Глава семнадцатая

Ответы на обращение Хелен о предварительных ласках поступали всю неделю. Я отходила от стола за кофе или в туалет, а когда возвращалась, видела еще несколько листков, сложенных вдвое и заклеенных скотчем или скрепленных степлером, а то и в конвертах. Большинство были набраны на машинке, чтобы нельзя было узнать почерк.

Зажужжала моя телефонная линия – меня вызывали в экспедиционный отдел, забрать почту для Хелен. Вернувшись, я увидела на столе еще два нежных признания.

Я вскрывала первое, когда по коридору шумно приблизился мистер Берлин.

– Хелен! Хелен, на этот раз ты зашла слишком далеко, – он махал экземпляром «Ежедневника женской одежды», лицо налилось краской, тяжелые брыли дрожали. – Ты делаешь нас посмешищем всей журнальной промышленности.

Не успела я встать из-за стола, как Хелен возникла в дверях своего кабинета, юбка ее колыхалась, но голос был само спокойствие:

– Ричард, что такого страшного случилось?

– Какого черта твоя записка делает в «Ежедневнике женской одежды»?

– Какая записка? О чем ты говоришь?

Хотя она пыталась сохранять спокойствие, я видела, что ей не по себе.

– Вот прямо здесь. В светской хронике, – он открыл журнал и стал читать вслух. – «Нам нужна ваша помощь с новой статьей о женской груди и предварительных ласках. Пожалуйста, расскажите мне, как бы вам хотелось, чтобы мужчина обращался с вашей грудью во время занятий любовью».

Я смотрела, как Хелен бледнеет, слушая все это, а также сопровождавшие записку колкости от издателя. Все теперь побросали свои дела и столпились поблизости, не в силах вымолвить ни слова, пока Ричард Берлин раскатывал Хелен.

– Надеюсь, Хелен, ты собой гордишься. Ты добилась, что все над нами смеются. Над тобой. О чем ты думала, черт возьми? И вообще, ты прекрасно знаешь, я бы никогда не позволил тебе опубликовать подобную статью.

И тут Хелен прорвало.

– Эта записка была конфиденциальной! – взвизгнула она, не в силах сдерживать эмоции. – Никто не должен был видеть ее за пределами этого офиса.

Ее взгляд остекленел, и она, убежав к себе в кабинет, хлопнула дверью.

– На что, черт возьми, уставились? – рявкнул Берлин на любопытных. – Быстро за работу!

Все разбежались, точно бильярдные шары после хорошей разбивки.

Когда Берлин отбыл, я подошла к двери Хелен и осторожно постучала.

– Миссис Браун? Миссис Браун, можно?

Ответа не последовало, так что я медленно повернула ручку и открыла дверь. Хелен свернулась в позе эмбриона на своей софе, рыдая в сжатые кулаки.

– Мне так жаль, что это случилось. Могу я хоть что-нибудь сделать? – я приблизилась к ней, протягивая носовой платок. – Хотите стакан воды? Сигарету? Что-нибудь?

– Как это случилось? – промямлила она, принимая платок. – Зачем кому-то делать такое?

– Я не знаю, – сказала я и села рядом; она казалась хрупкой, словно птичка. – Я раздала эту записку только нашим девушкам.

– И одна из этих девушек передала ее в «Ежедневник женской одежды», – она стала раскачиваться взад-вперед. – Это кошмар. Ты знаешь, сколько человек читают «Ежедневник женской одежды»? И наши сроки, – она сидела неподвижно, взвешивая возможные последствия. – Господи боже, я пытаюсь спасти этот журнал. Мне нужно находить авторов и фотографов. Нужно убеждать рекламщиков тратить на нас свои деньги. А теперь никто не станет воспринимать меня всерьез.

Ее ресницы отклеились и висели, как поломанные жалюзи. Она осторожно сняла их и положила на кофейный столик – две изогнутые гусенички.

Я смотрела, как она высморкалась, вытерла слезы и что-то в ней переменилось. Я никогда еще не видела ее такой сердитой.

– Мне плевать, кто это сделал, – сказала она дрожащим от напряжения голосом, показывая силу, которая изменила ей в присутствии Берлина, – но я найду эту сучку. Найду и тут же уволю.

На следующее утро, пока мы все пили кофе, Хелен решительно вошла в кухню, держа лист бумаги. Все расступились перед ней, точно морские воды перед Моисеем. Хелен молча подошла к доске объявлений и пришпилила записку: «В нашем гнезде гадюка!!!!!»

Развернувшись и ни на кого не глядя, даже на меня, она вышла. Все столпились у доски объявлений, как будто надеялись высмотреть там что-то новое. Я оперлась о стойку и смотрела на девушек, моих коллег, пока остывал кофе, и гадала, кто из них мог так поступить. Я знала, что у многих из них были претензии к Хелен, но я не представляла, кому она могла не нравиться настолько, чтобы подложить ей такую свинью, не говоря о репутации самого журнала.

Когда я вернулась к своему столу, я увидела Эрика, мерившего шагами пол. Я не сомневалась, что он в восторге от этого саботажа. Я всячески старалась избегать его после той вечеринки, и у меня было такое ощущение, учитывая ситуацию с запиской, что с тех пор прошло сто лет. Я смотрела на Эрика краем глаза. Он остановился поболтать с Биллом Гаем, Бриджет и еще кое с кем из секретарш. Когда же он направился в мою сторону, у меня по телу прокатился жар. Я думала, что все мои чувства к нему перегорели, но я ошибалась.

– Вот она, – сказал он, разыгрывая рубаху-парня, словно ничего такого не случилось, и его игривый тон только сильнее разозлил меня. – Давненько тебя не видел.

– Ну а я зато тебя видела.

Он нахмурился.

– И как это понимать?

– На вечеринке у Кэти Мерфи, на прошлой неделе.

– Ты там была? Я тебя не видел.

– Я знаю.

– Так почему ты не подошла, ничего мне не сказала?

– Потому что ты был занят. Не хотела прерывать твое свидание.

Его симпатичное лицо вытянулось.

– Что? С кем? Ты имеешь в виду Шэрон? – он рассмеялся. – Это не свидание. Шэрон – моя старая подруга. Я наткнулся на нее на вечеринке. Вот и все.

Я взяла ручку и стала писать какую-то ерунду у себя в блокноте, лишь бы чем-то занять себя.

– Ладно тебе, Эли, было бы, о чем переживать.

Я смерила его пристальным взглядом, и мне захотелось отмотать последние несколько минут назад, чтобы надеть на себя личину невозмутимости.

– Ты же веришь мне про Шэрон, правда?

Я перестала писать и отложила ручку.

– Я что, по-твоему, дура?

Свое отношение я уже показала, теперь я только усугубляла ситуацию.

– Эли, ладно тебе, зачем ты так все усложняешь?

Я вздохнула, поставила локти на стол, и обхватила голову руками. Я не знала, что думать.

– Может, я не знаю, как действовать в заурядной интрижке. Может, я…

– Эли…

Я подняла руку.

– Дай закончить, – я посмотрела в его глаза, такие добрые. – Я не собираюсь влюбляться в тебя. Мне не нужны какие-то глубокие, сложные отношения, – у него отвисла челюсть – он явно не ожидал услышать такое или просто не верил мне. – Именно так, – сказала я, – я не ищу отношений. Я готова слегка позабавиться, без всяких обязательств, но, – я понизила голос до шепота, – но мы с тобой спим, а я, извини, не могу, если у тебя секс с другими женщинами. Я себя чувствую грязной. Словно пользуюсь чужой зубной щеткой, – он рассмеялся и потер подбородок. Я не представляла, что за мысли бродили у него в голове. – Если хочешь спать с другими женщинами, прекрасно, поддерживать общение со мной не обязательно, никаких серьезных чувств.

Он снова рассмеялся.

– Я не хочу спать с другими женщинами.

Я продолжала говорить, словно ничего не слышала.

– Мне просто неинтересно делить тебя с другими секретаршами.

– Я не хочу спать с другими женщинами, – повторил он, глядя на меня с улыбкой.

Это была его особая улыбка, которой он мне улыбался перед тем, как мы ложились в постель, и он знал, что я горю от возбуждения. Я ненавидела себя в тот миг, но, помоги мне бог, я снова хотела испытать эту томительную дрожь.

Позже, тем же вечером, я сидела с Эриком в «Таверне на лужайке», поскольку он давно обещал сводить меня туда, плюс, если верить его словам: «Нельзя всерьез считать себя нью-йоркцем, пока не поужинал здесь».

Декор заведения – в цветочно-розовых и травянисто-зеленых тонах – обыгрывал окружающий Центральный парк. Мы словно сидели в саду. В точности, как рассказывала мама. Она мне говорила, что сюда захаживают многие знаменитости, и я почти не сомневалась, что вижу по другую сторону прохода Аву Гарднер, ужинавшую с молодым человеком актерской внешности.

Все здесь было так чересчур, так абсурдно. Очень в духе Эрика. Ничто не было реальным, но меня это устраивало. Это соответствовало тому сказочному Нью-Йорку, который я рисовала себе в воображении: я в гламурном ресторане с симпатичным кавалером. Именно это мне от него и было нужно, и я не сомневалась, что Хелен была бы только за. Как и моя мама. Идеальное развлечение для свободной девушки.

После того, как он заказал коктейли с шампанским по 95 центов за бокал, я сказала:

– Дела у вас определенно идут хорошо, мистер Мастерсон.

– Я упорно тружусь, могу и пожинать плоды своих трудов, верно?

– Не думаю, что вам случается сходить с ума по арахисовому маслу и желе, а?

Он улыбнулся.

– Нет, не припомню, – он поднял бокал шампанского и сказал: – За одну из самых вызывающих женщин, каких я когда-либо знал.

Я поднесла бокал к губам и сказала:

– Это комплимент или упрек?

– Сейчас – комплимент. Лет через десять, возможно, будет упрек.

– Десять лет? Вы не думаете, что слегка хватили через край? Сомневаюсь, что мы вспомним имена друг друга через десять лет.

– Видишь? О том и речь. У тебя ушки на макушке. Ты не намерена терпеть неразумных. Я к такому не привык, но мне это, похоже, начинает нравиться. Ты определенно держишь меня в тонусе.

Мы продолжали так пикироваться и между коктейлями с моллюсками и лягушачьими лапками, обжаренными в масле, станцевали под музыку оркестра Милтона Сондерса. Я опустила взгляд и увидела, что его туфли беспардонно задевают мои новенькие лодочки.

– Должен был предупредить, – сказал он, – у меня обе ноги левые.

Что правда, то правда. Танцевал он ужасно, и я безжалостно мучила его еще одну песню, прежде чем мы вернулись за стол, как раз к творожному пирогу с ананасами и рулету с мороженым под соусом нессельроде. Принесли счет, но Эрик позвал официанта и заказал еще два бренди.

Его апартаменты были неподалеку, и всю дорогу в такси мы целовались и обжимались. Поднявшись к нему, мы не стали терять время. Мы расстегивали пуговицы и молнии друг на друге с нетерпением детей, распаковывающих новогодние подарки. Когда я добралась до кровати Эрика, я была полураздета и полубезумна. Он склонился надо мной, его волосы касались моей щеки, и тут зазвонил телефон.

Он застонал.

– Тебе нужно ответить?

Мы оба посмотрели на звонящий телефон на прикроватной тумбочке.

– Да ну, наверное, по работе.

Телефон прозвонил еще полдюжины раз и смолк.

Мы продолжили начатое, но через пять минут телефон зазвонил снова.

Эрик остановился, приподнялся на локтях и посмотрел на телефон.

– Ничего, – сказала я, высвобождаясь из-под него; пронзительный трезвон требовал внимания. – Лучше ответь. Вдруг что-то важное.

После третьего звонка Эрик взял трубку. Я различила мужской голос и испытала внезапное облегчение.

– Ага, – сказал Эрик, гладя меня кончиками пальцев по плечу и вниз по руке, – Я знаю, что вы звонили, но сейчас не могу разговаривать. Почему? – он откинул простыню и, оглядев мое тело, покачал головой с выражением «господи-боже». – Потому что занят.

Он положил трубку, а затем снял с рожков.

– Ничего важного, полагаю?

– Вот что важно, – сказал он и стал целовать меня.

После мы дурачились в постели, изображая теневые фигурки на стене.

– Это не собака, – сказала я, дразня его. – Скорее, волк.

– Вот теперь волк, – сказал он, переставив пальцы.

– Так нечестно, – я засмеялась и потянула его за руку. – У тебя пальцы длиннее моих.

Потом мы еще целовались, и я себя чувствовала в его объятиях, как в раю. Он умел показать мне, что мое место здесь, в его постели, на Парк-авеню.

Глава восемнадцатая

Хелен снова нарушила свое правило о сокращении расходов. На этот раз она велела мне забронировать столик в «Пэтси», на Западной 56-й, для встречи с Джеком и Салли Хэнсонами, супружеской парой, основавшей линию одежды «Джакс». Все – от Энн-Маргрет до Джины Лоллобриджиды – носили их сексуальные, подчеркивавшие формы слаксы, и Хелен хотела представить Хэнсонов и их одежду в июльском номере.

Когда Хелен отбыла на встречу, я тоже решила выскользнуть на перекус. Пока я подкрашивала губы за столом, сзади подошла Бриджет, и я увидела ее в своем зеркальце.

– Для кого прихорашиваешься? Особые планы на ланч?

Вообще-то я собиралась встретиться с Труди, но тут зазвонил мой телефон, не дав мне ничего сказать.

– Тебя спасли колокола, – сказала Бриджет и рассмеялась.

– Офис миссис Браун, – сказала я, убирая зеркальце в сумочку.

– Надеюсь, это ничего, что я звоню тебе на работу?

– Кто это?

– Короткая у нас память. Это Кристофер. Кристофер Мак.

– О.

Я не могла скрыть удивления. Посмотрев на Бриджет, я изобразила рукой собачку. Она поняла и вернулась за свой стол.

– В общем, будет открытие галереи в Виллидже, в пятницу вечером, – сказал он. – Я подумал, тебе может понравиться. Ничего особенного. Там будут выставляться какие-то из моих фотографий, так что я приглашаю знакомых. Ты можешь прийти с кем захочешь. Думаю, Элейн там будет.

Я сразу подумала прийти с Труди, не с Эриком. Мне не хотелось знакомить Эрика с Элейн, и до этого момента я не сознавала, насколько мне неловко признаться кому-то, что мы с ним встречаемся. Эта мысль сползла мне в живот и засела там, грозя несварением.

Кристофер назвал адрес, и как только я закончила с ним говорить, позвонила Хелен. Она звонила по таксофону из ресторана. Мне было слышно звяканье тарелок, обрывки разговоров. Хелен забыла у себя на столе папку по «Джаксу»: не буду ли я лапой и принесу ей?

Я отменила встречу с Труди и взяла папку Хелен, набитую заметками, вырванными страницами и тем же макетом, что она показывала на званом обеде в «Клубе 21». Когда я пришла в ресторан, метрдотель повел меня к столику. По пути я заметила Дэвида Брауна за ужином, с каким-то мужчиной, и это явно не было совпадением. Я ни разу не устраивала званый обед для Хелен, не убедившись перед этим, что там же будет Дэвид. В то же время, в том же месте. Всегда готовый, в случае чего, прийти ей на помощь.

Впрочем, приближаясь к столику Хелен, я заметила, что все идет гладко. Она улыбалась и смеялась, а рядом стоял мартини, которого она никогда не пила, и салат, едва тронутый. Джек и Салли Хэнсон со своим калифорнийским загаром жевали закуски, а Хелен говорила и сделала паузу, только увидев, что приближаемся мы с метрдотелем.

– О, хорошо, что ты здесь.

Я улыбнулась Хэнсонам, отдала Хелен папку и собралась тихо удалиться.

– Ой, подожди, дорогая. Присядь.

Она указала на пустой стул рядом с собой и, заглянув в папку, продолжила свою речь, не обращая на меня внимания.

– В целом, – сказала она, – мы хотим закрепить за брэндом «Джакс» звание главной линии сексуальной одежды для девушек, настроенных на карьеру, – она сделала паузу, взяла лист латука со своей тарелки с салатом и стала деликатно отрывать от него полоски и отправлять в рот изящным движением; ни к вилке, ни к ножу она не притрагивалась. – Как вам это нравится? – спросила она, выбирая очередной лист латука.

– Мне очень нравится, – сказал Джек, прикладывая салфетку ко рту.

– Почему у меня такое ощущение, что здесь какой-то подвох? – сказала Салли.

– Никакого подвоха, – Хелен улыбнулась и оторвала очередную полоску латука. – Я говорю о прекрасном модном развороте – восемь полных страниц – в том числе журнальная статья. Мы представим вас по полной программе – самая шикарная пара Голливуда – высший класс, только мы вас назовем «высший „Джакс“».

– Высший «Джакс», – Джек улыбнулся. – Теперь я понимаю, почему у вас были такие блестящие рекламные тексты. Я думаю, Хелен, это очень умно, но восемь страниц? Почему вы хотите отдать нам столько драгоценного пространства?

– Посудите сами, сколько вы всего сделали, – она взяла очередной лист латука. – Вы вдвоем совершенно изменили облик современной женщины. Это же просто гениально – взять боковую молнию на слаксах и передвинуть назад. Это так подчеркивает женскую фигуру. После такой кампании все мои девушки бросятся покупать слаксы «Джакс».

– Вы сказали, «кампания», – сказала Салли, отпивая мартини. – Мы ведь говорим о рекламе?

– А, – сказала Хелен, – это будет блестящий ход. С виду никто не подумает. Мы дадим рекламу под видом статьи про моду. И, что самое приятное, это будет стоить вам лишь малую толику рекламной расценки всего на одну полную страницу. Все, чего я от вас прошу, это фотографии. Конечно, вы предоставите одежду, а остальным займусь я.

Я сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на Хэнсонов. Они были в ее власти. Хелен доела руками салат и встала из-за стола вместе с Джеком и Салли Хэнсонами, согласившимися взять на себя расходы за ее первый модный разворот.

– Значит, это открытие художественной галереи? – сказала Труди.

– Я сама ожидала чего-то слегка другого, – сказала я, входя туда.

Казалось, эти художники нашли себе пристанище в заброшенном помещении. Тесное и захламленное, оно пропахло сигаретами, благовониями и несвежим пивом. Люди стояли группками, курили и пили из бумажных стаканчиков. Я еще никогда не видела столько козлиных бородок; рядом со всеми этими битниками в солнечных очках, полосатых футболках и беретах мы с Труди выглядели как из другой оперы, и это меня забавляло. Я не могла сдержать улыбку, вспоминая, как от меня фонило Огайо, когда я только переехала в Нью-Йорк, а теперь, придя в Виллидж в новом платье-рубашке и модных туфлях Ронды, я себя почувствовала эдакой столичной штучкой.

Я оглядела толпу, но Элейн Слоун не заметила. Она бы точно здесь выделялась. Как и Дафна, которой я тоже не видела. Но Кристофера я заметила, хотя подойти к нему было непросто. Он стоял в стороне и выглядел шикарно, словно прилетел из Лондона: черная спортивная куртка, черные прямые брюки, стильные кожаные ботинки и густая русая шевелюра, идеально взлохмаченная. Он пожимал руку одному битнику, а рядом стояли две женщины, вероятно, рассчитывая на его внимание.

– Вон он, – я указала подбородком. – Это Кристофер.

– Ого, – сказала Труди. – Ты мне не говорила, что он такой…

– У него девушка.

Труди кисло улыбнулась.

– Тьфу ты. Почему всех хороших уже разобрали?

– Да, так всегда, – сказала я.

Мы с Труди слонялись туда-сюда, рассматривая мешанину из картин, скульптур и фотографий. Ни одно произведение искусства меня не впечатлило: из некоторых картин торчали фрагменты стульев или осветительных приборов, другие как будто были не дописаны или просто загублены. Мы с Труди как раз смеялись над одной картиной, когда к нам подошел Кристофер.

– Ты пришла, – он раскрыл руки для объятия. – Рад, что выбралась, – и он обнял меня.

Я познакомила их с Труди, и после того, как они обменялись приветствиями, я повернулась к одной из картин. Из холста выступало что-то блестящее.

– Что бы это значило? – спросила я.

– Я думаю, это колпак ступицы, – сказал Кристофер со знанием дела.

– Вот оно что, – сказала я и снова повернулась к картине. – Но к чему он здесь? Что это должно означать?

– Ни малейшей догадки, – признал Кристофер. – Думаю, надо спросить художника.

– Я бы хотела спросить хоть кого-то, где тут женский туалет, – сказала Труди.

Кристофер указал в заднюю часть галереи.

– Прямо до конца и вниз по лестнице.

Когда Труди ушла, он достал из кармана пачку «Лаки-страйк» и предложил мне. Я закурила и указала на одну скульптуру – груду ржавого металлолома, спаянную воедино.

– А это что такое? – спросила я. – Чем это служит?

Кристофер проследил за моим взглядом и скорчил рожу.

– Ну как же. Скульптура – это то, на что ты натыкаешься, когда отходишь, чтобы рассмотреть картину.

Я рассмеялась.

– Очень умно.

– Пожалуй, – он улыбнулся. – Но это не мои слова. Украл у Эда Рейнхардта.

– Ну, ты хотя бы честный вор.

Мы подошли к следующей картине – пучок линий различных оттенков зеленого. Кристофер не отходил от меня ни на шаг.

– Извини, но я не въезжаю в современное искусство. Или поп-арт. Или как это называется.

– Здесь тебе лучше об этом помалкивать, – сказал он с лукавой улыбкой.

Мы подошли к другой картине – из холста торчали белые щепки.

– Ну, – спросил он, – а об этом что скажешь?

– Не особо, – я рассмеялась. – Я бы тоже так могла. Как это вообще можно считать искусством?

– Ай. Это было больно, – он указал на подпись.

Я присмотрелась: Кристофер Мак.

– Это твое? Ты это сделал?

– Виноват.

– Ух. Извини.

Я была смущена и рассмеялась. Что еще мне оставалось? К счастью, он тоже рассмеялся.

– Я на самом деле мало смыслю в искусстве, – сказала я.

– Ну это заметно, – он все еще смеялся.

– Не знала, что ты художник.

– По твоим стандартам, это не так. Честно, – сказал он, – я просто дурака валяю. Галерея подкинула приманку: они дадут мне показать одну работу, если я им дам на выставку фотографии.

– К слову о фотографиях – где же они?

Я отошла в сторону, словно отстраняясь от своей оплошности.

Кристофер провел меня в другую часть галереи.

– Посмотрим, – сказал он, – сумею ли я оправдаться.

Он показал на ряд черно-белых фотографий.

При виде их я встала, как вкопанная, с открытым ртом.

– Что тут скажешь? Ты меня вдохновила.

Он улыбнулся, скромно пожав плечами.

Это были те самые фотографии, что мы снимали вместе в Виллидже: собака, тянущая за собой хозяйку, мальчишки на роликах, рассекающие по Уэверли-плэйс. Два старика на скамейке в парке, за шахматами. И другие, которых я еще не видела. Что меня удивило – нигде не было Дафны.

– А где твоя девушка? – спросила я, имея в виду: 1) почему ее нет на твоих фотографиях? и 2) почему она не пришла на твое открытие?

– Кое-что подвернулось, – сказал он, как ни в чем ни бывало. – Да, Элейн шлет привет. У нее на работе очередной напряг с Джеки Сьюзан.

– У меня такое чувство, словно я взяла на себя роль почетной гостьи, – сказала я, поворачиваясь к другой фотографии. – У тебя разве нет людей, с которыми надо тусить?

– Пожалуй, что есть. Но это на самом деле неважно – они, в основном, просто воздухом дышат, создают атмосферу.

– Совсем не как на светских тусовках.

– Подожди, пока вступят поэты, – сказал Кристофер. – Ты еще ничего не видела.

Я улыбнулась и сказала:

– Серьезно. Лучше я не буду лишать гостей твоего внимания.

Он кивнул.

– Скажи подруге, рад был с ней познакомиться. Да, и дай знать, когда захочешь еще поснимать.

Мы попрощались, не условившись ни о чем конкретном. Вскоре вернулась Труди, и почти сразу свет приглушили, и люди стали стягиваться в центр помещения. Кто-то сидел на ящиках, другие – на полу, обхватив руками колени, подпирая стены. Молодой человек с лохматой русой шевелюрой и такой же бородой взобрался на импровизированный помост. Он докуривал сигарету, норовя обжечь себе пальцы, и читал стихотворение о бездушности современной жизни, переменчивой природе нашего бытия и его преходящести. После каждой строфы он щелкал пальцами, как бы подгоняя себя. Народу столпилось порядочно, все терлись друг о друга.

Когда поэт замолчал, я почувствовала себя в трансе – воздух пульсировал, заряженный особой энергией. Мне это понравилось, и я неожиданно пожалела, что пришла в новом платье и модных туфлях Ронды. Я бы еще послушала поэтов, но время было позднее, и Труди уже скучала – поглядывала на часы и без конца курила.

Мы оставили галерею и направились к метро. Вечер был ясный, по-весеннему красивый, легкий ветерок поигрывал листвой. Дороги были запружены машинами, на тротуары высыпали местные, в куртках нараспашку, благоухая марихуаной.

– Думаю, ты ему нравишься, – сказала Труди, пока мы ждали поезда.

– Нет. Кому? Кристоферу? Нет, – я покачала головой. – Мы просто друзья. Я же говорила, у него есть девушка.

– Девушка, которой не было сегодня в галерее.

– Это неважно. Он любит Дафну. Ты бы видела их вместе. С ума по ней сходит.

Подошел поезд, мы вошли и сели. Я все еще думала о поэзии.

– Окей, ладно, – сказала Труди. – Больше ни слова не скажу о Кристофере Маке. Но я думаю, ты себя водишь за нос.

– Хватит, Труди. Кристофер помогает мне с фотографией – и все. Ничего большего я от него не хочу.

– Ого, – она посмотрела на меня большими круглыми глазами, словно завороженная. – Ты действительно не хочешь влюбляться, да?

– Я уже говорила: нет, если могу устоять.

Глава девятнадцатая

Фотосессия для «Джакса» была устроена, и Хелен попросила меня присутствовать, вместе с Харриет, Тони и Джорджем. Съемки проходили в студии Дж. Фредерика Смита, на Западной 87-й. Это была огромная белая комната с дощатым полом, залитая утренним светом из окон. Стены от входа были увешаны иллюстрациями и фотографиями Смита. Его работы отличала игривая сексуальность, напомнившая мне картинки из «Плейбоя». Отдельные работы Смита украшали обложки «Эксвайра», но в таких изданиях, как «Макколл», «Домашний журнал леди» или даже «Мадмуазель» их было не найти.

Хёрст не одобрил бы такого фотографа, будь он в курсе планов Хелен, и я ни словом ни обмолвилась об этом Эрику. Хотя он был под впечатлением, узнав, что Хелен сумела убедить Хэнсонов оплатить фотосъемку. Откуда он узнал об этом, я могла только гадать, потому что сама ему не говорила. Всякий раз, как он меня спрашивал, кто будет делать съемку для «Джакса», я беззастенчиво врала, что не знаю.

Было похоже, что каждый фотоснимок требовал нескольких часов подготовки. Я сидела в сторонке, позади Хелен и Хэнсонов, и увлеченно наблюдала за процессом.

Рядом с одеждой, висевшей на стойках, шипели отпариватели на длинных ножках. Тут же были стилисты, готовые что-то подправить, подшить подолы, опустить вытачку или подобрать прищепками лишнюю ткань. В углу за столом сидела стилист по прическам, в окружении бигуди, щеток, расчесок и париков на пенопластовых головах. Рядом сидела визажист, с румянами, помадой, тенями, накладными ресницами, круглыми салфетками и устройствами для завивки, выпрямления и разглаживания.

У Смита была своя команда – заряжать пленку, устанавливать освещение и штативы, перемещать отражатели и реквизит. Они делали один-два снимка «Полароидом», что-то доводили до ума и снова проверяли экспонометр. Они повторяли это до тех пор, пока не получали идеального результата.

И здесь же были модели, поражавшие своими безупречными чертами, даже несмотря на бигуди размером с термос и отсутствие макияжа. Я смотрела на этих прекрасных созданий и думала о маме, и о том, как ее отец, по словам Элейн, положил конец ее карьере. Я витала в этих мыслях, когда, ко всеобщему удивлению, появился Эрик вместе с Диком Димсом и Фрэнком Дюпюи.

– Что они здесь делают? – прошептала мне Хелен, почти не размыкая губ.

– Понятия не имею.

Я даже не знала, что они в курсе насчет этой фотосессии.

Хелен прошелестела мимо меня с натянутой улыбкой.

– Дик, Фрэнк, Эрик, добро пожаловать. Вы уже знакомы с Джеком и Салли Хэнсонами?

Хелен держалась безупречно, словно заранее ожидала их появления.

Мы с Эриком сказали друг другу «привет», но и только. Я подумала, знает ли Хелен, что я сплю с ним. Наверняка. У нее шестое чувство на такие дела.

Я стояла рядом с ней, когда она давала наставления Харриет и Тони насчет общения с управленцами Хёрста.

– Просто заверьте их, что все в полном порядке, – сказала она. – И, чем бы вы ни занимались, не давайте им тут шастать. Я не хочу, чтобы они попытались командовать съемкой.

Как только Харриет с Тони направились к мужчинам, Хелен подозвала Смита. У него на шее висели два фотоаппарата, а лоб покрывала испарина.

– Будьте так любезны, окажите мне одну услугу, – сказала она. – Возьмите какую-нибудь девушку и сделайте несколько красивых, четких снимков – умаслить Димса с его леммингами. Можете даже пленку не заряжать. Я их при первой возможности вытурю – пуф! – и тогда мы вернемся к работе.

– Понял, – он кивнул и, сложив руки рупором, позвал: – Где Рената? Кто-нибудь, приведите Ренату.

Рената оказалась высокой красавицей-блондинкой с немецкой фамилией, которую я бы не смогла произнести. Она вышла из-за ширмы в белых слаксах «Джакс» на бедрах и топике в красно-белую клетку с воротом под самый подбородок.

Смит посадил ее на стул перед белым экраном: руки на коленях, длинные светлые волосы собраны лоснящийся хвост, на цветущем лице выражение невинности. Следовало отдать Хелен должное – она знала, что делает. Минут через двадцать люди Хёрста уже не задавали вопросы, а только стояли и смотрели, и лица их светлели.

Пока Смит делал вид, что снимает Ренату, я заметила, что Эрик увивается возле одной модели, которая возвышалась над ним на пару дюймов на своих шпильках. Невинный флирт или он намеревался стрельнуть у нее номерок?

Я выждала десять секунд – больше не смогла – и подошла к нему.

– Эй, как дела?

Он меня понял и засунул руки в карманы.

– Мы просто болтали, – сказал он, когда модель отошла на порядочное расстояние.

– В общем, – я смягчила тон, – я думала о том, чтобы сходить сегодня вечером на чтение поэзии.

– Поэзии?

– Да, есть один классный клуб в Виллидже, и мы…

– В Виллидже? Поэзия? – он скорчил рожу. – Я сегодня допоздна работаю.

Странно, но это задело меня. Я ведь знала, что он не жаловал Виллидж, а поэзию, вероятно, и того меньше. Я повернулась в другую сторону, отчаянно пытаясь сменить тему.

– Похоже, они готовятся к ланчу, – сказала я.

Буфет ломился от сэндвичей и салатов, фруктов и говяжьей нарезки. Я набрала тарелку для Хелен, хотя и знала, что она к ней не притронется, это притом, что она и не завтракала.

Когда ребята Хёрста подкрепились и покинули студию, Хелен, извинившись, оставила Хэнсонов и прошла к месту съемки. Джордж увязался за ней, но она не обращала на него внимания. Благодаря опыту в рекламном бизнесе, она себя чувствовала в своей стихии. Она стояла – одна рука на поясе, другая гладит подбородок – и смотрела на Ренату.

Вскоре она повернулась к Смиту.

– Что бы такое придумать, чтобы добавить сока? В духе ваших снимков для «Эсквайра».

