Александр Руж

Дерни смерть за саван

Пролог

Все начиналось как банальный, пусть и со вкусом обставленный, адюльтер.

Стояла ночь, безлунная и беззвездная. Затянутое тучами небо набрякло и кое-где прохудилось – на землю сочился мелкий противный дождь. В блеклых огоньках редких масляных фонарей поблескивали листья деревьев, шлифованные плиты дорожек, обрамленные кирпичом клумбы, скульптуры античных персонажей, утопающие в зарослях густого парка.

Из-за статуи Аполлона вышел человек в широком плаще с капюшоном. На шее плащ был стянут сапфировой застежкой. Низко надвинутый капюшон скрывал лицо, оставляя его в густой тени. Впрочем, о присутствии человека в парке никто не догадывался, так что и видеть его было некому.

Сам же он долго разглядывал длинное здание, выступающее из-за ветвей. Здание не выглядело слишком высоким – всего два этажа. Лишь в центральной части был надстроен третий уровень с фронтоном, украшенным изображением щита Фердинанда VI. Над портиком виднелся балкон с каменным парапетом. По углам дворца, выстроенного из красного и белого камня, возвышались две башенки, увенчанные куполами.

Человек в плаще с драгоценной застежкой знал, что скромный внешний облик здания обманчив. Внутри размещалось около двух тысяч комнат, в них легко было заблудиться, не имея точной карты. У ночного созерцателя такая карта имелась. Кроме того, он бывал в этом здании уже много раз, и, что важнее всего, рассчитывал на помощь прелестной проводницы.

Он всмотрелся в балкон над портиком. Сердце трепетало в ожидании условного сигнала. Есть! Когда мимо фасада прошел часовой с факелом в руке, отблеск пламени выхватил из мрака привязанную к балкону бежевую ленту. Это означало: все в порядке, путь свободен. Человек в плаще заметно повеселел и направился к левому крылу здания. Обогнул его и оказался позади дворца, там, где зелень парка подступала к стенам почти вплотную.

В двух шагах от таинственного господина, спрятавшегося за тумбой выключенного на ночь фонтана, прошествовал еще один стражник в мундире королевской гвардии. В руках он держал алебарду – дань многовековой традиции. Однако на плече у него висело оружие куда более современное и действенное – немецкое нарезное ружье со скользящим затвором.

Человек в плаще замер. С юных лет он имел непосредственное отношение к армии, даже служил военным министром в одном временном правительстве, поэтому достоинства и недостатки различных типов вооружения были ему хорошо ведомы. Под такое ружье, каким располагал часовой, подставиться рискнул бы разве что законченный глупец.

Но вот гвардеец отдалился на безопасное расстояние. Небольшая высота дворцовых сооружений с лихвой компенсировалась их протяженностью. Человек в плаще быстро прикинул: чтобы дойти до угла и повернуть назад, охраннику потребуется никак не меньше трех минут. Этого было более чем довольно для задуманного таинственным господином маневра.

Досчитав для верности до десяти, он рванулся из-за тумбы, мигом пересек освещенное фонарем пространство и очутился у каменной кладки, в которой над самой землей обнаружилась маленькая дверка, – один из запасных выходов, оборудованных на случай пожара. Обычно дверка запиралась изнутри на прочные замки, за этим неусыпно следили служители дворца. Но сейчас замки почему-то оказались не заперты, а петли смазаны чьей-то заботливой рукой.

Еще миг – и человек в плаще оказался внутри дворца. Осторожной, но уверенной походкой он поднялся по винтовой лесенке на второй этаж и попал в объятия той, которая и устроила его проникновение в охраняемую резиденцию.

– Франсиско! – прошептала она счастливо. – Наконец-то! Я уж думала, вы не придете…

Посетитель, чье полное имя звучало как Франсиско Серрано-и-Домингес, снял мокрый от дождя плащ и предстал во всем своем великолепии. Это был бравый мужчина лет тридцати пяти – сорока, с английскими усами и залысиной на лбу, которая не старила его, а лишь добавляла солидности.

Любовнице кабальеро Франсиско не исполнилось еще и восемнадцати, но выглядела она на все тридцать: крупная, дородная, с не по годам развитой грудью и – увы – наметившимся вторым подбородком. Ее манеры недвусмысленно указывали на то, что она привыкла повелевать и видеть, что ей подчиняются.

– Идемте же! – Она схватила гостя за руку, обнаружив недюжинную для женщины силу, и повлекла его темными коридорами в глубь дворца.

Они миновали пять или шесть залов, в том числе тот, где стоял трон в стиле Людовика XVI. Стены здесь были выстланы алыми бархатными тканями, а потолок расписан помпейскими фресками. Попадались также залы с мавританскими, неаполитанскими и китайскими интерьерами. Пышногрудая молодка не задержалась ни в одном из них. Она шла быстро, а славный сеньор, имевший, между прочим, чин генерала, следовал за ней, как на привязи.

Наконец, едва не столкнувшись с внутренней стражей, совершавшей ночной обход дворца, они добрались до маленькой комнатки, где стояла двуспальная кровать с балдахином. Комнатку украшали гобелены с фривольными сюжетами, а в углу ютилась гипсовая статуэтка, изображающая нагого Амура. На прикроватном столике горела тонкая рифленая свеча.

– Это спальня Луизы, моей сестры, – пояснила любодейка. – С тех пор как Луиза с мужем… этим негодником, который метит на испанский престол… переехала в Севилью, сюда никто не заходит.

– А прислуга?

– Уборка бывает раз в неделю. Но не сегодня. Так что нам никто не помешает.

– А ваш супруг?

– Он в Мадриде, приедет только завтра после обеда… Да что же вы такой робкий! – Она в нетерпении топнула каблучком. – Я изнемогаю от страсти, а вы рассуждаете!

Тут уж генерал, отбросив всяческие сомнения, обнял прелестницу так, что она заверещала от восхищения, а после принялся освобождать ее тело от многочисленных предметов одежды, свойственных ранней викторианской моде. На пол полетели газовая накидка, легкое домашнее платье из муслина, нижняя юбка, украшенная воланами и вышивкой, кофточка-безрукавка с круглым вырезом…

– Скорее, Франсиско, скорее! – изнывала сладострастница. – Я вся горю!

Генерал вспомнил, что и сам упакован в несколько слоев разнообразной материи. Оставив полураздетую красотку, он сорвал с себя шейный платок, выпростался из двубортной куртки с отложным воротником, стянул с плеч шелковый жилет, содрал манишку, отстегнул подтяжки.

– Черт бы вас побрал, Франсиско! Что вы так долго копаетесь?

– Одну минуту, моя Исабель, я уже почти готов!

Генерал потянул книзу брюки, но, взглянув на раскрасневшееся лицо конкубины, решил сначала вызволить ее из тугого корсета. Он как раз возился с многочисленными крючочками у нее на спине, когда распахнулась дверь и в спальне явился тощий господин с вытянутым лошадиным лицом, на котором застыло яростное и вместе с тем уныло-обреченное выражение.

– Та-ак, – протянул он, созерцая даму в кокетливых панталончиках и ее кавалера со спущенными до колен штанами. – Какой пассаж!

– Кхм! – кашлянул сконфуженный генерал и поддернул брюки.

Дама если и была смущена, то не подала виду.

– Сударь, – обратилась она к вошедшему, – что вы изволите делать во дворце? Вы же сказали, что ревизия градостроительного комитета задержит вас в столице до завтрашнего дня?

– Это была маленькая хитрость, сударыня, – ответил тощий, еле сдерживая кипящее в нем бешенство. – Я давно подозревал вас в порочных связях, – полный презрения кивок в сторону генерала, – и вот выдалась возможность проверить эти подозрения.

– Монсеньор, – подал голос генерал, – вышло некоторое недоразумение, и я почитаю своим долгом разъяснить вашей светлости…

– А я почитаю своим долгом смыть вашей кровью свой позор! – вскричал тощий и выхватил из-под полы лондонского сюртука пистолет настолько архаичного вида, что в руке современного денди он смотрелся по меньшей мере забавно.

Зная вспыльчивый характер мужа, дама не сомневалась, что сейчас грянет выстрел. Она схватила с кровати подушку и метнула ее в стрелка. Раздался гром, подушку разорвало в клочья, по спальне полетел пух, как будто осыпался разом десяток тополей. Военная выучка позволила генералу уклониться от пули.

Тощий люто шмякнул пистолет о гобелен с изображением соития Зевса и Данаи. Выдвинул из ножен шпагу. Безоружный генерал тоскливо оглядывался в поисках спасения. И только та, которую он называл Исабель, не теряла самообладания. Она подошла к супругу, сильной рукой вырвала у него шпагу и переломила ее об колено.

– Что вы себе позволяете? – задохнулся он от негодования.

Из коридора долетел оглушительный топот, и в спальню ворвались два гвардейца с изготовленными для стрельбы немецкими ружьями.

– Ну вот, – проронил тощий на минорной ноте, – теперь и челядь осведомлена…

– Ваше величество, – гаркнул один из гвардейцев, выкатив глаза на царственную гризетку в полуразвязанном корсете, – здесь кто-то стрелял, и мы подумали…

– Кто вам велел думать? – Она дрыгнула ногой, и войлочная туфля, сорвавшись со ступни, полетела в гвардейцев. – Убирайтесь вон!

Пунцовые от стыда, гвардейцы ретировались. Пух из растерзанной подушки медленно оседал на паркет.

– Что будем делать, сударыня? – спросил тощий, немного успокоясь.

И получил ответ:

– Я королева, мне все равно.

– В таком случае поступайте, как будет угодно вашему королевскому величеству. А я удаляюсь в Эль-Пардо.

Он стряхнул с себя прилипшие пушинки и, хрястнув дверью, покинул спальню. Легкомысленная монархиня и ее любовник вновь остались наедине.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – засуетился генерал и потянулся к скомканной жилетке.

Королева ударила его по руке.

– Вот еще! Я не виновата, что мне навязали в мужья слизняка, неспособного удовлетворить женщину.

– Но теперь он знает о наших свиданиях…

– Пусть знает! Это и к лучшему: больше не надо скрываться… Идите же ко мне, мой рыцарь!

Королева совлекла с пышного, как сдобная булка, тела опостылевший корсет, разорвала льняную сорочку и, не стесняемая более ничем, по-кошачьи прыгнула на своего любовника.

Они слились в страстном обжигающем поцелуе.

Глава первая

Чертовщина в Аранжуэце

На дорогах Кастилии. – Городок с неприличным названием. – Сестры похожие и непохожие. – Каменные быки и козлиная кожа. – Принц на паровой телеге. – Письмо-загадка. – Уединенный домик. – Максимов славит технический прогресс. – История о корабле-призраке. – Трагедия на мосту через Тахо. – Ночь, полная кошмаров. – Вероника сеет панику. – Мертвая голова. – Соседи Кончиты. – Бородач на кауром коне. – Выстрел из французского карабина. – Поиски вокруг дома. – На прицеле.

Февральским днем – таким лучистым и теплым, какие в это время года бывают лишь на просторах Новой Кастилии, – по мосту через реку Тахо катилась рессорная двуколка. В ней, помимо кучера – немногословного арагонца с банданой на голове, – находились трое пассажиров: уроженка Испании, а ныне подданная Российской империи Анита Моррьентес, ее супруг, отставной военный инженер Алексей Максимов, и их служанка – девица из тверских крестьянок по имени Вероника.

Анита и Алекс, не обремененные никакими служебными обязанностями, уже третий год путешествовали по Европе. Средств, получаемых с имений, которые перешли Максимову по наследству от родителей, хватало на то, чтобы ощущать себя в достаточной степени свободными. Путь лежал через германские земли во Францию, а затем по крутой дуге вниз – в Швейцарию и Австро-Венгрию. Наконец, пресытившись впечатлениями и приключениями, среди коих выдалось немало опасных, они решили вернуться домой. Однако в румынской Констанце Анита получила письмо от своей сестры, которая просила ее срочно приехать. Тон письма был таков, что Анита не раздумывала ни секунды.

Супруги покинули побережье Черного моря в первых числах ноября. Пассажирский пароход «Альдебаран», шлепая гребными колесами, доставил их в Константинополь, где довольно долго пришлось ждать судна, с которым можно было бы выйти в Средиземноморье. Лишь к концу декабря удалось попасть в греческий порт Пиреус, но и там вышла задержка. Зимнее Эгейское море бушевало, и все корабли недели две стояли на приколе, пережидая непогоду. После Нового года Максимов уговорил шкипера одного из пакетботов подбросить их хотя бы до Италии. Но в дороге пакетбот дал течь и по этой причине завернул в Ираклион, где его поставили в док для починки. Таким образом, к подошве Апеннинского сапога Анита и Алекс причалили уже на православное Крещение, а там еще ждали оказии, чтобы достичь испанских берегов.

В конце концов в начале февраля они ступили на каталонскую землю в гавани Барселоны и тут же наняли экипаж, чтобы попасть в самое сердце Кастилии – городок Аранхуэс, отстоящий всего на сорок с небольшим верст к югу от Мадрида. Максимов называл городок Аранжуэцем, согласно принятым тогда правилам русской транскрипции. Аните первое время не нравилось такое вопиющее искажение, отдававшее португализмом, но она, прожившая более десяти лет под мощным влиянием русской культуры, не могла не согласиться, что на языке Пушкина оригинальное название городка звучит слегка неприлично. Поэтому вскоре притерпелась к жужжаще-цокающему варианту и сама стала употреблять его в речи.

Итак, двуколка с четой Максимовых въезжала в Аранжуэц. Деревянный настил моста прогромыхал под колесами, самая крупная водная артерия Пиренейского полуострова осталась позади, и перед путниками открылся вид на величественный королевский дворец, загородную резиденцию испанских монархов, окруженную обширным парком. Это монументальное творение, задуманное как достойный ответ французскому Версалю, поражало своим размахом и барочной вычурностью.

Но Анита не испытывала желания любоваться живописной постройкой. Сидя на жесткой скамье, на которую заботливая Вероника положила для удобства шелковую подушечку, она погрузилась в раздумья о сестре и о внезапном призыве в родные края, так давно покинутые и наполовину позабытые.

Они с Кончитой родились в один день. Однако природа, наделив девочек разительно схожей внешностью, позаботилась о том, чтобы характеры их существенно отличались. Анита с раннего детства была бесстрашной и любознательной, всюду совала свой нос, старалась докопаться до сути явлений, а Кончита слыла ленивой созерцательницей, глядевшей на мир не через призму критического ученого разума, а скорее через магический кристалл волхва. Суеверная, воспринимавшая с трепетом любые небылицы, она больше всего на свете обожала сидеть у камелька и слушать мамины сказки об оживших каменных быках Гисандо, роковой девушке Кармен и блаженном острове Антилия, будто бы затерянном в Атлантическом океане. Так как мама была родом из Астурии, она особенно любила тамошние легенды и могла часами повествовать о русалке-обольстительнице Ксане, которая расчесывает свои каштановые кудри гребнем, сделанным из лунного света, или о густобородом Нубейро, который носит козлиную кожу, катается на облаке и посылает с неба бури и ненастья.

Кончита слушала байки с разинутым ртом. Именно такой – простодушной и инфантильной – Анита запомнила ее, когда в возрасте семнадцати лет уехала учиться в Саламанку. Учеба, к сожалению, длилась недолго. По всей Испании полыхала гражданская война между сторонниками малолетней королевы Изабеллы и другого претендента на престол – ее родного дяди инфанта Дона Карлоса. Кровопролитие разрасталось, охватило всю страну, карлисты то стояли у стен Мадрида, грозя вот-вот захватить власть, то терпели поражения и вновь собирались с силами для следующего удара. Свистопляска продолжалась шесть лет. Анита не выдержала беспрестанного грома выстрелов и запаха крови и весной 1839 года, едва достигнув девятнадцати лет, покинула отчизну, переселившись сначала во Францию, а затем и в Россию. Родители к тому времени скончались, Кончита осталась хозяйкой родового поместья в Галисии. Анита накануне бегства из страны приехала к сестре и предложила отправиться в эмиграцию вдвоем. Она не представляла, как Кончита – этот большой ребенок – будет жить одна, да еще в такой тревожной обстановке.

И что же? К удивлению Аниты, сестра объявила ей, что никуда не поедет, потому что выходит замуж. Такого поворота никак нельзя было ожидать, тем не менее все произошло, словно в сказке. Кончита встретила своего принца – и прибыл он не на белом коне, а на самоходном паровом тарантасе, окутанном влажными клубами и пыхтящем, подобно стаду запыхавшихся носорогов. Хорхе (так звали наездника), строго говоря, принцем не являлся, он служил по инженерной части и занимался прокладкой железных дорог. Мотался туда-сюда по стране, изучал рельефы местности и набрасывал планы проведения рельсовых путей.

Он покорил впечатлительную Кончиту с первого взгляда. Да и она, нежная, застенчивая, с распахнутыми глазами, чем-то зацепила его. Они наспех поженились, и Хорхе увез свою возлюбленную в Аранжуэц, где как раз начиналось строительство железнодорожной линии для сообщения городка со столицей. Там он, получавший от правительства неплохую зарплату, выстроил просторный дом, где молодые и поселились, дабы жить в любви и согласии.

С тех пор Анита ни разу не видела сестру. Связующей нитью между ними служила переписка, редкая и нерегулярная. Письма Кончиты, переполненные многословной чепухой, содержали мало конкретики. Анита знала только, что Хорхе по-прежнему занят на строительстве чугунки, и оно совсем скоро подойдет к концу. А потом его, по всей видимости, перебросят на какой-нибудь другой участок. Потомством пара так и не обзавелась – на семейную жизнь у Хорхе катастрофически не хватало времени, а Кончита и не рвалась становиться матерью, она понятия не имела, как ухаживать за детьми.

Последнее письмо, то самое, что пришло в Констанцу, оказалось самым коротким и наиболее бестолковым. Кончита умоляла о помощи, писала, что надеяться ей не на кого, кроме Аниты, заклинала приехать как можно скорее. Но – ничего определенного. Вот и терзалась Анита всю дорогу, все три месяца, гадая, что же такое случилось с великовозрастной малышкой. И еще думала о том, как различно сложились их судьбы. Единственное пересечение состояло в том, что мужья у обеих – инженеры. На этом все. Зря говорят, что близнецы идут по жизни одной и той же тропой…

В Испании, несмотря на то что гражданская война завершилась подписанием мирного договора, и сейчас было неспокойно. Три года назад поднял новый мятеж сторонник Дона Карлоса генерал Кабрера. Несколько месяцев он сеял смуту в Каталонии, но был разбит и, тяжело раненный, скрылся за границей. И хотя, по словам кучера-арагонца, в стране стояло относительное затишье, напряженность прямо-таки витала в воздухе. Была она неоднородной, и ее концентрация зависела от определенной точки на географической карте. Когда отъехали от Барселоны, этого котла с вечно кипящим варевом людского недовольства, сделалось поспокойнее. Но в считаных часах езды от Мадрида Анита вновь ощутила тревогу. Хотя, может быть, ее так волновала предстоящая встреча с Кончитой?

Аранжуэц Анита посетила впервые. Он оказался совсем маленьким, меньше иных русских деревень. Миновав Тахо, двуколка уже через четверть часа подкатила к нужному дому. Он стоял одиноко, как скит отшельника, а позади возвышался покатый холм. Анита сверилась с адресом, написанным на конверте письма Кончиты. Все верно, вот он – пункт назначения.

Максимов расплатился с кучером, сошел с повозки, помог Веронике спустить на землю багаж. Кучер, не попрощавшись, стегнул лошадей и уехал. Новоприбывшие остались стоять перед входом в обнесенный ажурной изгородью зеленый дворик.

Анита толкнула вихлявшуюся на ветру калитку, прошла по выложенной гравием дорожке. Максимов следовал по пятам, шествие замыкала Вероника, тащившая дощатые, обшитые кожей чемоданы.

Анита с интересом оглядела дворик. Газончик, клумбочки, низенькие деревца – все выглядело кукольным, и во всем чувствовалась детская натура Кончиты. Поди, и по сей день в игрушки играет, а ведь по возрасту и статусу – считай, матрона.

Максимов, в свою очередь, разглядывал дом. Он рассчитывал увидеть нечто высокохудожественное, исполненное в старинном архитектурном стиле и перенасыщенное декоративными финтифлюшками. Но вместо этого увидел сугубо практичное строение из дерева, стали и стекла, где напрочь отсутствовали бесполезные излишества. Параллелепипед с крытой железом двускатной крышей, горизонтальные сосновые жалюзи на квадратных окнах, жало громоотвода, поблескивающие водосточные трубы без единой вмятины. Во всем – рациональность и идеальная геометрия. Как человек, обладающий математическим складом ума, Максимов оценил увиденное по достоинству:

– А этот Хорхе не лаптем щи хлебает. Обустроил все по высшему разряду!

Возле входной двери не наблюдалось ни молотка, ни колокольчика, чтобы подать хозяевам сигнал о прибытии гостей. Зато торчала изогнутая медная рукоятка. Анита взялась за нее, покрутила, и за дверью звонко забарабанил по металлической пластине специальный боек.

– Механический звонок! – восхитился Максимов. – Что-то похожее мы видели в Берлине, помнишь? Давно хотел смастерить такой у нас в петербургской квартире.

Из дома никто не отозвался. Анита крутанула рукоятку еще раз – с тем же успехом. Подождав, она толкнула дверь, и та отворилась.

– Да здесь не заперто! – Максимов шагнул в прихожую, еще раз оглянулся на дверь – А замок-то американский… Надежная конструкция.

– Толку с нее, раз не позаботились запереть, – хмыкнула Анита. – Как это похоже на мою сестренку! Она всегда была рассеянной.

В прихожей сияли водородные светильники, пахло чем-то горелым. Анита пошла на запах и попала в кухню, где на конфорке над вырывающимися из узких отверстий язычками голубоватого пламени фырчала и плевалась во все стороны турка с кофе.

– Английская газовая плита системы Шарпа, – констатировал Максимов. – Их начали выпускать лет двадцать тому назад, но до нас они дойдут еще не скоро.

– Алекс, как ее выключить? Сейчас тут все зальет этой бурдой…

Максимов перекрыл вентиль на трубке, которая соединяла плиту с бочкообразным сосудом, стоящим в углу. Голубые язычки под туркой погасли.

– Чудная кухня, – проговорила Вероника, озираясь.

Чемоданы она бросила в прихожей и проследовала за господами. Здесь ей многое было в диковину.

– Экий сундучище! – Так она охарактеризовала возвышавшийся напротив плиты шкаф, весь опутанный шлангами, внутри которого что-то булькало.

Максимов открыл дверцу шкафа, снабженную каучуковыми уплотнителями, и увидел решетчатые полочки, на которых лежали продукты: ломтики сыра манчего, изрядный шмат традиционного испанского хамона, бадейка с зелеными оливками. Из шкафа ощутимо потянуло холодом.

– Холодильная машина? – удивилась Анита. – Я такой никогда не видела.

– Я тоже. – Максимов присел на корточки, изучая систему шлангов. – Но читал о ней. В прошлом году один врач из Флориды получил патент на механический рефрижератор… Ага! Вот как она действует. Видишь баллон? В нем сжатый эфир. Он при расширении дает охлаждающий эффект. Внутри рефрижератора есть змеевик, от него холод распространяется по всему шкафу… оригинально! По крайней мере, это лучше, чем наши русские ледники и айс-боксы, которые придумал Мур.

Вероника повела носом.

– Еще откуда-то паленым тянет. Никак из комнаты?

Пошли туда. В просторной гостиной, заставленной книжными стеллажами, увидели стол, похожий на верстак, а на нем – разложенную для глажки блузку, придавленную тяжелым спиртовым утюгом. Из-под утюга валил дым, блузка горела, по ней с треском разбегались черные полосы.

– Вот разиня! – воскликнула Анита. – Где же она?

Максимов сдернул утюг с материи, обжегся, уронил массивную болванку на пол. Откинулась латунная крышечка, и наружу потек полыхающий спирт.

– А, черт… Вероника, тащи воду!

Вероника заметалась по гостиной, воду не нашла, выбежала в прихожую. Сунулась в первую попавшуюся дверь, там оказалась уборная. Вероника миг-другой тупо таращилась на чугунную посудину, над которой нависал бачок с рукоятью для неведомых целей, после чего выскочила вон.

Анита смахнула со стола тлеющую блузку, принялась затаптывать огонь ногами. Максимову надоело ждать, он сбегал на кухню и приволок оттуда что-то наподобие бидона, в который вмещалось ведра три. Опрокинул эту емкость на раскаленный утюг. Вместе с водой на пол посыпалась посуда – чашки, тарелки, соусница. Осколки глазурованного фарфора разлетелись по углам.

– Что ты делаешь! – вскричала Анита.

Максимов поставил емкость на пол, с недоумением оглядел ее.

– Откуда я знал, что там не только вода! С чего вдруг твоей сестрице вздумалось складывать в этот ушат грязную утварь?

Бидон оказался хитрым. Внутри виднелось что-то типа центрифуги, приводившейся в движение посредством рычага.

– Устройство для мытья посуды! – догадался Максимов. – Его запатентовал американец Гоутон. Ну да, вот и насадка для поршневого насоса, чтобы подавать чистую воду. Сиди себе, крути ручку да на педаль нажимай… Знаешь, я все больше уважаю этого Хорхе. Радикально облегчил своей жене хлопоты по хозяйству.

– О тебе такого не скажешь, – проворчала Анита. – У нас дома все по старинке, как будто не в девятнадцатом веке живем.

– Тебе ли жаловаться? – огрызнулся он. – У нас, слава богу, прислуга есть.

Залитый огонь потух, но в гостиной висело черное смрадное облако. Анита поскорее распахнула оконную раму, чтобы впустить свежий воздух.

– Давай откроем все окна. Надо проветрить.

– А техника на что? – отозвался Максимов. – Этот дом – средоточие новаторства, – он показал на висящую под потолком штуковину с шестью растопыренными лопастями. – Это ветрогон. Я знавал инженера Саблукова, который установил похожий механизм на Чагирском руднике. Не знал, что это и для домашних условий подходит… О, да тут еще и паровой привод! Запустить?

– Не надо, – поспешно отказалась Анита. – Мне от этого новаторства уже не по себе.

Они обошли все комнаты и везде открыли окна. По дому загуляли резвые сквозняки, чад начал потихоньку выветриваться.

Максимов не переставал восхищаться.

– Фантастика какая-то! Барометр-анероид, мясорубка Дреза, электрические часы с питанием от вольтова столба… Твой зять подхватил все самое передовое, довел до ума и воплотил на практике. Снимаю шляпу!

Анита не разделяла восторгов мужа. Ее волновало отсутствие Кончиты. Они обошли все помещения, звали, еще раз воспользовались дверным звонком – бесполезно. Меж тем обстоятельства указывали на то, что хозяйка только что, аккурат перед их приходом, была на месте. Поставила на плиту кофе, затеяла глажку… И что? Если выскочила на минутку по какому-либо неотложному делу, то давно бы должна вернуться. Они провели в ее апартаментах более часа – никто не показывался. Ни Кончита, ни Хорхе.

– Где они? – вопрошала себя Анита – Исчезли? Испарились?

Максимов затруднился подобрать происходящему какое-либо вразумительное толкование. Тогда Анита припомнила читанные в прессе заметки о кораблях-призраках.

– В прошлом году писали про парусник «Сиберд». Он шел на полном ходу, пока не наткнулся на мелководье. Когда люди с берега поднялись на борт, на корабле никого не оказалось. В камбузе кипел кофе, в салоне были расставлены тарелки, ни одной вещи не пропало… а экипажа нет!

– Нелли, – мягко упрекнул ее Максимов. – Ты же никогда не верила в мистику. Еще «Летучего голландца» сюда пристегни.

– При чем здесь «Летучий голландец»? Я просто указываю тебе на сходства. И здесь, и там люди пропали, хотя вовсе не собирались этого делать. Теперь я уверена, что Конни не ради забавы выдернула меня с другого конца Европы. Тут что-то неладно, Алекс.

Максимов не стал спорить и спросил, каковы дальнейшие планы. Самое разумное было – пройтись по соседям, разузнать, чем и как жили в последнее время Кончита и Хорхе. Но уже сгустились сумерки, и прогулка по незнакомому городу, где творилось нечто необъяснимое, могла стать небезопасной. Решили отложить до утра.

Аните не очень хотелось оставаться в этом доме, но куда деваться? К тому же все еще теплилась надежда на то, что Кончита и Хорхе вернутся.

Поужинали найденными в рефрижераторе сыром и хамоном, причем ужин прошел в напряженном молчании. Анита без охоты двигала челюстями, прислушиваясь к каждому шороху.

Ее дорожное платье, равно как пиджак и брюки Алекса, прокоптились во время тушения пожара, поэтому сразу после ужина Вероника устроила постирушку. Максимов указал ей на еще один мудреный агрегат, смонтированный в чулане и представляющий собой вместительную кадь с цинковым барабаном внутри. К барабану крепилось вертикальное колесо.

– Это для чего же такая махина? – не поняла Вероника.

– Для стирки белья. – Максимов толкнул колесо, в кадке зачавкало. – Смотри: барабан крутится. В него кладется одежда и стирается автоматически. Принцип действия примерно тот же, что и в посудомоечном аппарате, что стоит на кухне. А между этими валиками надо пропустить ткань после стирки, и она прекрасно отожмется. Попробуй!

В ответ на это Вероника выказала себя безнадежной ретроградкой и наотрез отказалась испытывать самоновейшее изобретение. Налила в корыто горячей воды и принялась жамкать пропахшую гарью одежду руками.

Анита тем временем перебирала в доме вещи – все, какие попадались. Чаяла найти ключ к сегодняшней загадке. Ключа не нашла, зато испытала умиление, отыскав в завалах чертежей, явно принадлежавших Хорхе, свои детские рисунки и совместный семейный портрет, сделанный одним нищим живописцем за горсть монет четверть века тому назад. Вот отец и мать, еще молодые, улыбающиеся, вот старший брат, унесенный оспой в отроческом возрасте, а вот и они – две сестры в одинаковых платьицах. Хрупкие ангелочки с пухленькими губками и завитушками на головах. Сколько времени утекло с той поры… Кончита вывезла все это пожелтевшее добро из родительского имения и оставила у себя.

На глаза Аниты навернулись непрошеные слезы, она смахнула их рукой, стала ворошить бумаги дальше. Попалась пачка писем, перевязанных розовой ленточкой. Анита пролистнула их, узнала почерк. Это были ее собственные эпистолы, которые она отправляла Кончите из своего добровольного изгнания. Три с лишним десятка писем, сложенных в аккуратную стопочку, рассортированных по датам. Похоже, Кончита не потеряла ни одного. Аните стало совестно. Затянутая в водоворот новой жизни в другой стране, она очень редко вспоминала о сестре, а та, получается, все это время тосковала по ней, даже невзирая на счастливый брак. Звала в гости, ждала… Анита все собиралась, а приехала вот только сейчас. Не слишком ли поздно?

Сами собой нахлынули воспоминания о детстве. Близняшки-сестры были неразлейвода, вместе придумывали проказы, доводившие взрослых до белого каления, но вместе же веселили всех, играя в домашних спектаклях. О, эти любительские постановки на полуосвещенной вечерним солнцем террасе! Дурачились, устраивали кунштюки с переодеванием, вводили всех в заблуждение своим невероятным сходством и получали в награду аплодисменты благодарных зрителей – родных и знакомых, – заглушаемые криками «Браво!», причем громче всех кричал дедушка Санчо, девяностолетний старик, служивший некогда в труппе бродячих комедиантов…

А это что? Анита взяла в руки пластинку с дагерротипом. С бледной поверхности на нее глядел Хорхе – молодцеватый, с подкрученными усами, в лихо заломленной шапочке с козырьком. Анита видела его всего раза два, но запомнила хорошо. Дагерротип, по-видимому, был сделан не слишком давно, на щеках Хорхе появились морщинки, которых прежде не было, но выглядел он свежо и привлекательно. Еще бы бедняжке Кончите не влюбиться в такого кабальеро!

Анита перевернула пластинку, и в глаза бросилась надпись, сделанная рукою Кончиты: «Для чего пережила тебя любовь моя, милый? Буду помнить о тебе вечно, и несчастное сердце никогда не успокоится».

Анита нахмурила брови. Что это значит? Хорхе умер? Когда? И почему Кончита ничего об этом не написала?

Анита разворошила оставшиеся бумаги. Среди них оказалась вырезка из местной газеты, где говорилось о несчастном случае, произошедшем в Аранжуэце в августе прошлого года. Сеньор Хорхе Рамирес, главный специалист по железнодорожному транспорту, переезжал на своей паровой телеге через Тахо. Подгнившие доски моста не выдержали, экипаж провалился сквозь них и ухнул в воду. Произошел взрыв котла, обломки машины разбросало в радиусе пятнадцати футов, а от самого инженера остались лишь окровавленные клочки кожаной куртки. Весь город скорбит о талантливом земляке и соболезнует безутешной вдове сеньора Рамиреса.

Вот оно что! Кончита овдовела. Анита вообразила себе, какое непомерное горе свалилось на сестру после известия о гибели Хорхе. Теперь понятна ее настойчивая просьба приехать и помочь. Речь, конечно же, о помощи моральной, об утешении и поддержке. И все же остается необъяснимым, почему Кончита не написала обо всем прямо, ограничилась более чем туманными намеками на какую-то опасность.

В голове у Аниты все окончательно спуталось. Она решила не делать поспешных выводов, проверить информацию и только потом принимать решения. Сгребла бумаги в кучу, водворила на место.

Вошел Алекс и предложил ложиться спать. Дорога была утомительной, вечер – беспокойным, а завтра хорошо бы встать пораньше. Анита согласилась. О своих открытиях, сделанных в архиве Кончиты, она не сказала ничего, сочла за благо повременить.

Одна из угловых комнат была отведена под гостевую спальню (в отличие от хозяйской, там скопилось внушительное количество пыли), ее и избрали местом ночлега. Широкая кровать, как и многие другие предметы в доме, таила в себе секрет – регулировалась высота ее ножек и угол наклона подголовника. Максимов выставил все параметры согласно желаниям Аниты. Сон на таком ложе обещал стать комфортным.

Заснуть, однако, не удалось. Сперва Анита нервно ворочалась с боку на бок, строя самые ужасные предположения относительно участи любимой сестры, а затем, около полуночи, послышался странный звук. Окна все еще оставались раскрытыми, и нельзя было с точностью определить, откуда он шел: с улицы или из недр дома. Не то поскуливание, не то подвывание – жалобное и вместе с тем зловещее.

Анита приподнялась на локте.

– Алекс… спишь?

Он не спал, тоже прислушивался к звукам. Встал, зажег миниатюрную водородную горелку, укрепленную вместо ночника над изголовьем кровати, прошелся по спальне. Звуки не стихали, даже стали громче, а к скулежу прибавилось еще и повизгивание.

– Нет ли в здешних краях живности, которая так голосит по ночам?

Анита пожала плечами.

– Не знаю, я никогда не жила под Мадридом. Но это не животное… Слушай!

Перекрывая ее слова, раздался демонический хохот, который, без сомнения, принадлежал человеческому существу… вот только живому или явившемуся из потустороннего мира?

Максимов вынул из ящика прикроватной тумбочки револьвер, который сам туда положил перед тем, как улечься. Раньше он доверял исключительно револьверам марки Colt Paterson, но пришел к выводу, что оружие техасских ковбоев устарело, и купил в Италии только что выпущенный прусскими мастерами шестизарядный «Дрейзе» с игольчатым ударником и регулируемой мушкой. Этот-то элегантный удлиненный ствол и охранял теперь покой Максимова и его ближних.

Хохот нарастал, в него вплелись лязг, скрежет… словом, звуки слились в какофонию. Максимов подошел к окну, высунул наружу руку с револьвером, гаркнул во все горло:

– Эй, кто там балует?

На улице царила тьма, густая, непроницаемая.

– Почему фонари во дворе не горят? Ведь они есть!

– Потому что ты забыл их зажечь, – подсказала Анита, зябко кутаясь в одеяло.

– Тогда пойду и зажгу! Надеюсь, запасов газа у сеньора Хорхе хватит, чтобы освещение горело до утра.

– Не ходи! – Анита соскочила с постели. – Лучше закрой окно и запри на задвижку.

Максимов послушался – затворил наглухо раму и опустил жалюзи. Звуки стали тише, но были все еще слышны.

Хлопнула дверь – в спальню влетела перепуганная Вероника.

– Там это… плитка сама… и пятна на стенках!

– Какие пятна? Ты о чем?

Выяснилось, что служанка, намаявшись со стиркой, пошла на кухню попить водички, да и прикорнула там на табурете, привалившись плечом к туше рефрижератора. Сквозь сон ей что-то померещилось, она вздрогнула, открыла глаза и узрела синее дьявольское пламя, плясавшее над газовой конфоркой. Кто запалил – неведомо. Хуже того, заходил ходуном рефрижератор – так, что в его утробе запрыгала на полке плошка с оливками. А в довесок ко всему на стене супротив окна возникла желтая блямба, которая заколыхалась, подобно медузе. Этого Вероника выдержать не смогла и опрометью бросилась в опочивальню господ.

– Вот бестолочь! – крякнул Максимов. – Все-то тебе ерундовина мнится…

– А вот и не ерундовина! – запротестовала Вероника. – Своими глазами видела, вот вам крест!

И размашисто задвигала перед собою правой рукой, будто гимнастику делала или отгоняла надоедливых комаров.

Анита накинула на плечи шифоновый пеньюар.

– Алекс, сходим проверим. Что, если правда?..

Алекс насупился.

– Если тебе так хочется…

Он снял со стены переносной фонарь на спирту, зажег его и, держа в другой руке револьвер, прошествовал на кухню. Анита и Вероника теснились в арьергарде.

На кухне в самом деле горел газ и трясся рефрижератор. Максимов повернул вентиль, конфорка погасла. Окинул взором путаницу шлангов, идущих от холодильного шкафа, задержался на манометре.

– Кто-то увеличил подачу эфира. Могло и змеевик разнести!

Он быстро отрегулировал механизм и напустился на Веронику:

– Растяпа! Сама небось пока дрыхла, что-нибудь задела!

– Да не задевала я, Лексей Петрович… вот вам крест! – И опять замахала рукой.

– Я ей верю, Алекс, – поддержала горничную Анита. – В этом доме творится что-то странное.

Как бы в подтверждение ее слов, гогот и вой на улице усилились, а на стене напротив окна, забранного, как и все другие окна, деревянными жалюзи, расплылось бесформенное пятно цвета молодого одуванчика. Вероника вскрикнула и вытянула дрожащий палец.

– Вот оно! Видите? Я же говорила…

Желтая клякса ширилась, покуда не расползлась на полстены. Анита и Максимов завороженно следили за ней. Внезапно на одуванчиковом фоне само собой написалось черными рваными буквами слово Muerte.

– Смерть, – прошептала Анита.

Слово растаяло, и на его месте нарисовалась человеческая голова. Одна, без тела. Круглое лицо с загнутыми кверху усиками стало гримасничать, строя мины одна другой жутче. От такого представления Аниту взяла оторопь, но она все же сохранила достаточно самообладания, чтобы признать в бестелесном призраке покойного мужа Кончиты.

– Это Хорхе!

– Какого лешего? – взревел Максимов. – Где он прячется?

– Нигде. Он умер… – И Анита в двух словах, не отрывая глаз от паясничающей физиономии на стене, поведала о том, что вычитала в газете.

Вероника закрыла глаза руками и завыла, вторя тому, кто издавал похожие звуки на улице. А с головы Хорхе вдруг начала лохмотьями сползать кожа и сползала до тех пор, пока не обнажился череп. Он оскалил зубы, сверкнул красными бликами, вспыхнувшими в черноте пустых глазниц, и растворился. Вслед за тем медленно погасло желтое пятно. Жуткие звуки стихли, только продолжала тянуть свою пронзительную ноту Вероника. Анита отвесила ей несильную затрещину, и служанка заткнулась.

– Все, – объявила Анита. – Спектакль окончен, зрители могут расходиться.

– Да уж… – Максимов обалдело потер лоб рукоятью револьвера. – Что это было?

– Завтра узнаем.

Вероника ни в какую не желала уединяться, поэтому ее взяли с собой, в гостевую спальню, и уложили на полу, на соломенном тюфяке. Впрочем, о принадлежностях для сна можно было не беспокоиться, ибо до рассвета никто из троих не сомкнул глаз. Максимов лежал с засунутой под подушку рукой, из которой не выпускал револьвера. Анита как будто закаменела и скороговоркой твердила про себя: «Нечистой силы не бывает, нечистой силы не бывает… Все это – розыгрыш, и завтра мы обязательно узнаем, кто над нами подшутил».

Едва позднее зимнее солнце показалось над горизонтом, все встали с таким облегчением, точно восход избавил их от тяжкой физической работы. Анита отказалась от завтрака и сразу же засобиралась на улицу – пройтись по соседям, как и намечала с вечера. Выстиранное Вероникой платье еще не просохло, одежда в чемоданах помялась и требовала проглаживания, а терять время не хотелось. Поэтому Анита поступила проще – надела то, что висело в гардеробе Кончиты.

С утра дул прохладный ветер, поэтому она выбрала из скромной коллекции сестриных костюмов теплую кофту с оборкой-баской, напоминавшую русскую кацавейку, и надела ее поверх нижней рубашки. Прибавила мягко облегавшую стан и расклешенную книзу юбку, закрытые туфли на низком каблуке. Яркий финальный штрих – вколотый в прическу высокий гребень, именуемый в Испании пейнетой. Анита посмотрелась в зеркало и не без удовлетворения отметила, что выглядит как самая что ни на есть коренная жительница Пиренеев. В таком виде она могла ходить по улицам любого испанского города, не рискуя привлечь внимание зевак.

Максимов вызвался сопровождать ее, но она ответила отказом. Сказала ему, что днем, среди людей, на оживленных улицах, опасаться нечего, тем более что ее в Аранжуэце никто не знает и, стало быть, ни у кого нет причины желать ей зла. Алекс не очень-то и настаивал. Он усиленно размышлял о чем-то своем и все зыркал по сторонам. Анита пришла к заключению, что он намерен вырвать у заколдованного дома все его тайны. Ну и пускай вырывает. Анита отправилась в одиночку еще и потому, что хотела без помех подумать над всем тем, чему стала свидетельницей после приезда.

Дом Хорхе, как уже говорилось, размещался на отшибе, у подножия живописного холма, откуда должен был хорошо просматриваться королевский дворец. Знать, дорожило правительство Изабеллы Второй своим железнодорожным специалистом, раз отвело ему этот участок и позволило выстроить высокотехнологичный особнячок. В строительство, несомненно, вложены немалые деньги, что позволяет судить о размере заработной платы покойного супруга Кончиты. А и то – ее величество Изабелла, по слухам, поддерживает все прогрессивные начинания. Вон и водопровод в Мадриде при ней протянули, и Академию наук основали. Если верить афишам, попадавшимся Аните на глаза, когда вчера ехали через город, то и первую в стране стальную магистраль откроют нынешней весной. Дело уже почти завершено, гибель Хорхе не может ничему помешать.

Анита обошла холм и направила стопы к ближайшему домику, окруженному палисадником. Скверно то, что от усадьбы Хорхе до соседей не докричишься – расстояние не позволит. И уж конечно, никто не слыхал сегодняшнего ночного концерта. А жаль.

В домике с палисадником Анита побеседовала с почтенной дуэньей, после чего навестила еще три семейства, живших по той же улочке. Она не юлила – честно поясняла, что прибыла издалека погостить у своей сестры, но не застала ее дома и теперь хочет установить, куда та запропастилась. Не скрыла и сведения, вычитанные в газетной заметке. А что тут скрывать? Городок еще и сейчас помнил прошлогоднюю трагедию. Аните подтвердили: да, Хорхе нет в живых… а ведь он столько сделал для Аранжуэца… какая непоправимая потеря! Благодаря спроектированной им железнодорожной ветке в город потекли деньги, необходимые для прокладки путей и возведения станционных объектов, а сотни мужчин получили работу. Говорят, станцию хотят назвать его именем, и это справедливо. Королева обещала лично приехать на открытие, хотя в Аранжуэце ее видят крайне редко, поскольку она предпочитает коротать досуг в другой загородной резиденции – дворце Ла-Гранха в Сан-Ильдефонсо.

Что касается Кончиты, то сведений о ней набралось негусто. Соседи сетовали, что она и так-то была нелюдима, а после смерти мужа совершенно замкнулась в себе. Выбиралась раз в неделю на церковную службу и еще раз – в поход по продуктовым лавкам. Ни с кем не общалась, ходила поникшая, иссушенная своей бедой. Вроде как собиралась податься в монахини. Где она теперь? Да кто ж ее знает… Пожилая дуэнья осторожно, чтобы не задеть родственные чувства, намекнула Аните, что у Кончиты, кажется, не все в порядке с психическим здоровьем. Старушка слышала однажды, как та шла по тропинке мимо холма и разговаривала сама с собой: поминала каких-то духов, ухмыляющиеся черепа, трубные голоса… в общем, несла откровенную чушь. Была у вдовы прислуга – рябая кухарка да мастеровой, некогда помогавший Хорхе возиться с железками. Перед Рождеством оба сбежали из города, след их простыл. Отчего сбежали? Явно не от хорошей жизни.

В глубь городка Анита не пошла. Возвращалась, охваченная самыми дурными предчувствиями. Как же плохо было Кончите одной тоскливыми зимними вечерами слоняться из угла в угол – и ни единой души поблизости! Если повредилась рассудком, то что ей стоило бросить разом, по сиюминутному наитию, начатые повседневные дела, выйти из дома и удалиться невесть куда. Может, и сейчас бредет где-то, не разбирая дороги, а когда иссякнут силы, упадет и больше не поднимется…

Безрадостные помыслы прервал гуркот лошадиных копыт. Анита уже подходила к холму, и тут ее нагнал всадник на горячем кауром коне – приземистый, заросший бородой чуть ли не до нижних век, с гривой лохматых волос. Бандитское обличье дополнялось облачением, какое обычно носили махос – авантюристы из низших слоев общества: короткий пиджак фасона «фигаро», плотно облегающие цветастые штаны и ботинки с пряжками. За широким кушаком у бородача торчала наваха, а на левом плече болтался французский карабин.

– Наконец-то! – просипел он. – Вы изрядно надоели мне, сеньора. Я желаю решить вопрос с вами немедленно.

Речь волосатого отдавала театральщиной, что как нельзя лучше гармонировало с его опереточной наружностью.

– Но я вас не знаю, – пролепетала Анита.

– Зато я знаю вас! И вы уже давно стоите у меня поперек дороги. Биготе – слюнтяй, распустил сопли… Не надо было его слушать. Я привык действовать по-другому!

Прежде чем Анита успела поинтересоваться, кто такой Биготе, бородач сорвал с плеча карабин и с расстояния пяти футов выстрелил ей в грудь.

* * *

Анита ушла в город, а оставшиеся в доме приступили каждый к своему занятию. Вероника после ночных происшествий категорически отказалась притрагиваться к переполнявшим дом техническим новинкам. Когда потребовалось вымыть тарелки, она украдкой сплюнула в сторону посудного аппарата и принялась за дело по старинке – с лоханью и тряпочкой. В кухне ей подвернулся брусок превосходного марсельского мыла, но и его она остереглась брать в руки. А когда покончила с мытьем, взялась за глажку стираной одежды. Максимов предложил раскочегарить утюг, с помощью которого процесс пошел бы быстрее. Вероника отшатнулась от утюга, как от ядовитой гадюки. Углей, чтобы насыпать на сковороду, не оказалось, да и зажигать газовую плиту она бы не стала ни за какие коврижки. Поэтому выудила из угла чемодана допотопный рубель, который возила с собою скорее как талисман, нежели как практическое приспособление, и стала орудовать им, подобно древнерусским бабам, понятия не имевшим о благах цивилизации.

Максимов махнул рукой на ее причуды и углубился в исследование кухонного помещения, где несколькими часами ранее имела место небывалая чертовщина. Действовал хладнокровно, как закоренелый материалист, стремящийся в любом, даже самом невероятном явлении открыть земную природу. Исследовав окно и стену, в которую оно было встроено, он довольно потер ладони. Вышел из дома, обошел его кругом и минут десять сосредоточенно ползал на коленках по газону, где посреди стеблей жухлой травы отпечатались три неглубокие вмятины. Тщательному осмотру подверглась наружная поверхность стен. После этого на губах Максимова заиграла широкая улыбка – он все для себя установил и готов был поделиться своим открытием с окружающими.

Насвистывая что-то озорное, он направился ко входу в дом. Стукнула калитка, Максимов обернулся. Во двор, мелко ступая, вошла Анита. Она вела себя необычно: вжатая в плечи голова, бегающий взгляд затравленного зверька. На ней было то же одеяние, в котором она ушла утром, только отсутствовал гребень и кофта имела несколько иной оттенок, будто выцвела на солнце. Но куда более странно смотрелся стиснутый в ее руке громоздкий турецкий пистоль с кремневым замком. Такого диковинного оружия Максимов у нее никогда не видел.

– Нелли! – Он двинулся ей навстречу, предвкушая, какой фурор произведет, когда поведает о только что сделанных находках и умозаключениях.

Но супруга мало того что отпрыгнула назад, точно увидела перед собой смертельного врага, так еще и пистоль свой нелепый на него наставила. Рот ее плотно сжался, в очах сверкнула безумная решимость. Максимов остановился.

– Нелли, ты что? Это же я!

Он протянул к ней руки, а она вместо того, чтобы кинуться в его объятия, как делала обыкновенно, прищурила левый глаз, приподняла дуло пистоля так, чтобы оно смотрело точно в лоб обожаемому мужу, и с силой надавила на спусковой крючок.

Глава вторая

С того света

Последнее предупреждение. – Мужской разговор. – Идальго из Наварры. – Анита сдерживает порыв. – Как две капли воды. – Семейная реликвия. – За бокалом риохи. – Печальная история Хорхе и его супруги. – Несостоявшаяся монашка. – Неизвестный в сомбреро. – Несколько слов на дешевой бумаге. – Кельтская пещера. – Рискованный поход. – Познавательная информация о хранении черепов в кедровом масле. – Интересные свойства флюорита. – Кое-что становится понятным. – Падение в бездну.

Грохот, произведенный карабином бородатого разбойника, оглушил Аниту. Все звуки как будто отрезало, она решила, что наступила смерть, что было бы вполне логично вследствие выстрела, сделанного в упор. Пошатнулась, собралась упасть, ибо мертвым стоять на ногах не положено, однако поймала себя на мысли, что не испытывает боли в том месте, куда следовало бы угодить пуле. Пошарила на груди. Крови нет, кофта и рубашка целы.

– Считай, что это последнее предупреждение, – донесся до нее прорвавший завесу тишины голос патлатого. – Если сегодня же ты не уберешься отсюда, следующий заряд будет боевым.

Едва он произнес эту тираду, как последовал еще один выстрел – теперь он грянул позади Аниты. Она съежилась, как сделал бы всякий смертный, очутившийся меж двух огней. Но через миг из-за ее спины раздался выкрик:

– Эй, ты! Оставь ее в покое!

Язык был испанский, с легким баскским акцентом. Анита хотела обернуться, но этого не понадобилось. В поле ее зрения выехал на тонконогом жеребце бравый молодец, облаченный в белые брюки и белую полотняную сорочку с блестящими серебряными пуговицами. Ухарь! – и февральская прохлада ему нипочем… На фоне снежной белизны ярким пятном выделялось красное кашне. Вооружение молодца состояло из висящего на поясе кинжала в кожаном чехле и револьвера нестандартной конструкции – с горизонтальным диском на месте барабана. Тыльную сторону руки, сжимавшей оружие, украшала pintados – татуировка хризантемы.

– Ты кто такой? – окрысился бородач.

– А ты кто такой? – в тон ему ответил смельчак.

Анита, видя, что у нее появился заступник, почувствовала себя увереннее. Она ожидала, что сейчас между бородачом и лихим красно-белым кавалеристом завяжется перепалка (возможно, не только словесная), но бородач, что-то прикинув в уме, круто развернул своего коня, гикнул, поднял тучу пыли и скрылся из глаз.

Красно-белый повел себя как настоящий идальго – не стал стрелять и улюлюкать вслед струсившему противнику, а подъехал к Аните и в учтивом поклоне свесился со своего жеребца.

– Вы целы, сеньора? – осведомился он. – Этот висельник не причинил вам вреда?

– Не успел, – ответила Анита. – Могу я узнать ваше имя?

– Дон Рамон Мигель Ольмос к вашим услугам. Если не секрет, что он от вас хотел?

– Сама не знаю.

– Не думал, что в окрестностях дворца испанских монархов можно встретить таких типов… Позвольте вас проводить?

– Я живу недалеко, – замялась Анита. – Но если вы настаиваете…

Он без лишних уговоров взял ее за руку, поднял, как перышко, над землей и усадил на круп жеребца перед собой. Зажатая между жарким телом незнакомого мужчины и не менее жаркой шеей лошади, Анита испытывала неловкость, но еще меньше ей хотелось снова встретиться с лохматым гайдамаком.

Дон Рамон Мигель Ольмос пустил жеребца мелкой рысью и за те несколько минут, что длилась поездка, сообщил Аните основные сведения о своей персоне. Он из Наварры, отпрыск разорившегося дворянского рода. Получил в наследство от отца коня и немного денег и, по примеру д´Артаньяна, отправился искать счастья в столице. Помыкался там с месяц, никому не пригодился, и далее ветер удачи понес его на юг, в сторону Малаги, откуда открывались маршруты как в Америку, так и в Африку с их романтической атмосферой и малоизведанными богатствами. Аранжуэц лежал на его пути, он завернул сюда, чтобы отдохнуть и запастись провизией.

– Ваше появление оказалось весьма своевременным, – признала Анита. – Я вам очень благодарна.

– Не нужно благодарностей, сеньора! – воскликнул Ольмос, который был младше своей спутницы минимум лет на восемь и обладал всею пылкостью влюбчивого юноши. – Это я должен быть признателен небесам за то, что они надоумили меня заехать в Аранхуэс.

Стоп, приструнила себя Анита. Полюбезничали, и будет. Играть сердцем первого попавшегося мальчика в ее планы не входило. И так забот полон рот.

Она попросила дона Рамона остановить жеребца, проскользнула под мускулистым предплечьем своего кавалера и спрыгнула на землю.

– Куда вы? – растерялся он. – Я вас обидел?

В изысканных выражениях она объяснила ему, что является замужней дамой и при всем почтении, которого заслуживает благородный рыцарь, ей бы не хотелось компрометировать себя, находясь непозволительно долго в его компании.

Ее провожатый моментально скис.

– У вас есть муж? Хотя чему я удивляюсь… Но это ровным счетом ничего не значит!

Упрямый! И совсем еще мальчишка… «Дон Рамон»! Молоко на губах не обсохло, за душой ни полушки, а туда же – метит в особы высокого полета.

– Да, у меня есть муж, – Анита подпустила в голос суровости. – Я ценю то, что вы сегодня для меня сделали, но если вам не угодно искать ссоры, извольте уважать мое мнение.

Произнеся это, она повернулась и с гордо вскинутой головой пошла прочь.

– Тогда прощайте! – услышала сзади восклицание, в котором звучала почти детская обида. – Мы больше не увидимся.

Заключительная фраза была заглушена топотом копыт. Анита не оглянулась и не сбавила шага. В ней зрела убежденность, что это не последняя ее встреча с доном Рамоном Мигелем Ольмосом.