– Послушай, Хелен, – Джордж стал качать головой, – ты же знаешь, мы не можем…

– О, не волнуйтесь, – сказала Хелен покровительственным тоном, улыбаясь, – я просто дурачусь, вот и все. Вам бы тоже иногда не помешало.

Джордж отошел, качая головой пуще прежнего.

Смит стоял с задумчивым видом.

– Рената, радость, встань, пожалуйста.

Хелен убрала стул и обошла вокруг этой нимфы, откровенно рассматривая ее, точно монтажник – объект на стройплощадке. Она развернула Ренату – ее топик на спине имел вырез, открывавший филигранные бугорки позвоночника и лопатки.

– Как жаль, что мы не можем снять ее сзади, – сказал Смит. – Со спины этот топик сексуальней, чем спереди.

Хелен взглянула на Смита, и в глазах у нее загорелся огонек.

– Рената, – она протянула девушек руку, – идем со мной, милая.

Хелен зашла с Ренатой за ширму, а когда они вышли через несколько минут, волосы Ренаты были взъерошены, а топик надет задом-наперед, открывая изящные ключицы и холмики грудей.

Глаза Джорджа вылезли из орбит.

– Ну, – сказала Хелен, – так достаточно сочно?

Фотосессия шла своим ходом, а Хелен направила меня назад, в офис, заниматься текучкой – разбирать исходящие письма и благодарственные записки, составлять план встреч и т. п. Я была под впечатлением от увиденного в студии Смита и решила после стольких недель прокрастинации записаться на курсы фотографов. Анкета давно лежала у меня в сумочке, и я собралась заполнить ее, но тут прибежала Бриджет и стала расспрашивать о фотосессии.

– Все было прекрасно, – сказала я, убирая анкету в ящик стола, где она благополучно пролежит еще несколько недель, – но потом нарисовались ребята Хёрста и чуть все не испоганили.

– А Эрик с ними был? – спросила Марго, проходившая мимо, держа пачку папок.

– О, ну еще бы, – сказала Бриджет. – Эрик Мастерсон никогда не упустит случая покрутиться рядом с моделями.

Меня это задело. Они продолжали болтать, а я принялась разбирать почту, надеясь, что они не заметят обиды на моем лице. Когда Бриджет с Марго вернулись на свои места, я сосредоточилась на почте Хелен и, в итоге, погрузилась в чтение письма, открывать которое мне не следовало.

Дорогая Хелен,

Надеюсь, ты в добром здравии. Я уже не помню, когда последний раз говорила с тобой или получала твое письмо. Раньше ты все время писала, но в последнее время я, похоже, больше общаюсь с Дэвидом, чем с тобой. Я видела тебя в каком-то журнале, то ли «Тайм», то ли «Ньюсуик». Я была с Мэри у врача. Она была записана на тот день. Врач хочет направить Неужели они не нашли фотографию получше? У тебя там такой изможденный вид. Дэвид говорит, ты все время работаешь. Даже по выходным. Смотри, осторожней. Не забывай уделять внимание супружеской жизни. Ты совсем заморишь себя, если будешь так работать, а ты ведь не хочешь потерять Дэвида из-за работы. Если ты его отвадишь, не думай, что тебе так легко удастся найти другого мужчину. Тебе ведь можно не напоминать, что ты не Грейс Келли и не Джейн Мэнсфилд. У тебя хорошая смекалка, но ты уже добилась всего, что только можно. И, боже мой, что ты несешь в этой статье? Хелен, неужели всякий раз, как ты открываешь рот, из него вылетают непристойности? Меня беспокоит, что ты выставляешь себя в таком виде. На будущее заклинаю тебя думать прежде, чем говорить, или ты легко можешь лишиться и работы, и мужа, и остаться по уши в долгах. Кстати о деньгах, я не просто так писала, что недавно водила Мэри к врачу. Он хочет направить ее на воды, в Уорм-спрингс, но это, конечно, стоит денег и мне такое не по карману. Просто решила поставить тебя в известность. Вот клевер с ее клумбы. Нам нужна вся мыслимая удача. Молись, пожалуйста, за свою сестру.

С любовью,

Мама

Когда я дочитала до конца, мне на стол выпало около дюжины клеверов, увядших и помятых. На письме виднелась их зеленая кровь, где листочки пережали. Я взяла один, держа в пальцах хрупкий стебелек, и поняла, что он четырехлистный. Я взглянула на другой – тоже четырехлистный. Как и все остальные. Я никогда еще не видела четырехлистного клевера, а тут их было столько сразу.

Я сложила письмо, положила в него клевер и убрала все в конверт, недоумевая, как оно попало в почту поклонниц Хелен. Это было просто недоразумение, и я не сомневалась, что она меня поймет, но все же мне не следовало читать все письмо. Я должна была остановиться, как только поняла, что это письмо личное, но не смогла удержаться.

Когда Хелен вернулась с фотосессии около шести вечера, и я ей рассказала про письмо, она ничуть не расстроилась.

– Х-м-м-м, – она взглянула на адрес, написанный рукой матери на конверте. – Интересно, сколько денег она хочет с меня на этот раз, – сказала она, усаживаясь за свой стол и доставая сигареты. – Это единственная причина, по которой она пишет мне – попросить денег. Или сказать, что я делаю не так.

Интуиция у Хелен была поразительная: она угадала содержимое письма по почерку на конверте.

– Ох, мамочки, – сказала она, пробегая взглядом письмо, держа в руке клевер. – Хочешь, возьми один. Их сестра выращивает. У Мэри весь задний двор в четырехлистных клеверах. Представляешь? – она улыбнулась при этих словах. – Мама мне то и дело присылает букетик. Мне нравится засушивать и раздавать их людям, кому не помешает удача. Только вот, – она нахмурилась, – бедняжке Мэри они удачи не принесли. У нее полиомиелит.

– Нет. Я так вам сочувствую.

– Жуткая напасть. Она такая милая, милая девушка и прехорошенькая. Гораздо миловиднее меня – что правда, то правда, можешь спросить мою маму, – Хелен втянула губы и откинулась на спинку. – Бедняжка Мэри в инвалидном кресле. Наверно, неудивительно, что я чувствую вину за свое здоровье. Я все время посылаю им с мамой деньги, но это не избавляет меня от вины. Мой психоаналитик говорит, это мой крест. Но, знаешь, это из-за мамы в первую очередь – не из-за Мэри – я увлеклась психоанализом. Я люблю ее, правда люблю, но не проходит ни одного сеанса – ни единого – чтобы я под конец не говорила про нее, – Хелен стала вальяжно зевать, вытянув руки над головой. – Ты близка со своей мамой, Элис?

Ее вопрос застал меня врасплох.

– Э-э… нет, уже нет. Она умерла.

Даже после стольких лет эти слова вызвали оторопь у меня.

– О, киса. Сожалею. Это ужасно, – она отложила клевер и указала на стул перед своим столом. – Когда она умерла? Сколько тебе было лет?

– Это случилось уже довольно давно, – сказала я, присаживаясь и сглатывая ком. – Мне было тринадцать.

У Хелен поникли плечи.

– Бедняжка. Это ужасно – лишиться родителя в таком юном возрасте. Я тебя понимаю, – она светло улыбнулась. – У меня папа умер, когда мне было десять, – ее глаза затуманились. – Он погиб в лифте, это был несчастный случай.

Она покачала головой, поражаясь нелепости такой смерти.

– О, нет, – моя рука метнулась к груди, – какая трагедия.

– Ой, просто ужас. Такой шок. Мы совершенно не представляли, что делать. Просто, таких вещей никогда не ожидаешь.

– И у нас было так же, – сказала я с каким-то трепетом – я никогда бы не подумала, что у меня может быть что-то общее с Хелен Гёрли Браун; а вот же, мы обе пережили внезапную потерю родного человека. – Мама погибла в автокатастрофе. Просто в магазин поехала. Сказала, скоро вернется, а…

– Лифты внушали мне такой ужас, – сказала Хелен. – Много лет я всегда ходила по лестницам, хоть на какой этаж.

Она снова покачала головой.

– Я понимаю, о чем вы, – сказала я, пытаясь донести до нее, сколько у нас общего. – Когда ее сбили, я за милю обходила тот перекресток. Другой водитель вылетел на красный – и ни царапины. А мама умерла на месте, так врачи сказали.

– Мне снились кошмары, что я в лифте и падаю, падаю, этаж за этажом. И я просыпалась за миг до падения.

Я поняла, что ошиблась, приписав откровенность Хелен желанию показать нашу общность – она, на самом деле, меня не слушала. И это, пожалуй, было хорошо, поскольку я и так уже сказала больше о смерти мамы, чем говорила за многие годы. И все же, я хотела, чтобы Хелен меня услышала, чтобы в кои-то веки, увидела во мне что-то большее, чем свою секретаршу.

– Мой отец попал в результате на передние полосы газет у нас в городке, – продолжала она. – Все заходили отдать дань уважения, и мне казалось, он сам вот-вот войдет в парадную дверь, польщенный всеобщим вниманием. Я была такой маленькой. Не понимала, что больше никогда его не увижу, – она взяла со стола платок и промокнула глаза. – Извини. Мне это до сих пор не дает покоя, после стольких лет. Но я уверена, ты меня понимаешь, – она шмыгнула носом. – Лишиться родителя – это так ужасно. Боль никогда не проходит полностью, верно?

Она взглянула на меня, и я не могла понять, ждет ли она моего ответа.

Я была готова сказать что-то, но она уже переключилась и, взяв красный карандаш, взглянула на рукопись у себя на столе.

Сеанс окончен. Как обычно. Еще минута – и я могла бы расплакаться.

– Что ж, – сказала я, вставая, – не буду больше отвлекать вас от работы.

– О, и не забудь свой клевер, – сказала она, снова излучая радушие. – Бедняжке Мэри они не помогли, но я все равно в них верю. К тому же, тебе понадобится вся мыслимая удача с этим твоим донжуаном.

Она одарила меня знающим взглядом, и я не смогла понять, довольна ли она, что я последовала ее совету, или она считала меня очередной глупышкой, которой предстоит усвоить суровый урок.

Глава двадцатая

Следующим утром я была на рабочем месте в полвосьмого. Хелен уже сидела в своем кабинете, и после того, как я принесла ей кофе и порцию белкового коктейля, мы пошли к стене. Художественный отдел еще пустовал. Я включила резкий верхний свет, бросавший холодные блики на пол. Люди здесь работали не за обычными столами, а за чертежными, наклонными, сидя на вращающихся стульях с высокими спинками. Кругом по стенам висели тавровые угольники и линейки, в углу стоял световой щит и «Ксерокс».

Едва мы подошли к стене, Хелен увидела, что графический план на июль дополнился обложкой. Должно быть, Тони пришпилил ее прошлым вечером. Хелен стояла, глядя на симпатичную улыбающуюся брюнетку с надувным мячом в руках.

Хелен взяла красный маркер и размашисто перечеркнула девушку.

– Когда появится Тони, дай ему знать, что обложку мы переделаем.

Она просмотрела, держа в руке маркер, все страницы и вычеркнула статьи «Летний пикник – это просто» и «Как лечить солнечный ожог». Я заметила, что с прошлого дня появилось еще несколько новых статей, прошедших проверку Хелен: «Как прорваться в рекламу», «Интрижка без трагедий» и «Джуди Коллинз: профиль фолк-певицы».

Мы почти уже закончили, когда вошел Тони Ласкала – куртка через плечо, во рту сигарета, в руке портфель. Он улыбнулся и был готов пожелать нам доброго утра, когда заметил перечеркнутую красным обложку.

– В чем дело? – он уронил портфель, тяжело бухнувший об пол. – Хелен, что ты делаешь? Эту обложку запланировали несколько месяцев назад.

– О, я знаю, – она нахмурилась, как бы разделяя его недоразумение. – Но мы никак не можем ее использовать. Извини, но ее надо вернуть на чертежную доску.

Тони метнул свою куртку на стул, но перестарался, так что она соскользнула со спинки на пол. Не став поднимать ее, он упер руки в боки.

– Вернуть на чертежную доску с чем? Дай мне хотя бы наводку. Что по-твоему не так? Цвет заднего фона? Гарнитура? Оттенение? Картинка? У меня есть другие снимки с этой моделью. Мы могли бы…

– Дело в девушке, Тони. Дело в девушке, – она подошла к нему сбоку и мягко взяла его за предплечье. – Нужно все переделать. Думай через секс, Тони. Через секс.

Она повернулась и вышла, а мы с Тони остались стоять, уставившись на его обложку.

– Хёрсту это не понравится, – сказал он с присвистом. – Надеюсь, она планирует лично сказать Берлину, что меняет обложку, потому что сам я это черта с два скажу.

Позже на той же неделе Хелен снова попросила меня сопроводить ее в художественный отдел. Мы стояли у стены, глядя на новые страницы с рекламой, иллюстрациями и примечаниями, добавленные к июлю, а также на предварительные предложения для графического плана на август.

Я писала замечания, пока Хелен рассматривала три новых варианта для июльской обложки, которые сварганил Тони. Каждый из них красовался на мольберте, с условными шрифтами на месте заголовков. Рядом со мной стояли Джордж и Харриет, следя за реакцией Хелен на презентацию Тони.

– Я думаю, вот эта просто потрясающая, – сказал Джордж, указывая на обложку с миловидной брюнеткой, сидевшей в белом плетеном кресле с букетом нарциссов в руках.

– Возможно, она чуть слишком слащава, – сказала Харриет. – Даже для меня.

– Спасибо, – сказала Хелен, перевернула макет обратной стороной и стала пристально всматриваться в два других. – Не-а. Нетушки. Ох, нелегкая, боюсь, все не то.

– Что ты хочешь сказать? Эта цыпочка прекрасна, – сказал Тони, показывая на последний вариант.

– Прекрасна – не то же, что сексуальна, – сказала Хелен. – Миловидна – не то же, что сексуальна. Я хочу дымящуюся обложку. Знойную. Сексуальную. Куда подевались все фотографии с сессии для «Джакса»?

– Они не для обложки, – сказал Джордж.

– К тому же, – сказала Харриет, – мы с Тони уже просмотрели их. Поверь мне. Там ничего такого, что сработало бы для обложки.

Хелен выпятила нижнюю губу.

– О, вы прямо так абсолютно уверены, котятки?

– Железно, – сказал Тони.

– Что ж, дайте-ка мне глянуть. Просто забавы ради. Просто чтобы потешить мое любопытство.

– Пожалуйста, – сказал Тони. – Смотри сама.

Он дал ей стопку обзорных листов, по двадцать пять фото на каждом, размером с почтовую марку.

– Вот, держи, – Харриет протянула ей лупу.

Хелен – в дерзком розовом платье-рубашке от Мэри Куант и желтых туфлях – склонилась над световым щитом, прижав лупу к лицу, и стала всматриваться в каждую картинку. Никто ничего не сказал, но я заметила, как остальные молча переглядывались за спиной у Хелен.

Просматривая третий обзорный лист, она сказала:

– Ага! Вот она! Просто идеально!

Я взглянула на картинку, которую она выбрала. Это было фото с Ренатой в красно-белом топике с вырезом задом наперед.

Харриет взглянула через плечо Хелен.

– Ты что, из ума выжила?

Она рассмеялась, решив, что Хелен над ней прикалывается.

– Это именно то, что нам нужно для июльской обложки.

– Ты не можешь использовать это, – сказал Джордж.

– Почему это?

– Потому, – сказал Тони, словно это было очевидно.

– Твой взгляд сразу падает на бюст, – сказала Харриет. – Это единственное, что заметят люди.

– Именно, – сказала Хелен с улыбкой. – У нее изумительная грудь. Я не признаю этих плоскогрудых моделей. А она похожа на женщину. Конечно, нам пришлось напихать ей в лифчик полкоробки «Клинекса», но посмотрите – красота же. Она сексуальна и заразительна. Вот, что такое фото на обложку!

– Мне напомнить тебе, – сказал Джордж, – что эту обложку мы продаем не мужчинам?

– Ты совершенно прав. Мы продаем ее женщинам. Женщинам, которые хотят мужчин. А мужчины хотят сексуальную девушку, вроде Ренаты. И, Джордж, все эти женщины хотят научиться быть такими же сексуальными.

Джордж отмахнулся от ее довода.

– «Хёрст» никогда на это не пойдет.

– Пойдет, – сказала Хелен, – если правильно им все преподнести.

– Нет правильного способа, – сказал Тони, – преподнести Берлину и Димсу пару сисек на блюде.

– Эх вы, маловеры, – Хелен усмехнулась, принимая вызов. – Вы знаете, сколько пробивных рекламных решений я продала клиентам? Таким же упертым и консервативным, как Ричард Берлин и Дик Димс. И эту обложку я тоже продам. Доверьтесь мне. Только не показывайте это никому из «Хёрста», пока я сама все не подготовлю. Понятно?

В последующие дни, пока Тони работал над новой обложкой, я пыталась найти объяснение, почему никак не запишусь на курсы фотографии, и убеждала себя, что уроки Кристофера дают мне и так много пользы, что отчасти было правдой. Мы выбирались вместе поснимать еще пару раз, и моя техника, благодаря ему, улучшалась, но в глубине души я боялась прийти на курсы и увидеть, как скромны мои достижения.

Кроме того, я убеждала себя, что Хелен сейчас требуется мое полное участие. Она заканчивала июльский номер, начинала августовский и делала наброски для сентябрьского. А еще она жонглировала примерно тридцатью статьями в разных стадиях готовности. Всю неделю я смотрела, как к ней заходят и выходят авторы. Лиз Смит казалась такой довольной, когда входила, но через полчаса она вышла с поникшим видом, держа свою рукопись, всю в красных пометках. Даже статьи Уолтера Мида были деликатно забракованы.

Я зашла к Хелен с очередной чашкой кофе, когда она принимала Бобби Эшли и Джорджа Уолша, предостерегавших ее насчет статьи про десять радикальных диет, наиболее рекомендуемых врачами.

– Ну, по цене, как говорится, и товар, – сказал Джордж, явно подзуживая Хелен насчет неопытных и недорогих фрилансеров, которых она наняла.

– Боюсь, он прав, – сказала Бобби, сползая в кресле. – Эта статья… Она просто, ну, не годится.

– Дайте-ка взглянуть.

Хелен сидела, подобрав ноги, в углу своей софы и, не вставая, принялась читать.

Джордж стоял, сложив руки на груди, и переминался с ноги на ногу.

– Первый абзац, очевидно…

– Тc-c…

Хелен подняла руку, продолжая читать, а на губах ее обозначилась улыбка. Дочитав, она подняла взгляд.

– Что ж, ей требуется просто немножко любви – вот и все. Мы ее слегка оживим и опубликуем в августе.

– Что? – у Бобби отвисла челюсть.

Хелен взяла карандаш и сделала пометку на полях.

– О, статья по-своему прелестна.

Джордж хлопнул себя по лбу.

– Серьезно?

– Ее как будто ребенок написал, – сказала Бобби.

– Почему? – парировала Хелен. – Потому что она не пестрит длинными заумными словесами? Это не признак хорошего текста. Мои девушки не хотят лезть в словарь, чтобы просто прочесть статью.

– Но мы должны придерживаться стандартов, – сказал Джордж. – Это «Космополитен».

– Прошу прощения, – промурлыкала Хелен, – но статья остается. Я ее закрепляю на август.

Позже, тем же утром, Хелен вышла из кабинета и подошла к моему столу.

– Будь лапой, напечатай это.

Она передала мне восемь страниц рукописных заметок, прикрепленных к рукописи, которую забраковали для прошлого номера. Я увидела, что исходным автором статьи была Лин Рут – она написала о гинекологе из Нью-Йорка, который расхваливал свою эстрогенную таблетку, «Премарин». Он заявлял, что она защищает женщин от неудобств менопаузы и позволяет вечно оставаться молодыми и женственными.

Хелен оставила основные факты, но переписала статью в своей манере, используя максимум односложных слов и массу курсива, сравнений и восклицательных знаков. «Премарин» она называла «мед, а не гормон».

Я начала печатать, но тут ко мне подошла Бриджет.

– Как насчет ланча?

На ней была новая синяя мини-юбка. Для девушки, которой вечно не хватало денег, она успела прилично обновить гардероб за последнее время. Она выставила ногу с острым носком и стала аккуратно подтягивать колготки.

– Извини, не могу.

– Над чем работаешь? – не успела я протянуть руку, как она взяла заметки Хелен и стала их листать. – О, что за чудесная таблетка! О чем это?

– О новых противозачаточных пилюлях.

– Интересно. Давно пора. Ты знаешь, что я обращалась к четырем разным врачам, и ни один из них не выписал мне никакого контрацептивного средства? Один врач сказал мне, что для незамужней женщины это аморально – вступать в половые связи. И добавил, что не выпишет мне рецепт для саморазрушения. Именно так и сказал. Саморазрушение. Можешь представить?

– Слава богу, есть резинки, да? – сказала я, щелкая пальцами по клавишам.

– А взять тех несчастных женщин в Коннектикуте – даже замужних. Для них противозаконно использовать любые контрацептивы. Включая резинки. А ведь они живут не в какой-нибудь глухомани. Боже мой, да им рукой подать до Манхэттена. Проснитесь, люди. Сейчас тысяча девятьсот шестьдесят пятый.

– Что ж, – сказала я, заправляя чистый лист в машинку, – если эта таблетка хотя бы в половину так хороша, как ее расписывают, я ее хочу.

– И что же она дает? – сказала Бриджет, расчищая край моего стола и присаживаясь, чтобы лучше видеть статью.

– Например, останавливает менструальные спазмы и вздутия.

– Я – обеими руками за, – она перевернула страницу и продолжила чтение.

– Хелен говорит, это фонтан молодости для пожилых женщин. Якобы сохраняет волосы и брови густыми и блестящими. А губы – полными.

– Губы? В смысле? Они что, должны стать тоньше?

– По всей вероятности, – я перестала печатать. – У меня такое впечатление, что все приятное и объемное в молодости, высыхает к старости, а что было приятным и стройным – наоборот, полнеет.

Бриджет скривилась.

– Потрясающе. Значит, вот что нас ждет?

У меня зазвонил телефон. Это был Эрик, тоже звал меня на ланч, а на деле предлагал заскочить к нему на перепих. Последний раз, когда он звал меня на ланч ради ланча, это когда водил меня в «Ля Гренуй». Бриджет все так же сидела на краю моего стола и читала статью.

– Извини, но сегодня никак, – сказала я, зажав трубку между ухом и плечом, но он продолжал настаивать и расстроился, когда я сказала «нет» второй раз – сам-то он мог спокойно отказаться пойти со мной на вечер поэзии, но если я отказывала ему из-за работы – это другое дело. – У меня завал. Может, в конце недели.

Когда я повесила трубку, Бриджет со смехом указала на рукопись.

– Ты только послушай: «Либидо девушки будет тип-топ, а ее интимные части – экстрасочными».

– Пожалуйста, скажи, что мне не надо это печатать.

Глава двадцать первая

Хелен ушла пораньше – на ужин с главой «Ревлона», чью продукцию она надеялась рекламировать в «Космо». Я на тот день сделала всю работу и, поскольку Хелен не было, я решила не задерживаться. Во всяком случае, по понятиям Хелен. Время близилось к шести, и Эрик ждал меня через полчаса в «Стейк-хаузе Кина», в Джеральд-сквере.

Я уже спустилась в холл, когда вспомнила, что забыла ключи на столе, и снова вызвала лифт. Когда я поднялась в офис, почти все уже разошлись, зато уборщицы вовсю работали. Задерживались только те, у кого горели сроки по переделке материалов для Хелен, чтобы она потом довела их до ума или порвала на мелкие клочки.

Повернув за угол, я с удивлением увидела Марго, которая обычно уходила в числе первых. У меня зашевелились волоски на шее, когда я поняла, что она стоит у моего стола и роется в верхнем ящике. Увидев меня, она подскочила, приложив ладонь к груди.

– О хоспаде, ты меня до полусмерти напугала.

– Что ты делаешь? – сказала я резче, чем ожидала.

– У меня просто месячные начались, – сказала она, качая головой. – Думала найти у тебя прокладку.

– С другой стороны, в нижнем ящике.

Мой голос все еще звучал резко, помимо моей воли. Мне было неприятно, что она рылась в моих вещах.

– Ты меня спасаешь, – сказала она, доставая «Котекс». – Приятно все же знать, что я не залетела.

Она рассмеялась, пытаясь сбросить напряжение.

– Могу я еще чем-нибудь помочь? – я посмотрела на свои часы, избегая ее взгляда.

– Спасибо еще раз. Ты правда меня спасаешь.

– Что ж, хорошо, что я вовремя вернулась.

– Это точно.

Она не уловила моего сарказма или намеренно не заметила его.

Я схватила ключи, окинула взглядом стол, пытаясь понять, не поживилась ли Марго чем-нибудь еще, и отбыла на встречу с Эриком.

Я еще ни разу не была в «Кинсе», который тоже входил в список лучших ресторанов Эрика. Он сказал, что это место славится своим каре барашка и впечатляющей коллекцией «церковных старост». Я понятия не имела, что это за старосты такие, пока не увидела на потолке ряды длинных курительных трубок из белой глины. Отдельные экземпляры достигали фута в длину.

Эрика нигде не было видно, так что я села за барную стойку и стала ждать его. Это было чисто мужское заведение, сплошь темное дерево и, конечно, батареи этих трубок. Бармен был благодушным малым с большими, круглыми глазами, и я отметила, что он часто моргает, объясняя мне, что раньше это заведение было клубом трубокуров.

– Клуб курителей трубок Кинса насчитывал в свои лучшие дни свыше девяноста тысяч членов, – сказал он, ополаскивая стаканы в ведре под стойкой. – Отдельные трубки относятся к девятнадцатому веку. И все, кто хоть чего-то добился, оставили свои трубки Кину. У нас там трубка Тедди Рузвельта. И Альберта Эйнштейна, и Джей Пи Моргана, и даже Крошки Рута.

Он продолжал болтать со мной, как это обычно делают бармены, когда за стойкой сидит одинокая девушка. Тем самым они, по-видимому, не дают другим мужчинам докучать прекрасной даме. Пока он болтал и готовил мне мартини, я рассматривала висевшую передо мной картину с голой женщиной. Женщина вальяжно раскинулась на оттоманке, озирая барное пространство.

– Готова спорить, она кое-что повидала за годы, – сказала я, указывая на нее бокалом.

– А, это мисс Кинс, – бармен указал за плечо большим пальцем, улыбнувшись и моргнув.

– Кто художник?

– Это одна из великих тайн. Никто не знает, кто написал ее. Некоторые считают, художник пытался повторить «Маху обнаженную» Гойи. Правда, прелесть?

Он продолжал рассказывать мне об этой картине и трубках, пока я потягивала мартини. Эрик все не показывался. Бармен, с которым я успела подружиться, сделал мне второй мартини.

– Вам бы не помешало поесть чего-нибудь, – сказал он, протягивая мне меню.

Единственное, что я могла себе позволить, это стейк-бургер «Мисс Кинс» за доллар семьдесят пять.

– Подаем без булочки, – бармен подмигнул мне. – Смекаете? Мясо в голом виде.

– Полагаю, можно заказать ломтик помидора или лист салата вместо неглиже.

Он рассмеялся.

Бургер «Мисс Кинс» был восхитителен, но оказался не способен перебить джин. Я то и дело поглядывала на дверь и обводила взглядом ресторан, надеясь увидеть Эрика, но тщетно. Когда я доела бургер, было без четверти восемь, и мне надоело ждать. Я оплатила счет, благодарная бармену, что он не посчитал второй мартини, и направилась к метро «Джеральд-сквер».

Я села в поезд и прислонилась головой к прохладному оконному стеклу. Я была вне себя на Эрика – это ведь он настаивал на встрече. Может, он решил проучить меня? Наказать за то, что я не вырвалась к нему на ланч? Я не могла понять, как все стало таким сложным? Куда девалось наше непринужденное веселье? Я сама на себя злилась и задавалась вопросом, сколько я готова вытерпеть ради классного секса?

По дороге от метро до дома злость слегка улеглась, но хмель еще не выветрился. Теперь мне просто хотелось принять аспирин и лечь спать. В квартире было душно, но не успела я открыть окно, как зазвонил телефон. Я сбросила туфли на шпильках и подошла босиком к телефону, чувствуя приятную прохладу кухонного пола. Это был Эрик.

– Почему ты ушла?

Задним фоном слышались голоса людей, и я подумала, что он звонит по таксофону из «Кинса».

– Я прождала больше часа, – зажав трубку между ухом и плечом, я расстегнула молнию на платье, и оно соскользнуло с плеч на пол. – Если бы я просидела дольше, кому-то пришлось бы меня выносить.

– Ну прости, – в его голосе слышалось искреннее сожаление. – Меня затащили на заседание с Димсом и Берлином. Не мог вырваться. Примчался, как только смог. Бармен сказал, ты уже ушла.

Мне хотелось поверить ему, но я все еще была на взводе.

– Ну что ж, – сказала я в повелительно-равнодушной манере.

– Эли, мне правда жаль. Давай увидимся сейчас. Я могу к тебе приехать.

– Уже поздно. Я пьяная. Буду спать.

– Эли, пожалуйста. Мне нужно увидеть тебя.

– Увидишь завтра. Спокойной ночи, Эрик.

Несмотря на съеденный бургер, джин все еще кружил мне голову. Я взяла пузырек с аспирином и стала набирать воду из кухонного крана, как вдруг телефон зазвонил снова.

Я ответила заносчиво, но это оказался Кристофер.

– Слушай, – сказал он, – я попал в переплет и подумал, может, ты поможешь мне?

– Конечно. То есть, если смогу.

– Я тут на Парк-авеню, между шестьдесят шестой и седьмой, в Арсенале. У меня съемка сегодня, а помощник сейчас сказал, что не придет. Можешь выручить? Платят немного, всего двадцать пять долларов. Но обещаю, что буду вечно у тебя в долгу.

К тому времени, как я добралась до Арсенала на Парк-авеню, массивного, но запущенного здания, я уже протрезвела. Внутри было сыро и неуютно, с влажных стен слезала краска, кирпичная и каменная кладка крошилась. Такая обстановка резко контрастировала с Дафной и другими гламурными моделями, которых Кристофер снимал в тот вечер. Там же была группка визажистов и стилистов, совсем не похожая на команду в студии Дж. Фредерика Смита, где снимали для «Джакса». Я в основном вставляла пленку, проверяла экспонометр и носила кофе моделям.

Фактически, это стало моей первой настоящей работой, связанной с фотографией, за которую мне заплатили, но я сказала Кристоферу, что была готова участвовать в этом задаром, даже если бы знала, что съемка затянется до рассвета.

После фотосессии в Арсенале я вернулась домой, привела себя в порядок, переоделась и успела на работу вовремя, чтобы подать Хелен утренние газеты и чашку кофе. Судя по количеству окурков у нее в пепельнице, она была на месте уже пару часов. Она положила карандаш на рукопись, усеянную красными пометками и примечаниями на полях, и потянулась к книге «Элементы стиля».

– Как думаешь, прелесть, окажешь мне услугу? – сказала она, не поднимая глаз от книги. – Надо взять макет обложки июльского номера у Тони и устроить встречу с Ричардом и Диком – сделаешь? Хочу показать им ее сегодня после полудня.

– Конечно.

Я направилась в кабинет к Тони. Он склонился над своим чертежным столом, закатав рукава; на спинке стула висел его жакет «Неру». Он огладил усы с изнуренным видом.

– Я оставил макет на столе Хелен прошлым вечером, перед тем, как идти домой, – сказал он.

Я вернулась к Хелен и передала ей это.

– О, правда? – она постучала карандашом по столу. – Я его не видела.

Мы вместе обыскали ее кабинет, проверили софу и кофейный столик, прочесали стопки бумаг на столе и комоде. Обложки я не нашла, но, к моему большому удивлению, нашла свое портфолио.

– Миссис Браун? – я подняла портфолио.