Случай с коварным лиходеем и доблестным спасителем вверг ее в некоторое смятение. Причем думы вертелись большей частью вокруг лиходея. Откуда он ее знает? И отчего с такой настойчивостью велит убираться из Аранжуэца? Ведь она здесь меньше суток и никому не успела перейти дорогу.

Есть, правда, еще одно объяснение, и оно видится куда более вероятным.

Анита готовилась поточнее сформулировать пришедшую на ум идею, как вдруг ее глазам предстала прямо-таки сцена из приключенческого романа. Во дворе дома, спиной к ней, стояла особа женского пола и целилась из древнего, покрытого тусклой бронзой пистолета в ошалевшего Алекса. Пистолет дернулся, но выстрела не последовало. Анита пинком распахнула калитку и налетела на незнакомку, словно орлица, защищающая свое гнездо.

От сильного толчка несостоявшаяся убийца качнулась и кулем упала на дорожку, зарывшись носом в гравий. Выпавший пистолет отлетел к ногам Максимова. Анита в воинственном порыве насела на нее, схватила за волосы. Женщина взвизгнула, и в этом вопле Аните послышалось что-то знакомое. Она мигом вскочила и перевернула противницу лицом вверх.

– Кончита?!

– Анни?!

Аните почудилось, что она смотрится в зеркало, только у отражения была поцарапана щека, а на верхней губе алела вытекающая из разбитого носа кровь.

– Господи, я тебя поранила… Прости! – Анита ласково взяла лицо сестры в ладони, поцеловала ее в лоб. – Зачем ты стреляла в Алекса?

– В Алекса? – Кончита всхлипнула и перевела подернутый дымкой взгляд на Максимова. – Это твой муж?

– Ах да, вы же никогда не виделись…

Максимов уже сообразил, что к чему.

– Меня зовут Алексей Петрович. Нелли много рассказывала о вас.

– Алексей Петрович… Алекс… – бормотала ошеломленная Кончита. – Хорошо, что я вас не убила! Я думала, вы залезли в мой дом, чтобы ограбить… Или еще хуже: вас послал Сатана…

– Конни, что ты городишь? – спросила Анита, насупясь. – Какой Сатана? И где ты пропадала всю ночь? Мы приехали вчера, а тебя нет.

Кончита, не отвечая, уткнулась лицом в ее плечо и горчайше разрыдалась. Анита помогла сестре подняться, стояла, обнимая ее и поглаживая по макушке, не знала, как утешить и, что важнее, как добиться от нее внятных ответов на назревшие вопросы.

Максимов подобрал с дорожки пистоль, осмотрел полку с порохом, кремень.

– Мне повезло. Мишель когда-то писал, что азиатские курки крайне ненадежны, все время осекаются.

Мишелем он называл своего приятеля Лермонтова, с которым служил в начале сороковых годов в Тенгинском пехотном полку на Кавказе.

– Это пистолет нашего деда, – пояснила Анита. – Хранится в семье как реликвия. Полвека назад дед ездил с ним в Мексику на поиски золота.

Кончитой овладел истерический припадок – она сотрясалась от плача, хлюпала носом и не могла вымолвить ни слова.

– Пошли в дом, – предложил Максимов. – Твоей сестрице срочно требуется глоток риохи… или чего покрепче.

Полчаса спустя они втроем сидели в гостиной за низким столиком, пили вино и разговаривали. Максимов нескоро свыкся с тем, что перед ним рука об руку с женой сидит точный ее репликат.

– У вас даже одежда почти одинаковая, – заметил он.

– Вкусы у нас всегда были разные, – ответила Анита. – Но в гардеробе у Конни я не нашла того, что мне нравится.

– Извини, – проговорила Кончита сквозь уже подсыхающие слезы. – Я не смогла как следует подготовиться к твоему приезду.

Успокоившись, она обрела способность говорить вразумительно. Первым делом рассказала о драме полугодовой давности. По ее словам, гибель Хорхе выглядела подозрительно.

– Он всю жизнь разрывался между мной и работой. Я видела его так редко, так редко! – сетовала она, прихлебывая рубиновую жидкость из бокала. – Особенно в последнее время. Он говорил, что чем ближе срок сдачи этой треклятой железной дороги, тем больше у него работы. Пропадал целыми днями, а то и ночами… Приходил уставший, задумчивый, сразу ложился спать. А потом… это было где-то в середине лета… заявил, что надо отсюда уезжать.

– Уезжать? – изумилась Анита.

– Он ничего не объяснял. Твердил только, что мне надо переехать в другое место – например, в Мадрид. У него хватит денег, чтобы купить там хороший дом.

– А сам он планировал остаться здесь?

– Да. Сказал, что до окончания строительства его никто не отпустит, но потом он присоединится ко мне.

– И ты согласилась?

– Я сказала, что не оставлю его одного. Я же чувствовала, что у него какие-то неприятности.

– Связанные с работой? – уточнил Максимов.

– Мне показалось, не только с работой… Короче говоря, я осталась. Мне жалко было покидать этот дом, я так к нему привыкла! А теперь он наводит на меня жуть…

Далее Кончита поведала о том, как потрясла ее внезапная гибель Хорхе. У нее нет ни малейших сомнений в том, что это был не несчастный случай.

– Он всегда был осторожен, и технику держал в исправности. С ним не могло ничего случиться… разве что все было кем-то подстроено.

– По-твоему, его убили?

– Да… Но в полиции мне не поверили, сказали, что нет никаких оснований для расследования. Я ничего не сумела им доказать.

А затем начался ад. К Кончите стали приходить разные темные личности, уговаривали продать дом. Она уперлась, деньги ее не прельщали. Твердость характера вообще была фамильной чертой Моррьентесов, обладала ею и Кончита – за обликом плаксы с богатым воображением и слабыми нервами скрывалось редкое упрямство.

Она воспротивилась продаже дома, и тогда на нее обрушились кошмары. В уютных комнатах, где она провела столько покойных и счастливых дней, как будто поселились бесы. Сами собой включались приборы, оставшиеся в наследство от Хорхе, ночами кто-то завывал и дико хохотал, а вчера, когда Кончита, оторвавшись на минутку от глажки белья, поставила на плиту турку с кофе, на стене кухни нарисовалась мертвая голова Хорхе. Этого Кончита вынести не смогла, схватила фамильный пистолет, который с недавних пор лежал у нее под рукой, и, выпалив в белый свет как в копейку, опрометью кинулась вон из дома. Она нашла приют в монастыре сакраменток, в двух милях от города. Там переночевала, переговорила с аббатисой и приняла решение остаться в обители навсегда. Но прежде надо было еще раз вернуться в злополучный дом, чтобы забрать необходимые личные вещи и документы.

– Это дух Хорхе явился сюда! – закончила она свое повествование. – Когда Хорхе умер, я дала обет, что постригусь в монахини. Как мне жить одной? Но время шло, а я все не решалась. Вот он и спустился с небес, чтобы поторопить меня.

– Конни, – Анита взяла ее за руку, – ты же взрослый человек. У нас даже Вероника в такое не верит…

По части мракобесия Вероника слыла крупной специалисткой – знала великое множество народных легенд и верила в них безоговорочно.

Максимов дождался своего звездного часа и с авторитетным видом вступил в дискуссию:

– Нелли права: мистика ни при чем. Вас… а вчера и нас… просто дурачили.

– Как ты это выяснил? – заинтересовалась Анита.

– Нет ничего проще. В стенах просверлено несколько отверстий, диаметром в полдюйма, не больше. Снаружи они заткнуты заглушками, а изнутри замаскированы стенными панелями, поэтому обнаружить их нелегко. Но я знал, что они есть. А на газоне с восточной стороны дома остались следы от трехногой подставки.

– Что же на ней стояло?

– Вариация волшебного фонаря. Камера-обскура с мощной линзой, позволяющая через сравнительно маленькую дырку в стене проецировать нарисованную человеческую голову и другие изображения. Согласен, впечатляюще… Недаром иезуиты использовали волшебные фонари для религиозной пропаганды – показывали обывателям мерзости ада. Источником света служит свеча или масляная лампа, усиленная рефлектором.

– Но волшебный фонарь дает неподвижную картинку, а лицо на стене шевелилось, – высказала сомнение Анита.

Максимов самодовольно парировал:

– Сразу видно, что ты не читаешь научных журналов. Ты что-нибудь слышала об опытах Плато и Штампфера? Они изобрели стробоскоп, который позволяет ряд последовательных рисунков превратить в движущееся изображение. Если стробоскоп соединить с волшебным фонарем, то вполне можно устроить балаган, подобный тому, который мы видели сегодня ночью.

– Я в этом ничего не понимаю, – жалобно промолвила Кончита.

– Тебе и не нужно, – успокоила Анита. – Я верю выводам Алекса. Я и сама что-то такое предполагала, но мне не хватило технических познаний. Теперь все встало на свои места. Кто-то дурачится над тобой, только и всего.

– Если это и дурачество, то очень злое, – заметил Максимов. – У него должна быть определенная цель.

– Я знаю, – Кончита уронила в бокал слезу, – меня хотят свести с ума. После его смерти мне достались и его сбережения, и этот дом… Я хочу все завещать монастырю, но, видно, есть кто-то, кого это не устраивает.

– А кому все перейдет, если, не дай бог, тебя не станет? – полюбопытствовала Анита.

– Я никогда над этим не задумывалась. По идее, тебе… У меня нет других близких родственников.

– А у Хорхе?

– Он не знакомил меня с родней, говорил, что рассорился с родителями, которые хотели сделать из него цирюльника, уехал в Мадрид получать образование и перестал поддерживать связь с семьей.

– И все же нельзя исключать козней с их стороны. Проведали, что Хорхе больше нет, позарились на его имущество и деньги и решили сжить тебя со света.

– Сомнительный способ они выбрали, – произнес Максимов со скепсисом.

Анита видела все недостатки этой теории, но другую, более убедительную, которая уже оформилась в ее воображении, озвучивать не стала. Следовало многое обдумать, достроить детали.

Кончиту насилу уговорили не возвращаться в обитель. Анита упирала на то, что не видела сестру более десяти лет, им есть о чем поговорить, насмотреться друг на друга. К тому же теперь Кончита будет находиться под охраной, и родные люди, в случае чего, защитят ее лучше, чем горстка набожных сакраменток.

– Уйти в монастырь всегда успеешь, – огласила Анита финальный довод. – Ты молодая, красивая… Жизнь еще подарит тебе счастье!

Последнее утверждение Кончита отвергла напрочь, она уже отнесла себя к категории самых несчастных людей на земле, и будущее представлялось ей совершенно беспросветным. Тем не менее согласилась остаться. Она постелила себе в той спальне, где еще в прошлом году делила брачное ложе с любимым Хорхе. Там в углу стоял его письменный стол с чернильным прибором, арифмометром «Кольмар», логарифмической линейкой и пачкой копировальной бумаги. Кончита, свято храня память о муже, не трогала ничего.

Готовясь ко сну, она сама расстелила постель. Анита спросила, отчего сестра не набрала новых слуг после бегства прежних. Кончита сказала, что к ней никто не хочет наниматься, а хитроумные приспособления, которыми Хорхе насытил их семейный быт, прекрасно позволяют вести домашнее хозяйство без помощи вороватых и плутоватых слуг. Анита сочла, что это резонно, уточнила лишь, имелись ли у кого-либо из посторонних ключи от входной двери. Кончита отвечала отрицательно.

Они еще часа полтора сидели в хозяйских покоях, говорили, свободно перескакивая с темы на тему. Вспоминали прошлое, возвращались к настоящему. Анита как бы невзначай поинтересовалась, не было ли среди потенциальных покупателей дома бородатого человека в одежде махо. Кончита такого не вспомнила, зато рассказала об одной эксцентричной дамочке – в туфлях на высоченном каблуке, непозволительно короткой юбке и вызывающе декольтированном синем платье, с копной огненно-рыжих волос. Дамочка приходила в числе прочих претендентов на дом, предлагала в качестве уплаты дорогущие алмазные серьги, причем говорила на ломаном испанском, вставляя немецкие словечки. Кончита еле от нее отвязалась.

Анита ушла в спальню к Алексу, когда перевалило за полночь. Максимов храпел, посапывала и Вероника на своем тюфяке. Анита проверила, крепко ли заперты оконные рамы (после вчерашнего она опасалась оставлять на ночь окна открытыми), уронила голову на подушку, и треволнения последних суток тотчас сморили ее.

Пробудилась под утро, словно от того, что кто-то ткнул ее кулаком в ребра. Возможно, это спросонья сделал Алекс, но не тычок, а чувство тревоги заставило ее подняться и тихонько выйти в коридор. Она пошла проверить, в порядке ли Кончита, и застала последнюю стоящей возле окна, жалюзи на котором были раздвинуты. Сестра вглядывалась во мрак, еще не тронутый рассветными лучами.

Услышав скрип отворяемой двери, Кончита испуганно повернула голову.

– Не бойся, это я, – молвила Анита полушепотом. – Ты почему не спишь?

– Там… – Кончита показала рукой за окно. – Там кто-то есть.

Запасов светильного газа в доме оказалось немного, и, не будучи уверенным, что их удастся пополнить в ближайшее время, Максимов зажег на ночь лишь те фонари, что стояли перед входом. С этой стороны двор был погружен в непроглядную темень. Анита глянула в направлении, указанном Кончитой, но не разобрала ничего.

– Ты кого-то видела?

– Да. Я лежала, пробовала заснуть, не получалось… А потом услышала такой вот звук: тук, тук… – Она два раза стукнула ногтем по стеклу. – Встала, подошла к окну, а за ним – человек в сером. Знаешь, длинная такая накидка из меха, как носят у нас на севере… На голове сомбреро, лица под полями не видно…

– Надо было сразу позвать меня и Алекса!

– Я хотела, но он замахал руками, стал делать вот так… – Кончита изобразила призывный жест. – Наверное, просил, чтобы я вышла. Тогда я сделала вот так. – Она энергично замотала головой. – Он бросил что-то на клумбу и ушел.

– Давно это было?

– С четверть часа назад.

– Чего же мы стоим? Пошли! – Анита потащила сестру к двери.

Кончита упиралась.

– На улицу? А если он где-нибудь притаился?

– Тогда мы его застрелим! – Анита мимоходом цапнула с ночного столика дедов пистоль и с Кончитой на буксире покинула спальню.

В прихожей на приступке стояла переносная лампа. Кончита зажгла ее и подняла над головой, но первой выйти наружу побоялась. Анита, вооруженная пистолем, смело отомкнула замок и шагнула на гравиевую дорожку.

Их встретила тишина. Крадучись, прошли вдоль фасада, свернули за угол. Возле дома не было никого. Напротив окна хозяйской спальни, на клумбе, где по зимнему времени еще ничего не росло, Анита углядела что-то белое. Подняла. Это оказался бумажный комочек величиной с орех. Прежде чем развернуть его, Анита отметила про себя немаловажное обстоятельство – на газоне виднелись следы грубых ботинок. Вчера они отсутствовали, в этом она могла поклясться, ибо перед тем, как отправиться на боковую, они с Алексом обошли весь двор. Выходит, ночной гость Кончите не пригрезился.

– Что там такое? Записка?

Кончита поднесла к комочку лампу, Анита развернула его, и в колеблющемся свете на дешевой ветошной бумаге проступили начертанные угольным карандашом слова: «Приходи завтра в одиннадцать вечера в Кельтскую пещеру. Предстоит важный разговор. Если придешь не одна, разговор не состоится».

– А он немногословен! – воскликнула Анита негромко.

Делать во дворе было больше нечего, вернулись в дом. Анита при свете большой водородной горелки еще раз перечла записку.

– Что за Кельтская пещера?

– Есть такая. Это недалеко, в том месте, где Харама сливается с Тахо. Там крутой откос, в нем выдолблена нора не нора, но что-то наподобие… Говорят, в ней кельты три тысячи лет назад хранили в бочонках с кедровым маслом отрезанные головы врагов. Ты ведь читала про этот обычай?

– Да, что-то такое из древней истории припоминаю… Ты пойдешь туда?

– В Кельтскую пещеру? Ночью? Одна? Ни за что!

Анита призадумалась.

– Ладно. Поговорим утром.

Оно уже почти и настало – утро. Спать Анита не легла, просидела пару часов на кухне, под мерное побулькивание рефрижератора. Скоротав время за чтением романа Гюго, дождалась, когда окончательно рассветет, вышла на улицу и тщательно присыпала рыхлой землей следы ботинок возле клумбы. Не надо пока Алексу и тем паче Веронике знать о визитере в меховой накидке.

Завершив сей труд, Анита вызвала во двор сестру.

– Значит, так. Я пойду в пещеру вместо тебя.

Глаза Кончиты округлились.

– Ты?!

– Мы похожи как две капли сангрии, даже Алекс не сразу распознал. Я представлюсь тобой и выведаю, что от тебя хотят.

– Ты не пойдешь! – заволновалась Кончита. – Я тебе запрещаю.

– По какому праву?

– Я старшая, я родилась на три минуты раньше. Ты должна меня слушаться.

– Конни, ты старше, а я опытнее. Пока ты в своем захолустье сажала тюльпаны, я исколесила пол-Европы и пол-России, побывала в сотне переделок… Пещерой меня не напугаешь.

– Анни, разве ты не понимаешь? Это же ловушка! Никакого разговора не будет, тебя возьмут и прихлопнут…

Анита вспомнила вчерашнего махо и подумала, что сестренка, пожалуй, недалека от истины. Вот только зачем такие сложности? Если бы хотели прихлопнуть, сделали бы это еще вчера, на дороге.

– Я не прощу себе, если мы упустим такой шанс. Или ты хочешь жить в постоянном неведении?

Этого Кончита не хотела. Однако отпускать сестру на верное заклание ей тоже не улыбалось.

– Возьми с собой Алекса. Так безопаснее.

– Алекс непременно выдаст себя, я его знаю. И тогда все насмарку… Надо идти одной.

Днем Анита, сославшись на непреодолимое желание подышать свежим воздухом, упросила Кончиту прогуляться с ней по округе. Еще раз подивилась тому, как обособленно поставил Хорхе свое жилище. Абсолютное безлюдье вокруг, если не считать одинокого рисовальщика, взгромоздившегося на холм. Его силуэт виднелся на фоне солнечного диска. Рисовальщик был комичный – сутулый, плюгавенький, а на носу у него, когда он поворачивался к солнцу в профиль, поблескивали очки. На вышедших из дома женщин он внимания не обратил – что-то увлеченно малевал кистью, яростно тыча ею в мольберт, как тамплиер, разящий копьем сарацина.

– Давно он тут обосновался? – спросила Анита.

– Не помню, – ответила Кончита вяло. – С месяц или два… Здесь красивая натура, к нам часто приезжают из Мадрида на этюды.

Кельтская пещера оказалась малоприметной дырой, черневшей в откосе над речным берегом. Кончита показала ее издалека, близко подходить не захотела ни под каким предлогом. Анита и не настаивала. Важно было провести рекогносцировку и убедиться, что место для приватной беседы выбрано удачно. Голая глинистая осыпь, в окружности диаметром шагов сто – ни деревца, ни строения, ни завалящего валуна, словом, ничего такого, за чем мог бы укрыться соглядатай. К отверстию пещеры вел только импровизированный спуск с береговой кручи – ряд щербатых камней, выложенных в виде ступенек. Под отверстием – гладь реки, до нее сажени три. Подплыви снизу на лодке – все равно не поднимешься наверх и не услышишь, о чем говорят в зловещем черном чреве.

– Я боюсь за тебя, – призналась Кончита.

– Мне нагадали, что я умру в глубокой старости и за тысячи миль от своей родины. А я еще не стара, да и родина – вот она, – Анита топнула ногой по густому покрову дорожной пыли.

Вечером разыграли все как по нотам. Анита наврала Алексу, что Кончита еще не оправилась от душевного потрясения и боится спать одна. Он флегматично кивнул и остался ночевать вдвоем с Вероникой. Была бы Анита поревнивее, ее фантазия нарисовала бы сцены пошлого мезальянса… хотя вообразить себе Веронику в любовницах у Максимова было смешно.

Время тянулось медленно, напряжение росло, и Анита едва дождалась, пока дзенькнет установленный на двадцать минут одиннадцатого умный хронометр. Она была уже одета и готова к вылазке. Кончита, несмотря на боязнь ходить по темноте, вызвалась сопроводить ее.

– Хоть половину пути, а? И пистолет возьми, пригодится.

От сопровождения Анита отказалась, равно как и от раритетного пистоля, чьи боевые кондиции, как показала практика, оставляли желать лучшего. Настрого запретила Кончите высовываться из дома, взяла с собой только кожаные ножны с острым ножом, которые пристроила на пояске плотно сидящего английского платья, – и шагнула в потемки.

Воинственный пыл улетучился довольно скоро. Чем ближе она подходила к берегу, тем отчетливее сознавала, что поступила глупо. Расправиться с ней сейчас – проще пареной репы. Вокруг – никого, пустынный берег дышит злом. Налитое чернотой небо, никакого света, кроме тусклого мерцания звезд в прорехах туч. Разве заметишь что-нибудь? А враги где-то поблизости… Им и шуметь не нужно – подкрадутся, тюкнут по голове и сбросят тело в воду.

Остановилась, прикинула: не разумнее ли, пока не поздно, повернуть назад? Постояла чуть-чуть и возобновила свой рискованный поход. Прийти к Кончите с видом побитой собаки, протявкать униженно, не обессудь, мол, не смогла себя пересилить, страх одолел… Фу! Анита ненавидела позориться. Когда-то она соединила для себя две русские поговорки и сделала их жизненным кредо: взялся за гуж – полезай в кузов.

Поправив на поясе ножны, стала спускаться по камням к пещере. Из обвислых, как коровье вымя, облаков, закапал дождь. Ступни скользили, приходилось цепляться за длинные стебли, оплетшие склон. Стебли немилосердно резали пальцы.

Анита оказалась на уровне мрачного зева пещеры. Передохнула, положила руку на рукоять ножа и нырнула в еще более плотную тьму. Надеялась, что ее уже ждут и гостеприимно зажгут свечи. Как бы не так: пещера была безжизненна, хотя и не совсем темна. Вместо свечей тут и там на ее сводах, полу и выступах горели крошечные светлячки – желтые, голубые, фиолетовые. Это магическое свечение делало атмосферу в гроте завораживающей и какой-то неземной.

Конец пещеры терялся вдали, Анита туда не пошла, сделала всего три-четыре шага, немного удалившись от входа. Ее внимание привлекли квадратные ниши, вырубленные в стенах. Верно, в них-то кельты и держали корчаги с кедровым маслом, в котором плавали отсеченные вражьи черепа.

А еще в пещере возвышался, упираясь в потолок, большой обломок базальта, испещренный неразборчивыми рунами. Анита протянула руку – дотронуться, но в тот же миг из-за обломка выдвинулась фигура, на голову которой был накинут белый погребальный холст, усеянный такими же светящимися точками, какие окропляли пещерный интерьер. Из-под холста высунулись два рукава, в которых – о небо! – болтались не верхние конечности живого человека, а обглоданные дочиста тленом и червями фаланги скелета.

Анита стояла не шевелясь. Выходец из незнамо какого мира сбросил с себя холст и открыл взору гостьи мертвенно-белый лик с обведенными черным глазницами. Этот лик Анита видела сутками ранее на стене кухни в доме Кончиты и Хорхе.

– Приш-ш-шла? – прошелестел уродец. – Хорош-ш-шо… Слуш-ш-шай!

Он, не отрываясь, смотрел на нее, и, казалось, ему не нравилась ее реакция. По всей вероятности, он ожидал чего-то иного. Анита же глядела на него если не безучастно, то, во всяком случае, спокойно.

– Хочеш-ш-шь знать, зачем я тебя позвал?

– Хочу. Но для начала сними, пожалуйста, этот маскарад. Мы не дети, и сейчас не День Всех святых.

Мертвяк оторопел, перестал шипеть, приблизился к Аните вплотную и произнес надтреснутым голосом:

– Ты не Кончита! Кто ты?

– Хорхе, Хорхе… – вздохнула Анита сокрушенно. – Ты меня не помнишь?

– Анита? – вскричал он после короткого замешательства. – Так вот кто гостит у Конни! Каким ветром тебя занесло в Аранхуэс? Я слышал, ты обосновалась где-то в Сиберии, среди медведей…

– Ага. Пью водку, хожу в тулупе и играю на балалайке. Хорхе, я приехала к Кончите в гости и узнала, что ты умер.

– Но не поверила?

– Видишь ли… Мне доводилось сталкиваться со случаями, когда люди по каким-либо причинам инсценировали собственную смерть. Твоя авария на мосту превосходно укладывалась в классическую схему. Взрыв, груда обломков, но при этом ни единого фрагмента тела. И ни одного свидетеля. Это всегда настораживает.

Хорхе стянул с рук перчатки с виртуозно нарисованными на них пальцевыми костями. Нагнулся над выемкой в полу, зачерпнул горстью собравшуюся там влагу, смыл с лица сажу и пудру и перестал быть похожим на оживший труп. В довершение вынул из кармана миниатюрную расчесочку и подвил ею свои щегольские усики.

Анита покосилась на валявшуюся у его ног погребальную холстину, усыпанную разноцветными светлячками.

– Фосфор?

– Флюорит. Есть такой минерал, он при нагревании излучает сияние. Я измельчил его, перед твоим приходом прокалил на противне и разбросал вокруг. Для эффекта.

Анита прикоснулась к сверкавшим крошкам. Они были теплыми.

– Неужели ты меня нисколько не испугалась? – спросил Хорхе, и в его голосе прозвучала досада, какую испытывает иллюзионист, устроивший неудачный фокус и разоблаченный публикой.

– На Конни все это, может быть, и подействовало бы, но я не суеверна. И я знала уже, что ты жив и что все проделки в доме – плоды твоей фантазии.

– Откуда ты это узнала?

– Элементарная логика. Кто-то незаметно просверлил в стенах дырки, кто-то проникал в дом и запускал приборы, назначение и устройство которых известно далеко не каждому. Заметим, что замок на входной двери очень надежный, а следов взлома не видно. Получается, шутник пользовался ключом. У тебя он имелся. Ну и главное… Постонать и повопить в водосточную трубу может любой дурак, а вот организовать сеанс посредством усовершенствованного стробоскопа под силу разве что одаренному специалисту. Иными словами, все сходилось на тебе.

Хорхе одобрительно покивал.

– За двенадцать лет, что мы не виделись, ты не утратила остроты ума. Не зря Конни постоянно тебя нахваливает, говорит, что ты – непревзойденная мастерица распутывать тайны… Да, все это делал я.

– И разумеется, не для того, чтобы засадить Конни в сумасшедший дом?

– Разумеется.

Теперь уже кивнула Анита. Одобряла не поступки Хорхе, а правильность собственных умопостроений.

– Предполагаю, что тебе нужно было выжить ее из дома. Ты начал с того, что предложил ей переехать. Она не согласилась. Но мотивы, двигавшие тобой, оказались настолько сильны, что ты пошел на крайние меры. Разыграл катастрофу на мосту, добился того, что тебя сочли погибшим. А затем стал изводить Кончиту фарсами из загробной жизни, чтобы она поскорее продала дом и съехала. Так?

– Ну-ну, – проронил Хорхе неопределенно. – Дедуктируй дальше.

– Дом должен был купить один из твоих сообщников. Рыжеволосая женщина, гайдамак с бородой… еще кто-нибудь… Они и сейчас осаждают усадьбу.

При упоминании о сообщниках Хорхе помрачнел. Воодушевленная Анита пустилась в еще более смелые рассуждения:

– Каковы же они, твои мотивы? Я допускаю, что ты никогда не любил Конни и тебе наплевать на нее. Ты без сожаления бросил ее на произвол судьбы, сгинул в небытии. Но терзать ее нервы, лишить покоя, издеваться… Что у тебя на кону – баснословное состояние? Чин при королевском дворе?

Хорхе, давая выход злости, скомкал светящееся покрывало и зашвырнул его в нишу, куда перед тем бросил перчатки. Заговорил на эмоциях, свирепо и желчно:

– Крайние меры, говоришь? Это не крайние… Я оставил ей все свои деньги, вещи… Если прибавить к этому стоимость дома, она могла бы до конца дней ни в чем не нуждаться. Я и волоса на ее голове не тронул! Все, что требовалось, – чтобы она сменила жилье, а еще лучше, покинула бы Аранхуэс.

– Зачем? Скажи!

– Не могу. Это не мой секрет, и я тебе советую: не пытайся его разгадать. Во-первых, при всей твоей проницательности у тебя все равно ничего не выйдет, а во-вторых, это опасно. И для тебя, и для Конни, и для всех, кто живет сейчас с вами под одной крышей.

– Ты именно это собирался ей сказать, когда запиской вызвал сюда, в пещеру?

– Да. И даже хорошо, что пришла не она, а ты. Ты не упадешь в обморок и выслушаешь меня внимательно. Я хочу, чтобы Конни… и вы все… как можно скорее избавились от принадлежавшего мне дома и уехали.

– Куда?

– Куда хотите. В Мадрид, в Париж, в Сиберию… И постарайся внушить Конни, что я ее любил. Поэтому поступаю так гуманно.

Флюоритное сеево остывало, свет в пещере постепенно мерк. Анита уже не без труда различала очертания своего собеседника.

– Гуманно… – повторила она. – Твои сообщники просто-напросто лишили бы ее жизни, да?

Хорхе содрогнулся.

– У меня нет сообщников, я не преступник.

– Кто же они? Твои друзья? В таком случае у вас своеобразные отношения. Они считают тебя слюнтяем.

– Кто тебе сказал? – взвился Хорхе и взмахнул сжатыми кулаками.

– Тот самый, с бородой. «Биготе распустил сопли, не надо было его слушать…» Это ведь твое прозвище?[1] – Анита указала на причесанные волосок к волоску усы Хорхе.

– Пустая болтовня, – прошептал он, склонив голову, чтобы скрыть от Аниты выражение лица, хотя она и так не смогла бы ничего различить. – Почешут языками и перестанут. Слишком они нетерпеливы.

– Кто они и сколько их? Что тебя с ними связывает?

Хорхе что-то промычал, но не ответил.

– Скажи! – настаивала Анита. – Обещаю: это останется между нами.

– Нет! Я уже сказал: это не мой секрет. Никто не должен знать…

Он прошел мимо нее и остановился у выхода из пещеры. Дождь снаружи усилился, лил как из ведра. Анита поняла, что Хорхе сейчас уйдет, растворится в мутной пелене и унесет с собой сведения, которые так много значат для Кончиты.

– Они тебя обманывают! – бросила она ему вслед. – Ты думаешь, Конни в безопасности? А бородатый вчера стрелял в нее… то есть в меня…

– Что?..

– Он принял меня за нее и выстрелил из карабина. Твое мнение не имеет значения. Кончиту убьют!

Хорхе взревел и затряс волнистой шевелюрой.

– Они не посмеют! Я не позволю!

Он продавил завесу ливня, и она вобрала его в себя так стремительно и жадно, что Анита не успела ничего сделать.

Крупицы флюорита гасли, словно отгоревшие звезды на утреннем небосводе. Пещера погружалась в вязкий сумрак. Оставаться здесь дольше Аните не хотелось, да и не имело смысла. Она вышла под дождь. Снаружи было немногим светлее, вдобавок обзору мешали обильные струи, лившиеся сплошной стеной. Анита поискала глазами Хорхе, да где там! Если он и находился еще неподалеку, то увидеть его в таких условиях не представлялось возможным.

Аниту беспокоила его судьба. Он наверняка пошел к своим экзальтированным приятелям – высказывать претензии. Чем это закончится, оставалось только предполагать. Нет, она не стала бы скорбеть по Хорхе, случись с ним что-нибудь, однако он, как ни крути, являлся единственным человеком, который по ту сторону зла хоть как-то оберегал Кончиту.

Впрочем, заботиться в данный момент следовало не о Хорхе, а о себе. Выйдя из логова допотопных кельтов, Анита начала трудное восхождение по береговой круче. Дождь залеплял глаза, камни-ступеньки предательски скользили под ногами. Она шла вслепую. Хотя «шла» – сказано неверно. Правильнее – карабкалась, падая на колени и впиваясь то одной, то другой пятерней в раскисшую глину.

Сколько же еще взбираться? Ей чудилось, что она проползла мили две, а склон все никак не заканчивался. И дождь все так же хлестал, стремясь опрокинуть навзничь безрассудную горе-альпинистку.

Еще фут, еще два… Очередной выпуклый булыжник под ногой шатнулся, отделился от склона и покатился вниз. Анита, потеряв опору, упала на живот, и сила тяжести, открытая Ньютоном без малого двести лет назад, повлекла ее вслед за кувыркавшимся камнем.

Чтобы не перекувырнуться самой, она растянулась плашмя, раскинув руки и ноги. Это замедлило скорость скольжения, но, увы, не прекратило его. Стараясь и в этой критической ситуации сохранить спокойствие, Анита глянула туда, куда несла ее гравитация. По-быстрому произвела несложные физико-математические подсчеты. Получалось, что минуты через полторы, край через две, она окунется в волны Тахо.

Какой же студеной должна быть вода в это время года, пускай и на благодатной субтропической широте! Конечности сразу сведет, а вблизи нет ни малейшей полоски побережья, на которую можно выбраться. Только покатый склизкий склон, где у воды и удержаться не за что… В полумиле по течению плещет колесами водяная мельница, Анита приметила ее днем, когда гуляла с сестрой. Но до мельницы не доплыть – раньше утонешь в ледяной купели.

Когда бугристая поверхность Тахо была уже саженях в десяти под ногами, на спину Аниты шлепнулось что-то мокрое и ворсистое. Она наугад, повинуясь инстинкту, ухватилась за это «что-то», и в ладонь впились скрученные волокна. Веревка! Длинная, прочная, она могла стать той соломинкой, что спасает утопающих.

Анита задействовала вторую руку и перестала скатываться в бездну. Теперь бы подтянуться, снова поползти к изрядно отдалившейся вершине, однако мышцы закоченели, отказываясь повиноваться. Анита висела над обрывом, вцепившись в веревку, клацала зубами от холода и являла собой, должно быть, картину смешную и жалкую. Ни дать ни взять наживка на крючке у рыбака. Вынырнет сейчас из воды исполинский сом, один из тех, которые, как говорят, достигают здесь восьми пудов весу, и проглотит дрожащую гусеницу…

Там, наверху, тоже сообразили, что ждать самостоятельности от кандидатки в утопленницы бесполезно. Веревка туго натянулась, и Аниту потащило по склону к косматым свинцовым облакам. Она всецело отдалась на волю Провидения и своего избавителя, кем бы он ни оказался. Пока тащили, подумала, что это может быть только Хорхе. Кто еще стал бы искать ее глухой дождливой ночью на берегу реки? Видать, заела зятя совесть, решил вернуться… Как кстати!

Последний рывок, и Аниту выдернули на горизонтальную площадку. Она отпустила веревку и поспешила принять стоячее положение, чтобы не выглядеть перед Хорхе распластанной лягушкой. Но к ее удивлению и радости, стоял перед ней не Хорхе, в ненаглядный Алекс. Промокший, как и она, до нитки, со слипшимся на лбу чубом, извозившийся в глине, но такой родной и такой своевременный! От избытка чувств после пережитого она кинулась ему на шею и расцеловала.

Глава третья

Осада

Объяснение Максимова. – Ночная атака. – Пуленепробиваемые ставни. – Когда дом превращается в крепость. – «Разбежалась нечистая сила». – Что хранилось в чулане. – Сеньор Альфонсо Гарсия Лопес. – Яблоки из Сеуты. – Еще один противник. – Ракетки и волан. – Инцидент с живописцем. – За стволом платана. – Пять реалов. – Вымершая деревня. – Тайна заброшенной часовни. – В овраге. – Отчаяние Кончиты. – Ни одной живой души. – Цена секунд.

Вот как объяснилось появление Максимова в нужном месте в нужный час.

– Никогда ничего от меня не скрывай, – говорил он наставительно, сопровождая продрогшую Аниту до дома и держа над нею вощеный швейцарский зонт. – Я сразу понял, что вы с Конни что-то затеяли. Уж больно таинственно шушукались.

– Ты нас подслушал?

– С большим удовольствием. Дом прямо-таки к этому располагает – дырки в стенах годятся не только для того, чтобы пускать через них световые лучи. Вы стояли во дворе, а я сидел в гостиной. Вынул заглушки и все прекрасно расслышал.

– Обиделся?

– Немного. Это когда ты сказала, что я неуклюжий как бегемот.

– Я такого не говорила!

– Подразумевала. Дескать, всегда себя выдаю… Неправда! Я осторожен, как индеец мапуче.

– Сегодня не могу не согласиться, – признала Анита. – Где ты прятался?

– Нигде. Я решил подстраховать тебя, знал, что от своего намерения ты все равно не откажешься, а предприятие намечалось рискованное. С вечера не ложился, вышел из дома следом за тобой. Спасибо темноте, ты меня не заметила. Но на берегу я чуть отстал. Там не скроешься… Залег, стал наблюдать. Вижу: спустилась по скосу. Я за тобой, ты в пещеру…

– Ты тоже спустился?

– Нет. Решил подождать наверху. Тут как раз начался дождь. Мне подумалось, что подъем размоет и неплохо бы на всякий случай запастись веревкой.

– Алекс, ты гений предусмотрительности!

– Я умею просчитывать наперед. Правда, за веревкой пришлось бежать на мельницу. Я очень боялся, что, пока меня не будет, с тобой что-нибудь случится. Но, как видишь, все обошлось.

– А ты видел человека, который вышел из пещеры передо мной?

– Разве кто-то выходил? Я думал, ты там одна. Решила, по обыкновению, что-то поискать… тайком от меня.

– Плохо же ты подслушивал нас с Кончитой! С чего бы мне ночью лазить по пустым пещерам?

– Признаться, я слышал не все, – сконфузился Максимов. – Если б знал, то, конечно, спустился бы вместе с тобой.

– И поступил бы правильно. Мы могли бы изловить этого любителя ночных прогулок, а так он ускользнул…

– Кто же это был?

– Не поверишь. Воскресший Хорхе!

И Анита передала Максимову содержание беседы с мужем Кончиты.

Алекса поразило как громом.

– Он жив? Вот новость! Представляю, что скажет твоя сестрица…

Несостоявшаяся вдова ждала их на пороге. После ухода Аниты она шаталась по дому, маясь от тревоги, и уже трижды прокляла себя за то, что не отправилась в пещеру сама.

Максимов успокоил свояченицу, заявил, что все было под контролем. А далее Кончиту пришлось отпаивать бурбоном, поскольку, услыхав известие о том, что Хорхе не покоится с миром, а здравствует, она лишилась чувств. Анита употребила все свое красноречие, чтобы убедить Кончиту поверить в правдивость этого факта. Кончита поверила, но не могла взять в толк, отчего Хорхе так жестоко обошелся с нею.

– Что есть необычного в вашем доме, помимо того, что он напичкан техникой? – спросила Анита, когда все трое вошли в гостиную и уселись за стол.

– Необычного? – Кончита прижала к мокрым глазам кружевной платочек. – Ничего…

– Значит, ты чего-то не знаешь. А ведь заваруха как раз из-за дома. Насколько я поняла, эти люди не остановятся ни перед чем.

– По-твоему, нас могут убить?

– Запросто.

Кончита раскрыла рот, чтобы произнести «ох!», но восклицание так и не слетело с ее уст, потому что в окно гостиной ударил пистолетный выстрел. Пуля вдребезги разнесла стекло и угодила в газовый светильник, он разорвался с оглушительным хлопком.

– Ложись! – с опозданием рявкнул Максимов.

Все попадали на пол. Грянул второй выстрел, снесший со стола чашку, из которой Кончита пила кофе с цикорием. Бурая жижа залила скатерть, заструилась по складкам и бахроме.

– Вот вам и подтверждение, – молвила Анита и, отодвинувшись к стене, залегла под клавесином. – Алекс, они сейчас возьмут нас штурмом…

– Пусть попробуют! – Максимов вытянул из кармана револьвер и пальнул в скалящееся кривыми стеклянными клыками окно.

Едва ли этот ответ возымел действие, ибо уже в следующий миг звук лопнувшего стекла донесся из соседней комнаты. Во всю силу голосовых связок заблажила почивавшая там Вероника.

Максимов скрипнул зубами.

– Если их много, нам не справиться!

– Погодите! Я знаю, что делать… – Кончита на четвереньках потопала в угол, дернула там свисающий с потолка шнур с кисточкой на конце, и на оконный проем изнутри надвинулся ребристый металлический лист.

– Броня!

– Хорхе говорил, что это многослойное кованое железо, оно гораздо прочнее, чем обычные ставни.

Снаружи выстрелили еще раз, пуля щелкнула о преграду, но металлический лист даже не прогнулся.

– Другое дело! – оживился Максимов. – Теперь повоюем…

Он встал и выскочил в комнату, где беспрерывно и монотонно, как пароходный гудок, голосила Вероника. Оттуда послышался лязг закрываемой защитной заслонки. Максимов прикрикнул на служанку, и она умолкла.

Анита выбралась из-под клавесина, помогла подняться Кончите.

– Стены тоже пуленепробиваемые?

– Конечно! Хорхе говорил, что дом в случае чего должен превращаться в крепость. Как у англичан. Тем более мы живем в стороне от других… Мало ли кто забредет.

У Аниты язык чесался сказать, что, если нападавших консультирует сам Хорхе, то он отыщет способ взломать им же созданную оборонительную систему. Но нет, Хорхе при всей неоднозначности своей натуры не решился бы на такую низость. Напротив, он дал понять, что намерен защищать Кончиту от физической расправы. Таким образом, объяснений всего два: либо Хорхе экстренно передумал и пошел на поводу у своих агрессивных дружков, либо с ним что-то стряслось. Учитывая отнюдь не мирный настрой чернобородого разбойника, последнее представлялось вполне вероятным.

Анита не стала делиться с сестрой своими пессимистичными выводами. Незачем лишний раз драконить ее расшатанные нервы. Между прочим, нельзя не отметить, что Кончита в момент обстрела повела себя мужественно и расторопно – сразу сообразила насчет бронированного заслона. В противном случае и она, и ее гости уже лежали бы изрешеченные пулями.

– Ты молодчина! Я тобой горжусь.

– Ах, Анни, прости, что я втравила тебя в скверную историю! – Кончита покаянно обвила руками шею сестры. – И уезжайте отсюда! Я не хочу, чтобы вы пострадали…

– Мы тебя не бросим, – произнесла Анита с решимостью. – Мы и приехали для того, чтобы тебя поддержать.

Вошел Максимов, привел за руку Веронику, трепещущую как свежеприготовленный галантин. Толкнул ее в угол.

– Конечно, не бросим, – подтвердил, перезаряжая револьвер. – Я закрыл все окна, теперь сюда никто не пролезет. А дом я завтра укреплю, будет настоящий бастион.

Анита подозвала уже успокоившуюся служанку, вдвоем они сняли со стола испорченную скатерть.

– Так и станем жить в осаде?

– Зачем же? Завтра поставим в известность полицию, пусть оградят нас от вторжений.

Остаток ночи прошел без эксцессов. Максимов просидел до утра в гостиной, держа револьвер наготове. Не спали и остальные. Вероника совершила вылазку на кухню и принесла всем подкрепиться – нарезанный ломтиками сыр и бутылку ранси. Приступив то ли к позднему ужину, то ли к раннему завтраку, вернулись и к прерванному разговору.

– Раз у них свет клином сошелся на этом доме, то вот она – нить. Потянем за нее – вытянем всю правду, – заявил Максимов, набивая рот пахучим манчего. – Нелли уже немного знакома с соседями, они что-нибудь да расскажут… Имеются среди них старожилы?

– Да. – Кончита ничего не ела, сидела, сосредоточившись. – Например, донья Эспиноса, которая живет с другой стороны холма. Ее предки поселились в Аранхуэсе в позапрошлом веке. Она все про всех знает – и про людей, и про дома…

– Тогда с нее и начнем.

– Но сначала – в полицию.

Когда пробило семь, Максимов с предельной осторожностью открыл дверь и выглянул во двор. Там никого не было, по газонам скакали веселые солнечные зайчики – блики, отраженные от разбитых стекол. Держа в согнутой руке верный «Дрейзе», Максимов обошел дом по часовой стрелке и не обнаружил ни малейших признаков присутствия врага.

– Разбежалась нечистая сила… Надолго ли?

Из соображений безопасности окна решили покуда не раскупоривать. Выполняя свое обещание, Максимов предпринял еще кое-что: навесил на дверь дополнительный засов, деревянные заглушки в стенных отверстиях заменил на стальные болты (благо в мастерской Хорхе имелся избыток разнообразных деталей и инструментов), а слуховое окошко на чердаке забил четырехдюймовыми гвоздями.

– Теперь нам никто не страшен!

Лишь после этого он засобирался в город. Требовалось известить о ночной перестрелке полицию Аранжуэца, однако Алекс опасался, как бы в его отсутствие не произошло повторного нападения. В доме оставались три женщины… так себе гарнизон.

– Жаль, что Хорхе не позаботился о каком-нибудь средстве передвижения! Я бы сейчас и за полудохлую клячу полцарства отдал.

Анита напомнила, что клячу инженеру Хорхе с успехом заменял модернизированный паромобиль, чьи бренные останки нынче покоятся на дне Тахо. Максимов наладился уже идти пешком, но Кончита порылась в чулане и протянула ему две дощечки с прикрепленными к ним железными колесиками и кожаными ремешками.

– Это не подойдет?

– Инлайн-ролики! – обрадовался Максимов. – Еще и не французские, а английские. Модель Тайерса с пятью колесами на каждой подошве!

– Умеешь ты на них ездить?

– Обижаешь! На обычных коньках я обгоню любого, а уж на этих и подавно.

Максимов прикрепил ролики к своим ботинкам при помощи ремешков и выкатился на улицу. Минуту-другую он приноравливался, балансировал, размахивая руками, как сигнальщик на судне, но быстро освоился и шустро попылил по дороге.

* * *

Королевская полиция в Испании была учреждена указом его величества Фернандо Седьмого в 1824 году. Два десятилетия спустя издерганная мятежами страна обзавелась гражданской гвардией, а проще говоря, жандармскими корпусами, призванными следить за порядком в небольших городах и сельской местности. Четкая организация в корпусах пока не наладилась, работали там люди самые разносортные.

Расследовать происшествие в «доме на куличках», как называли обыватели жилище Хорхе и Кончиты, отправился пожилой, медлительный и тучный служака с пышным именем Альфонсо Гарсия Лопес. Он лениво осмотрел расколотые окна и пулевые отверстия в стенах, выслушал отчет Максимова о недавней передряге и спросил, растягивая слова:

– Что вы от меня хотите?

– Как что? Хочу, чтобы вы провели следствие, нашли виновных…

– Но ведь никто не пострадал? А ущерб, нанесенный дому, по моей оценке, минимален.

Вмешалась Анита:

– То есть вы считаете нормальным, что в европейском городе запросто разгуливают вооруженные шайки?

– Сеньора, – ответствовал Лопес, сонно смежив веки, – Испания еще не преодолела последствия гражданских войн. Знаете, сколько таких бандолерос промышляет в наших провинциях? Мы их обязательно переловим, но дайте срок. Не все сразу…

– А если они нападут на нас снова?

– Уверяю вас, это были заезжие гастролеры. Пробирались из Мадрида или в Мадрид, завернули по дороге к нам, увидели дом на окраине. Вы дали им отпор, и они уже далеко, искать их бесполезно… А своих мы всех знаем, это не их работа, ручаюсь.

Тут-то Анита и выложила перед жандармом заготовленного джокера – рассказала о воскрешении Хорхе и обо всем, что узнала в Кельтской пещере. Рассчитывала ошеломить, заставить проснуться. Ан нет – сеньор Лопес пожевал губами, причмокнул и выдал следующее:

– Вы переволновались, сеньора. У моей жены тоже такое бывает – на почве стресса ей однажды привиделся спрут, вылезающий из обоев… Господин Хорхе мертв, к годовщине его смерти на почетном участке кладбища будет установлен кенотаф, это решение алькальда.

– Какой, к черту, кенотаф! – вспылила Анита. – Вы слышите, о чем я говорю?

Он не слышал. Не выходя из сомнамбулического состояния, пробормотал, что жандармерия сделает все от нее зависящее, чтобы разобраться в этой истории. Затем откланялся и колобком выкатился из гостиной. Максимов провожал его до крыльца. В прихожей сеньор Лопес задержался и свистящим шепотком спросил, не страдает ли госпожа душевными расстройствами. Отповедь оказалась столь резкой, что толстяк-жандарм поторопился удалиться.

– Никого они не найдут. И искать не станут, – подытожила Анита после ухода следователя.

– Тогда возьмемся за дело сами, – решил Максимов.

Но не судила им судьба в тот день приступить к осуществлению задуманного. К калитке подкатила тележка зеленщика, запряженная мулом, и правивший ею задорный малый в залихватски сдвинутом на ухо берете и с черной повязкой на левом глазу простуженным голосом осведомился, кто здесь сеньора Рамирес.

Кончита в сопровождении Аниты вышла к нему.

– Вы от сеньора Карнеро? А где он сам?

– Приболел, – ответил малый и закашлялся. – Зима… вторую неделю всего плюс пятнадцать по Цельсию… Я вот тоже что-то подхватил, а сеньора Карнеро продуло вчера на огороде, с утра в горячке, с постели не встает.

– Какая жалость… Вы у него работаете?

– Я его новый помощник, меня зовут Хосе.

Анита уже знала, что сестра не любит лишний раз ходить по продуктовым лавкам, да и далековато отсюда без транспорта. Поэтому у Кончиты имелась договоренность с зеленщиком, и он дважды в неделю доставлял ей свежие овощи и фрукты, равно как мясник привозил парную вырезку и готовый хамон.

– Что желаете? – спросил Хосе, указывая на сложенные в тележку ящики с товаром.

Кончита выбрала вилок капусты, три морковины, пару головок чеснока и одну большую свеклу.

– С вас два серебряных реала, сеньора, – подсчитал Хосе и жизнерадостно осклабился.

– Почему так дорого? Карнеро всегда делал мне скидку.

– Сегодня он просил вам передать подарок. Ему прислали из Сеуты отменные яблоки, вот они. – И Хосе протянул Кончите лукошко, в котором лежал с десяток краснобоких кругляшей.

– Какие чудесные! – воскликнула Кончита. – Скажите сеньору Карнеро, что я ему премного благодарна.

– Непременно скажу. Buen provecho[2], сеньора! – Одноглазый весельчак стегнул мула кнутом, и тележка потрюхала дальше.

Сестры вошли в дом, Кончита несла лукошко с яблоками, Анита все прочее. На кухне вывалила овощи на стол перед Вероникой и потерла пальцами запачканную манжету на рукаве.

Кончита выбрала самое спелое яблоко, поднесла ко рту.

– Ты раньше не видела этого Хосе? – спросила Анита.

– Нет. Но Хавьер вечно меняет помощников, характер у него склочный, дольше месяца с ним никто не уживался… – Кончита с сочным хрустом вгрызлась в яблоко. – М-м-м, вкуснота… Попробуй!

Анита посмотрела на оставшиеся в лукошке фрукты, взяла один, повертела в руке. Что-то в нем ей не понравилось. Возможно, микроскопический прокол в тонкой кожице? Она разломила яблоко пополам и увидела, что сахаристая мякоть окрашена чем-то синеватым.

– Выплюнь сейчас же!

Анита отшвырнула яблоко и огрела Кончиту кулаком по спине. Недожеванный кусок полетел на пол, Кончита захлебнулась кашлем. Вероника от неожиданности остолбенела, не понимая, что такое вдруг нашло на барыню.

– Это яд! – кричала Анита. – Ты успела что-нибудь проглотить?

Кончита жалобно замычала. Анита схватила ее за волосы.

– Открой рот!

Кончита повиновалась. Анита засунула ей в горло два пальца и тут же отскочила вбок, чтобы не попасть под фонтан извергшейся утробной массы.

Примчался Максимов. Анита показала ему на яблоки и купленные овощи и приказала:

– Выбрось! Нет, лучше закопай в землю… подальше от дома.

Он все понял, поспешил выполнить распоряжение. Кончита сидела на корточках, стонала и посекундно сплевывала. Анита и Вероника подхватили ее под руки, увели в спальню, уложили на кровать. Анита накапала ей в стакан лауданума, заставила выпить. Это должно было умягчить желудок и помочь расслабиться.

– Я умираю? – шевельнула Кончита побелевшими губами.

– Надеюсь, что нет. Будь это цианид, мы бы уже с тобой распрощались. Скорее всего, какая-то растительная отрава, но тебе повезло освободиться от нее раньше, чем токсины впитались в кровь.

Авторитетная речь сестры слегка успокоила Кончиту. Анита велела Веронике сварить некрепкий бульон, а сама осталась в спальне – читать больной вслух сентиментальный роман Руссо.

Максимов, похоронив привезенное лже-зеленщиком в выгребной яме, спросил, как же теперь быть с пропитанием. И выказал намерение сходить в город за продуктами.

– Это самый надежный способ. Не отравили же они все продукты в лавках!

Он запасся деньгами, нацепил вместительный армейский ранец, встал на уже обкатанные утром инлайн-ролики и, как вихрь, понесся к центру города.

Не проехал и полверсты, как увидел выползающего из придорожной канавы мужика в замызганном фартуке и с запекшимся на лбу кровавым пятном. Притормозил. Готовый к любым каверзам, вынул из кармана «Дрейзе». Мужик взмолился о пощаде, назвался зеленщиком Хавьером Карнеро и сказал, что ехал к сеньоре Рамирес, но был избит и ограблен. Максимов, зная продолжение этой истории, спросил лишь, как все произошло.

– Я ехал по дороге, – начал Карнеро, трогая разбитый лоб, – меня остановил бродяга в лохмотьях и с котомкой за плечами. На глазу у него была повязка…

– На левом?

– Да… кажется, на левом. Он попросил милостыню, а я всегда подаю бедным. Я полез в карман за монетой, но он вдруг ударил меня вот сюда… и на руке у него было что-то твердое, по-моему, кастет… Очнулся я уже во рву. А рядом ни моего мула, ни тележки, ни бродяги…

Максимов довел злосчастного зеленщика до его лавчонки, помог промыть рану. А вскоре туда же приволокся и мул с тележкой, брошенный одноглазым грабителем за ненадобностью. Товар был почти не тронут, за исключением той мелочи, которую мошенник продал Кончите. Максимов не поленился и спросил зеленщика, не присылали ли ему яблок из Сеуты. Тот ответил, что знакомых в Африке у него нет и весь товар он получает от окрестных селян, людей проверенных и добропорядочных.

– Яснее ясного: этот одноглазый заранее заготовил отравленные яблоки и сменную одежду, они у него лежали в котомке, – рассуждал Максимов, вернувшись домой с полным ранцем снеди. – Он знал, по каким дням зеленщик наведывается к Кончите, устроил засаду, забрал у него тележку… далее известно.

Анита отложила сочинение Руссо и помассировала затекшие предплечья.

– Похоже, наши недруги усталости не знают. Не получилось взять нас приступом, и они сменили тактику. Что-то будет дальше?

– Как знать… Но уже смеркается, пойду еще разок осмотрю редуты.

Отлежавшись, Кончита почувствовала себя гораздо лучше, самостоятельно дошла до гостиной, где Вероника накрыла для всех легкий ужин. Анита выдохнула с облегчением, видя, что смерть, лишь едва задев сестру черным опахалом, убралась прочь. Максимов трапезничал позже остальных, так как задержался – собственноручно запер дверь и окна. Но несмотря на все меры предосторожности, он до утра спал очень беспокойно, то и дело вставал, обходил с револьвером в руке комнаты и прислушивался к звукам, доносившимся извне.