– Ах, это, – сказала она, продолжая искать обложку. – Я собиралась вернуть его тебе. Увидела в корзине у твоего стола. Очень жаль, что ты выбрасываешь такие душевные фотографии.

Я не могла сказать с уверенностью, была ли рада получить назад свое портфолио или все равно хотела выбросить его.

Хелен больше ни слова о нем не сказала. Я отложила портфолио и стала вместе с ней рыться в картотеке.

– Ты уверена, что Тони сказал, что оставил макет у меня? – сказала она. – Потому что его здесь явно нет.

Я уже была готова снова идти к Тони за разъяснением, но тут в кабинет к Хелен ворвался Ричард Берлин.

Загадка разрешилась.

– Это что, шутка такая? О чем вообще ты думала?

Он держал в руке макет июльской обложки, потрясая в воздухе бюстом Ренаты.

– Откуда это у тебя? – выпалила Хелен.

– Какая разница? – он припечатал макет к столу. – Суть в том, что ты не напечатаешь такую обложку.

– Ну-ка погоди, – Хелен взяла себя в руки; голос ее был спокойным, но в глазах я видела решимость. – Я пошла на всевозможные уступки. Позволяла тебе и всем людям Хёрста указывать мне, что можно и чего нельзя. Но с этой обложкой такого не будет.

Он попробовал возразить, а я стояла в стороне и пыталась понять, как вообще к нему попала июльская обложка. Я не могла представить, чтобы кто-то вошел в кабинет Хелен и взял ее. К тому же, очень немногие знали, что она решила переделать обложку, и даже Джордж не посмел бы стащить ее со стола Хелен. Я, разумеется, подумала на Марго, но я не могла просто так обвинить ее без всякого доказательства. Я также подумала на Эрика, но он никак не мог узнать об этой обложке.

– Но разве ты не видишь? – сказала Хелен. – Я во всем пошла тебе навстречу. Это единственный случай, когда я не желаю уступать.

– Прошу прощения?

Берлин засунул палец за воротник рубашки, словно ему стало трудно дышать.

Хелен взяла обложку и подняла в воздух, словно решила провести задуманную презентацию.

– Извини, но это именно та обложка, какая нам нужна. Она захватит внимание людей. Она заявит: вышел новый «Космополитен».

– Это отвратительно.

– Это вызывающе, – Хелен отложила макет в сторону, взяла сигарету и не спеша закурила. – Я верю в эту обложку, – сказала она, выразительно выдувая дым.

– Предупреждаю, пойдешь против меня, мало не покажется.

– Я не против тебя, Ричард, – Хелен улыбнулась, чем только раззадорила Берлина. – Давай заключим сделку? Если эта обложка не переплюнет по продажам июньский номер, я уволюсь. Разорву свой контракт. Давай признаем, ты так или иначе хочешь выпихнуть меня. Просто подумай – ты избавишься от лишних хлопот. И, если мой июльский номер не выстрелит, ты можешь спокойно сворачивать «Космополитен», как и собирался.

Берлин так на нее глянул, что я ожидала от него какой-то тирады, от которой вылетят стекла. Однако он сохранил самообладание, и это внушало даже большую угрозу.

– Ты действительно хочешь играть в эту игру? – спросил он. – Ты должна бы знать, что я не приветствую ультиматумы.

Хелен и бровью не повела.

– Ты не оставил мне выбора. Я верю в то, что делаю с этим номером, и готова поставить на кон свою карьеру. Ты должен бы радоваться. Ты ничем не рискуешь. Тем более, если ты так твердо уверен, что я заблуждаюсь.

– Отлично. Будь по-твоему.

И Берлин вышел из кабинета.

Я тоже вышла, прихватив свое портфолио, которое засунула в нижний ящик стола. Сев на свое место, я услышала сдавленный вздох Хелен и пошла посмотреть, в чем дело. Она стояла посреди кабинета, зажав рот обеими руками, в лице – ни кровинки.

– Миссис Браун? – я стояла у нее в дверях. – Вы как?

Вся ее бравада сменилась паникой. Я не сомневалась, что она жалела о сказанном. Я ожидала, что она заплачет, но напрасно. Вместо этого она стала ходить туда-сюда, заламывая руки и повторяя:

– Что я наделала? Что я наделала? Что я наделала? – с каждым шагом она распалялась все больше. – Наверно, я заболею.

– Принести вам воды? Прохладное полотенце?

Она покачала головой.

– Тогда я позвоню мистеру Брауну.

– Нет, – вскрикнула она. – Я не могу сказать об этом Дэвиду. Он ради меня оставил Калифорнию. Ради этого, – она раскинула руки. – Что, если я потеряю работу? Если они действительно меня уволят? Что, если следующий фильм Дэвида провалится? Что мы будем делать? Нам придется съехать с нашей квартиры.

– Пожалуйста, постарайтесь взять себя в руки.

Она так быстро ходила взад-вперед. Я еще никогда не видела ее такой.

– Мы разоримся. Я не смогу посылать деньги маме. О, Мэри.

Я встала перед ней, вынудив ее остановиться.

– Вы говорите столько всяких «если». Вы нагнетаете страх. Бежите впереди паровоза.

Она повесила голову и через секунду позволила мне усадить ее на софу.

– В глубине души вы знаете, что поступаете правильно. Вы делаете то, во что верите.

Она осела на софу, глядя прямо перед собой сухими глазами.

– Тебе правда нравится эта обложка? – спросила она наконец.

– Она шикарная. Она захватывает внимание, и она сработает. Люди станут покупать журнал хотя бы из любопытства. Другого такого журнала для женщин нет. Нигде.

Она кивнула.

– Спасибо, киса. Мне нужно было услышать это.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я позвонила мистеру Брауну?

Она прокашлялась и покачала головой.

– Я сама справлюсь.

Она кивнула, словно подтверждая сказанное, и я физически почувствовала, как в ней зажглась решимость.

– Теперь, – сказала она, – нам просто надо выяснить, какая сучка в этом офисе ненавидит меня настолько, что показала эту обложку Хёрсту.

Глава двадцать вторая

Выдвинув Ричарду Берлину свой ультиматум, Хелен совсем потеряла покой, переходя от дерзкой самоуверенности к откровенной панике. Я находила массу сломанных карандашей у нее в кабинете: под столом, между подушек кресел, на комоде.

Зная, что среди нас крыса, Хелен никому не доверяла. Думаю, что и я не избежала ее подозрений, поскольку мне случалось ловить ее косые взгляды. Желая показать ей, что я на ее стороне после истории с обложкой, я сразу предложила переставить замок на двери ее кабинета. Слесарь отдал мне единственный ключ, и я передала его Хелен. Когда я объяснила ей, что теперь только она сможет открыть дверь в свой кабинет, она настояла, чтобы я сделала себе второй ключ. Я восприняла это одновременно как признак доверия и как проверку, поскольку, если бы пропало что-то еще, я оказалась бы единственной подозреваемой.

Через несколько дней после этого я допросила Эрика. Я встретила его, выходя из кулинарной лавки, где покупала суп для Хелен, пытаясь убедить ее хоть немного поесть. Но крышку закрыли неплотно, и я видела, что бурый бумажный пакет темнеет и влажнеет снизу.

Я спросила Эрика, знает ли он что-нибудь про эту обложку, и он сразу стал оправдываться.

– Господи боже, я так и знал, что ты станешь обвинять меня. Так и знал.

– Тогда скажи, что я ошибаюсь.

Неподалеку от нас стоял человек в гавайской рубашке и прислушивался. Я оттащила Эрика в сторонку.

– Ну, я ошибаюсь?

– Эли, клянусь, я даже не видел эту обложку до того, как… когда Берлин наехал на Хелен.

Пакет у меня в руке начал капать, и по пальцам у меня потек жирный куриный бульон.

Эрик потянулся к моей руке.

– Скажи, что веришь мне.

– Мне надо идти.

– Эли.

– Что?

– Я этого не делал.

– Окей. Я тебе верю. Мне надо идти.

Я не знала, верю ли ему. Поднявшись в офис, я перелила суп в тарелку и, когда понесла на подносе Хелен, услышала смех у нее в кабинете. Смех!

– О Хелен, – сказала Бобби Эшли, утирая слезы, – я в жизни ничего смешней не слышала.

– Но это правда, – сказала Хелен сквозь смех.

От смеха корчились Лиз Смит, Билл Гай и Уолтер Мид. Я не знала, в чем дело, но это было нечто. Я поставила поднос перед Хелен и пошла к выходу, не желая нарушать веселье. Не считая Уолтера Мида, я впервые видела, чтобы вся компания так явно разделяла мнение Хелен.

Ее сотрудники уже вовсю трудились над августовским номером, и Хелен также собиралась биться за обложку. Хёрст вознамерился дать фото Шона Коннери с Девушками Бонда, но Хелен хотела убрать Коннери и оставить одних девушек.

Когда совещание подошло к концу и все вышли из ее кабинета, сияя улыбками, Хелен посерьезнела. Я зашла за подносом, не удивившись, что она не притронулась к супу, затянувшемуся жирной пленкой.

– Элис, – сказала она, когда почти вышла, – окажешь мне услугу? Попробуй выяснить, можно ли провести прямую линию с моего номера к Дэвиду?

Она хотела советоваться с мужем без посредства коммутатора. Я не могла винить ее в паранойе. Я и сама стала смотреть с подозрением на коллег, которым как будто тоже не терпелось выследить крысу.

Как-то раз после того, как провели телефонную линию для Хелен, я пошла на ланч с Бриджет, Марго и другими девушками. Мы впятером сидели в ряд за стойкой кафетерия на 56-й, с жирными сырными сэндвичами по тридцать пять центов, и пытались выяснить, кто слил обложку.

– Думаешь, это тот же, кто сдал записку про грудь «Женскому ежедневнику»? – сказала Марго.

– Если нет, тогда у нас две крысы, – сказала я, не глядя ей в глаза, поскольку не забыла, что в тот же вечер она рылась у меня в столе.

– Я думаю, это Джордж, – сказала Бриджет.

– Нет, – я покачала головой. – Джордж бы не мелочился и столкнул Хелен под автобус.

– Она права, – сказала Лесли. – Джордж вручил бы обложку Хёрсту с духовым оркестром. И зачем ему «Ежедневник женской моды»? Он бы сразу направил записку в «Таймс».

– Точно, – сказала Марго.

– Ты ведь не думаешь, что ее могли так предать Бобби или Лиз? – спросила Кэрол.

– Сомневаюсь, – сказала я. – Мне кажется, им как раз начинает нравиться манера Хелен.

– Должна признать, – сказала Лесли, – что начинаю думать, ей по силам развернуть журнал.

– Надеюсь, ты права, – сказала Марго, – но я еще не уверена.

– Ну, даже если у нее получится, – сказала Бриджет, – я сомневаюсь, что кого-то из нас ждет повышение.

– Я с Лесли, – сказала Пенни, игнорируя замечание Бриджет. – Я думаю, это типа здорово. То есть да, она сильно рискует, но это то, что нужно для журнала.

– А вам не приходило в голову, – сказала Бриджет, – что возможно – просто возможно – Хелен сама отправила эту записку в «Ежедневник»?

Все воззрились на нее.

– Ну, знаете, – сказала она примирительно, – для шумихи. Для журнала.

– Нет, – сказали все хором.

– Ну я лично надеюсь, – сказала Кэрол, – что июльский номер выстрелит. Мне хочется, чтобы она доказала им, что они не правы.

Мне было приятно, что число сторонниц Хелен возрастало. Она сейчас нуждалась в поддержке как никогда, и возможно, они осознали, что им нужна ее победа. Все понимали, что, если номер прогорит, Хёрст закроет журнал и нас всех уволят.

Если кто-то уже и присматривал себе новую работу, я этого не замечала. Несмотря на шаткое положение, мы вовсю готовили августовский номер и составляли планы на сентябрьский и октябрьский номера. Фактически впервые за все мое время работы в «Космо» весь этаж бурлил новым энтузиазмом. Каждое утро печатные машинки начинали стрекотать все раньше. Все меньше чесали языками в кухне и меньше трепались по телефону, и в рукописях и записках стало меньше опечаток. Нравилась ли Хелен подчиненным, разделяли ли они ее взгляды на сексуальное просвещение – я видела, что они на ее стороне.

Позже на той же неделе я печатала рекламную записку для Хелен, завершая рекламный блок июльского номера. Скоро надо было сдавать его в печать. Я видела, что Эрик меня караулит, и в какой-то момент он возник у моего стола.

– Идем, пропустим по стаканчику, – сказал он, пока я печатала. – Ну же. Просто выпьем по-быстрому.

– Не могу.

– А завтра?

– Я всю неделю допоздна работаю. Побудем вместе, когда июль уйдет в печать.

– Ну а как насчет обеда? Тебе ведь надо есть, согласна?

– Я уверена, что буду работать весь обед, – сказала я, продолжая печатать.

Он продолжал говорить, что хочет побыть со мной, даже после того, как я порвала лист, вытаскивая из машинки.

– Эрик, ты не видишь? Я занята. Мне нужно работать.

– Ну окей, позвоню тебе попозже.

– Зачем? – я взглянула на него в недоумении. – Что на тебя нашло?

– Ничего на меня не нашло.

Я понимала, что он не привык, чтобы женщина ему отказывала. Тем больше он распалялся, словно, добившись моего согласия, мог восстановить веру в свою неотразимость. Я встала из-за стола и пошла в кабинет Хелен, а Эрик остался на месте. И я не могла отделаться от мысли, что он что-то задумал.

Глава двадцать третья

Если мне и раньше случалось задерживаться, это было ничто по сравнению с первыми неделями мая. По вечерам и в выходные я была с Хелен, отклоняя приглашения на вечеринки и в кино с Труди и свидания в постели с Эриком. Я даже упустила шанс попасть на выставку Доротеи Ланж с Кристофером. Показывали ее уличные фотографии времен Великой депрессии, и я не увидела их. Выставка закрылась на следующий день.

Я думала об этом, когда начальник производственного отдела передал мне июльские страницы. Уже без опечаток, без грамматических ошибок, без неувязок с фотографиями и подписями к ним. Можно было отдавать в печать. По крайней мере, так мы думали.

За сутки до того, как должен был заработать печатный станок, Хелен поручила мне показать готовый макет Берлину. Меньше, чем через час, когда я была в кабинет Хелен, просматривая с ней статьи на август, к нам нагрянули четверо всадников Хёрста: Берлин, Димс, Дюпюи и Эрик – они держали в руках верстку и весь их вид говорил: остановите печать.

– У нас тут серьезная проблема, – сказал Берлин.

– Опять? – Хелен, сидевшая в своем кукольном креслице, встряхнула головой с томным видом.

– Это печатать нельзя, – он шлепнул страницы на стол.

– И почему же? Что не устраивает вас на этот раз?

Хелен встала из-за стола, уперла кулаки в свои узкие бедра и стала притопывать ногой. За последние несколько недель у нее прибавилось дерзости. Она словно бы усвоила отношение «мне терять нечего» и решила, что, если уж ей суждено угробить журнал и всех нас заодно, она может сделать это с помпой.

– Нельзя печатать на обложке такую строчку, – Берлин ткнул пальцем в заголовок «Новая таблетка, повышающая сексуальную отзывчивость женщины». – Серьезно, ты сделала это просто, чтобы позлить меня?

– Хочешь верь, хочешь – нет, Ричард, но я о тебе не думала. Ни разу. Я думала о моих девушках. Мы заключили соглашение, – напомнила она ему, затем вставила сигарету в мундштук и закурила. – Ты собирался отойти в сторону и доверить мне издание журнала.

– Это было до того, как ты решила выкинуть что-то подобное.

– Ты хочешь, чтобы журнал продавался или не хочешь? – и, едва договорив это, она саркастически рассмеялась. – Ах да, конечно же, не хочешь. Ты хочешь, чтобы я с треском провалилась и ты бы выпихнул меня. Но имей в виду, я никуда не собираюсь. Эта строчка поможет продать журнал.

Как ни странно, Димс, Дюпюи и Эрик не вмешивались и молча смотрели, чем закончится схватка между Берлином и Хелен. Она держалась точно фехтовальщица, изящно нанося удар за ударом, и через двадцать минут Берлин был повержен.

Он поднял руку из последних сил и сказал:

– Это не просьба, Хелен. Я сказал, что эту строчку на обложке лучше заменить прежде, чем печатать номер. Часы тикают, и я настаиваю, чтобы завтра утром – если не раньше – мне первым делом представили новую строчку.

Он развернулся и вышел, а за ним – его всадники.

Я ожидала, что Хелен ударится в слезы, но она не стала раскисать. Она подошла к своему столу и позвонила по прямой линии Дэвиду. Через десять минут она вышла из кабинета с темными очками на голове и сказала мне:

– Если меня будут спрашивать, мы с Дэвидом уехали на полдничек.

Я подумала о том, чтобы напомнить ей насчет встречи, запланированной на час дня, но решила, что полдничек ей сейчас нужнее, чем встреча с очередным фотографом.

Примерно через полтора часа мне позвонила регистраторша.

– Элис? – пискнул ее голос через интерком. – К миссис Браун пришел мистер Скавулло. Что мне ему сказать?

Наученная опытом, я ни словом не обмолвилась про полдничек, а спустилась в холл и встретила гостя. Я впервые видела Франческо Скавулло. Он был так же хорош собой, как и его фотографии для обложек «Вог», «Семнадцать» и «Город и село». Настоящий щеголь, вплоть до заломленной набок «федоры», затенявшей его левый глаз. Его отличал сильный загар и почти черные волосы, а зубы – идеально ровные и абсолютно белые – казались искусственными.

Я представилась ему как секретарша миссис Браун и сказала:

– Я ужасно сожалею, но возникло одно дело. Боюсь, миссис Браун пришлось уйти. Я бы позвонила и перенесла встречу, но это только что случилось.

– А, – он сверкнул лукавой улыбкой и поднял палец со значением. – Может, переносить ничего не понадобится.

– Прошу прощения?

– Птичка на хвосте принесла, что августовский номер может и не выйти.

Очевидно, до него дошли слухи, и мне безумно захотелось найти Хелен, обхватить ее хрупкую фигурку и защитить от злопыхателей.

– Да ладно, – сказала я и хохотнула, почти как Хелен, – вы же не из тех, кто слушает глупые сплетни?

Я улыбнулась классической улыбкой Хелен и даже хмыкнула, словно нарочно подражая ей, но ничего подобного у меня и в мыслях не было. Само получилось.

Он улыбнулся, достал из нагрудного кармана сигарету и постучал фильтром о стойку регистрации прежде, чем закурить.

– Я вижу, вы всецело на ее стороне.

– А что в этом такого? – сказала я уже своим нормальным голосом. – Миссис Браун отличная начальница.

Едва я это сказала, как с улицы стремительно вошла Хелен.

– О, Элис, – сказала она, сияя улыбкой, – мой муж – блестящий ум. Абсолютно блестящий. Сделай одолжение, киса, напечатай это и сразу отнеси мистеру Берлину.

Она отдала мне бумажку и заметила стоявшего в стороне Франческо Скавулло.

– А, Фрэнк, – она коснулась его руки и приложилась к обеим щекам. – Извини, что заставила ждать.

– Не нужно извиняться. Я просто болтал с твоей прелестной секретаршей. Обращайся с ней как следует, – он указал на меня сигаретой, – а не то я ее украду.

– Только попробуй – я за нее готова убить, – она улыбнулась. – Ну, идем, – и она повела его к себе в кабинет. – Входи в мой салон.

Я взглянула на бумажку, которую она дала мне, и увидела новый заголовок. Точнее, прежний заголовок с минимальной доработкой. Слово «сексуальную» было зачеркнуто, и получалось: «Новая таблетка повышает отзывчивость женщины».

Я напечатала эту строчку и отнесла мистеру Берлину. Его секретарша проводила меня к нему в кабинет, который был просторней моей квартирки и имел потрясающий вид на Манхэттен.

– Присядьте, – вот и все, чего я удостоилась.

Я присела в одно из ушастых кресел перед его столом и положила руки на подлокотники. Ожидая вердикта, я почувствовала себя Алисой в стране чудес – таким огромным было кресло.

Он вчитался в строчку. Выражение его лица не изменилось, не считая бровей: нахмурились и расслабились, нахмурились и расслабились. Я не знала, чего ожидать, и трепетала при мысли, что принесу Хелен плохую новость.

Берлин взял стильную перьевую ручку, торчавшую из письменного прибора у него на столе, и нацарапал что-то на моем листе. Подняв трубку с хмурым видом, он сказал секретарше соединить его с Хелен. Если Франческо еще у нее, ей придется прервать встречу. Никто – даже Хелен – не заставляли Берлина ждать. А поскольку о ней и так сплетничали все, кому не лень, она не захочет, чтобы Франческо слышал ее разговор с Берлином.

– Хелен, – сказал он, сдернув очки и швырнув на бювар, – ты выиграла. Больше я с тобой тягаться не могу. Я все равно считаю, что это неверный подход, но если ты вознамерилась вырыть себе могилу, будь по-твоему. Отправляй номер в типографию.

Следующую пятницу я работала допоздна. Разделавшись с корреспонденцией Хелен и напечатав несколько записок с ее последнего совещания по обложке на август, я побежала на поезд до Центрального вокзала.

Я договорилась пропустить стаканчик с Эриком в «Кэмпбелл-апартмент», уютном местечке, расположенном в углу верхнего уровня Центрального вокзала. Это была наша первая встреча почти за две недели, не считая «привет, как дела» в коридорах, быстрых взглядов на совещаниях или совместных поездок в переполненных лифтах. Когда я пришла, Эрик уже ждал меня, допивая, вероятно, вторую порцию. И рядом с ним, конечно же, сидела прекрасная блондинка, единственная женщина в баре.

Я чуть помедлила, наблюдая донжуана в действии. Боже мой, он оттачивал этот наклон головы перед зеркалом или действовал инстинктивно? Даже рюмку мартини он держал, поглаживая кончиками пальцев ножку, словно ласкал тебе бедро. Каждое его движение было рассчитано соблазнять. Я приблизилась на несколько шагов, и едва он увидел меня, сразу сел ровнее, как бы отстранившись от соседки.

– Привет, – сказала я, протянув руку блондинке, – я – Элис.

– А, Эли, – встрепенулся он, – Эли, это…

– Тэмми, – сказала она, пожимая мне руку. – Рада познакомиться.

– Спасибо, что составила ему компанию, – сказала я без всякого ехидства. – Я просто не могла вырваться с работы.

– Здесь довольно многолюдно, – сказал Эрик, поводя рукой. – Все столики, похоже, заняты.

– Это ничего, – я поставила сумочку на стойку и намеренно села рядом с Тэмми. – Закажешь мне мартини? А тебе, Тэмми? Готова еще по одной?

– Тэмми тоже работает у Хёрста, – сказал Эрик, словно оправдываясь.

– Правда? – я улыбнулась и кивнула, сама любезность. – Я – в «Космо». А ты?

– В «Макколле», – сказала она. – Я пока занимаюсь редактурой, но, как я уже сказала Эрику, мне на самом деле хочется писать.

Эрик натянуто улыбнулся и закурил.

– Так ты писатель? Это четко. Эй, а может, он тебе поможет? Эрик, – я наклонилась к нему, – ты можешь ей помочь? – не успел он ответить, как я переключилась на Тэмми. – А что ты пишешь?

– Рассказы и эссе в основном. Но больше люблю стихи. Правда, – она замялась и закатила глаза, – я еще нигде не издавалась. Набираюсь решимости послать их в «Пэрис-ревью». Я ужасно боюсь отказа.

Мне было понятно это чувство. Я чувствовала то же самое в отношении курсов фотографии. При других обстоятельствах мы с Тэмми могли бы стать подругами.

– Похоже, ему не до нас, – сказал Эрик про бармена, стоявшего к нам спиной.

Эрик какое-то время вертел в руках зажигалку, а потом рьяно стряхивал пепел.

Мы с Тэмми болтали.

– А знаешь, – сказала я, – в Виллидже проходят такие классные поэтические вечера.

В ее глазах зажегся огонек.

– Это в «Газовом свете»?

– Да, именно там. Я хотела бы пойти.

– Я тоже. Нам всем надо как-нибудь сходить. Эрик, тебе нравится поэзия?

– Э, ну конечно, – выдавил он.

– Вот и отлично, – сказала она. – Идемте тогда вместе.

Я не могла бы спланировать лучше. Но Эрик заметил, что из-за столика в другом конце помещения встает группа бизнесменов.

Тэмми написала свой телефонный номер на салфетке и протянула мне.

– Вот.

– Ну же, Эли, – сказал Эрик, давая знак бармену, что мы уходим. – Идем, захватим тот столик.

– А ты не с нами? – спросила я Тэмми.

Но она, к счастью, откланялась.

– Мне уже пора, но я рада была познакомиться. И звони мне, как надумаешь пойти в «Газовый свет».

– Хорошо.

Я засунула ее номер в сумочку.

– Эли, – сказал Эрик, как только мы сели за столик, – она работает на Хёрста – что мне было делать, игнорировать ее?

– Разве я сказала хоть слово?

Он положил на столик портсигар и посмотрел на меня с подозрением.

– К тому же, – сказал он, – я прождал здесь почти час.

– Мне нужно было кое-что доделать по работе.

– И что же это?

– Не вынюхивай.

Я взяла себе его сигарету и подождала, пока он поднесет зажигалку.

– Я не вынюхиваю. Я спрашиваю.

Я затянулась и выпустила дым в сторону флорентийского потолка с кессонами.

– Что ж, эта тема не для обсуждений.

Подошел официант, и Эрик заказал два мартини с джином.

– Ты когда-нибудь начнешь доверять мне? – спросил он.

Я лукаво улыбнулась.

– А ты как думаешь?

Он вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Что ж, тебе будет интересно узнать, что я сегодня был на совещании с Берлином и Димсом. Мы говорили о тебе.

– Обо мне? И что же?

– Расслабься, – он накрыл мою руку своей и погладил. – Только хорошее. Открывается вакансия в «Добром домоводстве». Редакторская должность. Начальная зарплата почти вдвое выше твоей нынешней.

– Погоди… Ты говоришь о редакторской должности для меня?

– Да, для тебя, – он рассмеялся. – Ты произвела на них впечатление. Я сказал им, что считаю тебя превосходной кандидатурой и…

– Как это? Я же не редактор.

– Научишься. Ты умная. Глазом моргнуть не успеешь.

– Но я хочу быть фотографом, а не редактором. К тому же, я не оставлю Хелен.

– Я знаю, ты не хочешь бросать ее, но давай посмотрим в лицо фактам: если этот номер провалится…

– Не говори так. Он не провалится. Хелен не проиграет.

Официант принес напитки, и мы сделали по жадному глотку.

– Эли, я просто пытаюсь тебе помочь.

– Я это ценю, – и это была правда. – Но мне не интересна редакторская должность в «Добром домоводстве». Расскажи им о Бриджет – она бы убила за такую должность.

– Забудь о Бриджет. Я говорю о тебе. Ты ведь понимаешь, высока вероятность, что Хелен уволят, журнал закроют и ты потеряешь работу.

– Я положусь на удачу.

– Я просто хочу тебе помочь.

– Ты хочешь мне помочь? Тогда пригласи меня сегодня к себе домой.

Мы допили коктейли и направились на Парк-авеню.

Он поднял меня на кровать и начал целовать в шею. Он стал медленно раздевать меня, и с каждой расстегнутой пуговицей мои напряжение и рабочие заботы растворялись.

Потом я лежала в томной полудреме, и все мое тело дышало жаром. Нам было так хорошо в постели – мы упивались друг другом – и казалось, это единение должно продолжаться и во внешнем мире. Так что я рассказала ему о выставке фотографий, открывавшейся в тот выходной.

– Хочешь пойти?

– Что? А ты?

Он потянулся через меня за сигаретами на тумбочке.

По комнате прошел легкий сквозняк, и я покрылась гусиной кожей и натянула одеяло.

– Да. Поэтому и спросила.

Он замялся, деловито закурил и выдохнул, внимательно глядя на тлеющий кончик.

– Ну, в общем, да, окей, пойдем.

– Если не хочешь, скажи прямо.

– Просто ведь, – он пожал плечами и стряхнул пепел, – фотография – это твое, не мое.

Я взглянула на часы на тумбочке, рядом с пачкой «Лаки-страйк», пузырьком аспирина и какими-то аскорбинками. Была четверть десятого.

– Мне, пожалуй, пора.

– Останься.

– На завтра большие планы.

– Пожалуйста, – он потянул меня за руку.

– Мне нужно хорошенько выспаться.

Он смотрел, как я одеваюсь, и только перед тем, как я вышла из спальни, он сказал:

– Ну хорошо, я пойду с тобой на выставку.

Придя домой, я позвонила в дверь Труди, и она открыла мне, держа на деревянных плечиках платье без рукавов, с цветочным принтом. Она все вешала на деревянные плечики – результат работы в «Бергдорфе».

– В чем дело? – спросила она. – Я думала, ты с донжуаном.

– Только от него. Не захотела оставаться на ночь.

Я плюхнулась в кресло-качалку и рассказала, как познакомилась с Тэмми в баре и как Эрик предложил мне редакторскую должность в «Добром домоводстве».

– Чтобы я была редактором? Иногда я думаю, Эрик совсем меня не знает.

– Ну, не похоже, чтобы вы с ним много разговаривали, если ты уловила намек.

– Очень смешно, – я закрыла лицо ладонями и застонала. – Ничего не понимаю. Если мы можем ужинать вместе или выпивать перед сексом, почему мы не можем сходить на поэтический вечер или фотовыставку? То есть где кончается интрижка и начинаются настоящие отношения?

– Ты меня спрашиваешь? Я уже полгода не была на свидании.

– Я не знаю, чего хочу. И чего хочет он, тоже не знаю. Он всегда подает мне двусмысленные знаки. Может, я сама себя вожу за нос?

– В каком смысле?

– Ну, может, в глубине души я все же хочу с ним чего-то большего, просто боюсь?

Труди скептически взглянула на меня.

– Окей, хорошо, – признала я. – Может, я не хочу с ним чего-то большего, – я вздохнула. – Но этот наш маленький танец, он так выматывает. И серьезно, у нас с ним ничего общего. Знаю, я говорила, что не хочу отношений, но все равно я заслуживаю лучшего.

– Тут я тебе не советчица, – сказала она, расправляя платье на кровати.

Я стала покачиваться в качалке, слыша скрип дерева. Иногда я думала о романе с Эриком, как о гриппе. О чем-то таком, что подчиняет себе организм и в должный срок проходит. Хелен когда-то говорила мне не ругать себя из-за него.

«Я тебе так скажу про донжуанов: у каждой девушки есть свой… От донжуанов никуда не деться. У каждой девушки, даже самой умной, есть мужчина, которому она не может сказать нет, хоть и понимает, что ничего хорошего не будет».

– Мне нужно твое мнение кое о чем, – сказала Труди. – Жди здесь. Никуда не уходи.

Она юркнула в ванную.

Я продолжала качаться, слыша, как Труди открывает аптечку. В комнате, прямо на паркете, работал портативный черно-белый телевизор. Усы антенны почему-то были выдвинуты не полностью, и по Джонни Карсону в «Сегодня вечером» ползли волнистые полоски. Звук тоже был еле слышен.

– Зачем он вообще у тебя работает? – спросила я.

– Кто работает?

– Телевизор.

– Для компании.

Разговора я почти не слышала, но все равно смотрела на экран, пока Труди не вышла из ванной.

– Ну? – сказала она и нагнулась к моему лицу. – Ты их еще видишь?

– Труди, что ты придумала?

Я перестала качаться. Она наложила толстый слой макияжа на два тона темнее своей кожи.

– Может, взять на тон светлее?

– Нет. Не надо макияжа, – я снова стала качаться. – Ты на тыкву похожа.

– Большое спасибо.

– То есть ты словно хочешь что-то скрыть.

– Так и есть.

– У тебя прекрасная чистая кожа. Подумаешь, веснушки. Не прячь их.

Но она меня не слушала. Она подошла к шкафу и стала передвигать туда-сюда плечики, пока не нашла два платья, которые положила рядом на кровать.