Зато Анита спала как дитя – раскинулась на кровати, разметала в стороны руки и сладко посапывала. Набиралась сил перед новыми приключениями.

Зная ее деятельный характер, Максимов полагал, что наутро, прямо с рассвета, она отправится по намеченному маршруту – судачить с соседями и продолжать свои изыскания. Ошибся. В эту ночь обитателей «дома на куличках» никто не побеспокоил, и после нескольких бессонных суток Анита позволила себе проваляться в постели до полудня. Не заговорила она о важном и днем. Вместо этого предложила Кончите поиграть на лужайке за домом в battledore. Кончита отнекивалась, ссылалась на недомогание после вчерашней порции яда, но Анита предположила, что она либо ленится, либо боится выходить на улицу, а скорее всего, и то и другое. Кончита тяжко вздыхала, но в конце концов Анита ее уговорила, напомнив, как в детские годы они славно развлекались вместе на свежем воздухе.

Взяли ракетки, волан, сделанный из корковой пробки и гусиных перьев, и игра началась. Анита делала все, чтобы расшевелить квелую сестру. Волан метался над землей, как птица с подбитым крылом, – то взлетал к небу, то падал и тут же вновь подскакивал. Кончита мало-помалу повеселела, раскраснелась, забыла о своем нездоровье и от души махала ракеткой, а Анита увлеклась настолько, что выбежала за пределы лужайки и шажок за шажком поднималась на травянистый пригорок. Оттуда было удобнее лупить ракеткой сплеча, в то время как Кончите приходилось отбивать волан снизу вверх, да еще и задирать голову, щурясь от слепящего солнца.

– Эй! – крикнула она. – Сойди сюда, так нечестно!

Анита как будто опомнилась, но волан уже летел ей в лицо, и она сделала непроизвольное движение ракеткой – точно от мухи отмахнулась. Пробковый снаряд описал дугу и впечатался в мольберт сутулого живописца, стоящего на гребне холма.

Живописец недовольно сморщился, взял волан и размахнулся, чтобы зашвырнуть его обратно, но Анита уже бежала к нему, рассыпаясь в извинениях.

– Я такая неловкая! Не сердитесь, пожалуйста… Мы не сильно вас побеспокоили?

Она взглянула на холст, потом на рисовальщика. Тот оказался человеком неопределенных лет и, несомненно, с плохим зрением, поскольку половину его лица скрывали круглые толстые линзы очков. Во рту, обрамленном трехдневной щетиной, торчала толстая севильская сигара. Вдобавок он, похоже, был еще и нем – храня безмолвие, вернул Аните волан и жестами показал, что она ему мешает.

Анита еще раз извинилась, забрала измазанный красками волан и сбежала по холму вниз. Глянув через плечо, увидела, как художник, утратив внезапно интерес к продолжению работы, накинул на холст мешковину, сложил раздвижные ножки мольберта, поднял его и, прихватив палитру с тюбиками и кистями, скрылся за противоположным склоном. Видно, глупейшее попадание волана в самый центр незавершенной картины сбило его с мысли и погасило творческий запал.

Любопытно, но и Анита после этого маленького происшествия разом потеряла желание продолжать партию в battledore. Она сказала Кончите, что той и впрямь вредно переутомляться, и сестры, отложив ракетки, уселись в выставленные перед домом лонгшезы.

Сидели так не менее часа, наслаждались рассветившимся кастильским солнышком, переговаривались ни о чем. Говорила в основном Кончита, которую разобрали воспоминания, связанные с давно ушедшим детством, а Анита рассеянно поддакивала. Максимов раза два выглядывал из дома, подзуживаемый нетерпением. Собирался напомнить Аните, что день проходит попусту, а опасность так и не ликвидирована. Однако сцена отдыха в саду представлялась такой умиротворяющей, что он не решился ее нарушить.

Но вот Аните наскучило сидеть без движения, она встала и начала прохаживаться вдоль ограды. Взгляд ее блуждал, ни к чему особенно не притягиваясь, однако она все время старалась держаться вполоборота к кряжистому платану, росшему на краю участка. Гуляла себе, гуляла и вдруг – сделала молниеносный прыжок, оказалась позади платана и ухватила за ухо прятавшегося там человека.

– А-а-а! – тонким голоском запищал пойманный. – Пустите!

Анита выволокла его из-за ствола, схватила еще и за плечо – чересчур извивался. Перед ней стоял, а правильнее сказать, дрыгался подросток лет четырнадцати с всклокоченными волосами и физиономией настолько чумазой, что он походил на негритенка.

– Полюбуйся! – Анита продемонстрировала его подошедшей сестре. – Знаешь такого?

– Впервые вижу, – ответила Кончита и обратилась к мальчишке. – Ты чей?

– Ничей. Я из Бильбао…

– Из Бильбао? Далеко же тебя занесло!

Анита встряхнула его.

– Ты следил за нами? Отвечай! Кто тебя подослал?

– Никто! Пустите меня, я не убегу. Я сам к вам пришел… у меня важное дело.

Анита отпустила его, он одернул подпоясанную веревкой рубаху и уставился на свои босые ноги – грязные, в цыпках.

– Что у тебя за дело? Говори!

Парнишка зажал двумя пальцами нос, высморкался в траву и, не поднимая глаз, прогундосил:

– Я знаю, где прячутся люди, которые желают сеньоре зла…

– Мне?

Он зыркнул на Аниту, потом на Кончиту, смешался, увидев одинаковые лица.

– Вам… или вам…

– О каких людях ты говоришь? – заволновалась Кончита. – Нищий с одним глазом, да?

– А еще такой бородатый, с ружьем, – прибавила Анита.

Мальчишка утвердительно кивнул.

– Они подобрали меня возле Мадрида. Я уже два года брожу туда-сюда, всю Испанию, почитай, исходил. В любой местности с завязанными глазами дорогу найду.

– Так уж и в любой?

– Не верите? – Он загорячился. – Слабо поспорить? Я однажды ночью через Сьерра-Неваду перешел. По северному хребту! Не видно было ни шиша…

– Ладно, обойдемся без споров. Значит, эти люди взяли тебя в качестве проводника?

– Да. Они не местные, ничего не знают…

– Почему ты решил, что они желают нам зла?

– Они говорили об этом. Шептались между собой, а я услышал…

– Что они говорили? – Анита снова взяла его за худенькое плечико, заглянула в глаза. – Постарайся вспомнить поточнее.

Паренек вытер сопливый нос тыльной стороной ладони.

– Бородатый говорил: надо вытряхнуть их оттуда. И на ваш дом показывал. А одноглазый с ним соглашался. А который в очках…

– В очках?

– Они зовут его Пепе… Он сказал: не станем больше слушать Биготе, пойдем и сделаем все сами.

Кончита посмотрела на сестру.

– Очки… Художник на холме!

– Именно так, – подтвердила Анита, довольная собой. – Я заподозрила, что он из их компании, как только увидела его за мольбертом. У меня есть знакомые художники, я обращала внимание, как они держат кисть. Этот держал как дилетант. Сегодня я нарочно закинула волан повыше, чтобы подойти к нему и посмотреть, что он пишет. Это не картина. Он просто водил кистью по холсту, делал вид, будто работает. И ты заметила, как он быстро свернулся, когда понял, что я его раскусила?

– Он самый опасный из них, – предупредил чумазый мальчуган. – Они его слушаются.

– А он им, видимо, не очень доверяет, раз лично наблюдал за нами… Сколько их всего?

– Не знаю. Человек шесть-семь. Вместе всегда держатся только Пепе, Диего… это тот, с бородой… и одноглазый Хуан. Другие приходили, уходили, я видел их мельком…

– Кого ты видел? Вспоминай!

Мальчишка наморщил лоб под спутанными вихрами.

– Была одна сеньора, рыжая… И еще сеньор с усиками, одевается как хлыщ, они называли его Биготе…

– Хорхе! – возопила Кончита. – Когда ты его видел?

– В последний раз – вчера утром. Он пришел откуда-то, стал ругаться с Пепе. Меня выгнали, чтобы не подслушивал, но я все равно поймал пару-тройку слов. Они ругались очень громко. Биготе орал, что не позволит убить Конни, а Пепе говорил ему: заткни пасть, без тебя решим…

– Господи, он за меня заступался! – Кончита прижала руки к груди.

– Мне кажется, сеньора, они хотят его убить. После той размолвки Пепе что-то шепнул Диего, и тот положил руку на свой карабин. Тогда-то я и решил сбежать. Не по пути мне с ними. А заодно и вас хотел предупредить – чтоб береглись. Они ведь и вас могут… как Биготе… Шлепнут и глазом не моргнут.

– Где они? – прервала Анита скороговорку подростка. – Где они прячутся?

Он вновь потупил взор.

– Сеньора даст пять реалов? Мне надо поскорее убираться отсюда, а в карманах ни гроша.

Анита, не считая, вложила ему в руку несколько монет.

– На!

Чумазый шалопай перебрал их, капризно надул губы.

– Здесь всего четыре. Одного не хватает.

Кончита сорвала с шеи цепочку, на которой болтался золотой реал, сунула мальчишке.

– Держи. Эту монету подарил мне когда-то Хорхе… мой муж… которого ты называешь Биготе. Помоги его отыскать!

Пацан ссыпал выручку в недра своих рваных штанов и поманил рукой собеседниц. Они склонились к его устам.

– Ищите в заброшенной часовне, что за городом, недалеко от пастбища, – прошуршал он еле слышно. – Остерегайтесь Пепе. Диего с Хуаном после обеда дрыхнут, у них сиеста, а этот дьявол, кажется, никогда не спит. Сегодня никого не ждали, так что, если поспешите, застанете их врасплох. Может, и Биготе спасти успеете, если они его еще…

Не докончив фразы, мальчишка с ловкостью обезьяны ухватился за нижнюю ветку платана, подтянулся, перемахнул через ограду и припустил по дороге, сверкая голыми пятками.

– Постой! – крикнула ему вдогонку Кончита. – Подожди минутку!

Но парень улепетывал не оборачиваясь и скоро скрылся за холмом.

– Пусть убегает, – сказала Анита. – Все, что нужно, он нам уже сообщил. Осталось выяснить, где это пастбище и где часовня.

– Я знаю! Я покажу дорогу…

Кончита, презрев опасности, рвалась в бой прямо сейчас, горячая испанская кровь в ней вскипела ключом. Анита, как более рассудительная, посоветовалась с Максимовым. Тот затею штурмовать прибежище бандитов разнес в пух и прах.

– Вы хотите, чтобы мы взяли разбойничью свору одни? Да вы и стрелять как следует не умеете!

– Я умею, – напомнила Анита.

– Я тоже, – сказала Кончита, – меня Хорхе научил.

– Все равно это несерьезно! Перебьют нас, как воробьев из рогатки.

Анита разозлилась.

– И что делать?

– Можно обратиться в жандармерию, они вышлют подкрепление.

– Смешно. Меня там уже зачислили в умалишенные, теперь и тебя добавят в список… Алекс, никто не говорит о штурме. Мы должны произвести разведку, убедиться, что мальчишка не наврал…

Ну кто бы сомневался, что в финале препирательств победу одержат дамы? На разведку Максимов скрепя сердце согласился, правда, собирался произвести ее один. Но тут взвихрилась Кончита. Она выдвинула железный аргумент: речь идет о Хорхе. Стало быть, никаких возражений она не потерпит. И к тому же – кто, кроме нее, покажет, как дойти до заброшенной часовни?

Анита в который раз удостоверилась, что сестра не всегда бывает тихоней и размазней. Взрослеет понемногу. Четвертый десяток разменяла, пора бы уже…

Максимов сдал позиции, одобрил совместную вылазку, но оговорил особые условия: он – командир, подчиняться ему обязаны беспрекословно, ловить каждое его слово или взмах руки. Если он в какой-то момент решит, что риск превышает допустимые пределы, отряд без возражений поворачивает вспять.

Продолжительное время ушло на то, чтобы договориться с Вероникой. Трусливая баба не соглашалась ни идти со всеми, ни оставаться одной в «нехорошем доме». Ныла, валялась в ногах, обнимала колени у всех поочередно. Ее стенания тронули сердце Аниты, и экспедиция едва не сорвалась, но Максимов уже настроился на то, чтобы идти, и в приказном порядке заставил Веронику подчиниться. Ее заперли в доме, при этом окна были задраены. Анита распорядилась, чтобы Вероника задвинула на входной двери внутренний засов и не отпирала никому и ни под каким видом – только хозяевам, которые просигнализируют о своем возвращении.

– А ежели не возвернетесь? – проблеяла служанка тоскливо и посмотрела на уходящих так, будто провожала их в последний путь. – Что мне тогда? В петлю лезть иль головой в речку…

– Не вздумай! Можешь к нашему приходу приготовить ужин.

Наконец вышли. Уже смеркалось, но это вполне согласовывалось с намерениями Максимова. Он рассчитывал добраться до места под покровом темноты. Кто знает, вдруг там такая же голая и просматриваемая местность, как возле Кельтской пещеры? Не стоило первыми попадаться на глаза превосходящим силам противника.

Шли неспешно, Анита через каждые десять шагов озиралась, проверяя, нет ли слежки. Кончита вела своих спутников пастушьими тропками мимо полуразвалившихся хижин – то был уже не город, а пригород, когда-то заселенный простым людом, но ныне покинутый.

– Куда они подевались?

– Здесь была деревня, человек сто, все держали овец. Лет пятьдесят назад вспыхнула эпидемия чумы, – пересказала Кончита слышанное от местных. – Многие умерли, остальные побросали дома и переехали в другие районы. Мы с Хорхе застали это место уже заброшенным… А вот и пастбище. Но на нем с тех пор никто никого не пасет.

– Оно и к лучшему. Наша задача – подойти к часовне незаметно.

Ночь облепила землю чернотой, сквозь которую, однако, проглядывала полная луна, что оказалось как нельзя кстати. Максимов запасся переносным фонарем, но не собирался зажигать его без крайней необходимости, чтобы не привлекать к отряду внимания. А при луне все и так было видно.

Пока что фортуна им благоприятствовала. Впереди, на краю обезлюдевшей деревеньки, замаячила искомая часовня. В прошлом веке люди возносили в ней хвалу Создателю и просили у него милости на будущее, теперь же и она, подобно окрестным лачугам, стояла всеми забытая и никому не нужная. Разве что разбойникам, которые обрели в ней временный приют.

Следовало признать, что большая часть пути преодолена успешно. Никто не помешал маленькому отряду, никто даже не попался навстречу. Максимов, прикинув на глаз оставшееся расстояние, уже готовился скомандовать «Стоп!», чтобы собраться с силами и мыслями перед решающим броском, но заметил справа от тропинки небольшой овражек, заросший бурьяном.

– Туда! – отдал приказ не столько голосом, сколько жестом.

Все трое скатились в овражек и замерли. Максимов высунул голову из сорных зарослей. Позиция – лучше не придумаешь: часовня видна как на ладони, до нее по прямой с полсотни саженей.

– Делаем так, – промолвил он одними губами. – Я подбираюсь к часовне, смотрю, слушаю… Словом, оцениваю обстановку.

– А мы?

– А вы сидите здесь. И чтоб ни звука! Если меня обнаружат и начнут стрелять, прикроете. Ясно?

– А как это «прикроете»? – не поняла Кончита, слабо разбиравшаяся в батальной терминологии.

– Отвлекаете внимание. Палите куда угодно… главное, не в меня.

Он оставил им турецкий пистоль. Оружие, что и говорить, неважнецкое, но «Дрейзе» следовало держать при себе. Там, в непосредственной близости от бандитского гнезда, надежный револьвер мог ох как пригодиться!

– Вас здесь никто не тронет, а я скоро вернусь, – бодро заверил Максимов и, как заправский пластун, пополз через открытое пространство к часовне.

Потекли минуты тревожного ожидания. Анита лежала на животе, пристроив руку с пистолем на верхней кромке овражка. Для набега на врагов они с Кончитой выбрали практичные британские платья из серого сатина. Единственным недостатком этой одежды являлся глубокий вырез спереди, его прикрывали шейными платками – Анита настояла на этом, опасаясь, что Максимов будет отвлекаться на всякие глупости, когда надо быть предельно внимательным.

Время шло. Силуэт часовни четко вырисовывался на фоне освещенного луною неба, он хранил молчание, а внутри не мелькало ни единого огонька, свидетельствовавшего о присутствии обитателей.

Когда терпение Аниты почти иссякло, Алекс все-таки появился. Он вынырнул из мрака тихо и неожиданно – как ночной хищник, что умеет подкрадываться на мягких лапах. Сполз в овраг, отдышался.

– Что там? Рассказывай!

– Ничего. – Он развел руками. – Я облазил все вокруг. Следов не разглядеть – сплошная трава. В нескольких местах примята, так что в часовню недавно входили, это точно. Но есть ли кто внутри – не знаю. Если и есть, то сидят как мыши.

– Это настораживает, – пробормотала Анита озадаченно. – Или они приготовились к нашему приходу, или…

– Или там никого нет. Я склоняюсь ко второму варианту. Человека, даже если он затаился, все равно можно почувствовать. Я это умею. Клянусь, там ни одной живой души!

– Сейчас проверим! – Кончита решительно взяла газовый светильник и поднялась во весь рост.

– Ты что?! – ужаснулась Анита. – Остановись!

– Я хочу видеть своего мужа!

И, как бесстрашная героиня из читанных ею романов, готовая пожертвовать собой ради любимого, Кончита, не таясь, зашагала к часовне. На ходу зажгла фонарь и подняла его над головой.

Анита и Максимов бросились за ней.

– Ненормальная! Убьют!

Кончита не слушала увещеваний и не сбавляла шага. Вот она дошла до часовни – скошенной на одну сторону постройки, из которой выпирала, как направленный в небеса перст, башенка-колокольня. Переступила порог. Анита импульсивно сжалась, ожидая услышать стрельбу. Но часовня безмолвствовала.

Максимов вошел вторым. Мгновенно окинул взглядом внутренность запустелого строения. Пятна фонарного пламени выхватили из мрака облупившуюся штукатурку, высокий свод с линялыми следами былой росписи, оконные проемы с обвалившимися краями, больше похожие на изломанные ядрами бойницы…

– Ты прав, – негромко произнесла Анита, подойдя сзади. – Живых душ здесь нет. Только мертвая…

Под одним из окон навзничь лежал Хорхе, одетый, по выражению чумазого отрока, как хлыщ – в приталенный двубортный редингот и длинные узкие брюки на помочах. На груди редингот был распахнут, из-под него выглядывала сорочка, а на ней запеклась безобразная бурая клякса. На эту-то кляксу и уставилась Кончита с поднятым кверху светильником.

Максимов дотронулся до руки Хорхе, она закоченела и была холоднее льда.

– Да… Теперь он действительно убит.

А все-таки он был не так скверен, муж Кончиты. Анита представила себе, как этот импозантный кабальеро, узнав из беседы в Кельтской пещере, что его товарищи нарушают обязательства и угрожают женщине, с которой его связали судьба и церковь, идет к ним, чтобы выяснить отношения. Идет смело, с открытым, как говорится, забралом, сменив перед тем грязную хламиду на костюм джентльмена. Выдвигает обвинения, требует выполнения соглашений, а ответом ему – пуля в грудь.

Свершившееся убийство могло означать лишь одно: в услугах Хорхе бандиты больше не нуждаются. Потому и повели себя так нагло в отношении Кончиты. Хорхе что-то сделал для них (что?), и его устранили. Теперь очередь за Кончитой, мешающей им занять дом, который отчего-то притягивает их посильнее магнита.

Пока Анита выстраивала в уме логические цепочки, Кончита вышла из ступора, грохнула с размаха фонарь о щербатые плиты пола и с надрывным, истинно вдовьим «у-у-у!» повалилась на неподвижное тело мужа. Фонарь разбился и погас, в наступившей темноте Анита и Максимов приготовились к тому, чтобы стать свидетелями душераздирающей сцены. Как вдруг боковым зрением Анита выхватила из темени искрящуюся змейку, побежавшую вдоль стены, а слуха коснулось сухое потрескивание.

Уловил это и Максимов. Он сориентировался моментально – в силу технического образования и многолетнего опыта ему и гадать не надо было, что к чему. С перекошенным лицом он схватил Аниту за поясницу и выбросил из часовни. В том же направлении сильнейшим тумаком отправил Кончиту. Как камни из пращи, вылетели они из ветхого зданьица.

– В овраг! – рыкнул Максимов. – Живо!

Влетели в бурьянные заросли, скатились на дно, и тотчас ночь раскололась от мощного взрыва. Над головами просвистели обломки, сверху посыпалась мелкая труха. Когда стихло, Анита с опаской выглянула из укрытия.

От часовни не осталось ничего, если не считать груды разнокалиберных осколков, которые погребли под собой прах инженера Хорхе Алонсо Рамиреса.

Глава четвертая

Шесть кружек на дубовом столе

Сеньор Лопес в своем репертуаре. – Психотерапевтические сеансы. – Женщина с рыжими волосами. – В библиотеке. – «История Тартесса». – Максимов совершает промашку. – Выдержки из биографии палача. – Анита просвещается. – Слухи и сплетни. – Старушка со шрамом. – Переговоры. – Двое идут по следу. – На окраине города. – Послание. – Храбрость и безрассудство. – Заведомо неравный бой. – Клочок обгоревшей бумаги. – Лестница на чердак. – Прекрасная незнакомка в стальных наручниках.

– Что еще должно случиться, чтобы вы поверили нам, сеньор Лопес?

Это спросила Анита. Спросила у пожилого жандарма, который стоял на некотором отдалении от руин часовни и наблюдал за тем, как его подчиненные заканчивают разбирать завалы.

Сеньор Лопес был уже в курсе всего, что предшествовало взрыву. Познакомили его и с теорией, которая возникла одновременно у Аниты и у Максимова. Теория не отличалась сложностью, возникла бы она у кого угодно, в том числе у Кончиты, если бы последняя находилась во вменяемом состоянии. Но Кончита, испытав очередное потрясение, лежала дома в бреду, и ее выхаживала Вероника. А Анита с Алексом, как непосредственные очевидцы и без пяти минут потерпевшие, присутствовали при осмотре места происшествия.

– Это западня, – втолковывал Максимов служивому простофиле. – Нас специально заманили в нее, чтобы прихлопнуть всех разом. Очевидно было, что Кончита захочет узнать судьбу Хорхе, а мы не отпустим ее одну… К телу были подведены провода и подключен гальванический элемент. Едва труп стронули с места, как электрический разряд воспламенил фитиль, от него огонь перекинулся на заложенные под стенами пороховые заряды. Их установили со всех сторон, поэтому каркас рухнул целиком. Промедли мы хоть секунду, и нас завалило бы или посекло почище, чем картечью.

– Это ваши догадки, сеньор, – глубокомысленно заметил жандарм.

– Позвольте… – занервничал Максимов. – Вы что, сомневаетесь, что произошел взрыв? Да его слышало полгорода!

– Факт взрыва я под сомнение не ставлю. Но кем он произведен и по какой причине? Вы заявляете, что здесь лежал заминированный труп инженера Рамиреса. Однако я продолжаю утверждать, что смерть этого человека была констатирована еще прошлым летом.

– Жена узнала его! И мы все…

– Вы все? Но вы говорили, что приехали из России. Кто из вас видел сеньора инженера прежде? Вы? – Лопес повернулся к Аните. – Когда это было? Двенадцать лет назад? Вы видели его один-два раза… За двенадцать лет человек может кардинально измениться. Что до сеньоры Рамирес, то ее душевное равновесие сильно пошатнулось с того дня, когда она овдовела, и я бы не стал доверять ее показаниям.

– Ну вот… Теперь он и Кончиту записал в помешанные, – сказала Анита Максимову, когда Лопес на минутку отошел, чтобы взглянуть на плоть и кости, извлеченные жандармами из-под развалин.

Смотреть там было не на что. Горка кровавых ошметков – вот во что превратился доблестный Хорхе Рамирес. Жандармы сложили их на расстеленное на земле полотнище. Анита, хоть и привыкла к шокирующим зрелищам, все же не выдержала, отвела глаза. А сеньор Лопес и бровью не шевельнул, выглядел бесстрастным, как телеграфный столб.

– Извольте убедиться, – пробубнил он, – идентифицировать личность по этим фрагментам чрезвычайно затруднительно. Откуда же я могу знать, что жертва взрыва – именно сеньор Рамирес?

Максимов усилием подавил в себе злость.

– Рамирес это или не Рамирес, на данный момент не столь важно. Его убили, и вы обязаны начать расследование.

– Я его уже начал.

– И к каким выводам вы пришли?

– Пока ни к каким. У меня слишком мало информации.

– Я могу вам помочь, – сказала Анита. – У меня есть приметы нескольких членов банды, которая все это устроила. Начнем с бородатого…

И она дала подробные описания всех, кто находился у нее на подозрении: брутального бородача, рыжеволосой бесстыдницы, одноглазого бродяги и сутулого очкарика с мольбертом. Сеньор Лопес сперва слушал без интереса, затем извлек из кармана блокнот, вручную сшитый с помощью конского волоса, и стал карандашиком делать в нем записи. Это ободрило Аниту – значит, старый дуболом не так непроходимо туп.

– И еще я бы внесла в этот реестр мальчишку. Худощавый, конопатый, щеки перемазаны грязью…

– Ты говоришь о том парне, который направил нас к часовне? – переспросил Максимов. – Разве он тоже связан с бандитами?

– Не сомневаюсь. Его подослали, чтобы заманить нас туда. Это была хитрая уловка, и мы на нее попались.

– Но он столько всего рассказал нам о разбойниках…

– Ничего существенного. И только о тех, кого мы и так рассекретили. Имена? Они могут быть вымышленными… Да и что проку от того, что мы знаем, как их зовут? Диего, Хуан, Пепе – так зовут половину мужчин в Испании. Запишите этого малого в свою книжечку, сеньор Лопес.

– Уже записал. Это все? – Жандармский начальник степенно закрыл блокнот, убрал в карман. – Я настроен скептически, господа, но обещаю вам принять меры по розыску означенных субъектов. Я поставлю вас в известность, если будет результат.

– И на том спасибо…

Фарш, бывший некогда одаренным инженером, отвезли в жандармский участок, где им занялся штатный медик, приписанный к гражданской гвардии. Сеньор Лопес сразу предупредил, что если идентифицировать останки не удастся (а вероятность этого равна почти нулю), то они, согласно правилам, будут погребены в безымянной могиле.

– Кончите не позавидуешь, – сказал Максимов, когда они с Анитой возвращались домой через выкошенное чумой селение пастухов. – Ей даже откажут в праве поставить на этой могиле памятник с фамилией ее мужа.

Кончита чувствовала себя худо. Скованная апатией, она сидела в кресле, невидяще смотрела перед собой, по временам заливалась слезами и звала Хорхе. Анита провела с ней сеанс психотерапии по методике Иоганна Рейля.

– Пойми, – внушала она, – для тебя ничего не изменилось. Ты смирилась со смертью Хорхе еще полгода назад. Рана уже стала затягиваться, так не позволяй ей открыться снова. Помни о нем, но пусть твоя скорбь не будет так свежа и остра, как в те дни, когда тебе сообщили о катастрофе на мосту. Нельзя переживать дважды одну и ту же трагедию, понимаешь?

Одним сеансом не обошлось, понадобилось два дня, чтобы убедить Кончиту выйти из депрессии. Все это время Анита провела рядом с ней, недосуг было отвлекаться ни на что другое, включая розыски злоумышленников, убивших Хорхе. А они меж тем затаились, перестали осаждать «дом на куличках» и никоим образом не давали о себе знать. Максимова это и радовало, и беспокоило. Чутье подсказывало, что так легко бандиты не отвяжутся.

На третий день Максимов напомнил Аните о ее намерении вернуться к опросу соседей.

– Сидим и сидим, а вражины не дремлют. Надо бы как-то расшевеливаться…

Анита согласилась, что тянуть далее нельзя. Ей и самой претило бездействие.

Поручив уже более или менее оклемавшуюся Кончиту заботам Вероники, они вдвоем отправились наносить визиты. Анита напрасно доказывала супругу, что этот променад совершенно безобиден, Максимов и слушать не хотел, вызвался идти с нею – и точка.

Обогнули холм, на котором уже не было давешнего художника, и направились к особнячку доньи Эспиносы, но Анита вдруг остановилась и тихо шепнула:

– Смотри!

По улочке, до которой они не дошли шагов пятнадцать, быстро двигалась высокая женщина. Роста ей добавляли огромные тонкие каблуки. Над ее плечами развевались по ветру волосы цвета поздних осенних листьев, а подол платья едва прикрывал колени. Единственным предметом одежды, соответствовавшим сезону, был китайский плащик из рисовой соломы, накинутый на плечи.

– Впечатляет, – оценил Максимов. – Так одеваются девицы с площади Пигаль.

– Я не про то… Это она! Женщина, которая просила продать дом.

– Но покупателей было много…

– Кончита хорошо запомнила только ее. Выглядит вульгарно – и не захочешь, запомнишь. Проследи за ней!

– Я?

– Наши с Кончитой лица… вернее, наше с ней лицо… уже примелькалось, а тебя тут мало кто знает.

– Зачем мне за ней следить?

– А если она приведет нас к Пепе, Хуану и остальным? Алекс, не стой, она уходит!

Максимов натянул пониже на брови форменную фуражку с белым верхом – память об армейском прошлом – и двинулся за рыжеволосой. Анита проводила их глазами и свернула во дворик пожилой дуэньи, с которой познакомилась ранее.

Женщина с огненными волосами шагала себе посреди улицы, бесстыдно виляла бедрами и напрочь игнорировала осуждающие взгляды старушек, чьи сморщенные телеса были затянуты в целомудренные одеяния цвета мясной подливы. Максимов смотрел на нее сзади и находил, что такая аппетитная гетера способна соблазнить кого угодно.

Каково же было его удивление, когда она свернула не к борделю, а к зданию с гипсовыми барельефами, где располагалась городская библиотека. Вошла. Максимов, досчитав в уме до десяти, отправился за ней.

Это была частная коммерческая библиотека, из тех, что широко распространились по миру в минувшем веке. Посетители получали доступ к книгам за символическую плату. Народу в пропахшем бумажной пылью зальчике было немного – всего человек пять. Они сидели за столиками, кое-как втиснутыми меж пузатых книжных шкафов. Рыжеволосая барышня сняла свой плащик, повесила его на рог бронзовой бычьей головы, бросила на стойку перед старичком-библиотекарем три мелкие монеты, и он, взгромоздясь на стремянку, снял с верхней полки толстенный том в переплете из свиной кожи. Перед Максимовым мелькнула обложка с надписью: «История Тартесса в изложении преподобного Христофора Хихонского». Барышня села за свободный столик и углубилась в чтение.

– Что желаете, сеньор? – с любезной улыбкой библиотекарь повернулся к следующему клиенту.

Максимов, не глядя, указал на золоченый корешок, выступавший из ровного ряда книг на ближайшей полке. На остроносом личике старика мелькнуло легкое недоумение, но он тут же снял книгу с полки и положил на стойку. То был роман Натаниэля Готорна «Алая буква», вышедший за океаном и уже заработавший скандальную репутацию в Европе.

Максимов расплатился и сел напротив рыжей красотки. Раскрыл роман на первой странице, принял вид, будто читает.

Вульгарно одетая сеньорита всецело увлеклась своим занятием и по сторонам не глядела. Она делала в лежавшем перед нею фолианте карандашные пометки и время от времени что-то заносила в крохотную записную книжечку с тряпичной закладкой. При этом она низко нагибалась над столиком, отчего подол ее короткого платья задрался непристойно высоко, обнажив бедро в розовом чулочке. Старик-библиотекарь пялился на прелестницу и пускал слюни.

Так продолжалось часа два. Максимов устал сидеть и ждать неизвестно чего. Попробовал от скуки почитать Готорна, но быстро увяз в дремучем тексте, стал сонно клевать носом и в результате пропустил момент, когда красотка поднялась из-за столика, шлепнула «Историю Тартесса» на стойку и шустрой птичкой выпорхнула из читального зала.

Очнувшись от дремы, Максимов неловко загремел стулом, протиснулся между шкафами на выход, однако на улице не увидел нигде знакомого ультрамаринового платья и огненной копны. Кляня себя за нерасторопность, обошел прилегавшие к библиотеке кварталы, убедился в тщетности дальнейших розысков и пошел домой – сдаваться на милость Аниты.

Застал ее в минорном настроении. Из своего вояжа она возвратилась практически ни с чем. Мило пощебетала с соседями о непредсказуемой погоде, о ревматизме и урожае огурцов, умело вплела занимавшие ее вопросы и получила разочаровывающие ответы. На месте дома Хорхе стояла когда-то будочка, в коей обитал местный палач. Это было что-то вроде служебной квартиры. Ее нарочно выстроили на отлете, чтобы владелец понапрасну не нервировал своим присутствием добропорядочных сограждан. Будочка была простецкая, не представляла никакой художественной ценности. Когда инквизиция сошла на нет, должность аранжуэцкого ката подверглась упразднению, и бесхозный домик долгое время пустовал. Хорхе, купив участок земли у подножия холма, снес обветшавшую халабуду подчистую и воздвиг на ее месте жилище своей мечты.

– Вот и все, – резюмировала Анита. – Как видишь, никакой особенной ауры у этого дома нет.

– Как это нет ауры? – возразил Максимов. – Жилье палача, отголоски кровавой эпохи… Где тебе назначил встречу Хорхе? В кельтском капище! А если предположить, что в городе орудует секта оккультистов и место, где жил человек, совершавший казни, имеет для них ритуальное значение?..

Анита отмахнулась.

– Алекс, прекрати. Бородатый махо, одноглазый бродяга, куртизанка с голыми ногами… Какие из них оккультисты? Не смеши меня!

Максимов рассказал ей о своей неудаче, повинился за допущенную оплошность. Анита не стала его бранить.

– Твоя новая подружка – личность заметная. Если она живет в городе или в окрестностях, мы ее найдем. Как, говоришь, называлась книга, которую она читала? «История Тартесса»? Гм…

– А что такое Тартесс?

– Если мне не изменяет память, это древний город в Иберии, существовал в первом или втором тысячелетии до Христова Рождества. Зачем легкомысленной кокотке закапываться в исторические дебри?

– Может, не такая уж она и легкомысленная?

– Вот и я так думаю… Схожу-ка тоже в библиотеку, просвещусь.

Поворковав с престарелым книгохранителем-женолюбом, она без особого труда узнала, что рыжую барышню зовут Лола, в Аранжуэце она объявилась в прошлом или позапрошлом месяце, в библиотеку ходит часто. «Историю Тартесса» взяла сегодня впервые, а до этого брала исключительно техническую литературу. Какую? Старик точно не помнил. Кажется, сборники чертежей, брошюры, написанные русскими и американскими механиками. Некоторые из схем она тщательно перерисовывала, положив на страницы прозрачную бумагу.

Анита взяла полистать сочинение преподобного Христофора Хихонского. На полях покоробившегося от времени тома она разглядела неразборчивые пометки, а отдельные строки были подчеркнуты. В них говорилось главным образом о предполагаемом местонахождении Тартесса и зависимых от него территорий.

– При чем тут Тартесс, пока не понимаю, – говорила Анита вечером Максимову и Кончите, – а чертежи, конечно же, копировались для Хорхе. Он к тому времени считался официально мертвым, поэтому не мог сам ходить в библиотеку и брать нужные книги. Отправлял подельницу…

– Что же такое он конструировал? – Максимов почесал затылок. – Не осталось ли в доме каких-нибудь чертежей?

– Чертежей много, целая кипа. – Кончита меланхолично кивнула на письменный стол. – Но я в них не разбираюсь.

Максимов с энтузиазмом взялся перерывать лежавшие в ящиках стола бумаги, но ничего заслуживающего внимания не обнаружил. Там были в большинстве своем схемы бытовых приборов и наброски узлов железнодорожной ветки между Мадридом и Аранжуэцем.

– Если Хорхе примкнул к преступникам и им понадобились его навыки, чтобы что-то построить, то чертежи надо искать не здесь.

– Хорхе не мог пойти на сговор с мерзавцами! – Кончита опять потянулась за носовым платком. – Это был человек чистейших моральных убеждений!

Статус дважды вдовы отразился не только на ее настроении, но и на лексиконе – в последние дни она все чаще пользовалась торжественно-пафосным стилем, не замечая его неуместности и несуразности.

Да-да, подумала Анита. Бросить жену – это чистейшие моральные убеждения. Как высоки должны быть принципы, чтобы пойти на такое? Или, наоборот, как низки?

Вслух, понятно, сказала совсем другое:

– Я не верю, что Хорхе сделался прислужником у гнусных воров и смастерил для них таран, чтобы пробить стену Банко де Эспанья. Все намного сложнее.

– Гадаем на кофейной гуще, как старые ворожеи! – съязвил Максимов. – А истину нам никто не раскроет. Только сами бандиты, но где они?

– Да… Где они? Все, что мы можем, это ждать, пока они снова себя проявят или кто-нибудь из них попадется нам на глаза, как эта рыжая фифа.

– Не хочу я ждать! – Максимов хватил кулаком по столу и опрокинул рюмку с хересом. – Мы должны сделать встречный ход.

– Это какой же?

– Как говорят военные, надо вызвать огонь на себя.

– Алекс, выражайся яснее!

– А что тут неясного? Они желают заполучить дом Кончиты, так давайте им его продадим.

– Ты в своем уме?

– Я все продумал. Кончита притворится, будто хочет продать дом. Это естественно. Она устала жить как отшельница, утомилась от обстановки, где все напоминает ей о прошлом…

– А дальше?

– Мы попались на удочку бандитов, а они попадутся на нашу. Решат, что доконали нас своими угрозами и что мы… в смысле Кончита… в самом деле мечтает избавиться от дома.

Рука Кончиты с платком повисла в воздухе.

– Но тогда… Тогда они придут сюда!

– Скорее пришлют подставного покупателя. Из числа тех своих сообщников, с кем мы еще не знакомы. Через него мы на них и выйдем! Будьте уверены, второй раз я не оплошаю.

– А если придет самый обыкновенный покупатель?

– Кто позарится на дом, который стоит в диком месте и пользуется дурной славой? И потом – посланник бандитов будет очень настойчив, вот увидите. Мы сумеем его распознать.

Установилось молчание, каждый обдумывал предложенный план.

После паузы первой заговорила Анита:

– В этом что-то есть… Я бы согласилась с Алексом. А ты, Конни?

Кончита уронила руки на колени, платок выпал и порхнул под кресло.

– У меня нет сил, я не хочу бороться, – проговорила она измученно. – И ради чего? Хорхе больше не оживет…

– Это правда. Но ты разве не хочешь наказать его убийц и понять, что им двигало, когда он променял тебя на них? Это дело чести, Конни. Основное мы с Алексом берем на себя: расклеим по городу объявления о продаже дома, обратимся в газету… Есть же у вас в Аранжуэце газета?

– Есть… А что буду делать я?

– Вести переговоры со всеми, кто откликнется. Ты хозяйка дома, тебе и карты в руки.

– Я не знаю, о чем с ними говорить.

– Все это мы обдумаем, наметим тактику заранее. Положись на нас, Конни!

Разве могла Кончита возразить, когда просила образованная, умудренная жизнью сестра? Мысль о том, что разорванный в клочья Хорхе останется неотомщенным, зароненная Анитой, как зерно в плодородную почву, набухала, вызревала, не давала покоя. Кончита ответила: «Хорошо» – и стала ждать последствий.

Они проявились не сразу. Около недели город бурлил, товарки судачили о том, что «дом на куличках» проклят, вследствие чего владелица, совсем выжившая из ума, собирается бежать без оглядки, а жилье готова уступить за бесценок первому встречному. Однако после такой рекламы охотников сделать сие приобретение среди жителей Аранжуэца не находилось.

Беднягу Хорхе, как и предсказывал сеньор Лопес, похоронили под грубо отесанным крестом без опознавательных знаков. Кончита навестила могилку, постояла над ней с сухими глазами да и ушла восвояси. Подготовленная Анитой, она жила уже не скорбью, а жаждой расквитаться с нелюдями, которые варварски уничтожили ее семейное счастье. Она представляла, как вцепится кому-нибудь из них в глотку, станет душить, а потом сунет его голову под лопасти парового вентилятора или в пламя газовой плиты. От таких желаний ей делалось жутко, но дух Хорхе взывал из гроба, справедливость должна была восторжествовать, и Кончита ждала заветного часа.

На восьмой день, когда к обитателям проклятого дома вернулся нормальный сон, явилась первая покупательница. Она оказалась совсем не такой инфернальной личностью, какую они ожидали узреть. Сухонькая бойкая старушка в шерстяной жакетке, из-под которой выглядывал кружевной воротничок, длинной коричневой юбке и шляпке с цветком была весьма далека от образа приспешницы головорезов. Ее морщинистое личико претендовало бы на эпитет «милое», кабы не длинный извилистый шрам, пересекавший подбородок и поднимавшийся к левому глазу. Старушка имела при себе тросточку черного дерева и лорнет с витой ручкой. Любезно поздоровавшись, она сказала встретившему ее Максимову, что хотела бы купить особняк вместе с участком. Мотивировала это тем, что суетливая жизнь в Барселоне, откуда она приехала сегодня утром, утомляет ее, а годы уже не те, хочется покоя вдали от громогласных толп и грохочущих экипажей.

Перетрусившая Кончита долго не решалась выйти к посетительнице. Когда же вышла и увидела ее, то вздохнула с облегчением, и напряжение сразу спало. Старушка назвала свое имя – Лусия Норьега – и, не дожидаясь приглашения, опустилась в кресло. Кончита села напротив, а в дальнем углу нашла себе место Анита. Она притулилась там на низеньком стульчике и притворилась, будто всецело увлечена вязанием – спицы так и мелькали в ее руках.

Сеньора Лусия задала три-четыре вопроса относительно истории дома – ровно столько, сколько задал бы любой другой покупатель, чтобы соблюсти приличия. Кончита отвечала сдержанно, сообщила, что супруг ее, к несчастью, скончался, а сама она намерена перебраться в столицу. Если старушка и знала подлинную историю «дома на куличках», то виду не подала. Она не собиралась засиживаться долго, отказалась от предложенного чая и перешла непосредственно к делу, то есть к обсуждению стоимости покупки.

Сеньора Лусия с ходу предложила две тысячи серебряных эскудо. Кончита от изумления раскрыла рот. Когда она обговаривала с Анитой возможные торги, исходили из того, что стартовая цена окажется не больше тысячи – и то такую сумму с учетом гнилой репутации дома никто не предложит. И вдруг – сразу две! Кончита замялась, начала говорить, что цифра хорошая, и можно бы, пожалуй, согласиться… Ее меканье прервал звук упавшей на пол вязальной спицы. Переговорщицы посмотрели на Аниту. Та пробормотала извинения, подняла спицу левой рукой и продолжила свое мирное занятие.

– Нет, – произнесла Кончита, внезапно обретя твердость. – За две тысячи не продам.

Сеньора Лусия не стала препираться и увеличила предложение наполовину.

– Три тысячи, – прошамкала она, сощурив глазки. – Такую цену в вашем городе не предложит никто.

Пока Кончита собиралась с мыслями, чтобы дать ответ, на Аниту напал приступ кашля. Она громко и отчетливо кашлянула пять раз, и это действие мгновенно разрешило все сомнения Кончиты.

– Пять тысяч, – прозвучало в комнате. – Дешевле не продам.

Кончита выпалила это и насилу удержалась, чтобы не зажмуриться. Ожидала услышать дребезжащий старушечий смех, за коим последует скрип кресельных пружин, а потом – звук шаркающих шагов и стук захлопываемой двери. Ничего иного и ожидать не следовало, ибо названная сумма была столь чудовищно завышенной, что согласиться на нее мог только человек, скорбный главою.

Возможно, сеньора Лусия в силу преклонного возраста и была таковой, потому что не обиделась, дверью не хлопнула, а всего лишь раздвинула морщинистые губы в полуулыбке-полуоскале и задала невинный вопрос:

– Но ведь ваш дом столько не стоит?

На это Кончита знала, что ответить. Явила на лице полнейшее безразличие и проронила небрежно:

– Сеньора может отказаться от приобретения, я не настаиваю.

Нет, сеньора не отказалась. Побуравила нахальную продавщицу пронзительным, но ничего не выражавшим взглядом и в знак согласия тряхнула седыми буклями.

– Это ваше последнее слово?

Кончита, уже не таясь, обернулась к Аните. Та выронила вторую спицу, подняла ее правой рукой, и договоренность была достигнута. Сеньора Лусия выразила готовность внести стопроцентный платеж прямо сегодня. Однако в кошельке ее бренчала лишь сотня реалов на мелкие расходы, поэтому она испросила позволения сходить туда, где ей дали приют на время пребывания в Аранжуэце, и принести всю требуемую сумму. Кончита посетовала, что не имеет экипажа, и порекомендовала гостье нанять сына доньи Эспиносы – у него есть удобная повозка и он согласится недорого отвезти пассажирку в любой конец города. Сеньора Лусия сказала, что так и поступит, – и удалилась.

Едва она вышла за калитку, как в комнату, где велись переговоры, влетел взбудораженный Максимов.

– Ну?

– Клюнуло! – промолвила Анита с уверенностью.

Кончита часто-часто замигала, ничего не понимая.

– Эта сеньора? Мне она показалась такой душкой…

– Много ты знаешь случаев, когда дом покупают за бешеные деньги, не торгуясь?

– Она даже не прошлась по комнатам, не посмотрела, в каком состоянии то, что она покупает! – вставил Максимов.

– Ты еще здесь? – напустилась на него Анита. – Бегом за ней!

– Ты видела, как она шкандыбает? В два счета догоню!

– Возьми с собой Веронику.

– Зачем?

– Для связи. И, ради всего святого, не лезь на rozhon. Твоя цель – выследить банду, а воевать с ней будут те, кому положено.

Максимов признал оба совета разумными, позвал служанку. Та, привыкшая к причудам господ, осведомилась лишь, кого сегодня надобно преследовать. Узнав, что объектом является не вооруженный до зубов башибузук, а дряхлая старуха, Вероника не стала закатывать истерик, собралась вмиг. Не прошло и трех минут после ухода щедрой покупательницы, как по ее следам была пущена грамотная слежка.

Максимов из тактических соображений выдвинул вперед Веронику. Простолюдинка с корзиной, взятой для отвода глаз, не навлекла бы на себя ничьих подозрений. Мало ли – на базар отправили, припасов закупить. Она скоро нагнала семенившую по дороге сеньору Лусию и пристроилась в кильватере, на некотором отдалении, чтобы не дышать в затылок. Сам Максимов, опасавшийся, что бандиты уже изучили его физиономию, держался последним, выхватывая старушку взглядом из-за широких Вероникиных юбок.

Явились ли эти предосторожности излишними – как знать. Старушка шаркала по улицам с максимальной скоростью, на какую была способна. Опиралась на трость, слегка прихрамывала, но не сбавляла темпа. При этом она и не подумала воспользоваться советом Кончиты и нанять извозчика. Максимов про себя отметил, что держится она в стороне от людных мест, пробирается узкими и темными переулочками, где не так велика вероятность попасться на глаза ненужным свидетелям. Безусловно, сеньоре Лусии было что скрывать.

Она блуждала по Аранжуэцу не меньше часа – делала петли и раз за разом проходила по одним и тем же районам. Такое поведение, несомненно, указывало на то, что сеньора хочет перестраховаться и сбить с толку возможных преследователей. Максимов негромко свистнул – это был оговоренный заранее сигнал, повинуясь которому Вероника умерила шаг и свернула в ближайшую подворотню. Максимов вышел из-за ее спины, нагнал старушку, но совсем уж приближаться остерегся. Шел с таким расчетом, чтобы держать коварную бабулю в поле дальнего зрения, не давая ей ускользнуть. Вероника тем временем переждала чуток в подворотне, вышла оттуда и зашагала следом за барином. Таким образом, они поменялись местами – прием простейший, но эффективный. Максимов рассчитывал, что в данном конкретном случае более изощренных хитростей не понадобится.

Солнце уже закатилось за крыши, и небо подернулось предвечерними тенями, когда старушка подошла к невзрачному домику, стоящему на окраине. Максимов остановился и, не оглядываясь, взмахнул раскрытой ладонью. Для Вероники это означало: спрячься. Позади послышался шорох, служаика с поспешностью выполнила приказание, затаившись в зарослях запущенного сада, а Максимов юркнул за валун, лежавший сбоку от дороги.

Сеньора Лусия не стала ни стучать, ни звонить – она отперла дверь своим ключом и вошла в домик. Дверь за ней затворилась. Максимов поманил к себе Веронику, та рысью перебежала к нему, спряталась за тем же валуном.

– Сиди и смотри, – повелел он ей.

– А вы куда, Лексей Петрович?

– Подойду поближе.

Домик стоял почти так же уединенно, как жилище Хорхе. Слева от него виднелся глубокий овраг, справа простирался тот самый сад, в котором только что укрывалась Вероника, а сзади текла река. Максимов, не видя иного выбора, ужом пополз меж разросшихся садовых деревьев. Дом, в который вошла сеньора Лусия, наверняка никому уже не принадлежал – настолько он был убог и облуплен. Следовало с изрядной долей уверенности предположить, что разбойники забрались в него именно потому, что он был необитаем и вполне подошел им в качестве временного убежища. Здесь они никому не мозолили глаза.

Сад раскинулся так широко и густо, что позволил Максимову подобраться к дому вплотную. Быстро темнело, и за оконницами, завешенными изнутри какой-то холстиной, замаячил колеблющийся огонек свечи. Наблюдателю это оказалось на руку: он разглядел качавшиеся силуэты, хоть и без отчетливых контуров. А затем, напрягши слух, уловил голоса. Первое, что распознал безошибочно, – гортанное сопрано вульгарной любительницы исторических и технических книжек.

– Мама, вы рехнулись! – выкрикивала она. – Откуда мы возьмем пять тысяч серебряных эскудо? Это целое состояние!

– Чтоб мне провалиться, – вторил ей сиплый низкий голос, проходящий как будто сквозь вату, – неужели нельзя было сбавить цену?

– Заткнитесь все! – властно прозвучал фальцет сеньоры Лусии. – Вы же знаете, что нам нужен этот дом. Проклятая дура уперлась, почуяла, что я не уйду, покуда не договорюсь… Или вы хотите, чтобы его перекупил кто-нибудь другой?

– Но пять тысяч, мама!

– Мы получим в сотни раз больше, идиоты! Только бы выгорело… И говорите потише, не орите так громко!

К досаде Максимова, предупреждение подействовало, и собеседники перешли на неразличимый шепот. Он прервался лишь однажды – то ли стоном, то ли вскриком, острым, мучительным, но сей же час заглушенным хлесткой пощечиной. Кто вскрикнул и кто кого ударил, Максимову было неведомо. Полежав немного во влажной от вечерней росы траве, он отполз назад, к дожидавшейся Веронике. Пока полз, составил в уме простой порядок дальнейших действий.

– Где жандармский участок, помнишь?

Вероника закивала. Сегодня они проходили мимо, она приметила вывеску.

– Беги туда, спроси сеньора Лопеса… Ах да, ты же не знаешь по-испански! Ладно, погоди.

Максимов пошарил в карманах, вынул клочок бумаги, огрызок карандаша и нацарапал несколько строк. Спасибо Аните: живя с ней, худо-бедно овладел языком Дон Кихота. Сунул записку Веронике.

– Ничего не говори, просто передай это первому жандарму, которого встретишь. И возвращайся сюда. Покажешь им дорогу. А я останусь, постерегу этих…

Вероника, хотя и опасалась за судьбу хозяина, не преминула воспользоваться возможностью покинуть опасное место. Максимов направил ее не по дороге, где ее могли заметить из окон разбойничьего пристанища, а через сад. Дождался, пока Вероника удалится на достаточное расстояние, и вновь перебрался ближе к дому. Намерения были таковы: дождаться подкрепления в лице подчиненных сеньора Лопеса и захватить всю ватагу разом. Ну, или, по крайней мере, всех тех, кто находился сейчас в доме. Уж тогда у полиции Аранжуэца не останется сомнений в том, что все происходившее с Кончитой не являлось плодом больной фантазии.

Важно было до прихода жандармов не дать разбойникам удрать. Сумерки становились все гуще, и Максимова терзали опасения, что под их покровом добыча может дать тягу из-под самого носа. Люди, скрывавшиеся внутри заброшенного дома, переговаривались тихо, он не мог более разобрать ни слова, но, судя по интонациям, шла сердитая перебранка. Очевидно, старуха все еще спорила с остальными по поводу размеров платежа. Максимов желал, чтобы этот спор затянулся.

Но внезапно из-за трухлявых стен донесся уже однажды прозвучавший вскрик, полный боли и мольбы. Максимов вскинулся, вынул из кармана револьвер. Вслед за вскриком голос – женский, чистый, однако дрожавший от страха – ясно вымолвил:

– Отпустите меня! Я ничего не знаю!

– Заткнись! – последовал окрик пошлой девицы (ее Максимов определял без труда). – Лежи и молчи, если не хочешь, чтобы Пепе тебя прикончил.

– А и правда, – встрял сиплый, – пристрели ее, Пепе! Или дай я сам… – что-то клацнуло, – она давно уже мне надоела.

– Убери оружие, болван! – осадила его сеньора Лусия. – Мы прикончим ее, если нас накроют. Но прежде она должна нам все рассказать.

– Мы валандаемся с ней целую неделю и ничего не добились. А все потому, что вы запрещаете допросить ее как следует. Хотите, я поговорю с ней по душам? Через пять минут мы будем знать все, что нам нужно.

Едва отзвучала эта угроза, как послышался звонкий хлопок – еще одна оплеуха. Теперь уже Максимов знал, что бьют ту самую девушку, что давеча просила о пощаде. Она тонко взвизгнула и заскулила, как щенок, которого жестокий прохожий пнул окованным сапогом.

Волна праведного гнева подняла Максимова, оторвала от волглой травы и толкнула ко входу в дом.

– Сдавайтесь! – загремел он во все горло. – Вы окружены!

Дал предупредительный выстрел в воздух и заколотил рукояткой револьвера в дверь. Последняя оказалась на диво крепкой и была заперта изнутри, поэтому не поддалась ни на дюйм. Зато нежданное явление чужака вызвало переполох внутри дома. Там забегали, принялись что-то выкрикивать, дважды бабахнули сквозь стену. Максимов ожидал этого и предусмотрительно укрылся за толстым столбом, подпиравшим навес над крыльцом. Высунув из-за укрытия руку, выстрелил сам. Целил снизу вверх, не на поражение – чтобы не задеть ту, ради кого обнаружил свое присутствие.

Он отдавал себе отчет в том, что имеет мало шансов победить в завязавшемся бою. Сколько человек в доме? Допустим, старуху и похабную девчонку можно не считать. Но есть Пепе (по-видимому, тот самый живописец, которого спугнула с холма Анита) и еще какой-то сиплый. И все, безусловно, вооружены. Надежда на успех заключалась лишь в том, что они не знали, сколько человек ломится в их жилище. Максимов схватил с земли камень и швырнул его в оконный проем, высадив стекло. Сию же секунду выпустил пулю в соседнее окно и прокричал, постаравшись изменить голос:

– Romper la puerta, chicos![3]

Суматоха в доме усилилась, загрохотали беспорядочные выстрелы. Гвалт и канонада не помешали Алексу расслышать, как опять вскрикнула несчастная девушка.