– Собираешься куда-то?

– Нет. Просто пытаюсь понять, что надеть. У меня собеседование.

– Что? – я снова перестала качаться.

– Утром в понедельник. Возможно, в эти выходные я буду искать себе новый прикид.

– Подожди-ка. Где у тебя собеседование?

– Хочешь, верь, хочешь – нет, но в архитектурной фирме.

– Чего? Ух ты! Труди, это же…

– Простой регистраторшей, – сказала она, остужая мой восторг. – Но это шаг в правильном направлении.

– Еще бы. Как так получилось?

– Ты не поверишь. Сижу я на прошлой неделе в кондитерской, просто сижу за стойкой, никого не трогаю, читаю «Источник». И мужчина рядом начинает спрашивать, как мне книга. Мы заговорили об архитектуре, и оказалось, что он архитектор, и не успела я глазом моргнуть, как он говорит, что им на фирме нужна регистраторша.

– Ты ничего мне не сказала. Как же так?

– Просто не думала, что из этого что-то получится. Думала, это просто болтовня, чтобы выудить у меня номерок. Но сегодня мне позвонили и сказали приходить на собеседование в понедельник утром. Что, если мне дадут работу? Сказать им, что мне надо подумать?

– О чем тут думать?

Она улыбнулась.

– И ни в коем случае не пользуйся этим тональным кремом.

Глава двадцать четвертая

Сирены гудели все реже, все больше ехали такси с горящими фарами. Обеденная очередь в забегаловке на углу не высовывалась из двери. Был вечер пятницы перед Днем поминовения, и хотя официальным праздничным днем считался понедельник, город уже начинал пустеть. Большинство нью-йоркцев разъезжались по всяким там Хэмптонам и местам вроде Атлантик-сити.

Теперь, когда июльский номер ушел в печать, Хелен обещала взять несколько дней выходных, но в ту пятницу мы сидели до вечера, когда все остальные давно ушли, и Хелен редактировала статью для августовского номера, хотя и понимала, что августовский номер еще под вопросом.

– Элис, – позвала она меня из своего кабинета, подавшись вбок из-за стола. – Элис, дорогая. Ты сделаешь мне одолжение?

– Конечно.

Я встала из-за стола и подошла к двери ее кабинета. В свете настольной лампы вился дым от недавно докуренной сигареты.

– Ты не против забрать Грегори от ветеринара? У бедняжки была ушная инфекция. Уже четыре часа, а я, боюсь, не успею туда до закрытия, до пяти. Будешь лапой, заберешь его и отвезешь ко мне домой?

– Конечно.

Я вдруг отметила, как часто я говорила ей это слово: конечно. Конечно, я сделаю это, конечно, я сделаю то. Я была рада услужить ей, выполнить очередное поручение в первый вечер праздничных выходных, особенно учитывая, что Бриджет уже уехала в Атлантик-Сити с мужчиной, с которым познакомилась накануне, а Труди была в Сент-Луисе и должна была вернуться вечером в понедельник, как раз вовремя, чтобы начать работать на новом месте.

Эрика я избегала, потому что, честно говоря, не знала, чего хочу от наших отношений. Как пара мы никогда не совпадали. Если я хотела чего-то большего, он упирался, и наоборот. Должно быть, он почувствовал, что я дала задний ход, потому что в последнее время всячески пытался вернуть мое внимание. После того, как я отказалась пойти с ним на симфонию и на ужин в «Барбетту», он из кожи вон лез, уговаривая меня провести праздничные дни в гостях у его семьи, в Беркшире. В письме это выглядело великолепно – все, о чем я только мечтала. Я снова задавалась вопросом, не вожу ли себя за нос, но ведь он мне даже не говорил, что у него семейный дом в Беркшире, а такие вещи следовало знать заранее, прежде чем отправляться туда в качестве… кого? Его подружки, девушки, с которой он отлучался на полднички? В конечном счете, я решила, что не могу. Я соврала ему, что у меня другие планы, хотя знала, что меня ждут долгие одинокие выходные.

Ветеринарная клиника располагалась на Третьей авеню, между 71-й и 72-й. В приемной творился кавардак: лай, шипение, звяканье собачьих ошейников и номерков, клацанье когтей по линолеуму. Запах тоже оставлял желать лучшего – бессчетные животные хвори, разбавленные антисептиком. Умотанный вислоухий щенок лежал на боку с безразличным видом, тяжело дыша.

Я объяснила, что пришла забрать кота миссис Браун, и вскоре регистратор вынес мне переноску, похожую на красный ящик для инструментов с сетчатой дверцей. Грегори воззрился на меня большими голубыми глазами. Я просунула палец сквозь сетку и попыталась заверить его, что все хорошо, я забираю его домой.

Всю дорогу до дома Грегори что-то не устраивало, он мяукал и завывал. Привратник Хелен, Фредди, приветствовал меня улыбкой до ушей.

– Кто тут у нас? – спросил он и нагнулся, заглядывая в сетчатую дверцу. – Это Саманта?

– Нет, Грегори.

– Ну, добро пожаловать домой, мистер Грегори. Не правда ли, славный денек, мисс Элис?

Я столько раз бывала дома у Хелен, что Фредди знал меня по имени и всякий раз пускал, не утруждая себя звонком хозяйке. В тот день он придержал мне парадную дверь, а потом метнулся вперед и вызвал лифт.

– Прекрасных вам выходных, мисс Элис.

Хелен уже давно доверила мне запасной ключ с брелоком «Гуччи», который весил больше, чем мой бумажник. Открыв дверь, я подскочила и взвизгнула.

– Сюрприз!

Я чуть не выронила Грегори, схватившись рукой за сердце. Передо мной стоял Дэвид, а за ним виднелись две женщины. Придя в себя, я догадалась, что пожилая женщина должна быть матерью Хелен, а та, что в кресле-каталке – ее сестрой, Мэри.

Дэвид подошел ко мне с бокалом шампанского.

– Прошу прощения, Элис, – он тепло улыбнулся, в своей обычной манере. – Мы не хотели напугать тебя. Мы ждали Хелен. Я приготовил для нее сюрприз, – объяснил Дэвид, чуть пожав плечами. – Ужин сегодня в «Лютесе». Билеты в театр на завтра.

– Звучит прекрасно, – сказала я.

– «Лютес», – миссис Гёрли произнесла название ресторана с отвращением, словно французское ругательство. – Хелен клюнет раз-другой и скажет, что наелась.

Я поставила переноску и открыла дверцу, выпустив Грегори. На столе стояла бутылка «Дом Периньон», а рядом хрустальное блюдо с икрой, и я прониклась сочувствием к Дэвиду. Это было такое мотовство для человека, почти столь же бережливого, как и его жена.

– Давайте я схожу в офис и приведу ее, – сказала я.

– Не трудись, – у миссис Гёрли были глаза Хелен, только без макияжа и накладных ресниц. – Другого не стоило и ожидать. Все, что ее теперь волнует, это журнал.

– Вы должны понимать, под каким она давлением, – сказал Дэвид. – Каждый шаг достается ей с боем. Она боится сбавлять обороты.

– Не оправдывай ее, Дэвид, – миссис Гёрли сложила руки и сделала кислую мину. – Я вообще не знаю, зачем мы тащились в такую даль.

– Потому что вы очень скучаете по Хелен, а она – по вам. Так и есть, Клео, – сказал он, когда она собралась возразить. – Я не понимаю ваших отношений – никогда не понимал и не пойму. Но я знаю, что Хелен вас любит, и вы тоже это знаете.

– Что ж, я ненавижу Нью-Йорк.

Мне стало жалко Хелен. Это была ее мама. Ее мама! Я хотела симпатизировать ей, и чтобы она мне тоже отвечала взаимностью.

Другая кошка вскочила на колени Мэри, и та вздрогнула.

– Ой, господи! – воскликнула она и стала поглаживать Саманту, выгибавшую спину под ее рукой. – Не будь так сурова к ней, мама. Она придет. И помни, она не совсем виновата. Она ведь не знала, что мы приедем.

– Это я виноват, – сказал Дэвид, отставляя бокал с шампанским, выпить которое он явно не видел повода. – Элис, мне нужно было предупредить тебя. Хотя ты все равно не смогла бы вытащить Хелен пораньше с работы.

– Я могу вернуться и привести ее.

– Не трать зря время, – сказала миссис Гёрли. – Она тебя слушать не станет. Она и мужа-то не слушается.

– Просто позвольте, я схожу, поговорю с ней, – сказала я. – Я ее приведу. Обещаю.

Когда я вернулась в офис, шел седьмой час вечера. В холле и коридорах было темно, кондиционеры не работали, так что стало душновато. И до жути тихо. Я подумала, что Хелен, возможно, уже ушла.

Повернув за угол, я увидела свет в художественном отделе.

– Эй! Кто-нибудь тут есть? – сказала я и зашагала осторожней. – Тони? Хелен?

– Элис? – я услышала цокот шпилек Хелен и вслед за тем увидела испуг у нее на лице. – Грегори в порядке? С ним что-нибудь случилось?

– Он в порядке. Он у вас дома.

– О, слава богу, – она приложила руку к сердцу.

– И ваша семья тоже.

– Что?

– Ваша сестра и мама в городе. Мистер Браун доставил их на праздники. Он хотел сделать вам сюрприз.

Рука Хелен переместилась от груди к горлу, и я засомневалась, рада ли она.

– Они ждут у вас дома. Сегодня званый ужин. В «Лютесе».

– Ох уж этот Дэвид. Сама предусмотрительность, – она улыбнулась и покачала головой, распространяя цветочный запах своих духов. – Знаешь, он меня балует.

Она повернулась к стене и продолжила изучать графический план на август.

– У вас заказан столик на восемь вечера, – сказала я и удивилась недовольству в своем голосе.

Я не могла не думать о ее семье, ждущей ее, о том, как теплеет шампанское и пропадает икра.

– На восемь? – она взглянула на наручные часы и посмотрела на меня через плечо. – Будь лапой, передай Дэвиду, я подъеду в ресторан.

Она снова повернулась к плану, сняла колпачок с красного маркера и стала что-то писать на одном из разворотов.

– Нет, так не пойдет.

– Нет?

Она повернулась ко мне, и мы обменялись нелегкими взглядами – мы обе не привыкли, чтобы я ей возражала, когда она просила меня о чем-то.

– Миссис Браун, – сказала я, тщетно стараясь сдерживать напряжение, – ваша семья ждет вас. Вашему мужу стоило немалых трудов устроить все это для вас, и ваши мама с сестрой проделали весь это путь только ради вас. Сюрприз уже не получится, но…

– Но…

– Миссис Браун, – я подошла к ней и бережно забрала у нее маркер, – в жизни есть вещи поважней, чем этот журнал, – я надела колпачок на маркер и положила его на рейку под графическим планом. – Вам пора домой. Вас ждет семья.

Я поняла, что достучалась до нее, когда она сжала губы в тонкую линию, как делала, когда отступала перед обстоятельствами, что случалось нечасто. Взгляд ее смягчился, и она молча кивнула.

Мы прошли в молчании по темным пустым коридорам к ней в кабинет. Я включила настольную лампу, залившую мягким светом ворох бумаг. Хелен настояла, чтобы я сложила рукописи в ее кейс – она собиралась работать над ними на выходных.

– Я позвоню мистеру Брауну и скажу, что вы выходите. И, миссис Браун, – сказала я, защелкивая ее кейс, – не ждите, пожалуйста, сегодня автобуса, езжайте на такси.

Проводив ее, я осталась в ее кабинете. Было так тихо. Я села за ее стол и провела руками по мягким подлокотникам ее креслица, пытаясь представить себе ее состояние в любой будний день. Я посмотрела на часы на ее комоде. Было почти семь. Я не могла понять, голодна я или нет, и смутно подумала, что бы такое приготовить на ужин. Или можно взять книгу и пойти в закусочную. Потом подумала, в городе ли Элейн, но решила, что в любом случае у нее наверняка уйма приглашений.

Особо не задумываясь, я сделала то, чего никогда не делала. Я сняла трубку телефона Хелен и набрала междугородный. Прижав трубку к уху, я слушала скрежет помех на линии и представляла, как звонит желтый телефон на стене кухни отцовского дома. Этот разговор будет недолгим. Не дольше обычного, но мне захотелось услышать отцовский голос.

Он взял трубку на пятый-шестой гудок.

– О, Эли, милая, – что-то гудело задним фоном, вроде блендера. – Ты в порядке? Еще нет восьми часов.

– Я в порядке. Все окей, звоню с работы.

– И тебе так можно?

– Не совсем. Я быстро. Просто хотела сказать привет. Большие планы на выходные?

Только задавая вопросы, я могла продлить разговор с ним.

– Барбекю у Голдблатов. Фэй делает картофельный салат.

– Звучит замечательно. Здесь довольно тихо. Многие уехали из города, – посмотрев в окно, на пустые улицы, я испытала приступ одиночества. – Я думала, может, приехать домой на следующих выходных? – сказала я вдруг; мне хотелось так о многом с ним поговорить, но по телефону это было невозможно. – Это будет ничего?

– Ты еще спрашиваешь? – рассмеялся он. – Приезжай. Я достану билеты на игру «Индейцев».

– Как они играют в этом году?

– А, черт-те как, – и снова засмеялся. – Но сезон только начался, – блендер загудел громче. – Подожди секунду, Эли, хорошо? – он закрыл трубку, и я услышала приглушенные голоса. – Милая, я не буду тебя задерживать, чтобы у тебя не было неприятностей.

Я зажмурилась. Мне не хотелось, чтобы он вешал трубку.

– Пап?

– Да?

– Я скучаю по тебе.

– О, ну, мы тоже по тебе скучаем, милая.

Мы? Не было никакого мы. По Фэй я не скучала. Только по отцу.

Следующим утром я сделала себе чашку растворимого кофе и села читать газету, борясь с меланхолией. Я выпила вторую чашку кофе и двадцать минут глазела из окна на Вторую авеню, завидуя веселым компаниям прохожих, строивших планы на выходные. Чего я совсем не ожидала, так это звонка от Кристофера.

– О, хорошо, что ты на месте, – сказал он, когда я взяла трубку.

– На месте. А почему ты в городе? Я думала, вы с Дафной собирались в Монреаль на выходные.

– Эй, – сказал он, пропустив мой вопрос, – как насчет понаблюдать необычную публику сегодня?

Час спустя, с фотоаппаратом в руке, я встретила Кристофера у станции метро «Вашингтон-сквер», и мы вдвоем сели на следующий поезд до Кони-Айленда.

Кони-Айленд входил в число любимых мест мамы, и, пока мы шли по Серф-авеню, я заметила «Бильярдную Уипи» и «Закусочную Джимми», о которых она мне рассказывала. Куда бы я ни посмотрела, я видела ее. Представляла, как она катается на карусели, пролетая с горящими глазами мимо зевак. Видела, как плещутся по ветру ее длинные русые волосы, когда она поднимается высоко над парком на «Колесе обозрения», и воображала, как она с бесовским оскалом решает прыгнуть с парашютом и прокатиться на «Русских горках». Она рассказывала мне, что как только они с отцом влюбились друг в друга, то стали гулять за руку по Променаду под звездным небом. Я повсюду ощущала мамино присутствие, наводя ее фотоаппарат и снимая пляж, напоминавший лоскутное одеяло из развалившихся на полотенцах отдыхающих и серферов, бултыхавшихся в прибойных волнах.

– Я не говорил тебе, что это потрясающее место, чтобы наблюдать за людьми? – сказал Кристофер.

Мимо нас прошел мужчина в раздельном женском купальнике.

Мы сбросили туфли и направились к воде, шагая вдоль берега, и прохладный океан лизал нам ноги. То и дело мы останавливались и снимали что-то интересное: пару, ласкавшуюся под пляжным зонтиком, мальчика, хихикавшего, пока друзья зарывали его в песок.

– Я рад, что застал тебя дома, – сказал он, заслоняя глаза от солнца и всматриваясь в горизонт.

– Я тоже. Но я думала, вы с Дафной собирались уехать из города.

– Ну да, просто у Дафны съемка, – сказал он, не отводя взгляда от воды. – Она снимается в рекламе. В Лос-Анджелесе. Решила остаться там на выходные.

– Ух ты, здорово. Я не была в Лос-Анджелесе. Жаль, ты не смог полететь с ней.

– Да она бы все равно была постоянно занята работой, – он пожал плечами и неловко улыбнулся. – У нее там друзья. Сказала, что хочет побыть с ними.

Он повернулся ко мне, и я увидела что-то такое в его чертах, омытых солнцем, и колышимых ветром волосах, что навела на него объектив.

– Эй, – сказал он, – перестань.

– Поздно, уже сняла.

Я улыбнулась и перевела пленку.

Время шло к вечеру, и мы успели проголодаться. Купив хот-доги в летнем кафе, мы присели за столик в тени. Я посмотрела через дорогу, на Стиллвэлл-авеню и заметила «Кондитерскую Уильямса», вспомнив, как мама рассказывала о тамошних засахаренных яблоках. Она бы с большой радостью гуляла в такой день по Кони-Айленду и снимала все подряд.

– Что такое? – спросил он. – Ты вдруг так притихла.

– Извини, – я улыбнулась. – Просто задумалась о маме. Ей здесь нравилось.

– Тебе было тринадцать, когда она умерла, да?

Я кивнула.

– Это жестко, – сказал он и подтянул колени к груди, обхватив руками.

Я подумала, что ему было не легче, чем мне.

– Можно спросить кое-что?

– Конечно.

– Ты скучаешь по маме?

Не успел он ответить, как я попросила прощения. Мы с ним уже говорили о разном, в том числе о его непростых отношениях с отцом, и о моих – с Фэй, но никогда – о его матери.

– Прости. Не стоило мне спрашивать.

– Нет, все нормально, – он убрал челку с глаз. – Я был совсем маленьким, когда она ушла. Я вообще не знал ее. Все мои мысли о ней – это «что, если бы»? Ну, знаешь? Что если бы она не ушла? Наверно, вся моя жизнь была бы другой. Ты когда-нибудь думала о таком? Что если бы твоя мама была жива?

Я обхватила себя руками. Одна только мысль о том, чтобы она была жива. Это было больше, чем возможно выразить в словах. И он это понял. Он приобнял меня, и я положила голову ему на плечо. Мы долго так сидели, два ребенка, лишенные матерей, глядя на океан, в который опускалось солнце.

Потом мы смотрели салют над Кони-Айлендом, пока ребятишки носились по пляжу с бенгальскими огнями и все ахали и охали при виде красных, синих и зеленых вспышек в небе. От финального залпа захватило дух, и когда над нами распускались огненные цветы, я почувствовала на себе взгляд Кристофера. Наши взгляды встретились, и мы не отводили глаз дольше обычного. Я хотела что-то сказать, но что? Его глаза были такими темными, а взгляд настолько пристальным, что зрачки сливались с радужкой. Что-то пришло в движение. Я не могла понять, что это, не могла дать ему определение, но почувствовала – нечто столь же неуловимое, сколь и несомненное. И чем бы это ни было, оно осталось со мной надолго после того, как я нашла в себе силы отвести глаза.

Глава двадцать пятая

Наступило утро вторника, и недолгое затишье в городе кончилось. Я, как и весь Манхеттен, вернулась к работе. Сразу позвонил Эрик, сказал, что хочет увидеться, и мне полегчало. Он был мне нужен, чтобы вернуться в реальность и перестать бегать мыслями к Кони-Айленду и тому моменту с Кристофером. Я слишком много думала о нем с тех пор, и это меня пугало. Мы были друзьями, и мне не хотелось испортить это. К тому же, он все еще встречался с Дафной, и эти мои чувства, насколько я понимала, были не взаимными.

Хелен ни словом не обмолвилась о выходных с сестрой и мамой. Только сказала, что, поскольку понедельник был праздником, доктор Герсон перенес их сеанс на вторник.

– Слава богу.

До выхода июльского номера оставалось три недели, и воздух в офисе звенел от напряжения. И хотя Хелен вовсю занималась августовским номером, почти все остальные находились в подвешенном состоянии, понимая, что их работа может пойти насмарку. Впрочем, все пытались сохранять невозмутимый вид в преддверии ежегодного Званого ужина Гильдии писателей, намечавшегося в конце недели. Хелен забронировала столик за несколько месяцев, а когда Бобби Эшли слегла в последний момент с отравлением, она предложила мне занять ее место.

Я была в восторге, но оказалась совершенно не готова. Я метнулась к столу Бриджет и терпеливо ждала, пока она закончит телефонный разговор с Биллом Гаем. Она жевала жвачку, и я почувствовала аромат в ее дыхании, когда она, повесив трубку, спросила меня, в чем дело.

– Помоги! Я иду сегодня на ужин Гильдии писателей.

– Серьезно? – в ее глазах зажегся огонек, и она подалась в мою сторону. – Ты такая везучая. Я всегда хотела попасть туда.

– Посмотри на меня, – сказала я, вытянув руки по швам; ужин проходил в отеле «Плаза», а на мне была зеленая хлопковая рубашка. – Я не могу пойти в таком.

– Так сбегай домой, переоденься.

– Во что? У меня нет ничего достаточно клевого для такого ужина.

– Ладно, не волнуйся, – она надула жвачку и встала из-за стола. – Идем со мной.

Она взяла меня за руку и привела в Гардеробную «Космо», которая была покруче любой костюмерной. Так называлась целая комната рядом с экспедиционным отделом, почти в два раза просторней его. Когда какая-нибудь компания разрабатывала новый продукт или модельер выпускал на рынок новую линию одежды, они все это присылали нам, и вещи попадали в Гардеробную. Вдоль стен Гардеробной тянулись полки, заваленные косметикой, духами, шампунями, краской и гелями для волос, заколками и лентами. До верхних полок, уставленных болванками с париками всех мыслимых видов и оттенков, нужно было подниматься по стремянке. Ящики ломились от серег, вечерних колец, браслетов и прочих аксессуаров. С белой вешалки свисали ремни и сумочки. На полу стояли в три ряда новейшие туфли. Всякий раз, как Хелен требовалось подыскать подарок на день рождения или при походе в гости, она направляла меня в Гардеробную.

Мы прочесывали вешалки с одеждой, на которых висели и обычные блузки, и строгие бальные платья. Мне повезло найти модель своего размера, хотя, облачившись в нее, я едва могла дышать. Это было нарядное черное платье-футляр с кружевами и атласным бантом на талии. Бриджет отыскала пару черных шелковых туфель на низком каблуке и муфту им в тон. Волосы она мне уложила гламурным пучком с начесом, открывавшим сверкавшие висячие серьги, которые мы тоже позаимствовали.

Когда я прибыла в «Плазу», в четверть седьмого, коктейльная вечеринка была в самом разгаре. Я прошлась вдоль длинного белого стола с карточками гостей и нашла имя Бобби Эшли, выведенное каллиграфическим почерком, с номером места. Мне также попались на глаза карточки с такими именами, как Трумен Капоте, Гор Видал, Бетти Фридан и Глория Стайнем, и еще разных издателей и публицистов из крупных издательств и журналов.

Как и было заявлено, здесь собрался весь литературный бомонд Нью-Йорка, и вскоре я заметила Джоан Дидион и Сьюзен Зонтаг. В центре зала я увидела Хелен, в желтом платье-цветке от «Валентино» и черных чулках в сетку, которые, несомненно, будут изорваны раньше, чем кончится ночь. Парик ее венчала вуалетка в виде маргаритки. Несмотря на количество знаменитостей, Хелен, похоже, была главной звездой.

Я стояла в стороне и ловила обрывки разговоров, а одна женщина, одетая, как ни странно, в рубашку ромбиком, с огромными серьгами-кольцами, напоминавшими браслеты, улещивала Хелен:

– Если вы когда-нибудь решите написать еще одну книгу, – сказала она, – я буду первая в очереди за автографом. Все, что вы пишите, это… ну, просто чудесно.

А ее подруга, в узнаваемом платье от «Пуччи», сказала:

– Вы только скажите, и я мигом напишу для вашего журнала.

Хелен ответила что-то неразборчивое, и женщина тут же заявила:

– Я заканчиваю статью для «Вог». И вы же знаете Диану Вриланд? Никаких пределов – не знаю даже, как сказать – эксцентричности.

Хелен улыбалась, смеялась, кивала, почти ничего не говорила, но очевидно наслаждаясь вниманием.

Я стала бродить по залу, думая, куда бы пристроиться, и заметила Элейн Слоун, говорившую с группой мужчин. Она выглядела очень стильно в дерзком цветном платье, а ее серебристо-белые волосы свободно рассыпались по плечам. К счастью, она меня заметила и подозвала. Для начала она представила меня своей свите – импозантному литературному агенту с густыми длинными баками; его клиенту, новеллисту в галстуке-аскот, курившему трубку; и двум очаровательным прихлебателям – и отвела меня в сторонку.

– Я так рада тебя видеть, – сказала она. – Не ожидала, если честно.

– Я сама не ожидала. Просто отравилась одна сотрудница, и я пришла вместо нее.

– Расчетливый ход с ее стороны, – сказала она. – Терпеть не могу эти ужины.

– Правда? Боже, я себя чувствую Золушкой.

– О, я тоже так себя чувствовала. Поначалу. Но этот цирк очень быстро стареет. Сама увидишь, – она отпила из бокала и помахала кому-то в другом конце зала. – Интересно, что задерживает Кристофера?

– Кристофер придет?

– Я его приглашала. Он последнее время такой подавленный, и я подумала, ему пойдет на пользу.

Подавленный?

– Я видела его на выходных? Все окей?

– О, все будет хорошо. Поверь мне, Дафна оказала ему услугу. Он просто этого еще не понял.

– Они уже не вместе?

Она поэтому осталась на выходных в Лос-Анджелесе?

– А вот и он, – она указала подбородком. – Наконец-то.

Я увидела Кристофера, лавировавшего сквозь толпу. В отличие от остальных мужчин, он не носил костюма, но, по сравнению с той женщиной в рубашке ромбиком, не выглядел неподобающе одетым. На нем был темный хлопчатобумажный пиджак с атласным воротом, темные зауженные брюки и ботинки. Дорогие на вид ботинки – либо новые, либо ухоженные. Когда он проходил через толпу, женщины на него оборачивались. Представлял ли он, как воздействует на женщин? На меня? Я невольно вспомнила тот момент между нами, на Кони-Айленде, и мне вдруг стало так неловко. У меня зашевелились волосы на голове, и тесное платье сжало мне грудь, так что каждый вдох давался с трудом.

Когда же Кристофер подошел к Элейн, я обнаружила, что его сопровождала дама. Я слегка приуныла, но чего я ожидала? Разумеется, за ним должна тянуться очередь из женщин, желающих занять место Дафны. Я не расслышала имя его спутницы, миниатюрной рыжей красотки с белоснежной кожей, но не такой гламурной, как Дафна.

Я поздоровалась с Кристофером, и он обнял меня, по-обычному тепло.

– Ты отлично выглядишь, – прошептал он мне на ухо, и я почувствовала его дыхание на своей шее.

Я ничего не ответила. Онемела от волнения, меня лихорадило, точно школьницу. Его спутница не сводила с меня глаз. Как и Элейн. Мы стояли и вели светскую беседу – они, во всяком случае. Я вполуха слушала, погрузившись в собственные мысли. К нам приблизился официант в смокинге, с шампанским на подносе, и я взяла бокал. Я уже собралась сделать первый глоток, как вдруг услышала знакомый голос:

– Эли? Что ты здесь делаешь?

Это был Эрик. Он наклонился и неловко поцеловал меня в щеку.

– О, Эрик. Эрик Мастерсон, это Кристофер Мак и, – я повернулась к девушке и растерялась. – Простите, вас…

– Меган, – сказала она и протянула руку.

– Верно. Меган. Прошу прощения. А это… это Элейн Слоун. Элейн, Эрик Мастерсон.

Элейн втянула подбородок и прищурилась. Я словно прочитала ее мысли: «Так, это он? Эрик? Тот тип, что пытается саботировать Хелен? Какого черта ты с ним связалась?»

Мне стало не по себе – я сама задавалась тем же вопросом.

Я даже не заметила, как допила шампанское и как разбился наш узкий круг, но вскоре Эрик увлек меня к бару в другом конце зала. Он несколько раз спросил, все ли со мной в порядке.

– Ты такая отстраненная.

– Нет. Нет, все хорошо.

Я не могла выбросить из головы реакцию Элейн на знакомство с ним, как и новость о том, что Кристофер расстался с Дафной.

Эрик протянул мне очередной бокал шампанского и похвалил мое платье и прическу. Он не сводил с меня глаз, словно я здесь была единственной женщиной.

Мы продолжали говорить, пока не мигнул свет и не прозвенел колокол, и тогда потянулись со всеми в большой банкетный зал. Продвигаясь сквозь толпу, я заметила Кристофера. Он смотрел прямо на меня. Я улыбнулась и отвела взгляд, смутившись непонятно чего.

В зале стояли десятки круглых столиков, на каждом – плоская ваза с цветами и карточка: «Хёрст», «Конде Наст», «Эсквайр», «Вэнити-фэйр», «Рэндом-хауз», «Даблдэй», «Нью-Йорк Таймс» и т. д. «Космополитен» был в числе последних, и Хелен это не обрадовало.

– Уж посадили бы нас в кухне, – сказала она, надувшись и перебирая пальцами салат. – Мы должны быть впереди, рядом с «Хёрстом».

Когда подали ужин, но еще не началась церемония награждения, я извинилась и вышла в дамскую комнату, которая была отделана лучше, чем гостиные у большинства людей: мраморные полы и стены, золотые краники и служащие в форме, готовые подать свежие мягкие белые полотенца.

Возвращаясь обратно в банкетный зал, я чуть не налетела на Франческо Скавулло.

– Ну-ка, постойте, я вас знаю? – сказал он после того, как я извинилась.

– Я Элис Уайсс. Секретарша Хелен Гёрли Браун.

– А, да, конечно. Ну вы и красавица сегодня, – сказал он, улыбнувшись.

– Никому не говорите, – я наклонилась к нему и добавила шепотом, – но я обчистила Гардеробную.

Он рассмеялся.

– Ваша тайна в надежных руках.

– Эй, – услышала я чей-то голос, – а я и не знал, что вы знакомы.

Мы переглянулись, и сердце мое забилось быстрее.

– Кристофер, – Франческо пожал ему руку и указал на меня, – я так понимаю, ты уже виделся с Элис?

– Виделся. Она, если не знаешь, одаренный фотограф.

– Да ну, – Франческо повернулся ко мне и помахал пальцем, словно укоряя меня. – Вы скрыли это от меня. Почему сразу не сказали?

– Просто я не настоящий фотограф. Я только надеюсь когда-нибудь стать им.

Подошел еще один человек и заговорил с Франческо.

– Ты на самом деле ослепительна сегодня, – сказал Кристофер.

Кажется, я его поблагодарила, но точно не помню. Мы смотрели друг на друга. Тем же взглядом, что тогда, на Кони-Айленде. Кто-то прошел мимо нас в зал, и я услышала аплодисменты через открытую дверь. Церемония награждения проходила без нас, но мне было все равно. Что-то менялось между нами, открывая пространство для чего-то нового. И это меня пугало. Я не хотела потерять такого друга, если у нас не сложится чего-то большего.

– Так, э-э, – сказал он, – ты еще намерена увидеться в эту субботу, как мы планировали?

– Ну да. Конечно. Обязательно.

– Окей. Хорошо.

Дверь в зал снова открылась, обдав нас новыми аплодисментами.

– Что ж, – сказала я, – мне нужно вернуться туда.

Кристофер придержал дверь для меня, мы вдвоем вошли в зал и пошли каждый в свою сторону.

Глава двадцать шестая

В ту субботу мы с Труди пошли завтракать в нашу кондитерскую на Лексингтон-авеню и сели, как обычно, за стойкой.

– Поверить не могу, как там день пролетает, – сказала она, рассказывая во всех подробностях о своей новой работе. – Когда я в «Бергдорфе» работала, я считала минуты до перерыва. А теперь я весь обед работаю и сама не замечаю. Я не говорила, что мне показывали, как читать светокопии?