Осознав, что дальнейшее промедление недопустимо, он разбежался и налетел на дверь. Она захрустела, но не поддалась. Разбежался еще раз и двинул со всей силы. В ушибленном плече полыхнула боль, но он не обратил на нее внимания. Чертова дверь перекосилась, но все еще преграждала путь в дом, где вмиг затихли все звуки – не слышно было ни топота, ни голосов, ни пальбы. Тишина испугала Максимова, он сжал револьвер двумя руками и, прицелясь, выстрелил туда, где с обратной стороны должен был находиться засов. Полетели щепки, и дверь с противным скрипом отворилась.

Максимов перескочил через порог и окунулся в темень, едва разбавленную серым вечерним светом, сочившимся в окна с улицы. Сторожкое злое безмолвие обволокло со всех сторон. Нарушало его только потрескивание чего-то, горевшего в печи в углу комнаты. Максимов свернул туда, распахнул, обжигаясь, железную дверцу. Из отверстой топки потянуло смрадной гарью. Максимов разглядел среди языков пламени листы бумаги, сумел выдернуть один. Это оказалась карта, нарисованная от руки и испещренная пометками. Разглядывать ее было некогда, требовалось в первую очередь отыскать бандитов и их жертву.

Максимов увидел в сполохах огня, трепыхавшегося в печке, трость на полу. Не составило труда узнать ее – эта трость принадлежала сеньоре Лусии и была, по всей вероятности, брошена второпях. Максимов подцепил ею кусок тряпки, горевшей вместе с бумагами, вскинул трость над головой, как факел, и осветил небольшое помещеньице.

Взгляд сразу приковало тело девушки, лежащее в углу и похожее на сломанную куклу: голова неестественно запрокинута, одна нога подвернута под другую, а руки сведены за спиной. Глаза прикрывала тугая черная повязка. Девушка, одетая в изодранное, покрытое пятнами грязи платье, казалась неживой, по ее виску полз багровый ручеек. Максимов бросился к ней и споткнулся о твердый предмет, который загромыхал по доскам пола. Что это? Старый гладкоствольный пистолет Мортимера. Разряжен, из дула несет пороховой гарью. Максимов повертел его, сунул за пояс как трофей и, подбежав к неподвижной девушке, схватил ее за обнаженное запястье. Кожа была теплой, под ней пульсировала жилка.

– Жива!

Он поднял руку с тростью-факелом повыше. Свет желтыми лохмотьями заполоскался на прокопченных стенах. Кроме бедняжки, пребывавшей в глубоком обмороке, в комнате не оказалось никого. В углу за печью стояла грубая лестница, ведущая к открытому черному лазу. Максимов, держа револьвер на изготовку, поднялся по перекладинам, сунул в лаз трость с горящей тряпкой. Ожидал услышать выстрелы, но дом продолжал хранить гробовое молчание.

Поднявшись осторожно на чердак, Алекс убедился, что негодяи ускользнули. Об этом недвусмысленно говорила распахнутая дверца, к которой снаружи была приставлена еще одна лестница, упиравшаяся в землю в двух шагах от реки. Максимов обошел весь чердак, но обнаружил лишь лоскут пестрой материи, зацепившийся за гвоздь, который торчал из дверного косяка.

Вывод из увиденного следовал однозначный: преступники удрали. Гнаться за ними одному и в темноте не имело никакого резона, и Максимов поспешил к девушке, все еще лежавшей без сознания. Перво-наперво он сорвал с ее глаз повязку и осмотрел рану на виске. Она оказалась неопасной – пуля чиркнула, не повредив кости и только вскользь задела ушную раковину. Жизни пленницы (теперь уже бывшей) ничто не угрожало, а чувств она лишилась, вероятно, от пережитого шока.

Из мебели в комнате присутствовали четыре деревянные лежанки, застеленные домоткаными покрывалами, пара табуреток и стол с остатками трапезы: шесть глиняных кружек, в которых поблескивало недопитое вино, растерзанный печеный окорок и несколько ломтей хлеба. Раз кружек шесть, то и бандитов шесть, механически отметил про себя Максимов, перенося девушку на одну из лежанок. Почему тогда спальных мест всего четыре? Да потому, что двое бандитов ночевали на чердаке – там полно сена и оттуда, через щели, удобно наблюдать за окрестностями.

Не все ли теперь равно? Требовалось поскорее привести в себя пострадавшую. Положение ее рук, заведенных за спину, объяснялось тем, что их скрепляли пружинные наручники-darby. Ключ, конечно же, отсутствовал. Максимов поискал глазами что-нибудь, чем можно взломать прочные кандалы, но подходящего инструмента не нашел. Помочь могли жандармы, но они запаздывали.

Обругав сеньора Лопеса и его лодырей неприличным словом, Максимов легонько похлопал девушку по щекам. Ее пушистые ресницы дрогнули, она приоткрыла глаза, мутно уставилась на своего спасителя. В зрачках сверкнул испуг, она приняла склонившегося над ней незнакомца за еще одного разбойника. Максимов улыбнулся ей и произнес по-испански, как можно мягче:

– Не бойтесь, вы в безопасности. Как вас зовут?

– Сильвия… – выдохнула она едва различимо.

Закрыла глаза и вторично провалилась в беспамятство.

Глава пятая

Под сухой ветлой

Догадки и гипотезы. – Личная драма Серхио Ортиса и его дочери. – Похищение в Марселе. – Неделя взаперти. – Гостеприимство Кончиты. – Что Сильвия скрыла от полиции. – История Тартесса предстает в новом свете. – Купание в ледяной воде. – Максимов испытывает восторг. – Человек с мешком и человек с подзорной трубой. – Вверх по холму. – В зарослях тамариска. – Сражение с невидимкой. – Еще один привет от покойного Хорхе. – Паровая лопата. – Вспышка в темноте.

Гвардейцы сеньора Лопеса, прибывшие вместе с ним самим спустя полчаса после описанных выше событий, явили запоздалое сыскное усердие: облазили весь дом и примыкавшую к нему территорию, но, помимо найденных Максимовым предметов, наткнулись лишь на десяток отпечатков, оставленных на илистом берегу реки подошвами нескольких башмаков – как мужских, так и женских. Это подтверждало догадку, к которой успел прийти Алекс, пока оберегал покой девушки, назвавшейся Сильвией. Бандиты, решив, что нагрянула жандармская облава, ретировались заранее намеченным путем – через чердак, дверь которого выходила на задний двор и не была видна со стороны фасада. Будь дом на самом деле окружен, их бы легко поймали, но что мог сделать один храбрец? Сеньор Лопес продемонстрировал сообразительность и предположил, что преступники держали на случай экстренного бегства лодку, привязанную к колышку у берега. На ней они все и уплыли неизвестно куда.

Перед отступлением они бросили в печь некие компрометирующие их документы и вознамерились застрелить свою узницу, так как тащить ее с собой показалось им обременительным. Но удача сопутствовала ей – выстрел пришелся мимо, пуля, оцарапав нежное ушко, угодила в пристенок, и девушка осталась жива. Врач, освидетельствовавший ее, заверил, что всё пустяки: серьезных телесных повреждений нет, а душевное потрясение пройдет само собой. С нее спилили кандалы и отправили на день-другой под медицинское наблюдение в лазарет. Там она окончательно очнулась, но была еще слишком слаба.

Анита, едва прознав о случившемся, не преминула побывать в доме, где разыгралась драма. Не доверяя жандармам, сама все облазила, заглянула и на чердак, и в печь, пламя в которой к тому времени уже потухло. Исключительный интерес у нее вызвала бумажка, выхваченная Максимовым из огненного зева. Рассмотрев ее, Анита выдвинула теорию, что здесь изображена местность с холмом и домом Хорхе. Но что означали крестики и стрелочки, покрывавшие отдельные участки бумажного листа, она понять не сумела.

Максимов досадовал на нерасторопность местных стражей порядка. Упустить опаснейшую шайку прямо из-под носа! Правда, происшествие в доме на окраине в корне изменило отношение сеньора Лопеса к Кончите и ее гостям. Теперь он стал серьезнее внимать их рассказам и не заговаривал более о помрачении умов. Весь наличный состав гражданской гвардии, призванный оберегать покой Аранжуэца, был направлен на прочесывание города и окрестных селений. Но нигде не нашлось ни единого следа означенной банды. И это при том, что у жандармов имелись подробные приметы всех или почти всех ее участников.

Максимов высказал предположение, что командует канальями сеньора Лусия, подлинность имени которой находилась под великим сомнением. Более того, некоторые подельники называли ее мамой – не исключено, что они и впрямь являются ее детьми. В частности, это касалось девицы в кричащем наряде и бородача Диего, которого Анита опознала по слышанному Максимовым сиплому голосу. Сведения, что ни говори, важные, но в предпринятых сеньором Лопесом розыскных мероприятиях они помогали мало.

Надеялись на Сильвию, ждали, когда она сможет поведать о своих злоключениях. Ждать пришлось недолго – уже на другой день она дала согласие побеседовать с сеньором Лопесом, но присовокупила, что хочет также повидать удальца, который вырвал ее из лап безжалостных подонков. Максимов воспользовался этой просьбой и пришел в лазарет к пострадавшей вместе с жандармским начальником, добившись разрешения присутствовать при допросе.

Сильвия полусидела в кровати, стыдливо запахнув на груди больничный халат. Она подарила Максимову застенчивую и очень милую улыбку, выразила ему горячую благодарность за спасение, а сеньору Лопесу сказала, что чувствует себя хорошо и готова ответить на любые вопросы.

– Кто вы и как очутились в Аранхуэсе? – спросил он. – Здешних жителей я знаю, но вас никогда не видел.

– Меня зовут Сильвия Ортис. Вам, должно быть, знакомо имя моего отца – Серхио Ортиса?

– Серхио Ортиса? Мм… – Сеньор Лопес замялся. – Признаться, не припомню.

Максимов также вынужден был сознаться, что в первый раз слышит это имя.

– Как жаль! – огорчилась Сильвия. – Я думала, папу знают все. Хотя… к чему обольщаться? Он был выдающимся ученым, но работал в очень узком направлении: изучал Эль-Аргарскую культуру и историю Тартесса, написал одиннадцать монографий…

– Простите, – невольно перебил ее Максимов, услыхав знакомое слово, – вы сказали: Тартесса?

– Да. Легендарный город в древней Иберии, который разрушили еще в эру Античности. Кого это сейчас интересует?

– И где живет ваш отец?

– Он не живет. Он умер… – Розовые губки Сильвии по-детски задрожали, чувствовалось, что она вот-вот заплачет. – Он поддерживал карлистов, и его вынудили покинуть Испанию. Он перебрался во Францию, в Марсель, там мы с ним и жили последние три года… – Она вдруг раздумала плакать и посмотрела на сеньора Лопеса широко раскрытыми глазами. – Меня же не посадят в тюрьму из-за того, что мой отец был сторонником оппозиции?

– Сеньорита, – сухо промолвил сеньор Лопес, – политические убеждения вашего отца – это дело его совести. Вас они нисколько не касаются. Тем более, я так понимаю, его уже нет на свете.

– Да… Он скончался полгода назад. В марсельском госпитале мне сказали, что у него случился апоплексический удар. Возможно, на почве какого-то потрясения… Он был очень впечатлительным.

– Что могло его так взволновать?

– Не знаю, но он говорил мне, что его преследуют страшные люди. Он никогда не уточнял, чего именно они от него хотят, но советовал мне тоже остерегаться – особенно старухи со шрамом на лице.

– Сеньора Лусия Норьега! – вскричал Максимов.

Сеньор Лопес жестом попросил его воздержаться от проявления эмоций и продолжил допрос:

– После смерти отца вы остались одна?

– Одна, в чужом городе… без родни и почти без денег…

– А ваша матушка?

– Ее не стало, когда я была еще младенцем. Я ее совсем не помню.

Пока длилась беседа, Максимов приглядывался к спасенной девушке. Ей было года двадцать два, но она и в этом возрасте выглядела ребенком. Маленькая, беззащитная, хрупкая как резная фигурка, изготовленная искусным мастером. Невозможно представить, что пережила она, лишившись родных, а затем угодив в плен к варварам.

– Расскажите о вашем похищении, – потребовал сеньор Лопес, выводя закорючки в своем блокноте.

– Это случилось в первых числах февраля. Мне нечем было платить за квартиру, где мы прежде жили с отцом, и пришлось съехать в дешевый трактир недалеко от порта. В Марселе столько всякого сброда! Однажды я возвращалась поздно вечером с работы… я устроилась переводчицей в контору по найму матросов… среди них много испанцев, их часто берут на французские суда…

– Да, я знаю. Дальше!

– Я шла в темноте, и на меня напали двое. Я успела разглядеть их: один был низкого роста, с бородой, на поясе у него висела наваха, он говорил сорванным голосом…

– Диего, – уточнил Максимов.

– Кажется, так его и называли… А второй – совсем мальчишка…

– Чумазый и сопливый?

– Я не помню…

Сеньор Лопес на глазах утрачивал свое сонное состояние и все быстрее строчил в блокноте.

– Дальше, сеньорита, дальше!

– Мне сковали руки, завязали глаза и долго куда-то везли. Я только по отдельным фразам догадалась, что мы в Испании, неподалеку от Мадрида… Я около недели провела в темноте, без движения. Меня держали впроголодь, били, издевались… Это было ужасно!

– Что они от вас хотели?

– Они допытывались, где спрятаны архивы отца.

– Зачем они им?

– Жители Тартесса считались непревзойденными металлургами и ювелирами. Есть сведения, что сам царь Соломон покупал у них украшения и дорогую посуду. Но чтобы производить это, им требовалось сырье. Отец говорил, что они совершили настоящий прорыв в геологии – обнаружили на территории Пиренейского полуострова сотни богатейших месторождений меди и серебра. Но самое крупное было засекречено. Так сказать, законсервировано до будущих времен. Для Тартесса эти времена так и не наступили, сведения были утрачены, но отец вычислил координаты…

– Выяснил, где находятся залежи серебра?

– Да! И это здесь, близ Аранхуэса! Люди, похитившие меня, хотели, чтобы я отдала им бумаги отца, в которых указано точное место.

– А вы?

– Я ничего не могла им ответить. Отец перед смертью уничтожил все свои записи. Думаю, он как раз боялся, что серебро попадет в руки недостойных. Но мне не поверили, продолжали держать взаперти, надеялись, что в конце концов я сдамся и все расскажу… – Сильвия снова обратила к Максимову свой лучистый взор. – Если бы не вы, я бы не пережила вчерашний день.

Услышанное глубоко тронуло и взволновало Алекса. Он пожалел, что рядом нет Аниты – уж ее бы такой рассказ тоже не оставил равнодушной.

– Сколько было бандолерос, вы помните? – выспрашивал сеньор Лопес, покрывая страницы блокнота рунами почище кельтских.

– Я почти все время была с повязкой на глазах, но, если судить по голосам, то не менее четырех мужчин и две женщины. Хорошо помню голос старухи… гадкий такой… и голос молодой девушки, ее звали Лола. Время от времени приходил какой-то человек, он требовал, чтобы меня развязали, но его никто не слушал. Они называли его Биготе.

– Хорхе, муж Кончиты!

– Еще иногда появлялся тот мальчишка… Кажется, он у них вроде связного или наблюдателя.

Все это вполне согласовывалось со сведениями, имевшимися у Максимова.

– Самое страшное было, когда они убили Биготе. – Сильвия обхватила руками плечи, словно ей стало холодно. – Это случилось ночью, он пришел откуда-то, сердитый, напустился на них… кричал, что не позволит тронуть Конни… Старуха сказала: «Он нам больше не нужен, мне надоели его вопли», после этого кто-то выстрелил, Биготе застонал… и я услышала, как он упал на пол…

Сильвию затрясло, она забилась в рыданиях. Сеньор Лопес захлопнул блокнот и позвал санитарку, которая принесла успокоительное.

– Полагаю, допрос правильнее будет отложить, – сказал Максимов жандарму полушепотом. – У нее нервический припадок.

– Я уже узнал все, что мне требовалось, – чинно ответствовал блюститель закона, пряча блокнот в карман. – Вряд ли она добавит что-то существенное. – И громче: – Благодарю вас, сеньорита. Если возникнет необходимость в добавочных сведениях, могу ли я на вас рассчитывать?

Сильвия подняла заплаканное лицо.

– Да… конечно. Но я не знаю, где вы сможете меня найти. Доктор сказал, что завтра-послезавтра я должна буду покинуть больницу.

– У вас есть где остановиться?

– Нет. Перед отъездом во Францию отец продал наш испанский дом, мы нуждались в деньгах… Так что жилья у меня нет. Ни в Аранхуэсе, ни в Мадриде… нигде на всем свете.

– Это прискорбно, – нахмурился сеньор Лопес. – Я попрошу, чтобы вам позволили остаться в больнице еще на какое-то время. А потом надо что-то решать.

– Не беспокойтесь, – сказал Максимов после краткого размышления, – я постараюсь устроить все в лучшем виде.

* * *

Кончита радушно приняла у себя сироту, едва не погубленную разбойниками. Сильвии отвели отдельную комнатку, прежде служившую библиотекой Хорхе. На слова об отсутствии средств, чтобы заплатить за постой, Кончита ответила, что скорее отрезала бы себе руку, чем взяла плату при подобных обстоятельствах. Предложила самым искренним тоном:

– Располагайтесь, осваивайтесь, отдыхайте, – и, оставив Сильвию в ее новой опочивальне, ушла в гостиную, где Анита и Максимов устроили совещание.

Анита высказала убежденность, что преступное семейство сеньоры Лусии и на сей раз ускользнет от правосудия. Никто не спорил. Максимов был поглощен другими идеями. Перед ним на столе лежал листок, который не успел сгореть в печи в логовище бандитов.

– По всей видимости, серебряная жила находится где-то поблизости от нашего дома. – Алекс начертил пальцем на листке воображаемую окружность. – Это все, что знали разбойники. Именно поэтому они так хотели выжить Конни отсюда. Как выражаются военные, им важно было захватить стратегический плацдарм.

– «Где-то» – размытое понятие, – молвила Анита. – Даже если принять радиус поиска за одну версту, то предстоит перелопатить сорок миллионов квадратных футов! Кому это под силу? И я читала, что серебряные месторождения залегают довольно глубоко…

– Возможно, в том и ценность этого месторождения, что оно залегает на малой глубине. Но ты права: не имея точных данных, найти его нереально.

Кончита в технические аспекты не вдавалась. Сидела, качала головой и повторяла:

– Хорхе… Хорхе! Зачем ему все это? Неужели он считал, что мы бедно живем?

Пискнула отворяемая дверь, в гостиную вошла Сильвия. Все обернулись к ней.

– Простите… – Она робко приблизилась к столу. – Вам, быть может, интересно узнать, что я рассказала тому офицеру не всю правду.

– Садитесь, – Максимов выдвинул свободный стул. – Налить вам вина?

– Нет, спасибо. – Она села на краешек стула. – Отец доверял мне, как никому другому, подробно говорил о своих открытиях, показывал карты… Да, архивы он сжег, но у меня хорошая память.

– И вы можете указать, где залегает серебро? – живо спросила Анита.

– Могу. Точность будет… – она запнулась, – футов десять-двадцать. Отец ведь и сам рассчитывал только теоретически.

– Двадцать футов – это прекрасно! – воодушевился Максимов. – Куда лучше, чем верста!

– Идем к алькальду? – шевельнулась Кончита, вырвавшись из паутины своих горестных мыслей. – Он отправит официальное письмо в Мадрид, оттуда пришлют рабочих. Если расчеты вашего батюшки подтвердятся, вы получите награду от правительства. Для вас это будет очень своевременно…

Полудетское личико Сильвии неожиданно омрачилось, в изломе губ отразилось презрение.

– Делать подарки ее величеству Изабелле? Ни за что! Из-за нее мы оказались в изгнании, из-за нее начались все наши напасти… Нет! Пусть лучше это серебро так и лежит в земле.

– Что же вы предлагаете?

– Я раскрою тайну только вам… в знак признательности за то добро, которое вы сделали для меня. Но при условии, что ни крупицы этого богатства не достанется нынешнему испанскому правительству!

Анита и Максимов переглянулись. У обоих промелькнула одна и та же мысль: а есть ли оно, тартесское серебро? Раструбишь о нем, а на поверку окажется, что все это – выдумка выжившего из ума ученого. Или у бедолаги Сильвии от перенесенных страданий случилось помутнение рассудка. Попадешь впросак, опростоволосишься, засмеют… Разумнее согласиться на ее условия и держать язык за зубами, покуда факты не подтвердятся. А там уж время покажет, как вернее распорядиться обретенными сокровищами.

– Хорошо, – сказала Анита, – пусть будет так. Когда вы сможете указать нам точное место?

– Хоть сегодня. Я нарисую карту, и вы без труда определите, где нужно копать.

– Вот еще один момент, – вмешался Максимов. – Добраться до серебряных запасов – это не сундук с дублонами вырыть. Тут парой лопат не обойдешься… Как бандиты собирались решать эту проблему?

Сильвия призадумалась.

– Я в этом разбираюсь слабо… но слышала, как Биготе хвастался, что у него все продумано.

– Хорхе? – встрепенулась Кончита, почти не участвовавшая в диспуте. – О да! В технике ему не было равных. Но у него уже не спросишь…

Анита встала из-за стола и стала ходить по комнате, принявшись вслух рассуждать:

– Бандиты сказали, что он им больше не нужен. Значит, Хорхе свою задачу выполнил. Чертежи сгорели в печке. Но, видно, в них тоже не было надобности…

– Жандармы не нашли в доме никаких приспособлений, – пожал плечами Максимов. – Хотя там все перевернули вверх дном.

– Стало быть, приспособления хранятся в другом месте.

– Постойте! – Сильвия воздела кверху тонкий пальчик, требуя внимания. – Они как-то шептались, и я расслышала несколько слов, которые произнес Биготе: «Река… у правого берега… сухая ветла…» Может, это как-то связано с тем, о чем мы говорим?

– Конни, есть где-нибудь рядом на правом берегу реки сухая ветла? – обратилась Анита к сестре.

– Есть. Только это не на Тахо, а на Хараме. Туда идти около получаса.

– Так это близко! – загорелся Максимов. – Сходим сегодня же и проверим!

Анита не хотела брать с собой в экспедицию Сильвию. Девочка столько пережила, еще толком не оправилась, ей полезнее побыть дома, под заботливым присмотром. Однако та заявила, что присмотром уже сыта по горло и хочет пройтись по вольному воздуху, посмотреть на солнце и небо, от которых отвыкла за время своего заточения. При своей кажущейся субтильности Сильвия обладала сильным характером, и это не могло не понравиться Аните, ненавидевшей слабаков.

Решили идти втроем: Анита, Алекс и Сильвия. Кончита с Вероникой остались охранять дом. Максимов дал им наказ запереться и надвинуть на окна бронированные ставни. Предосторожность нелишняя, с учетом того, что банда сеньоры Лусии в полном составе разгуливала на свободе и наверняка мечтала взять реванш.

Тем не менее сложно было представить, что кто-то вздумает штурмовать дом-крепость при свете дня. А вот те, кто отправлялся в поход, рисковали по-крупному. Дорога к указанному Кончитой месту шла через обжитые районы, но что мешало разбойникам произвести из засады меткий выстрел? Максимов приказал всем быть начеку и снабдил Аниту трофейным «Мортимером», который втихомолку присвоил, не уведомив сеньора Лопеса. Сам же вооружился проверенным «Дрейзе».

Анита часто иронизировала по поводу милитаристских замашек супруга, но сейчас было не до смеха. Она одобрила принятые им меры безопасности и всю дорогу зорко смотрела по сторонам. Маленький отряд из трех человек продвигался быстро, но с осторожностью.

– За нами следят, – шепнула Анита спутникам, когда выбрались за черту города.

Она уже раза три заметила блик, сверкнувший на солнце. Так блестит, например, стекло подзорной трубы. Блики попеременно вспыхивали меж домов то справа, то слева, и не понять было, один это шпик, постоянно менявший позицию, или несколько. Максимов тоже приметил вспышки и ускорил шаг. Дорога скатилась к реке, жилые кварталы кончились, вокруг виднелись только заросли тамариска и колючего дрока. Анита очень надеялась, что наблюдатели не сумеют пробраться сюда незамеченными.

А вот и ветла. Корявой загогулиной торчит у самого берега. Приметный ориентир, не ошибешься. Берег лежал полого, не то что злосчастный склон с Кельтской пещерой. На противоположной стороне, в камышах, стояли две утлые рыбацкие лодчонки, четверо оборванцев сидели в них, закинув в воду удочки.

– Пришли, – констатировал Максимов и в недоумении огляделся. – Дальше-то что?

Нигде, насколько хватало глаз, не было ни единого строения, ни норы, ни какого-либо иного укрытия, в котором Хорхе мог надежно спрятать свой технический секрет.

– Н-да… – протянула Анита с некоторым разочарованием. – Куда же они могли это упрятать? В землю закопали и надпись написали? Но нет – надписи не видно, да и землю здесь, похоже, со времен древних тартессцев никто не перекапывал.

– Не слышали ли вы случайно еще что-нибудь? – обратился Максимов к поникшей Сильвии. – Нам бы хоть какое-то указание… Где именно искать?

– Нет, – ответила та опечаленно. – Больше ничего.

День выдался прохладным, и Сильвия, для которой взамен истрепанного платья подобрали кое-что из одежды Кончиты, куталась в мериносовую шаль. Анита, побродив по берегу меж кустов, подошла к тому месту, где плавно текущие струи Харамы сонно лизали песок, и стала вглядываться в мутноватую воду.

– Алекс, а ну-ка дай мне палку!

– Палку? – Максимов пошарил в тамариске, выволок сучковатую корягу. – Эта пойдет?

– Пойдет. – Анита взяла у него корягу и стала тыкать ею в толщу воды подле берега. – Там что-то есть! Лежит на дне…

Максимов перепроверил и убедился, что коряга упирается в нечто плотное и упругое.

– Diablo! – ругнулся Алекс, как истый испанец. – Чем же его достать?

– Можно попросить рыбаков, они помогут.

– Ну да. И разболтают всему городу, чем мы тут занимаемся. Они и так уже на нас глазеют… Нет, надо действовать самостоятельно.

И он стал расстегивать кашемировую блузу, надетую поверх рубашки. Зрачки Сильвии расширились от изумления.

– Вы собираетесь нырять?

– Угадали. Если мой вид вас будет смущать, можете отвернуться.

– Я не к тому… Вода ледяная!

– Сударыня, – вздернул нос Максимов, – вы когда-нибудь окунались в прорубь? Нет? А я – да. В сравнении с зимней Ладогой здешняя водица – парное молоко!

– Ты все-таки не усердствуй, – предупредила Анита. – Переохладишься – и никакая закалка не спасет.

– У меня есть средство. – Максимов отцепил от пояса флягу с бурбоном и бросил ее на песок. – С ним простуда не страшна.

Разоблачившись до сорочки и кальсон, он сунулся в воду. Она оказалась такой холодной, что мышцы сразу свело. Но не отступать же на виду у дам! Он проделал несколько энергичных гимнастических упражнений по шведской системе и, зажмурясь, полез в реку. Теперь его ничто не могло остановить.

Нырнул, долго возился на дне. Анита и Сильвия видели неясные очертания, стали уже переживать, но тут над водой показалась его мокрая физиономия. Отплевываясь, он выдохнул:

– Тюки! Штук восемь… Большие! Попробую достать один…

Он нырнул снова и, пробыв под водой более минуты, вытащил на берег то, что назвал тюком, – солидной величины мешок, изготовленный из серой с матовым блеском материи без единого признака швов.

– Прорезиненная ткань Макинтоша! Абсолютно не промокает… Нелли, у тебя нож с собой?