– Это круто, Труди.

Я отпила кофе и спросила про Милтона Стайнера, молодого архитектора, положившего глаз на Труди; она уже выпивала с ним после работы.

– Он предложил встретиться сегодня вечером. У меня будет субботнее свидание. И – я не говорила? – ему нравятся веснушки.

– Ну вот видишь, – рассмеялась я.

– Со мной такого никогда не было. Такое чувство, словно я во сне. Словно живу чужой жизнью. Ну, знаешь, когда ты первый раз сказала, что мне нужно стать архитектором, я подумала, ты просто, ну, того, – она покрутила указательным пальцем у виска. – А теперь я думаю: почему нет? Я могла бы пойти в вечернюю школу. Мне только двадцать два. Я смогу.

– Конечно, сможешь.

Я улыбнулась и подумала о моей собственной мечте – как я приблизилась к тому, чтобы стать фотографом, как многому научилась у Кристофера.

И, едва выйдя из кондитерской, я помчалась домой, чтобы подготовиться к встрече с ним. Раньше я не стала бы суетиться, но в тот день, расчесывая волосы и рассматривая себя в зеркале, решила переодеться. Я надела облегающие джинсы и синюю блузку без рукавов, перетянутую в талии. Тронув щеки румянами, а губы – помадой, я взяла флакончик «Эмерод» и капнула за ушами и на запястья.

Мы с Кристофером встретились в Виллидже, и все как будто вернулось в норму. Мы снова были просто друзьями, слонялись по окрестностям большую часть вечера и подкалывали друг друга, делая снимки и наслаждаясь погодой.

– Что дальше? – спросила я, когда у нас кончилась пленка.

– Как считаешь, ты готова к темной комнате?

Он обещал показать мне, как проявлять отснятую пленку, но перед этим мы заглянули в кафе на Бликер-стрит, где пахло жареными каштанами. Мы начали с кофе, а потом перешли на бурбон. Я впервые в жизни пила бурбон, и у меня развязался язык, так что я сама не заметила, как спросила его о подружке.

– Значит, – сказала я и затянулась его сигаретой, лежавшей на пепельнице, – вы с Дафной – всё? Жаль, что не сложилось.

Он поморщился и потер подбородок.

– Не думал, что ты в курсе. Это Элейн тебе сказала?

– Ну так, вскользь упомянула, – я выпустила дым и вернула ему сигарету. – И да, твоя спутница на церемонии довершила картину.

Он кивнул и рассмеялся.

– Ну, Элейн никогда особо не одобряла Дафну. А что именно она сказала?

– Без подробностей. То есть я не знаю, что у вас пошло не так.

– Ну, мы оба хороши, – сказал он и глотнул бурбона. – Она позвонила из ЛА и сказала, что много думала последнее время и решила, что нам нужно взять паузу, – он глубоко вздохнул. – Элейн считает, Дафна меня использует. Не знаю. Может, она и права, – он снова потер подбородок. – Думаю, мне уже нашли замену.

– О, я знаю, как это бывает.

– Правда знаешь?

Я кивнула, и лед звякнул у меня в бокале.

– Я была помолвлена до того, как переехала сюда. Он теперь женат на другой.

Я грустно улыбнулась, удивляясь, как мне до сих пор больно вспоминать об этом.

– Ты ничего такого не говорила. Ты такая скрытная?

– Мне не слишком нравится чувствовать себя жертвой.

Он кивнул и коснулся своим бокалом моего прежде, чем сделать еще глоток.

– Так, а с чего ты решил, что тебе нашли замену? – спросила я.

– Есть один тип, который давно увивался за ней. Он – ее агент, так что я убежден, ей будет польза от него в карьере, не то, что от меня. Я почти уверен, что он полетел с ней в Лос-Анджелес, – взяв сигарету указательным и большим пальцами, он переместил ее в угол рта и затянулся, сморщившись. – Она не признает, но я думаю, у них это не вчера началось. И знаешь, что самое худшее? Мне теперь нужно искать новое жилье, – он грустно улыбнулся и допил бурбон. – Ну, – сказал он с новой интонацией, давая понять, что тема Дафны закрыта, – а кто был тот парень с тобой на церемонии?

– Кто? Эрик?

– Ты встречаешься с ним?

– Да нет. Не так, чтобы.

Может, дело было в том, что рядом со мной сидел Кристофер, а может, я просто слишком устала от всего этого, но в тот момент я поняла, что пора заканчивать с Эриком.

Кристофер чуть заметно улыбнулся, затянулся последний раз сигаретой и затушил окурок в пепельнице.

– Что ж, время уже позднее. Мне, наверное, надо отпустить тебя домой.

Мне не хотелось расставаться с ним, а бурбон добавил дерзости.

– Подожди, – сказала я, – я думала, мы будем проявлять мою пленку.

– У тебя еще есть время? Я думал, у тебя планы на вечер. Все же сегодня суббота.

– Время есть.

Я извинилась, зашла в телефонную кабинку в глубине кафе и позвонила Эрику. Он приглашал меня к себе на коктейли и ужин в «Бенихане». Но я поняла, что мы туда не пойдем, потому что решила сказать ему при встрече все, что думаю.

– Я сейчас в Виллидже, – сказала я ему, – и вряд ли успею в центр к семи. Мы можем передвинуть наши планы?

– На сколько? – спросил он. – На восемь?

Я взглянула на Кристофера.

– Скорее, на девять, – я повесила трубку и вернулась за столик. – Идем?

Кристофер оплатил счет, отказавшись принять мои деньги, и мы направились к нему в студию на Первой авеню, у площади Св. Марка. Это было причудливое небольшое здание с витражными окнами и высокими потолками. Я подумала, что когда-то здесь могла располагаться церковь. Внутри был беспорядок – повсюду валялись кучи книг, газет и журналов.

– Извини за бардак. Я тут живу, поскольку, ну, понимаешь, – он замялся, а потом сказал: – Давай начнем с фотографиями.

Мы зашли в ванную, которая была его темной комнатой; в раковине лежали стопкой ванночки, мыло «Сейфгард» и проявитель, рядом с мочалкой. Кристофер выключил верхний свет и принялся за проявку, водя моими руками и озвучивая все свои действия, но я с трудом могла сосредоточиться на том, что он говорил. Все перекрывали прикосновения его пальцев и бурбон.

Он провел меня через весь процесс – от проявки пленки до фиксажной ванны, и к тому времени, как он промыл фотографии и повесил их сушиться, мне уже было совершенно все равно, что мы наснимали за тот день. Когда он стоял у меня за спиной, я ощущала его дыхание у себя на шее, ощущала тепло, исходившее от него, и была сама не своя. Я чувствовала себя хрупкой, как стекло. Застарелая сердечная рана открылась, словно мне нанесли ее только вчера. Кристофер мог бы повергнуть меня в прах одним поцелуем. Если бы он поцеловал меня и отпустил, от меня бы ничего не осталось. Изо всех сил я старалась не обернуться, потому что понимала: стоит взглянуть ему в глаза, и я пропала.

– Мне на самом деле уже пора, – сказала я и заставила себя отстраниться от него.

Это прозвучало грубо, но я не могла больше там оставаться. Даже когда я вышла на улицу, мой пульс несся вскачь. Время было позднее, полдесятого. Я представила, как Эрик сидит и ждет меня. Я не стала заходить домой и переодеваться, потому что теперь, когда я поняла, как быть, мне хотелось как можно скорее сделать решительный шаг. Сбежав по лестнице в метро, я втиснулась в переполненный поезд на Бродвейской ветке.

Когда я подошла к дому Эрика, портье кивнул мне и пожелал доброго вечера, словно мы были старыми друзьями. Он позвонил Эрику и сказал, что я поднимаюсь. Я вызвала лифт и, войдя в кабину, заметила в последний момент фигуру, мелькнувшую в холле. Я глазам своим не поверила. Это была Бриджет. Она шла пружинистой походкой к выходу.

У меня все опустилось, а лифт поднимал меня все выше и выше, этаж за этажом. Я была в шоке и пыталась понять, как давно это продолжается. И с кем еще он мне изменял? Мне следовало знать, что ему нельзя верить. Что ж, теперь мне будет даже проще все закончить.

Эрик стоял у себя в дверях, прямо напротив лифта.

– Почему ты так одета?

У меня язык присох к горлу.

– Хочешь остаться у меня? – он улыбнулся и отступил в прихожую. – Иди ко мне, я соскучился.

Он потянулся к моей руке и попытался поцеловать меня.

Я отшатнулась.

– Бриджет?

Его самодовольство тут же улетучилось. Позади меня закрылись дверцы лифта.

– Эли, это не то, что ты подумала.

– Ой, ладно, – я горько рассмеялась и нажала кнопку лифта. – Что еще ты можешь сказать?

Он взял меня за руку.

– Я могу объяснить.

– Не трудись, – я сбросила его руку и снова нажала кнопку лифта. – Между нами все кончено. Спокойной ночи, Эрик. Спокойной ночи и прощай.

Наутро Эрик был у меня. Должно быть, кто-то не закрыл подъезд, потому что меня разбудил стук Эрика прямо в дверь – он требовал, чтобы я впустила его. Не было даже восьми утра.

– Что ты здесь делаешь? – я взглянула на него, приоткрыв дверь на цепочке.

– Я хочу поговорить с тобой.

– Нам не о чем говорить.

– Может, хотя бы дашь войти?

– Зачем? Никаких привязанностей – помнишь? Ты мне ничем не обязан.

– Я понимаю, ты расстроена.

– Не льсти себе. Я от тебя ждала чего-то подобного. Если честно, меня больше огорчила Бриджет.

И это была правда. Она знала про нас с Эриком. Я доверилась ей. Считала ее подругой. Она сделала мне больнее, чем Эрик.

– Пожалуйста, дай войти. Я объясню, в чем дело. Это не то, что ты думаешь.

У него был громкий голос, и мне не хотелось поставить на уши весь дом. Подождав секунду, я с неохотой сняла цепочку.

– У тебя пять минут, – сказала я, запахивая халат.

Он вошел, и мы уставились друг на друга, не говоря ни слова. Выглядел он неважно: под глазами тени, волосы взлохмачены, лицо небрито. На нем была вчерашняя одежда. Казалось, он вообще не ложился.

– Насчет Бриджет…

– Что – Бриджет? Мне, если честно, все равно, встречаешься ты с ней или нет. Мне просто неприятно, что ты врал мне.

– Я не врал тебе. Я с ней не встречаюсь. Клянусь, – он сидел на диване, уперев локти в колени, обхватив голову. – Я ни с кем не встречаюсь, кроме тебя.

Я видела, что он измотан, но не хотела проявлять слабость.

– Тогда что она делала у тебя в субботу вечером?

– Это было по работе, – услышав такое, я рассмеялась. – Я оставил кое-какие бумаги в офисе Билла Гая, а мне нужно поработать с ними на выходных. Она ведь его секретарша. Я попросил ее принести их мне. Клянусь, все так и было.

В субботу вечером? Я ему не верила.

– Как ты мог связаться с ней в выходной?

– Я позвонил ей домой.

– Откуда ты знаешь номер Бриджет?

Я вела себя так, словно меня это действительно заботило. Да, я была зла на Эрика за то, что он так долго дурачил меня, но в то же время я испытывала облегчение – теперь я могла легко с ним порвать. Однако мне не была безразлична Бриджет. Я все-таки надеялась услышать правдоподобное объяснение на ее счет.

Он вздохнул и провел рукой по лицу.

– Когда-то я сводил ее на ужин – один раз. Это было давным-давно. Задолго до того, как я встретил тебя. У нас с ней ничего такого не было. Это просто…

Я подняла руку, заставив его замолчать.

– Знаешь, что? Мне это не интересно.

– Ты просто присядь. Пожалуйста.

Я продолжала стоять, держа руку на двери.

– Нам было весело какое-то время. Но больше я так не могу. Тебе надо уйти.

Я открыла дверь и указала ему направление.

– Что? Вот так просто? – он не верил своим ушам. – Ты готова перечеркнуть все это?

– Что – всё?

– Нам же хорошо вместе.

– Нет, нам хорошо в постели. Но теперь это в прошлом.

Когда Эрик ушел, я набросила какую-то одежду и пошла к Бриджет. Она жила через несколько кварталов от меня, между 73-й и Третьей авеню. Я хотела припереть ее к стенке и все выяснить, чтобы не тащить наши проблемы на работу.

Я нажала звонок у подъезда, мне ответил хриплый голос через интерком, и дверь открылась. Не было и девяти утра. На лестнице я разминулась с мужчиной, который застегивал рубашку, а галстук у него обмотался вокруг шеи, точно шарф. В темном коридоре от стен отслаивались пожелтевшие камчатые обои. Кто-то из жильцов жарил бекон.

– Эли, что ты тут делаешь? Что случилось?

Бриджет стояла в дверном проеме с растрепанными волосами и смазанным макияжем; пояс на халате перекручен.

– Можно войти?

Я вошла, не дожидаясь ответа. На кофейном столике я заметила пустую бутылку «Шабли», два бокала и пепельницу, полную окурков. На диване лежало скомканное платье Бриджет – то самое, в котором она выходила от Эрика, рядом с кушеткой валялась кожаная туфля, а другая – посреди комнаты.

– Что происходит? Ты в порядке?

– Если ты хотела Эрика, могла бы просто сказать.

– Что?

Она широко раскрыла глаза, стряхнув остатки сна.

– Если ты его хотела, могла бы сказать мне. Я бы уступила. Ни к чему было делать это у меня за спиной и лгать.

– О чем ты говоришь?

– Я тебя видела. У Эрика, вчера вечером.

– Ох, боже, – она вздохнула и потерла глаз основанием ладони. – Господи, ты не так поняла. Я не встречаюсь с Эриком. Клянусь. У меня вчера было свидание. Он только что ушел.

Я подумала о мужчине, с которым разминулась на лестнице. И снова взглянула на бокалы и «Шабли».

– Тогда что ты делала у Эрика?

Ее лицо, и без того землистое, побелело, как мел, и она покачала головой и опустилась на диван, отпихнув одну туфлю.

Я стояла и ждала, что она скажет. Секунды тянулись медленно, одна за другой.

– Ну?

– Эли.

Но она опять замолчала и подалась вперед; из-под халата выглянули голые коленки. Она потянулась за сигаретами на кофейном столике. Пачка «Салема» оказалась пустой, и она скомкала ее в кулаке, словно раздавливая грецкий орех.

Я все ждала объяснения.

– Черт, – сказала она, оглядываясь, – у меня была другая пачка. Ты не видела?

– Бриджет.

Она вскочила и выбежала в спальню, откуда вернулась с пачкой «Пэлл-мэлла».

– Зачем ты ходила к Эрику?

Она закурила и сказала, выдохнув дым:

– Это всё уже настолько вышло из-под контроля.

– Что – всё?

Она снова затянулась сигаретой, избегая смотреть на меня.

– Ты помнишь, когда только пришла работать в журнал?

– Ну да.

– Помнишь, как Эрик попросил тебя помочь? С Хелен? А ты отказалась. Не решилась.

– Ну да.

Я ощутила дурноту.

– Что ж…

О, нет. Это было хуже, чем если бы она встречалась с Эриком у меня за спиной.

– Бриджет, что ты наделала?

Она снова затянулась сигаретой.

– Бриджет?

– Да ничего такого. Клянусь. Все, что я делала, это говорила ему, что творится в офисе. Просто всякое разное, передавала слова Хелен – клянусь, больше ничего.

Она по-прежнему не смотрела на меня, и я поняла, что она недоговаривает. Я вспомнила случаи, когда она вертелась у моего стола, читала что-то через мое плечо. Вспомнила об утечках к рекламщикам, о графических планах и макетах обложек, которые каким-то образом попали к Димсу и Берлину. Каждая новая догадка вспыхивала маячком у меня в уме, и наконец исчезли последние сомнения.

– Это ведь ты сделала, да?

– Эли, ну что ты, нет.

– Ты слила записку в «Ежедневник женской моды»?

– Это был прокол. Клянусь, я не думала, что Эрик покажет ее кому-то, кроме «Хёрста».

– Значит, это твоих рук дело: и записка, и обложка?

Я замолчала, надеясь, что она станет отказываться. Но она ничего не сказала, и тогда я спросила:

– Зачем ты это сделала?

– Это Эрик придумал. Клянусь, это он. Сказал, что я получу продвижение, повышение. Мне нужны были деньги.

По ее тону было очевидно, что деньги служили ей мерилом любых поступков.

Мы стояли, потупившись. Она курила, глядя в пустоту холодным взглядом. Порядочность была для нее пустым словом. Только выгода имела значение. Она никогда не была мне подругой.

– И что ты теперь намерена делать? – спросила она и закурила новую сигарету от прежней, перед тем, как смять ее в пепельнице.

– Поверить не могу, что ты так поступила с Хелен. Со всеми нами. Разве мало нас, женщин, и без того задвигают? Лишают серьезного отношения и уважения. Эрик подошел к тебе, и ты взяла и согласилась? Ради чего? Ради паршивой прибавки? Дурацкого повышения? Как ты могла быть такой близорукой? Интересно, Бриджет, что бы ты сделала со всей этой информацией, будь ты на моем месте?

– Ну, я бы так не возносилась. Это ведь ты с ним спишь.

– Но я никогда не предавала ни Хелен, ни журнал. Я не трепала языком.

– Так может, тебе и ноги раздвигать не стоило?

Я потеряла дар речи. Мне было больно. Я молча развернулась и вышла из ее квартиры. Спускаясь по лестнице, я держалась за перила и дрожала. Бриджет просто размазала меня этим оскорблением, и неважно было, что сама она имела больше любовников, чем любая из моих знакомых. Все равно мне было стыдно. До того глубоко сидела во мне мораль хорошей девочки.

Но с течением дня, обдумав все это, я поняла, что мне нечего стыдиться. Одна интрижка не делала меня подстилкой. То, что я спала с Эриком, свободная от угрызений и осуждений, что-то раскрыло во мне. С одобрения Хелен я пошла на поводу у своего желания и теперь стала лучше понимать себя: что мне нравится, а что – нет. А главное, я поняла, на что могу претендовать.

Я никак не могла смириться с тем, что Бриджет предала меня и Хелен и поставила под угрозу будущее всех, кто работал в журнале. Вернувшись к себе домой, я решила вычеркнуть ее из своей жизни, как и Эрика.

Я должна была рассказать обо всем Хелен. Я понимала, что Бриджет, скорее всего, уволят, а может, и Эрика тоже, но они это заслужили, а я была на стороне Хелен. Из меня сделали дурочку за мою доверчивость, и я еще сильнее злилась на них за то, что чувствовала себя обязанной раскрыть людям глаза на сделанное ими.

От этих мыслей я не спала почти всю ночь, и на следующий день, придя на работу, я все еще не знала, как обрушить такую новость на Хелен.

Она была у себя в кабинете, но дверь оказалась закрыта. Я увидела полоску света под дверью и услышала чьи-то голоса. Меня взяла досада. Я-то надеялась, что сразу войду к ней и сброшу груз с души.

Я нервничала и пыталась подобрать в уме слова, которыми скажу ей это. Потом я встала и пошла в кухню выпить кофе. И хотя людей в офисе было немного, я почувствовала какую-то перемену в воздухе. Я разминулась с Биллом Гаем в коридоре и пожелала ему доброго утра, но он буркнул в ответ что-то неразборчивое. В кухне были Бобби и Пенни. Обе молча взяли свои кружки с кофе и ушли. Даже Марго, наша главная болтушка, молчала. Мне стало стыдно, что я подозревала ее все это время.

Когда я вернулась за свой стол, дверь Хелен открылась, и я увидела сотрудника охраны у нее в кабинете. Верхний свет бликовал на его значке. Рядом стоял Эрик Мастерсон, повесив голову.

Лицо его было бледно, волосы слегка взлохмачены, словно расчесанные пятерней. Он поднял на меня взгляд, пустой и холодный. Я не понимала, в чем дело, пока охранник не подтолкнул его со словами:

– Ну, идемте, заберете свои вещи.

Не успели они уйти, как Хелен позвала меня к себе. Там были Ричард Берлин, Дик Димс и Уолтер Мид, а также еще один охранник; на кофейном столике лежала его фуражка.

Хелен взяла сигарету и сказала:

– Элис, попроси, пожалуйста, ко мне Бриджет.

Я с трудом сглотнула и подошла к столу Бриджет с гудящей головой. Она только что пришла и держала сумочку в руке. Увидев выражение моего лица, она сдвинула свои темные очки на кончик носа. Глаза у нее были припухшими, с красными жилками и полукружьями под ними. Похоже, она поняла, в чем дело. Когда я сказала, что ее хочет видеть Хелен, она прошла мимо меня, намеренно задев плечом.

Хелен так и не сказала мне, как она все выяснила, но я думаю, здесь не обошлось без Уолтера Мида. Как-никак, из всех ее сотрудников он один присутствовал у нее в кабинете. Но Бриджет этого не знала. Как и Эрик. Они думали, это я их заложила.

Глава двадцать седьмая

Прошло почти три недели после увольнения Бриджет и Эрика, и, к моему удивлению, после первых разговоров о крысе (а точнее, крысах), о них почти не вспоминали. Они оказались не более, чем следами на песке. Всех больше волновал июльский номер.

Было двадцать третье июня – на следующий день новый «Космо» должен был появиться на прилавках. Никто не знал, станет ли это новым началом или скандальным концом журнала. Все в офисе пытались сохранять беспечный вид, хотя каждый понимал, что скоро может оказаться безработным. Марго, как и несколько других сотрудников, уже проходили собеседования. Редакторы и авторы разрывались между поиском новой работы и подготовкой августовского номера.

Все в «Хёрсте» следили за нами. Напряжение из штаб-квартиры буквально растекалось вдоль по улице. Хелен протаптывала дорожку по новому ковру, а иногда принималась за подъемы ног или бег на месте. Зато никаких слез. Только нервная энергия.

– Вы бы съездили домой, отдохнули, – сказала я, стоя в дверях ее кабинета; было еще рано, меньше пяти вечера, но почти все уже разошлись, не в силах сидеть и ждать своей участи. – Ну же, – сказала я, пытаясь убедить ее, что ничего страшного не случится. – И постарайтесь что-нибудь поесть.

Последние несколько недель оставили на ней свой отпечаток. Она похудела фунтов на пять, и для нее это было слишком. Она безучастно кивнула. Я обратила внимание на резкие очертания ее ключиц и грудной клетки.

Я помогла ей собрать портфель, в который она сложила новые статьи, требовавшие ее внимания, на август и сентябрь. Вопреки всему, она продолжала вкладываться в будущее «Космополитена». Защелкнув ее портфель, я подняла взгляд и увидела, что она плачет.

– Миссис Браун, вы как?

Я уже несколько недель не видела ее слез. Она покачала головой, ссутулившись.

– Я так устала, – она прислонилась к своему столу, словно ей было трудно стоять. – Кажется, я за всю жизнь еще так не уставала. И мне страшно. Я просто в ужасе. Если июль провалится, все это, – она обвела руками кабинет, подразумевая журнал и свою карьеру издателя, – накроется медным тазом, – она закрыла рот ладонями, словно сдерживая крик. – Ты знаешь, что я еще никогда ни в чем не проигрывала? Ни разу. Я была лучшей выпускницей в классе. Я не умею проигрывать.

– Вы и сейчас не проиграете, – сказала я, стараясь быть убедительной.

Она нахмурилась, глаза ее снова затуманились, и подбородок задрожал.

– Я хотела сделать что-то большое и важное для женщин.

– Но вы и так уже сделали.

Она покачала головой и выпятила нижнюю губу.

– Я не про книгу. Я про «Космополитен». Женщинам нужен этот журнал. Мне начхать на Бетти Фридан. Или Глорию Стайнем, которая ругает «Плейбой», нацепив на задницу кроличий хвостик. Ни одна из них – никто вообще из всех феминисток – не обращается к женщинам так, как это делаю я. Каждой девушке в этой стране нужно знать, что она не одна. Я была одна. Даже при том, что у меня была мама и сестра, все равно я была одна.

Она прошла по кабинету и плюхнулась на софу, заливаясь слезами.

– Миссис Браун. Пожалуйста. Все будет хорошо.

В последнее время она проявляла такую стойкость, что ее рыдания разрывали мне сердце. Я присела рядом, не зная, чем ее утешить. Она рыдала в диванную подушку, содрогаясь всем телом и бормоча что-то неразборчивое. Я ни слова не понимала и могла только гладить ее по спине круговыми движениями, как когда-то меня гладила мама.

Я продолжала гладить ее, чувствуя на ощупь ее лопатки и ребра, и она повернулась ко мне с вялой, грустной улыбкой. Она стала говорить, а по щекам у нее текли слезы.

– Я не хочу состариться. Не хочу превратиться в обычную старуху, всеми забытую, никому не нужную. Этот журнал должен стать успешным. Просто должен. А иначе что я здесь делаю? Я на самом деле верю, что пришла для этого на землю – издавать этот журнал, просвещать моих девушек.

Когда Хелен пришла в себя, я позвонила Дэвиду Брауну и попросила его приехать за ней. В таком состоянии ей нельзя было ехать автобусом, а вызывать такси она бы не стала – в этом я была уверена.

Я ушла с работы вскоре после Хелен, и в ушах у меня отдавались ее слова: «Я на самом деле верю, что пришла для этого на землю». Это заставило меня задуматься, зачем на землю пришла я сама. Относилась ли я к фотографии с той же страстностью, с какой Хелен – к журналу? Я видела, через что ей пришлось пройти, с какими сложностями и неприятностями она справлялась. Она мирилась с насмешками и одолевала одну проблему за другой, тогда как я трусила записаться на курсы фотографии. И тогда я поняла, что если собираюсь претворить свою мечту в жизнь, то должна быть такой же решительной, как Хелен, и делать все возможное, чтобы добиться успеха.

Когда я дошла до угла Бродвея и 57-й, рядом со мной притормозило такси. Заднее стекло опустилось, и я увидела серебристо-белые пряди, подхваченные ветром.

– Есть время пропустить стаканчик? Давай, забирайся.

Я открыла дверцу и скользнула на сиденье рядом с Элейн Слоун. От нее легко пахло «Виварой», сигаретами и джином.

– Меня пригласили на ужин, но не раньше восьми. Ты еще не была в «Сент-Реджисе»?

И мы тронулись с места, а через десять минут остановились на углу 54-й и Пятой авеню. Холл отеля «Сент-Реджис» напоминал мраморный дворец с таким количеством золота и хрусталя, что понятие «шик и блеск» обретало новое значение. Я последовала за Элейн, миновавшей шеренгу постояльцев, и мы вошли в бар «Король Кочан».

– Видишь это? – она указала на барочного вида картину над барной стойкой, протянувшуюся на всю ее ширину. – Это фреска «Король Старый Кочан». Я ее обожаю. Идем, сядем за стойку. Хочу, чтобы ты рассмотрела ее, – я никогда еще не видела Элейн настолько оживленной. – Я так рада, что наткнулась на тебя, – сказала она, заказав нам мартини. – Извини, но я начну отмечать, не дожидаясь восьми.

– А что вы отмечаете?

Мне не хотелось заострять на этом внимание, но, судя по всему, она начала отмечать еще до того, как села в такси.

– Я наконец-то доделала эту книгу, «Долину кукол».

– Она уже вышла?

– Нет, нет, – она раскрыла сумочку, достала золотой портсигар и зажигалку и положила их на стойку. – Публикация намечена на февраль, но я, по крайней мере, отстрелялась. Отредактировала так, что комар носа не подточит. По-любому, Джеки больше ничего не даст менять, – она рассмеялась. – Конец ее безумным звонкам и набегам ко мне в офис без предупреждения. Джеки Сьюзан – один из самых трудных авторов, с кем мне доводилось работать. Она меня едва не доконала.

Бармен налил нам мартини с большим изяществом, и Элейн подняла бокал.

– Слышала, ты недавно виделась с Кристофером, – сказала она. – Как он, на твой взгляд?

– Отлично.

Я отпила лучший в своей жизни мартини с джином, гадая, что именно он рассказал ей про тот день в темной комнате.

– Я за него волнуюсь. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Он мне как сын, ты знаешь, – она взяла сигарету и закурила. – Я хочу рассказать тебе кое-что. Мало, кто знает об этом – возможно, даже Кристофер не знает – но, когда я была моложе – всего двадцать шесть – я забеременела.

– Правда?

Должно быть, она хорошо напилась. Я понятия не имела, зачем она мне сказала об этом.

– Ага. Я была молодая, и мне было страшно. Я была не готова быть матерью. Когда я сказала Вив, твоей маме, что нашла доктора и собираюсь на операцию, она стала умолять меня не делать этого. Она изо всех сил меня отговаривала. Она была уверена, что я потом пожалею. Но, видишь ли, я, в отличие от твоей мамы, не любила отца своего ребенка.

«В отличие от твоей мамы»? Это странно прозвучало, но Элейн несло, и я не хотела перебивать ее.

– И знаешь что? Твоя мама, как оказалось, была права. Я до сих пор жалею, – она уставилась на фреску и сказала с досадой: – Если бы я родила, у меня бы сейчас был пятнадцатилетний сын или дочь, – она смотрела прямо на фреску затуманенными голубыми глазами. – Твоя мама была права. Я жалею, что сделала это. Тот врач – в Нью-Джерси, хотя это к делу не имеет отношения – он, в общем, был не очень хорошим врачом. Не слишком аккуратным. Я могла бы умереть.

– Я вам сочувствую.

Я не знала, что еще сказать и, если честно, я не была уверена, что она меня слышала. Она продолжала рассказывать.

– Когда я поправилась, мне сказали, я больше не смогу иметь детей, – она посмотрела на меня, сложив губы в грустную, тонкую улыбку. – Ну вот, теперь ты понимаешь, почему я так забочусь о Кристофере. Ближе, чем он, у меня никогда не будет ребенка.

На это я совершенно не знала, что сказать, и просто глотнула еще мартини.

Элейн стряхнула пепел с сигареты и вздохнула.

– Мне, наверно, не стоит говорить тебе этого (тебе – особенно), но я помню, когда твоя мама узнала, что беременна, я спросила ее, что она намерена предпринять.

Еще одна бестактность с ее стороны, но она хотя бы признавала это. Я никогда еще не видела Элейн такой. Она определенно напилась.

– В общем, Вив так посмотрела на меня, словно я спятила. Она ни на секунду не сомневалась, что хочет оставить ребенка. У нее и мысли не было, чтобы пойти и сделать…

Выражение моего лица заставило ее замолчать.

– О боже, Эли, – она взяла меня за руку и, помолчав немного, сказала: – Я думала, ты знаешь. Прости…

– Что знаю?

Ей не было нужды напоминать мне, что я родилась почти через девять месяцев после свадьбы родителей, но я не придавала этому значения. До этого момента. Мне стало дурно, и я залпом отпила мартини.

– Ты окей? – спросила она и дала знак бармену повторить заказ.

Я кивнула и осушила бокал.

– Это ничего не значит, – сказала она. – Ты же знаешь, твои мама с папой любили тебя.

Я это знала, но не могла сказать ни слова. Я просто кивнула и стала слушать дальше.

– О Эли, – она покачала головой. – Я правда думала, ты знаешь.

Она закурила, и я смотрела, как она выдыхает дым, подавшись вперед всем корпусом.

Какие-то люди приблизились к нам и уселись за столик рядом с баром, и я взглянула на них искоса.

Дым от сигареты Элейн поплыл в мою сторону. Она сказала со вздохом:

– Я помню, как Вив познакомилась с твоим отцом. Это случилось здесь, в Нью-Йорке. Сразу после войны. Он был такой красавец-моряк. Правда, как звезда экрана. Он ее на руках носил. Я еще не видела, чтобы твоя мама так сходила с ума по какому-то парню. Это было так романтично. Любовь как ураган. Думаю, они сами такого не ожидали.

Она замолчала, но мне все это было уже известно. Я уже слышала, как родители познакомились в Нью-Йорке, и знала, что отец служил во флоте. Он и в свои сорок семь был еще хоть куда.

– Продолжайте.

– А потом, в общем, твоя мама поняла, что беременна. Тобой. И вот тогда все стало… – она замялась и начала заново. – В общем, когда твоя мама сказала своим родителям, это был конец. Они просто отказались от нее. Они очернили ее. Настроили против нее всю семью. Твоя мама не знала, что делать, куда податься. Твой отец был родом из Янгстауна, так что она поехала с ним. И он правильно поступил. Женился на ней.

Я оставила Элейн в баре и ушла. У меня кружилась голова от джина и всего, что я услышала. Я повторяла про себя, не желая в это верить: «Родителям пришлось пожениться, потому что мама забеременела мной. Они меня не планировали. Я появилась по ошибке». Но теперь я, по крайней мере, знала, из-за чего мамин отец так обошелся с ней. Из-за меня.

Когда я вернулась домой, там было душно, даже с открытыми окнами. Меня шатало от выпитого и отчаянно хотелось чем-то набить живот, но выбор у меня был невелик. Я нацелилась на пачку крекеров и банку арахисового масла, но вскоре поняла, что это не то. Тогда я выпила бутылку апельсиновой газировки, забавляясь пьяной мыслью, что у нас дома, в Янгстауне, говорят шипучка, а не газировка.

Дома, в Янгстауне…

То, что я узнала о родителях, легло на меня тяжкой ношей. Я почувствовала себя ответственной за то, что круто поменяла жизнь двух человек. Если бы не я, мама осталась бы в Нью-Йорке и, вероятно, продолжила бы карьеру модели, несмотря на недовольство ее отца. Она бы встретила другого мужчину, вышла за него и родила другого ребенка. Может, даже нескольких. А мой отец? Он бы вернулся после войны к себе домой, в Янгстаун, женился там на ком-то и тоже зажил бы другой жизнью, с другой семьей.

Но даже если родители и винили меня в том, как я перекроила их судьбу, они никогда не давали мне это почувствовать. То, что я узнала, не заставило меня усомниться в их любви ко мне. Элейн пыталась подчеркнуть это, но я и так знала, что родители любят меня. И все же это вызвало определенный сдвиг у меня в сознании, в моем представлении о родителях. Во всяком случае, мне не пришлось переписывать историю их любви. У меня было достаточно воспоминаний о том, как они держались за руки, как целовались украдкой, думая, что никто не видит, как медленно танцевали в гостиной под музыку из радио, и мама напевала отцу на ухо. Они были счастливы, насколько я видела. Так что этот сдвиг касался только меня, моего отношения к себе.

Я понимала, что в какой-то момент должна буду что-то сказать отцу, но разговор такого рода лучше вести в живую, чем по телефону. Особенно, когда на заднем фоне маячит Фэй, а отец то и дело поглядывает на часы над плитой, прикидывая, во сколько ему обойдется наше общение.

Глава двадцать восьмая

Той ночью я почти не спала, перебирая в уме все, что услышала от Элейн, и снова виня себя в том, что испортила маме жизнь. И отцу. И чем дальше, тем больше я себя накручивала. Мне удалось заснуть за полчаса до будильника, и на краткий миг я провалилась в счастливое забытье. Было утро четверга, двадцать четвертое июня. Наш июльский номер поступил в продажу. Однако едва я проснулась, как на меня навалились со страшной силой вчерашние впечатления. Провалявшись в постели еще двадцать минут, я выползла из-под одеяла и заставила себя начать новый день.

Приняв ванну, я спешно оделась и вышла из дома раньше семи. Выпила чашку кофе в закусочной на углу 76-й и Лексингтон. По пути к метро прошла мимо газетной палатки, пестревшей газетами и журналами, сигаретами и жвачками. Я смотрела во все глаза: «Макколл», «Домашний журнал леди», «Эсквайр», «Тайм» и «Лайф». Там были все мыслимые журналы, кроме «Космополитена».

Впрочем, время было еще раннее, и продавец, возможно, еще не выложил все новинки, хотя верилось в это с трудом, ведь он упускал клиентов, спешащих на работу. Перед самой станцией метро была еще одна газетная палатка, но и там я не увидела «Космополитена». Я даже подумала, вдруг Бриджет с Эриком объединили напоследок усилия и устроили какой-нибудь саботаж на складе.

Я уже представляла, как буду утешать Хелен, если увижу ее в слезах, пока ее несчастные сотрудники будут собирать свои вещи и разбредаться в поисках лучшей доли. Ожидая поезд, я рисовала в уме картины мрачного исхода. Все сидячие места в вагоне были заняты, так что я стояла в толчее, держась за грязный поручень. Я опустила взгляд на свои новые голубые туфли и пожалела о таком расточительстве, ведь мне грозило остаться без работы.

Когда поезд приблизился к станции «68-я улица» и начал тормозить, скрежеща колесами, я подняла взгляд и заметила знакомую обложку. Профиль Ренаты с соблазнительными пухлыми губами и внушительной грудью. Значит, журнал все же поступил в продажу. Хоть где-то. Его жадно листала молодая женщина – одна из тех, о ком Хелен говорила «мои девушки». Она так погрузилась в чтение, что едва не проехала свою остановку – вскочив с места в последний момент, она метнулась к дверям.

Я смотрела, как заходят и рассаживаются новые пассажиры. Глядя вдоль вагона, запруженного черно-белыми газетами, я замечала кое-где цветные пятнышки. Один, два, три «Космополитена» в руках «девушек Хелен». Сойдя на 57-й улице, я взглянула на газетную палатку, но опять тщетно.

Спросив продавца, я услышала:

– Нет. Все ушли. Больше нет. Распродан.

Распродан? Распродан!

Хелен была уже на месте, правила красным карандашом статью Норы Эфрон для августовского номера, «Как завязать беседу с незнакомцем». Когда я ей сказала, что все экземпляры в палатке распроданы, она сказала:

– Ничего удивительного, если они для начала заказали три штуки.

В голосе ее слышалось поражение, однако почему в таком случае она правила статью Норы? Может, ей больше нечем было заняться? Или она хваталась за последнюю соломинку? Но это продолжалось недолго – Хелен не могла сосредоточиться. Ее сковал страх в ожидании скорого конца. Когда я вошла к ней в кабинет, она выполняла изометрические упражнения, а затем стала рьяно махать ногами.

Ближе к двенадцати она позвонила Дэвиду, и тот приехал и забрал ее на полдничек. Я прождала ее до восьми вечера, но она так и не вернулась. Я звонила ей домой, но никто не брал трубку.

В тот вечер по пути домой я смотрела, как заходящее солнце мигало сквозь кроны деревьев, и жалела, что при мне нет фотоаппарата. Погода была по-летнему теплой, а из-под решетки подземки меня обдало порывом жаркого воздуха. Попахивало мочой и прелым мусором, у меня вся шея вспотела. Таков Нью-Йорк: либо откровенное уродство, либо шик и блеск. Пройдя один квартал, я оказалась в другом мире: клумбы с геранями, легкий ветерок колыхал занавески в открытых окнах. Все летние кафе были переполнены веселыми, счастливыми людьми. Но я к ним не относилась.

Я переживала за Хелен. Она ведь не вернулась на работу, и это был тревожный признак. Она даже не позвонила узнать, спрашивал ли кто ее. Мы все привыкли полагаться на нее и теперь так нуждались в ее оптимизме. У меня было ощущение, что стены редакции идут трещинами, и я не знала, что со мной теперь будет.

Проходя мимо газетных палаток, я отмечала наличие или отсутствие «Космополитена», и всякий раз при виде Ренаты я и радовалась, и огорчалась. В то утро меня волновало, появился ли журнал в продаже, теперь же все, чего мне хотелось, это чтобы он поскорее исчез с прилавков. Мне не терпелось узнать показатели продаж. Пребывая в этих мыслях, я чуть не провалилась в открытую дверь подвала, напоминавшую бомбоубежище.

Когда я повернула на 74-ю улицу и стала доставать из сумочки ключи, какой-то мужчина попытался взять меня за руку. Меня захлестнул адреналин – я была готова закричать. Но это оказался Эрик.

Я ничего не сказала, но сердце мое забилось, как барабан. Выглядел Эрик ужасно. Волосы спутаны, под глазами тени. На нем были джинсы и серая футболка. Я впервые видела его без костюма. У меня возникло ощущение, что он давно караулил меня. Я была уверена, что он винил меня в своем увольнении.

– Можно мне подняться?

Я замялась.

– Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Несмотря на все, что он сделал, я почувствовала у нему жалость. Я молча открыла дверь подъезда, и мы поднялись по лестнице. Войдя ко мне в квартиру, он опустился на диван и провел рукой по волосам.

– Слушай, – сказал он, – я много думал и, в общем, – он вздохнул, не глядя на меня, – дело в том, что я не хочу потерять тебя.

– Что? Эрик…

– Просто дай мне договорить, пока я себя контролирую, – я заметила бусины пота у него на лбу. – Я понимаю, мы с тобой не планировали ничего серьезного. Но, в общем – и, поверь мне, я удивлен не меньше твоего – я не могу перестать о тебе думать, Эли.

Если бы не выражение его лица, я бы подумала, он шутит.

– Я серьезно, – сказал он. – Давай оставим все случившееся в прошлом и попробуем заново?

– Эрик, перестань. Это же…

– Я хочу быть с тобой. Я не хочу ни с кем больше встречаться и не хочу, чтобы ты с кем-то встречалась.

Я только могла покачать головой.

– Нет, мы не можем…

– Это потому, что я остался без работы? У меня деньги в банке. Много денег. И я найду другую работу. Возможно, не в журнальном бизнесе. Я веду переговоры с издательствами. Но я встану на ноги.

– Это безумие. Ты хочешь меня только потому, что не можешь получить.

– Я хочу тебя потому, что влюбился в тебя. Я люблю тебя. Разве не видишь? Я хочу жениться на тебе.

Я была в шоке. Лишилась дара речи. К такому Хелен меня не готовила. Донжуанам не положено влюбляться. Им не положено хотеть жениться. Я сделала глубокий вдох и собралась с мыслями. Присела рядом с ним и взглянула ему в глаза.

– Я понимаю, у тебя сейчас трудное время, но это, – я указала на нас, – не по-настоящему. Ты просто говоришь так потому, что не можешь получить меня, а значит…

– Дело совсем не в этом, – он был сам не свой. – Знаешь, скольких девушек я приглашал к себе домой, познакомиться с семьей? – он сложил пальцы в ноль. – Эли, я клянусь, я никогда еще не чувствовал такого к женщине, – мне хотелось, чтобы он замолчал; я не хотела больше слушать его. – Я люблю тебя. Я хочу заботиться о тебе. Тебе больше не придется работать. Мы найдем квартиру побольше, получше. Черт, да я найду нам пентхаус на Пятой авеню – мне это по карману. А ты… Ты сможешь нанять любого декоратора и…

– Эрик, пожалуйста, перестань со мной торговаться. Это не деловые переговоры.

Но он меня не слушал.

– И с фотографией тебе морочиться тоже больше не придется.

– Пожалуйста, ничего больше не говори.

Он посмотрел на меня, и на лице его обозначилась улыбка.

– Значит, ты согласна?

– Господи, – я обхватила ладонями голову, – ты ничего не слышал из того, что я сказала?

– Что? Ты хочешь сказать, что не хочешь замуж за меня?

Похоже, у него такое не укладывалось в голове.

– Да. В смысле, нет. Я не хочу за тебя замуж.

– Ты шутишь, да? Я сдаюсь, окей? Ты победила. Я твой, – он рассмеялся с жалким видом. – Ты ведь женщина. Тебе положено хотеть замуж. Это то, чего вы все хотите, – повисла долгая пауза, после которой он поднял на меня свои темные глаза, полные смятения. – Просто скажи, почему? Почему ты не хочешь замуж за меня?

Я взяла его за руку и сказала так мягко, как только могла.

– Потому, что я тебя не люблю.

Эрик словно не верил своим ушам. Я сама казалась себе бессердечной, но все, что я могла сделать для него – это предложить стакан теплого джина, поскольку у меня кончился лед.

В ту последнюю неделю июня все работали вполсилы. Даже Хелен. Как-то раз она появилась на работе аж в полдесятого – это все равно, как если бы любой из нас пришел после обеда.

– Вам звонил мистер Берлин, – сказала я ей и передала стопку розовых карточек. – Я сделаю вам кофе. И принесу газеты.

Она кивнула, открыла дверь своего кабинета и щелкнула выключателем.

Когда я принесла ей кофе, она как раз вешала трубку после разговора с Берлином. Она потянулась к своей сумочке и сказала:

– Элис, мне нужно выйти ненадолго, а ты могла бы собрать всех к часу в зале для совещаний? Я сделаю объявление.

– Что-то случилось?

Она сказала, что все окей, но в ее голосе слышались шаловливые нотки, а в глазах затаились искорки. Я пыталась понять, что это значит, но безуспешно. Она ушла в каком-то оцепенении.

Час за часом во мне нарастали худшие опасения. И я такая была не одна. Кажется, в тот день никто не пошел обедать – до того все были взвинчены. А в час дня все, в том числе секретарши, собрались в зале для совещаний. Хелен еще не было. Она не появлялась и не звонила с самого утра.

Все непрестанно курили с напряженными лицами. Разговаривали только шепотом. Я просидела за столом бок о бок с коллегами десять мучительных минут, прежде чем дверь распахнулась и возникла Хелен, держа руки за спиной. Едва взглянув на ее лицо, я поняла, что что-то случилось. Я нервно притопывала и ожидала вместе со всеми, когда же она что-нибудь скажет. Что угодно.

– Полагаю, вы задаетесь вопросом, зачем я вас здесь собрала. Что ж, – она сделала паузу, и все затаили дыхание. – я только что узнала показатели продаж, и, – она достала из-за спины бутылку шампанского, – рада сообщить вам, что июльский номер уже обошел июньский на более, чем двести тысяч экземпляров.

Зал взорвался аплодисментами. Все словно ожили после спячки и возликовали, а кое-кто даже прослезился.

– Мы сделали это! – воскликнула Хелен, перекрывая общий гомон, срывая фольгу и откупоривая шампанское. – Вперед и с песней, кисы мои!

Пробка выстрелила, и ликование достигло апогея.

Пока Хелен обходила зал, обнимаясь со всеми, я взяла на себя роль бармена и вкатила из коридора тележку, уставленную бутылками «Дом Периньон» и бокалами. Я впервые видела, чтобы Хелен позволяла себе подобное расточительство (как в плане калорий, так и денег), но ее переполняла радость, гордость и, самое главное, облегчение. Я думала о той обманчиво хрупкой на вид женщине, с которой познакомилась три месяца назад – она тогда даже не знала, что такое графический план. Она росла на моих глазах. И боролась – с собой, своими сотрудниками и узколобыми ребятами Хёрста. Мне до этого ни разу не доводилось быть свидетельницей и тем более – участницей подобной схватки. Я сумела усвоить уроки, которых уже никогда не забуду. И я была вне себя от радости, что она наконец победила. Мы победили. Вопреки всякой вероятности.

Я почувствовала себя так легко и в то же время надежно. Несколько глотков шампанского – и голова моя наполнилась мерцающими пузырьками. Я любила всех вокруг и – подумать только – обнималась с Джорджем Уолшем. А затем в зал вошла регистраторша и обратилась ко мне.

– Элис, – сказала она, тронув меня за плечо, – тебе кто-то звонит. По второй линии.

– Может, ты спросишь, что передать? – сказала я, допивая бокал.

– Она говорит, это важно.

Марго снова наполнила мне бокал. В зале было так шумно, что я вернулась с бокалом к своему столу и нажала мигавшую кнопку на телефоне.

– Элис? Элис? Это ты?

– Кто это?

– Это Фэй.

Меня охватила паника. Я поставила бокал, пролив шампанское. Мои ноги стали резиновыми. Фэй могла звонить мне только по единственной причине.

– Элис, мне так жаль. Твой отец…

– Что случилось? – я беспомощно уставилась на бумаги, залитые шампанским. – Он в порядке?

Она замолчала. По коридору до меня донесся смех из зала совещаний.

– Плохие новости. У него был инфаркт. Сегодня утром, – голос ее задрожал. – Врачи сделали все, что могли, но…

– Его больше нет?

– Я так сожалею.

Глава двадцать девятая

Я не помню, как сказала Хелен, что умер отец, но помню, как она предложила мне оплатить авиабилеты в обе стороны.

После того звонка Фэй я не пролила ни слезинки, но в сердце у меня словно росла дыра. После смерти мамы мы с отцом остались вдвоем, и отец, не зная, что делать с тринадцатилетней дочерью, брал меня на гонки «Дерби по дюнам», на рыбалку на озере Эри и на бейсбол, когда играли «Кливлендские индейцы». Вместе мы учились готовить, ели на ужин яичницу и овсяную кашу, а потом перешли на горячие сырные сэндвичи. Когда же нас стало от них воротить, мы освоили мамин рецепт мясного рулета. Мы ужинали, сидя бок о бок на диване, держа тарелки на коленях, и смотрели «Перри Мейсона» или «Шоу Реда Скелтона». Мне было не так уж неважно, чем именно мы занимались – я испытывала облегчение уже оттого, что он рядом, и благодарность за то, что он остался со мной. Теперь же его не стало, и я больше никогда не смогу поговорить с ним. Ни о чем. В особенности о том, почему он женился на маме.

Мне было невмоготу думать об этом, так что я сосредоточилась на полете – я впервые в жизни летела самолетом. По такому случаю я надела свою лучшую летнюю рубашку, но нервничала и направляла все свое внимание на реальные и воображаемые шумы двигателя, воздушные ямы и облака за иллюминатором. Должно быть, я выкурила полпачки, пока самолет приземлился. Голова у меня кружилась, а уши оставались заложенными даже после того, как я вышла в аэропорт Кливленда.

Меня встречала Фэй. Последний раз я ее видела в тот день, когда уезжала из дома. В то утро накрапывал дождик, и я, садясь в междугородный автобус, обернулась и увидела, как новая жена отца держит сумочку над головой, защищая волосы от дождя, а другой рукой тянет отца в машину. Мы с отцом последний раз помахали друг другу, водитель автобуса закрыл дверь, и я пошла по узкому проходу к своему месту. Я помню, как взревел мотор и мы отъехали от бордюра. Отец все еще стоял у своего «бьюика», и дождь мочил ему волосы, и пальто его темнело на плечах и рукавах. Я помню, что водительская дверца была открыта, и Фэй манила его рукой.

Теперь же она ждала меня в его «бьюике» у бордюра в аэропорту. На ней был шарф в цветочек, завязанный сзади, кожа – бледная, а в покрасневших глазах – тоска.

– Спасибо, что приехала, – сказала она.

И меня это задело, словно бы это она приглашала меня, тогда как мне не требовалось ее приглашение. Он был моим отцом. А я по-прежнему была его дочерью. И я вдруг осознала – и дыра у меня в груди стала огромной – что кроме Фэй у меня никого не осталось из родни. Если можно было так сказать о ней.

Когда мы ехали через Кливленд, я отмечала, как жизнь на Манхеттене – пусть даже за столь недолгое время – изменила мое восприятие. Кливленд – всего в часе езды от Янгстауна – всегда был для нас большим городом, но в сравнении с Нью-Йорком это был крошечный городишко, такой медлительный, трогательный, провинциальный.

Мы сразу направились в похоронное бюро; когда умерла мама, я, по причине своего возраста, была избавлена от этого скорбного ритуала. Там было тихо, как в синагоге или библиотеке, наши туфли стучали по полу. Нас провели в выставочную комнату в задней части здания, где стояли гробы, словно в витрине мебельного магазина. На маленьких позолоченных табличках значились выразительные названия, такие как «Безмятежность», «Переход», «Парламент», и особые свойства: стеганая атласная подкладка, усиленная крышка и т. п., а также, разумеется, цена. Не могу вспомнить, на какой модели мы с Фэй остановили выбор. Я была как в тумане и запомнила только служащую с лицом, точно проросшая картошка, которая записывала информацию для погребальной церемонии. После этого – я оставалась в таком же тумане – мы увиделись с рабби.

По дороге к дому Фэй поехала кружным путем, намеренно избегая – или, может, это я так думала – того перекрестка, где погибла мама. Тишина в машине висела между нами, словно облако. Мы с Фэй никогда еще не оставались наедине, и неловкость нарастала с каждой милей. Вероятно, я могла бы сказать что-нибудь из вежливости, но посчитала, что это не стоит моих усилий.

Фэй, вероятно, считала так же.

Мне было трудно входить в дом, мало чем напоминавший тот, в котором я выросла. Воспоминания детства остались под новыми обоями Фэй – нежно-зелеными в прихожей и коридоре и с летающими заварными чайниками в кухне. Прекрасные паркетные полы, которыми гордилась мама, Фэй напрочь закрыла ворсистым ковром. На месте голубых штор, за которыми я когда-то пряталась, висели теперь лимонно-желтые, с золотыми бантиками. Вся мебель тоже была другой, кроме отцовского кресла с откидывающейся спинкой, стоявшего в гостиной перед телевизором. Подушки на кресле хранили очертания его тела и запах, напоминавший «Олд Спайс» и вяленую говядину.

Я сказала Фэй, что у меня болит голова, и ушла в свою комнату в конце коридора, переделанную теперь в малую гостиную: в углу стояла швейная машинка «Зингер», а рядом тахта, прикидывавшаяся софой. Меня там угнетало. Меня везде угнетало. Мне не хотелось быть в Янгстауне, в такой дали от всего, что имело для меня значение. На приставном столике стоял белый ретротелефон, и мне захотелось позвонить Хелен, убедиться, что она нашла план на следующую неделю, и спросить, не нужно ли ей чего. Мне также хотелось позвонить Труди. И, несмотря на все мои старания не думать о нем, мне хотелось позвонить Кристоферу. Мне было интересно, чем он занимался в этот самый момент. С кем он был? И думал ли обо мне после того дня в темной комнате?

Я легла на тахту и попыталась прогнать все мысли, но это было невозможно. Я обнаружила, что думаю об Эрике и поняла, что не готова заниматься похоронами отца. Да, я приехала, чтобы проводить его в последний путь, но, стоило мне закрыть глаза, и я видела маму. Могу поклясться, я чувствовала легкий аромат ее духов, слышала мягкий тембр ее голоса, словно она была в соседней комнате, разговаривала с отцом или по телефону. Я вспоминала, как она читала мне на ночь, когда мы лежали вдвоем под одеялом в моей постели, на одной подушке, касаясь друг друга пальцами ног. Услышав собачий лай с улицы, я вспомнила, как мама подобрала бродячего пса с пораненной лапой. Она выхаживала его, даже назвала Чарли, а потом его забрал законный хозяин, и она проплакала три недели. Я вспоминала и уйму всего другого, хотя бы случаи, когда мои подруги были чем-то заняты, и мама брала мел и чертила на подъездной дорожке классики или отрывалась от готовки и садилась на кухонный пол, играть со мной в камешки.

До меня донесся через вытяжку сдавленный стон отчаяния. Должно быть, это Фэй плакала в кухне.

На похоронах я все время думала: «Вот бы где пригодились родственники». Несмотря на знакомые лица – приятелей отца по гольф-клубу, его клиентов и коллег по литейному заводу, а также кое-кого из моих школьных подруг, к примеру, Эстер, с которой я не говорила больше года – я была одинока как никогда. Все смотрели на меня. Все меня жалели – бедную круглую сироту.

Я опустила глаза на потрепанную черную ленту у себя на платье. Рядом со мной сидела Фэй, и пока рабби говорил, я видела, как ее слезы капали на страницы молитвенника на иврите, оставляя влажные следы. Я взяла ее за руку. Я говорила себе, что тоже могу плакать. Не только по отцу, но и по маме. Однако не могла себя заставить дать волю агонии, жегшей меня изнутри. Другие несомненно считали меня сильной и стойкой, а может, бесчувственной как камень, но я никак не могла заплакать, хотя бы даже напоказ. Моя скорбь была слишком глубока, и я боялась утонуть в ней.

По настоянию Фэй мы устроили шиву[7], и к нам в дом потянулись люди, отдать дань уважения. На кухне стояла женщина, которую я никогда раньше не видела, в переднике с яблоками. Вместе с ней топтались и другие женщины из синагоги (вероятно, знакомые Фэй), готовили еду, шинковали помидоры, огурцы и лук, резали солонину, индюшиную и говяжью грудинку. Женщина в переднике накладывала ложкой заливную селедку в стеклянную миску, а другая женщина, у которой на зубах была помада, пересчитывала рогалики, трогая каждый из них, словно желая убедиться, что ей ничего не привиделось.

– Надеюсь, ты голодная, – сказала она мне, улыбаясь красными зубами.

Голодная? Да мне кусок в рот не лез.

Я пошла в гостиную и застыла на месте, словно меня пригвоздили. В дом вошел Майкл с женой, и мне как будто двинули под дых. Я не ожидала увидеть его, да еще с супругой, но в маленьком городке подобное неизбежно – здесь все друг друга знают и чувствуют себя обязанными заглянуть на шиву. Я стояла как вкопанная и хотела провалиться сквозь пол.

Майкл был не в своей тарелке даже раньше, чем наши взгляды встретились. Он положил руку мне на плечо и попытался не то приобнять, не то поцеловать – этот момент вошел в историю апофеозом неловкости. Его жена, сжавшая мне запястье – другой рукой она обхватывала свой весьма беременный живот – не разрядила напряжение.

– Наши соболезнования, Эли, – сказал Майкл. – Самые искренние соболезнования.

Жена с чувством кивнула, ее золотистые локоны, напомнившие мне спиральные макароны, соскользнули с плеч. Я не помню, что сказала в ответ. У меня шумело в ушах, а в глазах плясали белые звездочки, и мне казалось, я сейчас отключусь. На меня напирал этот необъятный живот – я должна была что-то сказать, как-то признать его существование.

– Не за горами поздравления? Когда ожидаете?

– О, недель пять еще.

Это «о» она произнесла, как бы извиняясь: ну что вы, не стоит внимания. Словно боялась, что я сойду с ума от ревности.

– Значит, Нью-Йорк-сити, да?

Майкл засунул руки в карманы и начал кивать, как делал всякий раз, когда не знал, что сказать, и нервничал от этого.

– Ага, Нью-Йорк.

Он огляделся, продолжая кивать, и наконец спросил, как дела у Фэй. Мы стали говорить о том о сем. Он сказал, что работает в бухгалтерской фирме и что они выкупили дом Мендельсонов. Он по-прежнему дружил с Аароном, и они играли с ребятами в покер по пятницам, вечером.

По мере того, как он говорил, я отмечала, как проходит оторопь, охватившая меня при виде его с женой. После того, как мы расстались, я часто думала о нем, слишком часто. Воспоминания, хорошие и плохие, так меня мучили, что иногда было трудно дышать. Теперь же я смотрела в его нежно-карие глаза и понимала, как молоды и наивны мы были и что у нас в конечном счете ничего бы не получилось. Я просто не могла представить, чтобы он был моим мужем и я жила бы с ним в Янгстауне.

Когда Майкл заговорил о том, что его матери требуется операция по удалению костной мозоли, стало очевидно, что все темы исчерпаны. Жена с животом легко приобняла меня, а за ней – Майкл.

– Поверь, – сказал он, – я правда сожалею, Эли.

Это было сказано с таким нажимом, что я поняла, его сожаление касалось не только моего отца. Он словно бы просил прощения за то, что разбил мне сердце, но он на самом деле был не виноват. Просто я дала ему слишком много власти и, по большому счету, сама себе разбила сердце. Как бы ни было мне тяжело, но та боль и тоска заставили меня начать жизнь заново. За последние несколько месяцев я повидала и испытала больше, чем за всю предыдущую жизнь. Расставшись с Майклом, я уехала из Янгстауна, стала жить в отдельной квартире и устроилась на первую настоящую работу. Я переехала в большой город, где никого не знала, и пробивала себе путь среди лучших из лучших. Где-то там был большой мир, и я сумела стать его частью. Это вселило в меня такую уверенность, какую ничто уже не могло отнять. В тот момент я ощутила, как сильно повзрослела. А еще поняла, что не могу, как бы ни пыталась, кое-что отрицать. За время жизни в Нью-Йорке я узнала, что такое настоящая близость с мужчиной. И этим мужчиной оказался не Эрик, а Кристофер.

Ближе к ночи, когда пол был подметен, посуда вымыта и убрана, мусор вынесен на улицу и все дамы из синагоги ушли, мы с Фэй остались одни. Мы обе ужасно устали и переоделись из траурных платьев в халаты. У меня с собой не было халата, поэтому Фэй одолжила мне свой, белый, махровый, так приятно льнувший к усталому телу. Она заварила нам чай с палочками корицы и поставила тарелку шнеков – сдобных улиток, к которым ни я, ни она не притронулась.

Мы уселись за стол в столовой и стали разбирать коробку памятных вещиц отца – Фэй ожидала, что я захочу что-то взять с собой: его награды ВМС и МП, перстень с розовым сапфиром, с которым Фэй, к моему удивлению, была готова расстаться, отцовский диплом об окончании Янгстаунской школы, их с мамой свадебная фотография – раньше я ее не видела. Они стояли вдвоем перед ратушей, рука в рука, щека к щеке.

В горле у меня встал ком, и я неожиданно для себя спросила надтреснутым голосом:

– Ты знала, что мои родители женились по залету?

Фэй принялась помешивать свой чай. Мне показалось, она не хочет говорить об этом, но потом она сказала:

– Как ты это выяснила?

– Так ты знала?

Я все еще держала в руках фотографию.

Фэй постучала ложечкой о край чашки и аккуратно положила на блюдце. Подняв на меня глаза, она чуть заметно кивнула; губы ее были плотно сжаты.

Не могу сказать, почему это меня заботило – тем более, что я уже знала, что это правда – и все же что-то в этом ее молчаливом знании было похоже на предательство.

– И давно ты знаешь?

Она уклончиво улыбнулась.

– Года двадцать два.

– Что?

– Элис, думаю, нам пора обсудить кое-что.

– Что?

Я уставилась на тарелку с улитками, и они представились мне одуряюще сладкими, до тошноты.

Фэй молча скомкала и расправила салфетку прежде, чем сказать:

– Я знала твоего отца задолго до того, как он встретил твою маму.

– Что? – сказала я еще резче и громче.

Она встала из-за стола и подошла к раковине. Я увидела, что она смотрит в окно. Из двери соседнего гаража падал свет, освещая баскетбольное кольцо. Сын соседа чеканил мяч об асфальт с ритмичностью пульса. Не оборачиваясь, Фэй сказала:

– Готова спорить, ты не знала, что я выросла в Янгстауне. Я местная. Мы с твоим отцом были парой в старшей школе.

– Что? – ничего больше я сказать не могла.

Она обернулась и снова села за стол.

– Я понимаю, это непросто принять, но ты спросила о родителях и, в общем, я думаю, ты имеешь право знать правду.

Правду? Я взялась рукой за голову. Что-то словно взорвалось у меня в мозгу.

– Мы с твоим отцом собирались пожениться. Но началась война, и он ушел на фронт. Я ждала его, писала каждый день. Но, видишь ли, когда он вернулся домой, то сказал, что встретил другую. Я подумала, она в Европе – такие истории были не редкостью. Но оказалось, что она живет в Нью-Йорке. Он сказал мне, что она беременна и он думает на ней жениться. Я понимала, что так будет правильно. Такой уж он был человек, и за это я его, кроме прочего, так любила.

Я с трудом сглотнула.

– А что же ты? Как ты жила потом?

Может, они встречалась украдкой?

– Ну, на самом деле, я была разбита – сердце вдребезги, правда. Я не могла жить в Янгстауне, когда здесь были они, поэтому переехала к тетке, в Коламбус. Там я встретила Сида – первого моего мужа. Он был старше меня на двенадцать лет. Но человек хороший. Добрый. Башковитый. Инженер. Мы хорошо с ним жили. Без детей, но все равно. Когда я узнала, что твоя мама умерла, я еще была замужем. И я любила мужа, так что отца твоего не трогала. Но потом, года два назад, я потеряла Сида. Вот тогда твой отец и позвонил мне, – она встала и подошла к плите; у соседей уже не горел свет, никто не чеканил мяч. – Хочешь еще чаю? – спросила она, подняв чашку.

– Так он хотя бы любил мою маму?

Меньше всего мне хотелось спрашивать об этом Фэй, но больше было некого, а я хотела знать.

Она снова села за стол.

– Ну конечно. Еще как любил. Это была не такая любовь, как у нас с ним, но ты должна понять, мы с твоим отцом были такими молодыми. Наша любовь была такой наивной. Мы не знали никаких проблем. А потом пришла война, и твой отец встретил твою маму. Но да, он ее любил. Очень. И оба они любили тебя. Твои родители были хорошей парой. При всей их разнице (твоя мама – городская девушка, отец – парень из глубинки), они все равно хорошо подходили друг другу. Я знаю, он был сам не свой, когда она умерла.

Я почувствовала, что вот-вот расплачусь, но смаргивала слезы.

Фэй встала, подошла к плите и заварила нам еще две кружки чая. Я прожила столько лет, совершенно не подозревая о них с отцом. Я всегда считала ее этакой ушлой вдовушкой с модным сотейником, заарканившей отца. Мне захотелось как-то загладить такое свое отношение, но пока я искала подходящие слова, она вернулась за стол с двумя чашками горячего чая.

– Знаешь, – сказала она прежде, чем я открыла рот, – есть еще кое-что – не знаю, может, мне вовсе не нужно касаться этого. Твой отец то и дело колебался – сказать тебе или нет, но ты уже взрослая женщина, и…

– Что такое?

– Это насчет семьи твоей мамы.

Я услышала нерешительность в ее голосе.

– Ее семьи?

Я обхватила кружку, слишком горячую, и не смела отпустить.

– Понимаешь, когда твоя мама забеременела, ее семья восприняла это в штыки. Ее отец был известным судьей, и, в общем, они просто не могли стерпеть такого. Они от нее отреклись. Вот так просто, – она провела ладонью по ладони. – Совершенно вычеркнули из своей жизни. Твой отец пытался как-то все уладить, но они и смотреть на него не хотели. Я узнала, что твой дед устроил недельную шиву после того, как выгнал твою маму.

В памяти у меня всплыли слова Элейн о том, что отец моей мамы был «тем еще засранцем».

Фэй прокашлялась и заговорила дальше, как мне показалось, не о том.

– Ты знаешь, у меня ведь не было детей. И родители у меня уже умерли, а я, как и ты, была единственным ребенком. Я знаю, что такое одиночество. Я знаю, как важна семья. Я знаю, ты меня семьей не считаешь, и я тебя понимаю, но… Как я уже сказала, может, мне не стоило говорить тебе всего этого, но ты уже взрослая женщина. Я думаю, у тебя есть право знать.

– Что знать?

– Тебе всегда говорили, что мамины родители умерли до твоего рождения, но…

– Но? Что но?

Я почувствовала, как у меня глаза вылазят из орбит – до того мне не терпелось услышать, в чем дело.

– Элис, милая, родители твоей мамы, – она вздохнула. – Я даже не знаю, с чего начать, – она покачала головой. – Они не умерли. То есть, может, уже и умерли, но тогда были живы. Когда ты родилась. Может, и сейчас еще живы, – она запустила руку в коробку и вытащила потрепанную адресную книжку. – Родители твоей мамы живут в Стэмфорде, штат Коннектикут. Раньше, во всяком случае, жили, – она открыла книжку на пожелтевшей странице с круглым следом от кофейной чашки. – Это их последний адрес, который знал твой отец. Я думаю, в этом доме выросла твоя мама.

Я лишилась дара речи.

– Я, честно, не знаю, как они посмотрят, если ты попробуешь связаться с ними, но я знаю, что все это случилось очень, очень давно. Люди отходят. Люди меняются. И, в общем, мне не хотелось, чтобы ты уехала отсюда, так и не узнав, что ты не одна. У тебя есть семья.

И эти слова прорвали мою плотину. Не успела я сообразить, как глаза защипало и хлынули слезы. Я так ревела, что не могла перевести дыхание. И когда Фэй встала со стула и подошла обнять меня, я упала в ее объятия и разревелась пуще прежнего.

– Я не знала про тебя и папу, – прорыдала я ей в плечо, чувствуя свою вину перед ней за то, что столько лет была так холодна.

– Ш-ш-ш-ш, – она прижала меня к себе, забирая всю мою боль. – Ш-ш-ш.

Я сидела и ревела – по маме, по отцу и впервые за многие годы по самой себе. Когда же я вдоволь наплакалась и стала вытирать глаза, я почувствовала, как на меня снизошла какая-то благодать, мне стало так легко. Я не могла этого объяснить, но ощутила, как что-то во мне изменилось. Я наконец сбросила бремя всех невыплаканных слез.

Глава тридцатая

Через неделю я вылетела в Нью-Йорк утренним рейсом и когда самолет приземлился в Ла-Гуардии, мне полегчало. Не могу сказать, что почувствовала себя дома, но ведь я теперь была бродяжкой – у меня не было такого места, чтобы с полным правом назвать его домом. И все же я приветствовала суматоху Манхэттена, хоть как-то заглушавшую шум у меня в голове.

После того, как Фэй рассказала мне историю отношений с моим отцом и о маминых родителях, я не находила себе места. Чуть что – я ударялась в слезы. Повсюду за мной тянулся след из мокрых скомканных салфеток. Я словно бы наверстывала право на слезы за годы воздержания.

По пути домой я нашла в себе силы посмотреть в будущее с надеждой. Я знала, что отец оставил мне кое-какие деньги, и решила, что куплю себе новый фотоаппарат, «Никон», как у Кристофера, а также симпатичную кожаную папку для портфолио. А кроме того, я наконец решилась записаться на курсы фотографии. Я теперь была готова вынести свое творчество на всеобщее обозрение и не сомневалась, что Хелен разрешит мне раз в неделю уходить с работы вовремя. Конечно, разрешит.

Я пошла получать багаж и, забрав свой чемодан, стала ждать такси. Когда мы выезжали из аэропорта, движение почти встало. Таксист переключил волну на радио, и зазвучала песня «Ты никогда не будешь одинока». Я слышала ее тысячу раз, но никогда по-настоящему не вслушивалась в слова. Когда вступил хор и музыка усилилась, взгляд у меня затуманился. Я увидела размытые знаки поворота на Большую центральную парковку Лонг-Айленда. Что-то во мне щелкнуло, и я поддалась внезапному порыву.

– Водитель, – я наклонилась к матовому окошку, – планы поменялись. Я еду в Стэмфорд.

Достав из сумочки блокнот, я продиктовала адрес, переписанный из отцовской адресной книжки.

Я не знала, совершаю ли самый правильный или самый дурацкий поступок в своей жизни. Может, мне хотелось какой-то определенности, а может, это был приступ мазохизма. Я только знала, что с тех пор, как Фэй рассказала мне о маминых родителях, я стала казаться себе незаконнорожденной. При мысли о том, что все это время ее семья знала о моем существовании и ни разу не попыталась связаться со мной, я себя чувствовала грязной, никчемной и нежеланной. Нелюбимой.

Возможно, мне сперва следовало позвонить им, но мной овладело такое чувство срочности, что я должна была нагрянуть к ним сейчас или никогда. Такси пересекло Ист-ривер по мосту Бронкс-Уайтстоун – Манхеттен раскинулся слева от нас – и поехало извилистыми дорогами, обсаженными деревьями, чьи кроны смыкались кружевными навесами. Вдалеке виднелись лесистые овраги, а рядом с нами тянулись рельсы Лонг-айлендской железной дороги – по этой ветке мама ездила в город, и мне самой предстояло по ней возвращаться, поскольку такси в обратную сторону было мне не по карману. Счетчик и так уже показывал 6,75 долларов.

Мы миновали съезды на Нью-Рошель, магистраль штата Нью-Йорк, городки Уайт-Плэйнс и Рай и наконец въехали в Стэмфорд, элитный, зеленый и холмистый. С каждым кварталом особняки становились все шикарней. Я знала, что мамин отец был успешным судьей, но никогда не думала, что она выросла в такой роскоши.

Мы поехали по Лонг-Ридж-роуд, и сердце мое забилось вдвое быстрее. Отступать было поздно, а я не представляла, что скажу, что буду делать. Такси повернуло на подъездную дорожку, тянувшуюся дугой к величественному викторианскому особняку, напоминавшему картинку с открытки – с мансардой, круговой террасой, шпилями и гаражом на три машины.

Я поднялась на крыльцо, волоча за собой чемодан, и сделала глубокий вдох прежде, чем взяться за медную колотушку. Казалось, я ждала целую вечность, ладони мои вспотели, сердце выскакивало из груди. Наконец дверь открылась, и я увидела пожилую женщину, высокую и стройную, с ясными голубыми глазами, почти прозрачной кожей и идеально уложенными темными волосами. Я поняла, что красота досталась моей маме от нее.

Она молча уставилась на меня. По ее лицу можно было подумать, что она увидела привидение. Я всегда знала, что сильно похожа на маму, но теперь убедилась в этом окончательно. Хозяйка дома поднесла одну руку ко рту, а другую – к груди. Я отметила, какие у нее ухоженные ногти.

– Я Элис, – сказала я, – дочь Вивиан. Можно войти?

Не помню, сказала ли она что-то, но шагнула в сторону, и я восприняла это как приглашение. Стоя в мраморном холле, под изысканной люстрой, я рассмотрела эту женщину получше: кашемировый свитер, серые шерстяные слаксы, бриллиантовые серьги и кремовый жемчуг на шее. Она молча провела меня в элегантную гостиную с огромным камином, на котором стояли фотографии. Я хотела рассмотреть их, но она указала мне на диванчик в стиле королевы Анны и спросила, хочу ли я кофе или чаю, и мне представились фарфоровые чашки на серебряном подносе.

Никак не дав понять, обрадовалась она мне или готова вышвырнуть, она спросила:

– Что привело тебя сюда, Элисон?

– Элис. Мама звала меня Эли.

Мне было ужасно неловко, что я ее поправляю, но еще ужасней было то, что она не знала моего имени.

– Что ж, Элис, я Рут, – она улыбнулась, приложив ладонь к сердцу, и я впервые почувствовала ее тепло. – Полагаю, я прихожусь тебе бабушкой.

Я кивнула, и мы обе рассмеялись идиотским смехом. Мимолетная неловкость развеялась, когда она присела и попросила меня рассказать о себе. Я сказала, что живу в Нью-Йорке и работаю в журнале «Космополитен». Что еду с похорон отца, и что Фэй рассказала мне все и дала ее адрес.

– Что ж, сомневаюсь, что она рассказала тебе все, – сказала она, смахнув невидимую пылинку со слаксов. – Но, боже правый, ты через многое прошла, не так ли?

Снова повисло молчание. Мне стало казаться, что я совершила большую ошибку, приехав сюда.

– А ваш муж еще жив? – спросила я осторожно.

– Судья? О, да. Правда, он нездоров, – сказала она, покачав головой. – Деменция. Атеросклероз. Он не помнит той ссоры. Думаю, по большей части он не осознает, что Вивиан больше нет, – она на миг замялась, снова спросила, не хочу ли я кофе, и опять замолчала. – Боюсь, я в некотором замешательстве. Ты застала меня врасплох.

– Я это понимаю. Прошу прощения. Еще час назад я сама не думала, что поеду к вам.

Она наклонилась вперед, покрутила бриллиантовую серьгу. Наше общение было таким натянутым, что я была готова извиниться за вторжение и откланяться, но она сказала:

– Ты, должно быть, считаешь, мы ужасные люди. Полагаю, ты слышала, что произошло между твоей мамой и ее отцом?

– Кое-что. У меня такое ощущение, что там было что-то еще.

– Всегда есть что-то еще, – сказала она с грустной улыбкой. – Честно, когда Вив пришла и сказала нам, что беременна, мы не знали, что делать. Этого-то мы уж точно не могли ожидать. Я хотела отослать ее куда-нибудь. Был такой дом в Вермонте, для незамужних матерей, но судья об этом слышать не хотел. Он был таким гордецом. Таким упрямцем, – она зажмурилась, и морщинки на ее лице обозначились глубже. – Ох, что тут творилось. Ты и представить не можешь, каких гадостей они наговорили друг другу. Это был кошмар. Когда люди любят друг друга, они ни за что не должны говорить такого. Он тогда был такой боров. Упертый. Буквально набросился на нее. Когда он велел ей убираться, у меня внутри все оборвалось. Я пыталась образумить его, но без толку. Он никого не слушал. Но, поверь, он страдал оттого, что так обошелся с Вивиан. Ох, как он сожалел. А когда был готов к примирению, оказалось уже поздно. Мы узнали об аварии от ее подруги, Элейн.

Значит, Элейн знала правду. Конечно, знала. Теперь мне стали понятны кое-какие странности нашего с ней разговора.

– Я столько раз хотела связаться с твоей мамой, а потом и с тобой, но Моррис – он бы не позволил.

– То есть вы хотели разыскать меня?

Она, похоже, удивилась.

– Боже правый, ты дитя моей дочери. Моя кровь.

Ее слова внезапно пробили меня. Я всхлипнула и расплакалась, закрывшись руками. Она протянула мне красивый платок с монограммой. Я стала извиняться, а она утешала меня, пока я вытирала глаза.

Снова повисло неловкое, мучительное молчание, а затем она сказала:

– Готова спорить, Вивиан была прекрасной матерью.

Я снова расплакалась и увидела сквозь слезы фотографию на приставном столике. Зернистое изображение четырех девочек, почти ровесниц, сидевших на диванчике, очень похожем на тот, на котором сидели мы.

– Это она? – спросила я, указывая на девочку посередине.

Все они были симпатичными, но моя мама выделялась особой красотой. В ней было что-то волшебное, даже тогда.

Рут взяла фотографию и снова села рядом со мной.

– Это она с сестрами…

– Сестрами?

– Твоими тетками, полагаю. Это Лорел, Сильвия и Мюриел.

Тетками? У меня есть тетки!

– Им тоже досталось, – сказала она. – Они хотели продолжать общаться с Вив… Думаю, Лорел могла написать ей раз-другой, но этим все и кончилось. Отец им запретил. Девочки его боялись. Как и все мы, полагаю.

– А они еще…

Она кивнула.

– Лорел в Нью-Йорке. Замужем, дочь примерно твоих лет. Это она, – Рут указала на еще одну фотографию. – Это Сьюзан. А Сильвия, – она снова указала на фотографию с сестрами, – она в Гринвиче. У нее дочь и два мальчика. А Мюриел в Уайт-Плэйнс. Замужем, три мальчика, – Рут улыбнулась и встала, указывая на еще одну фотографию, на каминной полке. – А эти маленькие сорванцы – твои кузены.

При этих словах в гостиную вошел, шаркая, сутулый старик с черными кустистыми бровями и белоснежной шевелюрой. Так, вот каким он был, этот зверь. Всемогущий судья.

– Кто тут? Кто… – он застыл с открытым ртом секунд на десять. – Вивиан. Что ты тут делаешь?

– Я Элис. Эли. Дочь Вивиан.

– Моррис, иди в студию, где был, и сиди там.

Но он не сдвинулся с места. Рут повернулась ко мне и заговорила, как бы успокаивая:

– Он то помнит, то не помнит. Путается, – она снова повернулась к нему. – Ты меня слышал, Моррис? Иди, где был, и посиди там.

Но судья подошел ко мне ближе.

– Вивиан, – сказал он с изумлением.

В глазах у него белела катаракта.

– Это Элис, – сказала Рут, снова повышая голос, словно он, к тому же, был глухим. – Это дочь Вивиан.

– О, Вивиан, – он потянулся ко мне, качая головой, и взял за руку неожиданно крепко для такого дряхлого старика. – Боже мой, – сказал он, привлекая меня к себе и обнимая. – Боже мой, боже мой, – повторял он дрожащим голосом.

В первую секунду мне захотелось высвободиться. У меня перехватило дыхание от нахлынувших чувств. Руки мои безвольно висели по сторонам. Я не знала, куда их деть.

– Я не Вив…

– Дай, посмотрю на тебя. О Вивиан. О боже. Почему тебя так долго не было? Где ты пропадала? – он взял мое лицо в ладони, и я скосила на Рут жалобный взгляд, ожидая какой-то подсказки от нее, ведь вводить старика в заблуждение было жестоко, но она не вмешивалась. – Я не знал, увижу ли еще тебя, – сказал он, не выпуская мое лицо. – Правда не знал. Все это так далеко зашло. Я не знаю, как это все так… – голос его ослаб, и я подумала, что он уже забылся, но нет. – Ты понимаешь, о чем я толкую? Понимаешь?

Я кивнула, понимая, что этот упрямый гордец пытался по-своему попросить прощения, и я невольно помогала ему загладить этот разлад между отцом и дочерью. Он заплакал, и я тоже. Когда я пришла в себя, сознание судьи снова затуманилось, и я стала для него незнакомкой, возникшей у них на пороге.

Рут отвела его обратно, в его студию, и он пробубнил:

– Скажи ей, нам ничего не нужно.

Мы с Рут выпили кофе и подошло время прощаться. Когда я спросила, как пройти на станцию, она сказала:

– Не говори глупостей. Чтобы в такой час ехать поездом. Мы вызовем тебе такси.

– Дело в том, – промямлила я, – что у меня, ну, в общем, недостаточно…

– О, Эли, могла бы прямо сказать.

Она подошла к банке в кухне, достала две бумажки по двадцать долларов и вложила мне в руку, зашикав на мои возражения. У меня в голове прозвучали слова отца: «Кажется, ты это обронила».

Когда подъехало такси, светя фарами – мы увидели его через большой эркер – Рут сказала:

– Надеюсь, мы еще увидимся.

– Я тоже.

Неожиданно она подалась ко мне и обняла.

Я не сразу ответила на объятие, боясь, что не смогу отпустить ее.

Продолжая обнимать меня, благоухая цветочными духами, она прошептала мне на ухо:

– Прости нас, пожалуйста.

Я кивнула, чувствуя ком в горле.

Таксист посигналил, и я снова попрощалась с Рут.

Когда такси подъехало к магистрали штата Нью-Йорк, таксист оплатил пошлину и взглянул на меня через зеркальце.

– Мисс? Не пойму, вы там смеетесь или плачете? Вы окей?

Я улыбнулась и провела рукой по влажным глазам.

– Я окей, – сказала я. – Более чем.

Глава тридцать первая

На следующий день я вернулась в офис «Космо» и поразилась объему работы, скопившейся за неделю моего отсутствия: от почты поклонниц и устройства очередного рекламного ужина в клубе «21» до таких поручений, как забрать у ювелира наручные «Пиаже» Хелен и отнести в ремонт ее туфли.

За столом перед кабинетом Билла Гая вместо Бриджет теперь сидела Тельма, девушка из службы временной занятости. Уже третья по счету. Тельма отличалась крупным сложением, а ее русые волосы в мелких завитушках напоминали гофрированный картон. Несмотря на приятный характер, пользы от нее было немного – она спрашивала у меня, где экспедиция, где ксерокс, как работает кофемашина и во сколько обеденный перерыв.

Если бы я работала подобным образом, я бы и дня не продержалась секретаршей Хелен. Едва увидев меня тем утром, она бросилась ко мне и обвила своими тонкими руками.

– Элис Уайсс, как же я тебе рада, – сказала она.

Эти же самые слова я услышала от нее в первый день, когда пришла на собеседование, и не могла не признать, как приятно чувствовать свою нужность.

Позже в тот день, когда я разбирала корреспонденцию, неожиданно возникли Ричард Берлин, Дик Димс и Фрэнк Дюпюи. Я сверилась с рабочим графиком Хелен, подумав, что могла что-то упустить, когда мы обновляли его, но ничего подобного. Однако, их вторжение как будто не особо озадачило ее.

– Ребята, – сказала она, сидя на софе, и махнула рукой, приглашая их. – Чем я обязана радости видеть вас у себя?

– Нам нужно обсудить август до того, как он уйдет в печать, – сказал Берлин.

– Божечки, что я натворила в этот раз? – рассмеялась она. – Если вы насчет стоимости обложки, я настаиваю на увеличении. Я не думаю, что пятьдесят центов за номер – это слишком, а при нашем бюджете, тридцать пять – это…

– Дело не только в стоимости, – сказал Берлин. – Нас всерьез заботит кое-что еще…

– О, Ричард, ты вечно чем-то озабочен. Думаю, я вам уже доказала, что знаю, что делаю.

– Что ж, – сказал Берлин, – здесь можно поспорить.

– Извини? – она села ровно и опустила босые ноги на пол. – О чем ты говоришь? Ты знаешь показатели продаж.

– Да, но что если июль был просто счастливой случайностью? – сказал Димс.

– Так нам люди говорят, – сказал Дюпюи. – Что это просто счастливая случайность.

– Надо понимать, что людьми двигало любопытство, – продолжил объяснять Димс. – Они покупали журнал, чтобы увидеть, каким он стал под твоим началом.

– Но теперь, – сказал Дюпюи, – большой вопрос в том, сработает ли снова шоковый прием и в августе?

– Погодите, – Хелен встала на ноги, сжимая подушку руками так сильно, что швы были готовы лопнуть. – Рекламный доход возрос. Продажи возросли. Чего вы еще хотите, ребята?

– Мы получили очень неоднозначные отзывы от рекламщиков. Так что…

– Так что – что?

– Так что мы решили вернуть на августовскую обложку Шона Коннери.

– Что? Мы ведь уже согласовали… Вы не можете поместить на обложку мужчину, – Хелен верещала, сжав кулаки. – Просто не можете. Особенно теперь.

– Мы уже все решили, – сказал Берлин. – Мы больше не поместим на обложку женщину вроде той, что была у тебя в июле.

– Но таков план. Мы уже работаем над обложками к трем следующим номерам. Вам нужна девушка на обложке. Просто нужна.

– Извини, но июль был слишком рискованным для наших читателей.

– Они больше не ваши читатели. Они мои девушки, – она выпалила это с такой яростью, что разорвала подушку, и в воздух взметнулись перья. – Они мои девушки, – повторила она, отбрасывая остатки подушки, – и я знаю, что они хотят читать.

– На твоем месте, – сказал Берлин, – я бы успокоился и вернулся к работе.

Когда мужчины ушли, Хелен резко захлопнула дверь за ними, взметнув перья с пола.

– Поверить не могу, – сказала она, смахивая перышко с лица, – просто не могу поверить в такое. Я снова на первой клетке, – она уселась на софу и обхватила голову руками. – Мне надо заново доказывать свою компетентность.

Хелен едва пришла в себя, когда я собрала ее и отправила на встречу по связям с общественностью в другом конце города. В ее отсутствие я печатала записку Ричарду Берлину, когда регистраторша перевела мне звонок от Франческо Скавулло. Я подумала, он хочет обсудить с Хелен съемки на октябрьскую обложку, которая теперь подвисла в неопределенности.

– Добрый день, мистер Скавулло, – сказала я, продолжая печатать. – Боюсь, ее нет на месте, но я ожидаю ее возвращения минут через сорок пять. Сказать ей, чтобы перезвонила вам?

– Э, вообще-то, нет, – сказал он заговорщицким тоном, вполне обычным для него. – Я звонил поговорить с тобой. Как думаешь, сможешь заскочить ко мне в студию ближе к вечеру?

Я подумала, что у него готова верстка для октября, которую он хотел передать Хелен. И в любом случае мне не терпелось увидеть его студию. К тому же, я хотела спросить у него совета насчет курсов по фотографии.

– Я весь день на месте, – сказал он. – Можешь заходить в любое время. Адрес ты знаешь, верно?

Я отправилась в студию Скавулло в полчетвертого. Он жил и работал во внушительном четырехэтажном гараже на Восточной 58-й, с пестрой кирпичной кладкой и декоративным тимпаном над аркой входа. Когда он открыл мне дверь, я впервые увидела его без шляпы. Его темная грива была зачесана назад и лоснилась от тоника для волос.

– Я потом устрою тебе тур, – сказал он и провел меня в свою студию, занимавшую весь первый этаж. Все там от пола до потолка было белым, большой полукруглый эркер из пяти панелей выходил на Третью авеню. Повсюду стояли треноги, штативы и белые зонты, оставшиеся, вероятно, после фотосессии. Скавулло предложил мне чашку эспрессо и указал в сторону пары парусиновых «режиссерских» стульев, рядом с которыми подпирал стену рулон муслина.

– Что ж, ты наверно думаешь, зачем я хотел тебя видеть, а?

– Дайте угадаю. Октябрьская обложка?

– Даже не тепло. Я ищу помощника, Элис. Думаю, ты отлично подходишь для этой работы.

– Я?

– Да, ты. Я навел о тебе справки, и Кристофер Мак говорит, у тебя хороший глаз. Сказал, ты выручила его на съемке в Арсенале.

Первая моя мысль была о Хелен.

– Но я… У меня уже есть работа.

– Я знаю. Но я также знаю, что ты хочешь быть фотографом. И я видел, как ты заботишься о Хелен.

Я переплела руки на коленях, не зная, что сказать.

– Но должен тебе сказать, – продолжал он, – я предлагаю ужасную, неблагодарную должность. И не знаю, слышала ты или нет, но я капризный, как черт.

Он рассмеялся.

Я по-прежнему думала о Хелен, но любопытство побудило меня спросить о деталях.

– Так, э-э, что входит в обязанности вашего помощника?

– Все, – он вскинул руки, вращая темными глазами. – Все, кроме стирки моих штанов, – он снова рассмеялся. – По большей части ты это возненавидишь. Будешь мести полы, готовить еду, сидеть на телефоне. И смотреть за дверью, – он склонил голову набок, словно взял меня на мушку. – О, и эспрессо. Ты должна будешь следить, чтобы у меня всегда был эспрессо.

Я постаралась не дать понять, насколько непривлекательным мне показалось это предложение. В любом случае, я не собиралась бросать Хелен – во всяком случае, не ради такой работы.

– Кроме того, ты будешь согласовывать доставку гардероба, работу визажистов и парикмахеров. Бегать по поручениям, в фотолабораторию, – он снова сделал паузу, пытаясь поймать мой взгляд. – И, конечно, – сказал он, меняя тон, – будет еще кое-что, вроде предварительных совещаний с клиентами, установки света, снятия показаний и, само собой, ты будешь моим запасным фотографом.

Я – запасной фотограф Франческо Скавулло!

– О, и кроме прочего я тебе буду платить, – он обворожительно хмыкнул. – Как насчет восьмидесяти пяти долларов в неделю?

Я ушам своим не верила. Теперь его предложение показалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.

Деньги и реальный шанс заниматься фотографией…

Он улыбнулся, понимая, что захватил мое внимание.

– Элис, это даст тебе возможность начать собственную карьеру. Я много лет был помощником Хорста П. Хорста, ты же знаешь. Он был моим наставником.

Он предлагал мне работу моей мечты, но я знала, что не смогу оставить Хелен. Особенно после того, что ей устроил Берлин сотоварищи. Когда она не находила себе места из-за августовской обложки и неоднозначных статей, которые ей, несомненно, придется урезать. Я не могла вообразить, что будет, если я уйду и мое место займет кто-то вроде Тельмы. Как бы ни хотелось мне работать у Франческо Скавулло, я знала, что не подведу Хелен.

Я должна была поблагодарить его и отказаться, но неожиданно для себя сказала:

– Можно я немного подумаю об этом?

Всю оставшуюся неделю я только и думала о том, каково было бы работать у Франческо Скавулло, хотя уже приняла решение. Время было неподходящее. Если бы только он обратился ко мне через полгода или даже год, когда Элейн и «Космо» будут твердо стоять на ногах, тогда бы я возможно – возможно! – приняла его предложение.

Оглядываясь на то время, я затрудняюсь сказать, почему считала себя такой незаменимой. Было довольно высокомерно с моей стороны полагать, что Хелен не справилась бы без меня. Но так уж я себя настроила. Плюс она дала мне старт в карьере. Я чувствовала себя обязанной остаться с ней.

В первую пятницу после моего возвращения Элейн позвала меня к себе на ужин. Она хотела посмотреть, в каком я состоянии после похорон отца, хотя, учитывая все, что случилось за это время, мне казалось, что с тех пор прошла целая вечность.

За коктейлями в гостиной у Хелен я рассказала ей о разговоре с Фэй и о том, как познакомилась с Рут и судьей. Я все никак не могла назвать их дедушкой и бабушкой.

– Надеюсь, ты понимаешь, почему я никогда тебе ничего не говорила, – сказала Элейн и, открыв серебряный портсигар на кофейном столике, достала сигарету и закурила. – Я так ужасно себя почувствовала, рассказав тебе про беременность твоей мамы. Надеюсь, ты понимаешь, почему я ничего не стала сообщать о ее родителях. Я понимала, что Вив сделала все, что могла, чтобы защитить тебя от всего этого. Я просто не чувствовала себя вправе, тем более что я и так уже сказала больше, чем следовало.

Я сказала ей, что понимаю, хотя не была в этом полностью уверена. Когда я вспоминала некоторые наши разговоры, мне казалось, что было бы так просто, так естественно с ее стороны сказать мне правду. Но – отчасти из уважения к Элейн, отчасти по нежеланию ворошить прошлое – я ничего такого не ответила.

К счастью, нам было, о чем еще поговорить, и Элейн сделала новые мартини и принесла сырную тарелку, густой куриный паштет и ломти хрустящего французского хлеба. Она стала рассказывать, как отправилась покататься на яхте друга на Четвертое июля и они сели на мель.

– Пока мы меняли галс, – сказала она со смешком, – я не могла дождаться, когда же ступлю на твердую землю.

Я успела заметить, что второй бокал мартини всегда развязывал Элейн язык. Теперь она принялась убеждать меня сходить на «Стеклянный зверинец».

– Он еще идет в театре Брукса Аткинсона – просто чудо.

Мы еще поговорили о том о сем, и она спросила, как у меня дела на работе. Я замялась и стала бекать и мекать, допивая бокал, а потом выпалила ей о предложении Скавулло.

– Ну, это фантастика, Эли. Просто чудесно. Тебе повезло. Когда начинаешь?

– Начинаю? Ой, нет, я так не могу. Не могу оставить Хелен. Не сейчас. Я вам не говорила, что Хёрст насел на нее?

– Что ж, меня это не удивляет.

– Но они так ведут себя, словно июльского номера не было. Она продала на четверть миллиона больше экземпляров, чем в июне. Можно было ожидать, что теперь Хёрст будет доверять ей. Но они опять относятся к ней, как к новичку. Сомневаются в каждой статье, каждой фотографии, даже в будущих обложках.

Обложки. Я снова подумала о предложении Скавулло.

– Что ж, – сказала Элейн, – такая наша женская доля. Но ты за Хелен не волнуйся. Она большая девочка. Может о себе позаботиться.

Я обдумывала эту мысль, и тут зазвонил домофон.

– Да, – сказала Элейн, – пускайте его.

Когда раздался звонок в дверь, второй мартини ударил мне в голову.

– Продолжение следует, – Элейн соскочила с дивана, вышла в прихожую и кокетливо проговорила: – А я-то думала, кто это пожаловал.

Она вошла, улыбаясь, под руку с Кристофером Маком. Я подобралась, тут же протрезвев, сердце мое пустилось вскачь. Он выглядел загорелым, волосы чуть взъерошены, и, судя по глазам, он тоже не ожидал увидеть меня. Однако, я догадывалась, что он оказался здесь не случайно. Я словно попала в «Большие надежды» Диккенса, только не совсем в обычном составе: я была Пипом, Кристофер – Эстеллой, а Элейн – мисс Хэвишем, которая свела нас вместе забавы ради, чтобы посмотреть, как нас будет шарашить. Тут же меня захлестнуло влечение и тревога. Теперь я могла себе в этом признаться – я хотела этого мужчину. Но как? Как нам было перейти от дружбы к чему-то большему? И хотел ли этого он, или мое чувство не было взаимным?

Элейн стратегически ретировалась в кухню.

– Сейчас вернусь, – сказала она. – Только гляну ужин.

Но она застряла там надолго.

– Соболезную по поводу отца, – сказал он. – Я звонил тебе, но ты успела уехать. Я даже не знал, что ты уже вернулась. Ты как – держишься?

– Смотря когда. Прямо сейчас, в текущий момент – да, держусь.

Он наклонился ко мне и убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо, и мне захотелось упасть в его объятия и разрыдаться. Но я только глотнула мартини, чувствуя себя ужасно уязвимой. Я была в ужасе. Теперь пути назад для меня не было. Даже если я стану скрывать свои чувства к нему, я их никуда не дену. Они всегда будут во мне.

Повисло долгое, неловкое молчание.

– Элейн, – позвала я, – тебе там помощь не нужна?

– Нет. Нет, я в порядке, – ответила она. – Вы там общайтесь. Я скоро подойду.

Но скоро она не подошла. И, чтобы чем-нибудь заполнить затянувшееся молчание, я рассказала Кристоферу о предложении Скавулло.

– Помощницей Фрэнка Скавулло, ого. Повезло тебе. Потрясающая возможность. Когда начинаешь?

Он словно повторял слова Элейн.

– Нет-нет, я не согласилась.

– Что? Ты с ума сошла? Почему?

Я не знала, как объяснить ему мою привязанность к Хелен, но к счастью меня от этого избавила Элейн, вернувшаяся в переднике. Смахнув запястьем прядь волос со лба, она хорошенько приложилась к своему мартини.

– Ужин подан.

Она приготовила ту же пасту, что я ела у нее в прошлый раз.

– Можно, я ему открою твою большую новость? – спросила Элейн.

– Скавулло? – Кристофер взял бутылку вина и наполнил всем бокалы. – Она мне сказала. Как и о своем отказе.

– О, я знаю. Я считаю, она глупит, отказываясь от такой работы. Может, ты до нее достучишься, – сказала она ему так, словно меня здесь не было. – Я ей сказала, Хелен поймет.

– Но вы не понимаете, – сказала я, чувствуя легкий хмель после мартини и вина. – Я не могу просто взять и бросить Хелен. Я даже не проработала с ней четырех месяцев.

Элейн бросила салфетку на тарелку и открыла вторую бутылку шабли.

Мы переместились в гостиную, и Элейн нам рассказала о новой книге, которую она редактировала, наряду с несколькими новыми рассказами Джеки Сьюзан. Когда мы допили вино, я предложила помочь с посудой, но Элейн в своей не слишком деликатной манере настояла, чтобы я оставила посуду в покое, и предложила Кристоферу проводить меня и позаботиться, чтобы я добралась домой в целости и сохранности.

– Вызвать тебе такси? – спросил он, когда мы вышли из «Дакоты».

– Вообще-то, я не прочь немного прогуляться.

– Что ж, ты понимаешь, Элейн никогда не простит мне, если я не прогуляюсь с тобой, – он улыбнулся, сразив меня наповал. – Приятный вечер, и мне не помешает освежиться после вина.

Мне всегда была приятна компания Кристофера, но в тот вечер его присутствие вызывало во мне что-то особенное. Мы шли по улице, а луна периодически выглядывала из-за облаков. Наши руки свободно болтались по сторонам, едва не задевая друг друга. То и дело мы соприкасались плечами или локтями, как уже бывало столько раз, но в тот вечер нас словно било током, и мы сразу отстранялись.

Пройдя минут двадцать, мы сели в такси.

– Я думаю, тебе надо пересмотреть предложение Скавулло, – сказал он. – Такие возможности не часто выпадают. Я сам начинал помощником. Как и почти все фотографы, кого я знаю. Это лучший способ приобщиться к профессии. А ведь это не кто-нибудь, а Фрэнк Скавулло.

– Я понимаю, но не могу. Не сейчас. Я просто не могу оставить Хелен, – я посмотрела в окошко, когда мы подъезжали к мясной лавке. – Ну, вот и приехали.

Я удивилась, когда Кристофер вышел со мной и проводил до подъезда. Сердце мое застучало быстрее, когда он сказал деловым тоном:

– Просто обещай, что подумаешь еще раз.

Я кивнула, и мы мельком взглянули друг на друга – казалось, это длилось вечность. Фонарь окутывал нас мягким свечением. Сердце мое колотилось. Вот он, этот миг. Если между нами и должно что-то случиться, то сейчас.

– Что ж, – сказал он, лишь бы заполнить тишину.

«Поцелуй его, – сказала я себе. – Просто поцелуй его».

– Что ж, – сказал он, – счетчик тикает. Мне надо ехать.

Он отступил на полшага, разрушая чары. Взявшись за дверцу такси, он обернулся и сказал:

– Я рад, что ты вернулась. Звони, если что будет нужно.

Я смотрела, как он садится в такси и уезжает. Сердце мое упало. Я все запорола.

Глава тридцать вторая

Наутро меня настигло похмелье. Кровь стучала в голове, глаза резало, желудок выворачивало. Мне требовался кофе, жирная яичница и драники. Я надеялась пойти в кондитерскую с Труди, но ее не оказалось дома. Наверняка она снова осталась у Милтона. Так что я одна пошла в столовку и взяла фотоаппарат.

После завтрака в голове чуть прояснилось, я побродила по верхнему Ист-Сайду и незаметно для себя оказалась на Парк-авеню, рядом с домом Эрика, с голубым навесом и привратником в безупречной форме с золотыми эполетами. Я недолго постояла на тротуаре любуясь клумбами по всей авеню, пока мимо шла женщина с французским пуделем, похоже, после чая в «Уолдорфе». Все здесь было таким безупречным, таким гламурным, таким нью-йоркским. Обо всем об этом я мечтала, живя в Янгстауне. Но теперь я узнала город получше, как и себя. Правда была в том, что Парк-авеню – это не мое.

В итоге я повернула на 68-ю улицу, спустилась в метро и через двадцать минут – может, сознательно, а может, подсознательно – оказалась в Виллидже. Был по-июльски жаркий, душный день. Жидкие облака почти не давали тени. Весь город плавился, источая запахи – в одном месте воняло мочой, а через квартал пахло жареным чесноком. Окна и двери были распахнуты настежь, на карнизах стояли вентиляторы. Над мусорными баками на тротуарах кружились мухи и пчелы. Все летние кафе были переполнены, люди сидели под зонтами, девушки – с голыми руками и в сандалиях.

Поскольку я решила, что не пойду работать к Франческо, я дала себе слово, что стану, несмотря на требования Хелен, каждую неделю выкраивать время на уличную съемку, помимо курсов фотографии.

Я была на площади Св. Марка, фотоаппарат болтался на плече. Мысли мои были заняты Кристофером, тем, как его челка цеплялась за его ресницы. В который раз я выбранила себя за то, что не поцеловала его, когда была возможность. Уже в который раз я приходила к заключению: все эти чувства к нему, со всей их неотступностью, не могут не быть взаимными. Он должен испытывать то же.

Я шла по тротуару все быстрее и быстрее и незаметно оказалась на Первой авеню. Я чувствовала себя спиритическим маятником, движимым невидимой силой к тому месту, где он побывал лишь раз. Взглянув на дверь через витражное окно, я нажала звонок. Я понятия не имела, что скажу или сделаю, я просто поняла, что не собираюсь сдаваться. Меня влекло к этому мужчине так сильно, что я готова была рискнуть разбитым сердцем.

Я услышала звонок входной двери и отступила. Не успела я постучать, как дверь открылась. Кристофер посмотрел на меня в недоумении. Да и как иначе?

– Эли? Что ты тут делаешь? Все окей?

Он стоял в дверях, голый по пояс, джинсы закатаны выше колен, пуговица расстегнута, а волосы взлохмачены, словно он только встал с постели.

– Я просто проходила тут. Подумала, может, поснимаем вместе? Прекрасная погода.

Он молча взглянул на меня и моргнул, и ресницы его задели отдельные пряди волос. Его губы тронула улыбка, и мне этого было достаточно. Я не собиралась упускать еще один шанс. Только он открыл рот, собираясь что-то сказать, как я подалась к нему и поцеловала.

Он чуть отшатнулся, и выражение его лица обескуражило меня. Я увидела какое-то движение у него за спиной. Фигура обрела знакомые очертания, и сердце мое упало. Это была Дафна, одетая в его рубашку, ее ноги, немыслимо длинные, были голыми.

Я бросилась прочь. Не помню, сказал ли – сделал ли – Кристофер что-то. Я бежала по тротуару, ничего не видя, дальше и дальше, а фотоаппарат болтался сбоку. Я неслась вдоль витрин и зданий, перебегала перекрестки, уворачиваясь от машин и такси, слыша вслед гудки и ругань. Мне было все равно. Я бежала и бежала, подгоняемая смятением. Я была настолько не в себе, что не чувствовала боли, но знала, что она несется за мной по пятам и скоро настигнет.

Совсем выбившись из сил под палящим солнцем, я завернула в кафе на Гринвич-авеню, тяжело дыша, обливаясь потом, словно обогнала собственное тело. К счастью, там было темно и прохладно, и я встала прямо под потолочным вентилятором, крутившимся на полной скорости. Кто-то обратился ко мне из-за длинной стойки из красного дерева и спросил, что я буду заказывать. Я прошаркала к стойке, отогнав муху от лица, и попросила бокал дешевого красного вина. Хуже некуда в такой знойный день, но ничего лучше я придумать не могла. Я стояла, ожидая выпивку, и пыталась отгородиться от случившегося, рассматривая интерьер: кассовый аппарат, полки с кофейными кружками, банками с чаем, винными бутылками и выпечкой под стеклянными колпаками. Взглянув на деревянную лестницу, поднимавшуюся на второй этаж, я испытала сильное дежавю. Когда же я поднялась туда с бокалом вина и увидела пожелтевшие карты на стенах и мешанину старинных стульев и столов, мне стало ясно, что я здесь уже была. С Труди, в марте. В «Кафе Дель Артиста». Там, где мы сидели, у окна, сейчас отдыхала пара.

Я устроилась за единственным свободным столиком, в центре зала. Сделав два больших глотка вина, я сразу почувствовала изжогу. Теперь, когда я перестала двигаться, меня настигла боль. Единственный раз я набралась смелости и показала ему свои чувства – и вот что вышло. Словно мне двинули в живот. Мне было трудно дышать, и утреннее похмелье навалилось с новой силой. В голове ужасно шумело. Я стала тереть виски, думая: воды. Надо выпить воды. Я снова отпила вина. Учитывая, сколько я плакала в последнее время, было странно, что я сейчас не давала волю слезам, но, возможно, я просто не хотела показывать слабость в кафе, на людях.

Что ж, Кристофер не хотел меня, и это меня ранило. Глубоко. Как раз этого чувства – отверженности – я больше всего и опасалась. Я так боялась этого, уверенная, что меня это раздавит. Но теперь мне казалось, что страх, предвестие боли, был сильнее самой боли. Как ни странно, я все еще дышала. Я ведь прошла через вещи похуже, и некое ядро во мне, о котором я даже не знала, сказало, что я справлюсь. Да, со временем я буду в порядке. И это пройдет.

Пара у окна освободила столик, и когда за ними убрали посуду, я перешла туда и села на стул, еще теплый, где сидел мужчина. Я снова отпила вина, и на меня нахлынула картина, как я стою перед дверью Кристофера, за миг до унижения. Я больше не хотела думать об этом, не хотела мучиться.

Чтобы отвлечься, я выдвинула ящик, полный бумажек, салфеток и открыток. Всевозможные изречения, признания в любви – и да, где-то в этом ворохе я откопала наше с Труди заявление. На салфетке, сложенной вдвое, чернила смазались местами: «В этот день, воскресенье, 28 марта, 1965 года, Труди Льюис и Элис Уайсс объявляют, что они будут следовать за своими мечтами. Что бы ни случилось. Мисс Льюис будет строить карьеру архитектора, а мисс Уайсс станет всемирно признанным фотографом».

Я рассмотрела салфетку и отпила еще вина. Казалось, эти обещания мы давали еще в другой жизни. Труди, считавшая всю эту затею ерундой, устроилась-таки в архитектурную фирму. Осенью она собиралась пойти на вечерние курсы в Новую школу. Она шла за своей мечтой.

Отложив салфетку, я взяла фотоаппарат, погладив потертый кожаный чехол. Чего же я ждала? Чего я так боялась? Да, конкуренция в Нью-Йорке сурова, но где же моя вера в себя? Долго я буду прятаться за Хелен и этой абсурдной мыслью, что она без меня не справится, что без меня она уже не Хелен Гёрли Браун? Кристофера я потеряла. Я все запорола, включая нашу дружбу, но у меня еще оставалась главная мечта. Ради нее я перебралась в Нью-Йорк, так не пора ли мне уже претворить мечту в жизнь?

Я еще раз взглянула на наше с Труди заявление, а потом сложила его и убрала в ящик.

Допив вино, я спустилась на первый этаж и подошла к таксофону. Я листала тонкие, как калька, страницы телефонной книги и слышала, как в кухне называют заказы, как звенит посуда. Найдя номер, я сунула в прорезь монету и стала крутить диск. После пятого гудка трубку взяли.

– Мистер Скавулло? Это я, Элис. Элис Уайсс. Если предложение еще в силе – если вы еще ищете помощника фотографа – я хочу эту работу. Хочу работать с вами.

Я должна была бы радоваться. Должна была бы праздновать новую работу. Вместо этого я провалялась в постели все воскресенье, коря себя за то, что поцеловала Кристофера и продумывая нелегкий разговор с Хелен.

К утру нервы мои были ни к черту. Когда я вошла через вертушку в фойе, где все начиналось, и направилась к лифту, пульс у меня подскочил. Выйдя из лифта, я отметила, насколько уютнее стал вестибюль за прошедшие месяцы, благодаря стараниям Хелен.

Время было еще раннее. Офис по большей части пустовал. Но Хелен была на месте, стояла у своего стола, в леопардовой мини-юбке и стильном жилете с золотыми застежками, и подтягивала сетчатые чулки – сперва один, потом другой. Причем, я не заметила ни одной затяжки – невероятно.

Я постучала по двери, чтобы привлечь внимание.

– Можно с вами поговорить?

Как только она на меня взглянула, я поняла, что она что-то знала. Хотя бы потому, что я не принесла ей утренних газет – только чашку кофе.

– Серьезное начало, – сказала она и стала подтягивать чулок на другой ноге, подбираясь к тонкому бедру. – Надеюсь, все в порядке?

Я кивнула, и все заготовленные реплики вылетели у меня из головы.

– Элис, – она огладила юбку и подошла к софе, – иди же сюда, поговорим.

Ее доброта не облегчала мне задачу. Я подошла и села рядом.

– Я хочу, чтобы вы знали, как я ценю все, что вы для меня сделали, – у меня пересохло во рту, и слова застревали в горле. – Вы дали мне шанс, и я этого никогда не забуду. Такая возможность выпадает раз в жизни.

– Но? Сейчас ведь будет «но», верно? – сказала она, отставляя кофе.

Я кивнула, чувствуя, что голова моя трещит по швам.

– Я приняла предложение работы мистера Скавулло. Я буду его помощницей.

Хелен посмотрела на меня.

Я уже начала сжиматься в комок сожаления, но на ее накрашенных губах обозначилась улыбка.

– Это ведь то, чего ты действительно хочешь? Быть фотографом.

Я снова кивнула, чувствуя подступившие слезы.

– Я понимаю, сейчас ужасное время, чтобы уходить от вас. У меня такое чувство, что я вас бросаю, и мне так не по себе.

– Ну, это ты зря. Конечно, мне будет тебя не хватать, но ты должна заниматься тем, что лучше для тебя. Так просто будет правильно. К тому же, Фрэнк будет снимать множество обложек для меня, так что мы с тобой еще поработаем.

– Я хочу сказать вам, что не искала этой работы. Он сам ко мне обратился.

Ее улыбка расцвела.

– О, киса, я знаю. Кто, по-твоему, посоветовал ему тебя пригласить?

Эпилог

2012

Я перечитываю некролог и смотрю на часы. Уже позже, чем мне казалось, так что я по-быстрому натягиваю джинсы и футболку и иду в галерею. Выставка откроется ближе к вечеру, поэтому у меня будет время заглянуть домой, принять душ и привести себя в порядок. А пока нужно уладить кое-какие мелочи.

Галерея в получасе ходьбы от дома, на Салливана и Третьей. Наверно, следовало доехать на такси или метро, но мне нужно было проветрить голову. Я прохожу мимо парка Вашингтон-сквера, запруженного людьми: кто-то разлегся на траве, кто-то сидит на скамейках, читает или кормит голубей. Там же скейтбордисты и дети, кидающие фрисби. Чья-то собака плещется в фонтане. Легкий бриз ерошит мне волосы, ненадолго спасая от зноя.

С каждым шагом я пытаюсь осознать, что Хелен Гёрли Браун больше нет. Мне непросто свыкнуться с этой мыслью, ведь я стольким ей обязана. Если бы не Хелен, я бы не получила работу у Фрэнка Скавулло, чьей помощницей я была десять лет. Мы вместе сделали сотни обложек для «Космо», поэтому, уйдя в свободное плавание, я стала заниматься модной фотографией. В основном, я работала с другими журналами, «Мадмуазель» и «Гламур». Но мне этого было мало, и я стала снимать портреты – как правило, знаменитостей и музыкантов. Мои фотографии украсили несколько обложек «Роллинг Стоун» и музыкальных альбомов. Но рок-звезды оказались слишком утомительными для меня – выпивка и наркотики делают их ненадежными моделями. Поэтому через несколько лет я совсем оставила студийную съемку и занялась исключительно уличной фотографией. Все это время я нанимала множество помощников, и мне хочется думать, что я делала для них то же, что для меня сделали Хелен и Фрэнк – давала им стартовую площадку.

Когда я пришла в галерею на 24-й улице, меня обдал порыв холодного воздуха, и я поняла, какая же на улице парилка. Владелец, приятный молодой человек с бородкой, встречает меня в центре безупречно белой комнаты и целует в обе щеки. Он стопроцентный итальянец и напоминает мне Скавулло. Говорит, что ожидает хорошего оборота – на закрытый предварительный показ пожалуют семьдесят пять гостей.

Мы вдвоем идем по галерее, останавливаясь перед каждой фотографией – проверить свет, оформление, порядок. Уточняем стоимость и редактуру принтов, а потом ему кто-то звонит, и он извиняется и отходит, а я продолжаю рассматривать фото. Он немало потрудился, готовясь к этой выставке, и мне приятно видеть, что он включил «Горбатый мост в цвету» и мою любимую работу, промокшую куртку на стоячей вешалке, «После вечеринки».

Это не первая моя персональная выставка, но сейчас выставляются исключительно мои ранние работы: «Элис Уайсс, Портрет города, 1965–1975». Я слышу шаги за спиной и оборачиваюсь. Даже теперь, столько лет спустя, когда у нас уже внуки, сердце мое замирает при виде этих темных глаз в обрамлении морщинок.

– Я узнал насчет Хелен, – говорит Кристофер и кладет руки мне на плечи. – Ты в порядке?

Я киваю и прислоняюсь щекой к его руке.

Мы с Кристофером вместе уже почти сорок пять лет, так что, как видите, та наша встреча на пороге его студии оказалась вовсе не последней. Хотя могла бы. Он тогда еще находился во власти чар Дафны, что легко объяснимо, учитывая, что его бросила мать, и он не раз возвращал ветреную Дафну. Всю его жизнь до того, как он встретил меня, Кристофера влекло к женщинам, которые бросали его. Ему казалось, он заслуживал этого. Ведь если его бросила родная мать, он наверняка не достоин любви. Когда же мы с ним наконец стали парой, он наслаждался моей любовью и обожанием и ужасно боялся, что я тоже брошу его. И если я боялась любить, то Кристофер боялся принимать любовь. Кажется, все так очевидно, но нам понадобились месяцы, чтобы разобраться в этом.

Это Хелен советовала мне не оставлять надежду на наше с ним будущее. Она все время опекала меня, давала советы (хотя не всем из них я следовала) и салфетки, когда мне случалось расплакаться. Один раз я даже ушла от него. Я думала, что настоящая любовь не может быть такой сложной. К счастью, Кристофер тогда не отпустил меня. Он боролся – в основном, сам с собой – за меня. С тех пор мы вместе. Через три месяца после примирения мы поженились в Стэмфорде, во дворе у моих деда с бабушкой.

– Вижу, я прошел отбор, – говорит Кристофер, показывая на фотографию, где я запечатлела его на Кони-Айленде, летом шестьдесят пятого.

Я склоняю голову и улыбаюсь ему.

– Сожалею насчет Хелен, – говорит он, и прядь с проседью свисает ему на глаз. – Это конец целой эпохи.

Позже, после открытия, прошедшего как нельзя лучше, с тостами, и цветами, и журналистами, галерею заполняют новые люди, и официанты в смокингах обносят всех шампанским, красным вином и закусками. Меня окружают критики: Джонатан Джонс из «Гардиан», Элеанор Хартни из «Таймс» и Люси Липпард из «Виллидж Войс». Я не люблю быть в центре внимания. Мне всегда больше нравилось находиться по другую сторону объектива.

Душевный покой ко мне возвращается, когда я замечаю в другом конце галереи моих детей. При виде дочери и сына, которые сами уже стали родителями, я вспоминаю, как возилась с ними, когда они были маленькими, и таскала на съемки: в одной руке фотоаппарат, в другой – сумка с подгузниками. Они с пеленок видели меня в работе. Куда бы ни направлялась наша семья, одной рукой мы с Кристофером держали детей, а другой – фотоаппараты. Нам очень повезло, что мы никого не прибили нашей аппаратурой. Я, следуя маминому примеру, вела подробную хронику их взросления, а теперь делаю так же и с внуками.

Я обвожу пространство взглядом и вижу Элейн, вовремя вернувшуюся из Хэмптонса. Она и Кристофер разговаривают с Труди и Милтом, которые прилетели на мою выставку из Сент-Луиса. Они мне улыбаются и поднимают бокалы в мою честь.

Я мысленно отстраняюсь от всего этого и смотрю на стены галереи. И вижу на некоторых фотографиях – особенно самых ранних, с лета 1965 года – тот важнейший для меня период, когда я только приехала в Нью-Йорк. Я помню, каким новым все для меня было и как я стремилась уловить все подряд. В те первые месяцы я начала оттачивать свое видение и ценить особые моменты в повседневной жизни. Во многих отношениях я сама была словно фотография в темной комнате, на которой проявлялось не только мое творчество, но и вся моя реальность.

В дальнем конце галереи я вижу мужа и семью, которую он подарил мне, но на стенах – то, что сама подарила себе. Каждое утро я просыпаюсь и принимаюсь за любимую работу. Это моя привилегия, которую я никогда не принимала как должное. Будь Хелен сейчас здесь, я точно знаю, что бы она сказала: «О, киса, ты это сделала. Ты нашла свою любовь, свою таблетку счастья».

Я думаю о самых близких мне женщинах: Труди и Элейн, которые рядом со мной в этот вечер, а также о маме и, конечно, о Хелен, которые тоже со мной, но по-другому. Они всегда были залогом моей веры в себя, моей надежной опорой, позволявшей мне расти и раскрывать в себе все лучшее. И вот теперь столько людей видят душу той девушки из Янгстауна, штат Огайо, на стенах модной галереи в Челси. И только эти четверо женщин по-настоящему понимают, чего мне это стоило.

Авторское примечание и благодарности

Хотя Элис Уайсс – вымышленная героиня, я с ее помощью рассказала подлинную историю первых, насыщенных событиями дней Хелен Гёрли Браун в должности главного редактора журнала «Космополитен». Она действительно не имела ни малейшего опыта ни в издательской, ни в редакторской работе, и сразу после ее назначения из журнала уволились несколько редакторов и других сотрудников. Она также испытывала сильное давление со стороны управленцев «Хёрста», консерваторов старой закалки, старавшихся всеми силами не дать Хелен донести свое послание одиноким женщинам. Но Хелен очень скоро доказала свою правоту, и ежемесячный тираж журнала стал уверенно превышать миллион экземпляров. Под ее началом доход от журнальной рекламы возрос более чем в четыре раза и помог корпорации Хёрста стать тем, чем она является сегодня. Хелен Гёрли Браун дала новое лицо женскому журналу, что вызвало бесчисленные подражания, стремившиеся воспроизвести магию «Космо».

Все думали, что она будет издавать «Космо» вечно, однако «любимая таблетка» чуть не свела ее в могилу в шестьдесят пять лет. После того, как она двадцать лет принимала высокие дозы премарина, стремясь оставаться «в самом соку», ей диагностировали рак груди. Но она отбилась от этой заразы и вернулась к работе, которую уже не оставляла до конца своих дней.

Впрочем, времена менялись, и с каких-то пор послание Хелен перестало быть таким актуальным, как в 60-е и 70-е. Когда разразилась эпидемия СПИДа, Хелен стала бояться, что вся ее упорная работа по избавлению женщин от сексуальных комплексов и заморочек пойдет прахом. В ее представлении СПИД был болезнью гомосексуалов и не имел никакого отношения к ее девушкам, ведь они спали с натуралами. Публика была в шоке.

Прошло еще немного времени, и в 1991 году, когда ведущие феминистки возмущались непрошенным сексуальным вниманием на работе, Хелен заявила под запись, что женщины должны радоваться, получая внимание коллег мужского пола. Не нужно объяснять, почему ее мнение не встретило широкой поддержки.

После этого случая «Хёрсту» пришлось признать, что их «девушке в стиле Космо» уже семьдесят пятый год и она не находит общего языка с молодыми читательницами. Хелен и сама понимала это. Но все равно не могла взять и уволиться из «Космо». Так что «Хёрст» пошел на крайнюю меру и уволил Хелен после тридцати двух лет на посту главного редактора. В качестве утешения ее назначили редактором международных изданий, но она не питала иллюзий насчет своей дальнейшей роли в судьбе «Космополитена».

Теперь пару слов о Дэвиде Брауне, который был поистине ее величайшим поклонником и главным помощником. По счастливому стечению обстоятельств перед тем, как жениться на Хелен, он был редактором «Космополитена». Он знал этот бизнес вдоль и поперек и написал немало заголовков и аннотаций для Хелен. Но главное, чем известен Дэвид Браун, помимо того, что был мужем Хелен Гёрли Браун, это своей весьма успешной карьерой кинопродюсера – мы обязаны ему такими фильмами, как «Афера», «Челюсти», «Кокон», «Шофер мисс Дэйзи», «Несколько хороших парней», «Шоколад» и множеством других, включая, разумеется, и «Секс и одинокую девушку».

Поскольку «Лето на Парк-авеню» – это художественное произведение, пусть и основанное на исторических фактах, я бы хотела раскрыть свои творческие карты перед читателями. Знаменитая записка Хелен про сиськи действительно была слита в «Ежедневник женской моды», однако случилось это не в 1965-м году, а в 1969-м.

Фотосессия для «Джакса», в результате которой появилась провокационная июльская обложка, успела стать городской легендой. Никто точно не знает, кому пришла идея надеть топик на Ренату задом наперед, открыв ее внушительную грудь, но, так или иначе, никто до этого не помещал подобную фотографию в женский журнал, тем более на обложку. Что касается Франческо Скавулло, то он не связан с этой фотосессией, однако снимал обложки для «Космо» три последующих десятилетия.

«Хёрст» действительно планировал закрыть «Космополитен» и немало палок совал в колеса Хелен, в том числе рубил статьи и возражал против заголовка на обложке «Новая таблетка, повышающая сексуальную отзывчивость женщины», а также назначил ей ежемесячный бюджет (не поднимавшийся после Второй мировой) в тридцать тысяч долларов, тем не менее, отдельные сцены в романе являются плодом авторского воображения. Но имейте в виду, чулки Хелен действительно рвала только так и, да, салат она ела руками, причем в лучших ресторанах Нью-Йорка.

Хелен Гёрли Браун была само очарование. И настоящая закопёрщица. Если хотите узнать о ней больше, советую вам следующие книги: «Недостаточно хорошенькая: неожиданный триумф Хелен Гёрли Браун» Джерри Хирши, «Внутри Хелен: становление Хелен Гёрли Браун и восход современной свободной женщины» Брук Хаузер, «Плохим девушкам все можно: жизнь Хелен Гёрли Браун, главного редактора журнала „Космополитен“» Дженнифер Сканлон. И, конечно же, никто не расскажет вам лучше о Хелен Гёрли Браун, чем она сама в своей книге «Секс и одинокая девушка», опубликованной в 1962 году.

Я получила массу удовольствия в процессе написания этого романа, но у меня бы ничего не вышло без помощи и щедрой поддержки множества человек, начиная с Энди Гросса, познакомившего меня с Лоис Кэхолл, которая знала Хелен Гёрли Браун, вероятно, лучше, чем кто бы то ни было. Лоис пошла мне навстречу и просмотрела рукопись, благодаря чему мой портрет легендарной издательницы получился более живым.

Также хочу выразить благодарность Кевану Лайону, моему агенту, который превосходно заботится обо мне и моей карьере. Аманде Бергерон, моему редактору, обладающему безупречным чутьем и терпением святой. Эта книга стала нашей первой совместной работой, и от начала до конца я была в восторге. Также хочу поблагодарить весь коллектив Беркли из «Пингвин Рэндом Хауз», особенно Клэр Зион, Крэйга Берка, Жан-Мари Хадсон, Фариду Буллерт, Дженнифер Монро, Даниеллу Кейр, Рианну Пробст, Эмму Рэ и всех бойцов невидимого фронта, включая Стефана Мурхеда и, конечно, моего близкого друга, Брайана Уилсона.

Особая благодарность Андрэ Пескинд Катц, Лорен Бланк Марголин и Коллин Оукли, которые первыми прочитали мою рукопись, вселили в меня надежду на успех и высказали бесценные замечания.

Спасибо моим проверенным друзьям-коллегам по писательскому ремеслу: Карен Эбботт, Таше Александер, Робину Аллену, Джули Андерсон, Стэйси Бэллис, Скотту Гудвиллу, Кейру Граффу, Эндрю Гранту, Максуэллу Грэгори, Саре Груэн, Стефани Хохшилд, Джулии Клейборн Джонсон, Бренде Клем, Памеле Клингер-Хорн, Лизе Котин, Минди Мэйлман, Келли О’Коннор Макнис, Джилл Нейлхауз Майнер, Эми Сью Натан, Марианне Ни, Стефани Нельсон, Энн-Мэри Нивс, Мэри О’Мэлли, Хавьеру Рамирезу и Сьюзи Такакс.

И наконец, выражаю благодарность и любовь моей удивительной семье: Дэбби Розен, Пэм Розен, Джерри Розен, Андрэ Розен, Джои Перилман, Дэвон Розен и, конечно же, моему единственному и несравненному Джону Далу. Как ни крути, вам я обязана всем!

Об авторе

Charles Osgood Photography

Рене РОЗЕН – автор исторических романов-бестселлеров «Лето на Парк-авеню», «Блюз города ветров», «Кукольное личико», «Девушка в белом воротничке» и других. Ее произведения всегда базируются на тщательных исторических исследованиях, которые она проводит самостоятельно.

Рене – уроженка штата Огайо и выпускница Американского университета в Вашингтоне. Училась писательскому мастерству у таких уважаемых романистов, как Майкл Каннингем, Сьюзан Мино и Кэрол Эншоу.

Живет в Чикаго.

Примечания

1

Примерно 45 кг. (Здесь и далее примеч. пер).

2

«Оксидол» – чистящее средство.

3

Уильям Клод Филдз (1880–1946) – знаменитый американский комик.

4

Теневой партнер – компаньон или вкладчик, имеющий финансовый интерес, но не принимающий активного участия в делах компании.

5

Винтер-Гарден – театр в Нью-Йорке

6

Мешуге (мешиге) – сумасшедший (идиш). – Примеч. ред.

7

Шива – недельный траурный период после погребения в иудаизме, ритуал для ближайших родственников. Во время ритуала скорбящие избавлены от любых работ, дел и бытовых задач.