Максимов сделал глоток огненной жидкости из фляги и, не удосужившись одеться, полоснул клинком по мешку. Ткань лопнула, разъехалась, и из каучукового нутра вывалились, гремя, металлические детали всевозможных форм и размеров: шатуны, шестерни, поршни, подшипники… Максимов замер от восторга при виде такого изобилия.

– Хромированная сталь… противостоит коррозии! Я слышал об экспериментах Фарадея и Бертье, но не знал, что такое легирование уже применяют на практике… – лепетал он восхищенно, как ребенок, которому купили потрясающую игрушку. – Антифрикционный сплав Бэббита… это просто волшебство!

Благодаря непромокаемой оболочке мешка детали нисколько не отсырели. Максимов перебирал их, пачкая руки в машинной смазке, и был на седьмом небе от счастья. Анита вернула его к действительности:

– Алекс, во-первых, оденься. Ты стоишь на студеном ветру и привлекаешь внимание господ рыбаков. А во-вторых, что это за железяки?

– Пока могу сказать только, что это составляющие сложного механического устройства. Но какого конкретно – понятия не имею.

– Тогда грош цена нашей находке.

– Не скажи! Надо достать остальные мешки. Когда я увижу разом все детали, я соображу, что из них можно собрать. Будь уверена!

И он опять бултыхнулся в речку.

К полудню все мешки были переправлены на сушу. Максимов заледенел, тело не согревала даже обжигающая влага из фляжки. Сильвия пожертвовала своей шалью, чтобы он смог насухо вытереться. Анита внесла предложение не вскрывать мешки на берегу, а перенести их для начала в дом Кончиты, подальше от любопытных глаз.

– Смотрите, – мотнула она головой в сторону рыбацких лодок, – там уже никто не удит, все смотрят на нас. Бесплатный театр!

Мешки на воздухе оказались тяжелыми, не то что под водой. Максимов с натугой смог поднять на уровень пояса один из них.

– Буду таскать поочередно. Заодно и согреюсь.

– Может быть, вас проводить? – нерешительно сказала Сильвия. – Дорога небезопасна. Вы сами сказали, что кто-то за нами наблюдает…

– Глупости! – обрубил расхрабрившийся после выпитого Алекс. – Организуете мне почетный эскорт, а оставшиеся мешки потихоньку утянут. Не доверяю я этой публике. – Он недобро посмотрел на рыболовов. – Ишь, зенки вылупили! Того и ждут, чтобы мы ушли… Оставайтесь здесь и стерегите. Я скоро вернусь. А ну-ка, Нелли, поддай!

Анита полагала, что хорошо знает русский язык, но глагол «поддай» встречался ей доселе лишь в двух значениях: когда надо было подлить алкоголя в бокалы или плеснуть воды на каменку в бане. Она застыла в нерешительности, не зная, что делать. Как ни странно, Сильвия сообразила быстрее – вцепилась ручонками (даром что как соломинки!) в низ мешка и помогла Максимову взвалить ношу на спину.

– Вот и славно! Не скучайте тут… И не зевайте!

Согнувшись под тяжестью железа, он зашагал меж колючек к городу.

До жилых строений добрался скоро, тело еще не чувствовало усталости, а в мозгу звучали бравурные марши. Он воображал, с каким наслаждением будет разгребать найденное, комбинировать из шестеренок и зубчатых валов затейливые сочетания, чтобы получить на выходе конструкцию, могущую решить сложнейшие технологические задачи. Сладостная… прямо-таки карамельная мечта для человека, который всю жизнь смотрел на механизмы с тем же пиететом, с каким дикарь смотрит на обсидианового идола.

По мере приближения к холму, за которым стоял дом Хорхе, радужные чаяния мало-помалу угасали и сменялись тревогой и настороженностью. Пыхнуло светом справа, пыхнуло слева, и Максимов понял, что невидимый шпион с биноклем или зрительной трубой контролирует каждый его шаг. Пары бурбона еще не выветрились, сердце колотилось, и Алекс буквально изнывал от острой потребности изловить наглеца. Это стало бы венцом сегодняшнего дня. Найти то, что разбойники так тщательно сокрыли от чужих глаз, и на сладкое схватить кого-то из них за шиворот – это ли не заявка на победу?

Настроив себя таким образом, он перебросил мешок с правого плеча на левое и, запустив руку под длинную блузу, нащупал рукоятку револьвера. Противник в этот момент находился слева – таился в высокой траве, покрывавшей холм. Максимов ловко прикинулся, что не замечает слежки, изнемогая под непосильной поклажей. Дышал нарочито хрипло, поминутно останавливался, ноги согнул в коленях – вот-вот упадет на дорогу. Это должно было притупить бдительность бандолеро, спровоцировать его на опрометчивые действия.

Вслед за бликом линзы из-за росшей на склоне холма можжевеловой купы показалась рука. Она сжимала телескопическую трубу, похожую на те, какими пользуются моряки.

Тут бы надо было выждать, дать супостату обнаружить себя еще явственнее, но уж очень чесались у Максимова руки. Он скинул мешок с плеча на дорогу, выдернул из-за ремня «Дрейзе» и всадил пулю туда, где, как ему думалось, были ноги того, кто держал трубу.

А ведь и попал! Проходимец ойкнул, выронил свой оптический прибор и, выскочив из-за куста, стал карабкаться на вершину холма.

– Стоять! – проорал Максимов, срывая горло. – Стоять, кому сказал!

Приказ был проигнорирован напрочь. Человек в шерстяной накидке, похожей на кавказскую бурку, прижимая ладонь к раненому правому бедру, удирал, не оглядываясь. Максимов выстрелил еще дважды, целясь в ягодицы, но промахнулся – руки после прогулки с тяжеленным мешком слушались плохо. Пустился было вдогонку, но и ноги, уставшие от ходьбы, не позволили развить должную скорость. Когда взбежал на гребень, подстреленного гаденыша уже и след простыл.

Пришлось довольствоваться малым. Алекс поднял оставшуюся на поле битвы трубу. На ней значилось, что она изготовлена в городе Йена, и стояло клеймо Carl Zeiss. Оптика качественная, недешевая. Максимов сдвинул звенья трубы, превратив ее в короткий цилиндрик, сунул в мешок и продолжил путь.

* * *

В то же время дежурившие на берегу Анита и Сильвия изводились от беспокойства и ничегонеделанья. Завели разговор, да тут же и прервали – слова не вязались меж собой, выходила нелепица. Анита, послонявшись вдоль реки, занялась сваленными в кучу мешками, пытаясь на ощупь определить, какого рода штукенции в них упакованы. Сильвии это показалось тоскливым, и она стала совсем по-детски забавляться, пуская по воде «блинчики» с помощью плоских камешков.

Плюх-плюх-плюх! – слышала Анита, наклонившись над мешками. И вздрогнула, когда мирное плюханье разорвал громкий выстрел. Обернулась как ужаленная.

– Что это?

Сильвия стояла столбиком, а позади нее, над густыми и высокими кустами, поднималось облачко порохового дыма. Анита в один прыжок очутилась возле замешкавшейся глупышки и повалила ее наземь.

Сильвия, ахнув, всплеснула руками, упала плашмя, и в то же мгновение в кустах снова шарахнуло. Анита среагировала молниеносно, в ее руке появился выданный Максимовым капсюльный «Мортимер», и прозвучал ответный выстрел. Пуля прошила куст, оттуда не донеслось ни звука. Анита и не рассчитывала на то, что убила или ранила врага, но надеялась, что удастся его отпугнуть.

С минуту или две лежали неподвижно, вжавшись в прибрежный песок. Скосив глаза, Анита увидела, что ни лодок, ни рыбаков на реке уже нет. Любопытствующие удильщики оказались не храброго десятка и, заслышав перестрелку, предпочли смотать свои снасти. Совсем недавно, когда Максимов вытаскивал на берег мешки с железом, Анита порадовалась бы отсутствию свидетелей, но теперь это ее удручало. Если бандитов в засаде много и они настроены решительно, то не окажется ни одного очевидца расправы над двумя бедными женщинами.

Она, как умела, сменила в пистолете заряд, приготовилась к отпору. Однако время шло, а из зарослей никто больше не стрелял. Над травами, простиравшимися вдоль Харамы, висела пасторальная безмятежность. Сильвия в него не верила и, когда Анита выразила желание подняться, ухватила ее за руку.

– Не вставайте! Они этого и ждут… Вы не знаете, с какими опасными людьми мы столкнулись!

Анита прислушалась к совету, выждала еще немного. Лежать было знобко, выстывший за зиму песок холодил сквозь одежду. И вообще, всякому терпению приходит конец. Анита подумала, что Алекс вот-вот должен вернуться за вторым мешком. Он ни о чем не догадывается, раскаты выстрелов были поглощены низиной и не достигли города. Пойдет открыто, нарвется на пулю…

– Эй! – Анита навела дуло пистолета на кусты, дым над которыми уже давно развеялся. – Есть там кто-нибудь? Предупреждаю: если шевельнетесь, буду стрелять без предупреждения!

Отклика не последовало. Анита приподнялась на локтях, стала пристально всматриваться в просветы между стеблями. Ничего не разглядев, продвинулась на аршин вперед. Сильвия позади нее застонала от такого безрассудства, но останавливать не стала – ей тоже невмочь было долее сливаться с ландшафтом.

Анита помаленьку, с остановками, добралась по-пластунски до предательски затихшего тамариска. Подобрала под себя колени, напружинила мускулы и затем, как подброшенная, вскочила на ноги. Одновременно выпрямила руку с пистолетом, чтобы угостить порцией свинца того, кто залег за кустами. Но никого там не увидела. Тишь все так же господствовала вокруг, ее нарушал лишь щебет птиц, вьющихся высоко в густо-синем южном небе.

Тут и Сильвия отважилась отлепиться от горизонтальной поверхности. Стряхнула с себя песок, подошла к Аните. Спросила, наивно хлопая ресницами:

– Они убежали?

– Скорее уползли, иначе бы мы их заметили. В любом случае, убивать нас, кажется, раздумали.

Анита, не выпуская заряженного «Мортимера», медленно прошлась по кругу, запустила пальцы в траву. Весь улов составили микроскопические обрывки обгоревшей бумаги, которую, возможно, использовали в качестве пыжей, а листья на кустах были усеяны черными пороховыми точками.

– Противники наши стали осторожнее, – проговорила, размышляя вслух, – следов не оставляют.

– Они что-то замыслили, – уверенно сказала Сильвия. – Это была проверка.

– Проверка на что?

– Я не знаю. Но они еще проявят себя.

– Не сомневаюсь… Знаете, Сильвия, вы не говорите Алексу. Волноваться будет, он такой. А ему еще сегодня допоздна носильщиком работать. Я потом сама ему все расскажу. Попозже…

* * *

Вопреки предсказаниям Аниты, Максимов поступил проще: он не стал курсировать между берегом Тахо и домом Кончиты, а нанял за пару золотых лошадь с телегой и перевез оставшиеся мешки за один раз. Месяц кривой желтой саблей взрезал чернильную пелену небосвода, когда клад из речного тайника был целиком и полностью переправлен под крышу и водворен в кабинете Хорхе.

Аните страсть как не терпелось вскрыть все привезенные мешки и постараться понять, во что же могут сложиться находящиеся в них элементы. Но Максимов наотрез отказался работать до наступления завтрашнего дня – объявил, что у него страшно ломит спину, а нижних и верхних конечностей он вовсе не чувствует. Потом он завалился спать и пробудился через четырнадцать часов, когда миновал полдень и обитатели «дома на куличках» готовились к обеду. Вероника, утолявшая тоску по родине приготовлением русских и малороссийских блюд, подала к столу великолепные вареники с творогом и наваристую уху по астраханскому рецепту, но Максимов ел мало, рассеянно, его обуревали думы, которыми он не спешил делиться с окружающими.

Анита полагала, что сразу после трапезы он примется за разбор содержимого мешков, но ошиблась. Отодвинув от себя тарелку с недоеденными варениками, он полез на чердак, чем-то там гремел, заставив Кончиту настороженно поглядывать на поскрипывавший потолок, после чего спустился вниз с видом победителя, несущего отрубленную голову противника. Только вместо головы в руках у него была громоздкая конструкция, чем-то походившая на средневековую пушку.

Пять лет назад Аните довелось путешествовать с мужем по азиатским степям, и там они познакомились с одним любителем входившего тогда в моду фотоискусства. Так что понятие «фотографический аппарат» было ей не в новинку. Но такого странного агрегата, который продемонстрировал ей Алекс, она еще не видела. На круглой подставке возвышалась медная нога, а к ее верхней части крепился цилиндр. Он с одного конца, снабженного круглым регулятором, чуть суживался, а к другому был привинчен конус с выпуклым стеклянным глазком.

– Новейшая фотокамера, – отрекомендовал находку Максимов. – Немецкая сборка, светосильный объектив Петцваля, кадровое окно диаметром в дюйм. Я наткнулся на нее еще в первый день, когда осматривал дом.

– Хорхе купил ее прошлым летом, – пояснила Кончита тусклым голосом. – Говорил, что это изобретение какого-то англичанина, который не стал его патентовать.

– Если я правильно понимаю, преимущество этого фотоаппарата в том, что время выдержки составляет меньше секунды. Огромный прогресс по сравнению с предыдущими образцами. Это позволяет фиксировать изображение практически моментально.

– И какое изображение ты хочешь зафиксировать? – полюбопытствовала Анита.

Тут Максимов в красках расписал ей вчерашнюю неудачную погоню.

– Это, безусловно, кто-то из милой компании сеньоры Лусии. Они следят за нами и за нашим домом. Вот я и хочу запечатлеть их… для истории и более всего для господина Лопеса. Согласись, точный снимок много лучше словесных описаний. Благодаря новым технологиям фотоотпечатки можно размножить в неограниченном количестве и развесить по всему городу.

– Не уверена, что это поможет изобличить наших преследователей, но мысль неплоха. Однако вряд ли они согласятся тебе позировать.

– На их любезность я не рассчитываю. У меня другой план.

Он установил камеру в саду, перед фасадом дома, укрыл на случай дождя куском непромокаемой ткани, отрезанной от одного из мешков, и замаскировал листьями так, что ее почти невозможно было заметить непосвященному. Затем произвел манипуляции с электрическими проводами, подведя их к ограде и проложив в траве.

– Теперь, – разъяснял он Аните и остальным домочадцам суть своего метода, – если кто-то надумает пролезть на нашу территорию, он неминуемо заденет провод, который пошлет сигнал к затвору камеры. Я оборудовал ее спусковым механизмом, реагирующим на электрический импульс. Щелчок – и непрошеный гость запечатлен на стеклянном негативе, с которого я впоследствии сделаю качественные позитивы. Оборудование и химикаты для проявки в наличии. Хорхе, как я погляжу, был запаслив.

– Оригинально, – одобрила Анита, – если бы не досадная мелочь. Днем через ограду никто не полезет… они же не остолопы… а ночью, в темноте, твой аппарат окажется бессилен.

– Нелли, – обиделся Максимов, – за кого ты меня держишь? Я все продумал. Камера оснащена вспыхивающим устройством Тальбота. К ней подсоединена лейденская банка, она не только питает провода, которые я проложил в саду, но и при срабатывании затвора дает яркий искровой разряд. Его хватит, чтобы осветить фигуру человека на расстоянии пяти-семи шагов, а больше нам и не надо.

Завершив приготовления к фотоохоте, которая обещала стать увлекательной, Максимов обратился-таки к мешкам, выловленным накануне из реки. Он выпотрошил их и собрал все детали в единую груду, заполнившую собой всю гостиную. Кончита, Сильвия и даже Вероника взирали на нее с почтением, но ровным счетом ничего не понимали. Зато Анита сразу обратила взгляд на прочные цепи, стальные штанги и, главное, на глубокий ковш с зубьями.

– Где-то я такое уже видела…

– В России. Когда строили железную дорогу между Москвой и Петербургом, – напомнил Максимов. – Это американская крановая лопата для выемки грунта. В оригинале паровой привод позволяет развивать мощность до пятнадцати лошадиных сил и выгребать до сорока кубических метров земли в час. Но здесь мы имеем дело с уменьшенной копией, так что и мощность будет ниже. Но все равно: она заменит нам с десяток землекопов и сэкономит бездну времени.

– Сможешь ты ее собрать?

– Два-три дня, и все будет готово. Знать бы еще, в каком направлении копать.

– Я нарисовала карту, – сказала на это Сильвия. – Вот она.

Все склонились над листом плотной уотмановской бумаги. Схема, набросанная Сильвией, отличалась простотой и четкостью и не требовала подробных пояснений.

– Вот наш дом… вот холм… а вот тут, надо полагать, залегает серебро? – Анита прочертила острым ногтем тонкую линию.

– Именно так, – подтвердила Сильвия.

– Придется подрываться под холм, – сдвинул брови Максимов, изучая карту. – Да, без техники не обойтись. Понятно, для чего Хорхе понадобился этот агрегат.

– Хорхе ничего мне об этом не говорил, – молвила Кончита.

– Детали для паровой лопаты он собирал уже после того, как его сочли погибшим. Техической литературой его снабжала рыжая девица, она брала книги в библиотеке. А вот рыть ход к серебру безопаснее было не сверху вниз, не с открытого места, а откуда-нибудь из углубления, где можно было не опасаться чужих глаз…

– Из подвала! – воскликнула Анита. – В этом доме просторный и глубокий подвал. Если копать оттуда в нужном направлении, то можно незаметно для посторонних докопаться до жилы. Удобнейший способ! – Она повернула голову к Кончите. – Потому и требовалось выжить тебя отсюда. Хорхе не мог втихомолку от жены смонтировать такую сложную машину. И ты все равно услышала бы шум парового двигателя сквозь пол…

– Хорхе!.. – Кончита сокрушенно воздела руки, являя желание впасть по старой памяти в безутешность. – Все не могу поверить, что он польстился на это серебро, обманывал меня… Он никогда не был корыстным!

– Деньги – чертовски коварная вещь, – тоном философа заметил Максимов. – Ты можешь считать себя не подвластным алчности, но однажды, когда вдали замаячат сверкающие горы, которые затмят своими пагубными крылами твой разум, тогда…

– Впервые слышу, чтобы у гор были крылья, да еще и пагубные, – прервала его Анита. – Алекс, образное мышление у тебя хромает, поэтому давай ты не будешь строить из себя поэта и займешься тем, к чему призван.

– То есть тем, чего вы давно от меня ждете? – подавив обиду, он поднялся. – Так и быть. Перехожу от поэзии к презренной хромированной прозе.

Перед тем, однако, как начать собирать из разрозненных частей землекопательную машину, он возжелал осмотреть подвал. Там у Кончиты хранились три бочки с вином, садовый инвентарь, сушеные травы для лечения различных болезней и кое-какое старье, которое она после смерти Хорхе не решалась выкинуть. Максимов заглядывал сюда один раз и не счел это место достойным внимания. Но теперь оно представляло интерес как площадка для начала геологических работ.

Подвал, как и все другие помещения в «доме на куличках», был оборудован основательно, с применением новейших разработок. Продуманная система дренажа вместе с вентиляционной сетью, созданной на основе теоретических разработок Эйлера и Шабаннеса, позволяла компактному подземному отсеку оставаться всегда сухим и хорошо проветриваемым. Продукты и вещи, хранимые в нем, не гнили и не плесневели.

Максимов в сопровождении Аниты, несшей осветительную горелку, спустился по каменным ступеням и подошел к той стене, откуда, если верить карте Сильвии, следовало начинать прокладку подземной галереи к серебряным запасам. Стена была облицована керамической плиткой асульехо, которая более распространена в Португалии, где ее чаще именуют азулежу. Изразцы, покрытые веселой голубой глазурью.

– Посвети мне, Нелли!

Колеблющийся свет горелки рассыпался по гладкой эмали, растекся бирюзовыми волнами.

– Смотри! – Анита показала на процарапанные чем-то острым бороздки на некоторых плитках.

– Да, я тоже заметил. – В каземате с низким сводом голос Максимова прозвучал глухо. – Кто-то делал засечки.

– Конечно же, не Конни. Это рисовал Хорхе. Вон и чертилку на крышке бочки оставил.

– Намечал контуры будущего прохода! И это совпадает с картой Сильвии. На других стенах пометок нет…

– Ты займешься, наконец, машиной?

– Займусь. Я перенесу все детали сюда, здесь и буду собирать. В противном случае, придется ломать пол и нанимать грузчиков, чтобы спустить сюда эту махину…

Максимов, охваченный пылом кладоискателя, в тот же день оборудовал в подвале мастерскую: устроил там газовое освещение, убрал мешавшие бочки, разложил инструменты, и работа закипела. Механические землеройки того времени передвигались по рельсам, но экземпляр, который сконструировал Хорхе, в направляющих не нуждался, поскольку был не так велик и громоздок. Максимов в первый же вечер смонтировал поставленную на четыре стальных обода платформу и принялся возводить на ней паровой двигатель. Детали, заготовленные Хорхе, оказались выточенными настолько ювелирно, что их не требовалось подгонять и подтачивать – они соединялись одна с другой как будто по волшебству.

Работа спорилась, она была в удовольствие, и Максимов с сожалением оторвался от нее, когда Анита позвала на ужин. Наскоро прожевав приготовленную Вероникой кулебяку, он снова нырнул в подвал и стучал, гремел и скрежетал до полуночи, пока Анита не напомнила ему, что пора спать.

С неохотой отложив работу до завтра, он вымылся теплой водой, нагретой на газу, и прошествовал в спальню, где Анита уже готовилась ко сну. С появлением в доме Сильвии Вероника была переселена к ней в библиотеку, и отныне супруги могли наслаждаться обществом друг друга.

Анита еще не ложилась, читала под ночником книгу. Максимов подошел к окну, чтобы надвинуть бронированные заслонки, как он после памятного обстрела делал всегда перед отходом ко сну. Но в этот миг в заоконной мгле вспыхнул сноп ярчайших искр и послышался звук шагов убегающего человека.

– Опять они! – крикнул Максимов и схватил с прикроватного столика револьвер.

Анита бросила книгу.

– Алекс, ты куда? Тебя застрелят!

Но Максимов уже мчался к выходу. Анита вооружилась доверенным ей «Мортимером» и поспешила за мужем.

Толкаясь, они распахнули дверь и выскочили за порог. Максимов повернул вентиль на ближайшем к крыльцу столбе, и двор озарило сияние газового фонаря.

– Ушли! – проговорила Анита, приглядываясь к измятой лужайке. – Траву истоптали, калитку вышибли…

– Пускай! Наш немецкий друг их, кажется, здорово напугал. – Максимов приподнял маскировку и любовно погладил полированный бок фотографического аппарата. – И теперь у нас будет что предъявить сеньору Лопесу.

Глава шестая

Хитроумный идальго

Портрет неизвестного. – Следствие бессонной ночи. – Анита отправляется в путь. – Упражнения в притворстве. – Гостиница со сладким названием. – Записка, брошенная в окно. – Максимов проявляет нетерпение. – Вечерняя прогулка. – Преображение. – Любовь и сумасбродство. – Вражда, едва не переросшая в дружбу. – Беспокойный визитер. – Баскские песни под гитару. – Землеройная машина в действии. – Тревога Аниты. – Шаги в ночи. – Тот, кого не удалось разглядеть. – Искры и звезды.

Памятуя о том, что для получения качественного изображения экспонированная фотопластинка должна быть проявлена как можно скорее, Максимов не стал дожидаться утра. Запершись в темном чулане, он бережно извлек из камеры негатив, покрытый светочувствительным слоем йодистых солей, смешанных с коллодием, и проявил его в растворе железного купороса, закрепив затем в гипосульфите. Когда пластинка подсохла, он наложил ее на пропитанную хлористым серебром бумагу и получил вполне четкий черно-белый отпечаток, с которым под утро и пришел к Аните.

– Вот, погляди на эту харю!

Снимок запечатлел освещенного электрической вспышкой человека в шерстяной накидке, который, пригнувшись, пробирался через сад к дому Кончиты. Лицо его с густыми бровями и мясистым носом сплошь усеивали отвратительные на вид оспины.

– Это он! – сказал Максимов. – Тот, который следил за нами, когда мы ходили к реке. И которого я подстрелил на холме.

– Но ты же не видел его лица!

– Одежда та самая. И вон – пятно на бедре: кровь проступила сквозь штанину. Отметина от моей пули.

– Кто же это? – Анита озадаченно рассматривала отпечаток под разными углами. – Это не бородатый Диего, не очкарик Пепе, не одноглазый отравитель, который привез нам ядовитые яблоки… И уж конечно, это не тот мальчишка, что заманил нас в в старую часовню.

– Вывод очевиден: под началом у сеньоры Лусии гораздо больше сообщников, чем мы предполагали. Боюсь представить, сколько их всего…

– А по мне так он не выглядит бандитом.

– Зачем же он следил за нами? Зачем залез в сад и крался к дому?

– На эти вопросы мне тоже хотелось бы получить ответы.

– Мы их получим! С негативной фотопластинки можно сделать сколько угодно оттисков. Я передам их сеньору Лопесу, пусть он снабдит ими своих ищеек и распространит по городу. Мы обложим это отребье со всех сторон, они носа не посмеют высунуть на улицу!

– По-моему, ты все упрощаешь. – Анита еще раз взглянула на снимок, подумала. – Или напротив, усложняешь.

– Ты это к чему? – Максимов широко зевнул и потер красные от усталости глаза.

– Да так… Тебе надо отдохнуть, всю ночь не спал.

Еще один зевок, шире предыдущего. Выпущенный из пальцев листок фотобумаги спланировал на половицы. Анита подобрала его, положила на столик.

– А как же сеньор Лопес? – слабо запротестовал Максимов и сел на перину. – Надо же сходить… отнести…

– Я сама этим займусь.

– Но ты не умеешь проявлять снимки… я тебя научу… в чулане есть специальная ванночка, в нее наливаешь…

Что именно надо налить в ванночку, он досказать не успел – обмяк, повалился на подушки и через мгновение уже сопел. Анита не стала его будить и на цыпочках вышла из спальни. Фотоснимок носатого незнакомца так и остался лежать на столе.

Вероника стряпала завтрак, ворча себе под нос, что разрекламированная дрезовская мясорубка давится жесткой испанской говядиной и проще рубить мясо на фарш по старинке – большим полукруглым ножом.

Кончита, которая, избавившись от одиночества, начала постепенно возвращаться к жизни, сидела перед зеркалом, заключенным в бронзовую раму, и завивала волосы, накручивая их на матерчатые рулончики. Сильвия со сноровкой умелой горничной помогала ей.

Анита не стала дожидаться обещанных Вероникой пожарских котлет, пожевала спаржи и направилась в город. Нет, она не пошла в управление гражданской гвардии, не потревожила сеньора Лопеса. Она миновала церковь Святого Антония, с наслаждением прогулялась по дорожкам обширного сада и вошла в здание с вывеской «Гостиница “Лабрадор”». Там она сказала сидящему за стойкой портье, что приехала издалека, впервые гуляет по городу и не знает, как добраться до монастыря Сан-Паскуаль, известного своей красотой. Портье стал в подробностях описывать маршрут, но Аните вдруг сделалось плохо, она села на полированный стул и попросила воды. Портье умчался, а она, чудесным образом исцелившись, раскрыла лежавший на стойке журнал, куда записывались имена постояльцев, бойко его пролистала и покинула гостиницу еще до того, как вернулся портье со стаканом.

Аналогичная история произошла еще в двух гостиницах. Однако в третьей – с названием «Каса де фреса» («Клубничный дом»), – располагавшейся недалеко от Бычьей площади, к моноспектаклю добавился еще один акт. Изучив записи в журнале, Анита вырвала из него чистый лист, схватила со стойки перо, обмакнула в чернильницу и начертала несколько слов. Помахав листом, чтобы чернила скорее просохли, она сложила его в восемь раз и спрятала за корсаж. Эти действия заняли лишние полминуты, поэтому портье успел вернуться с водой. Анита снова приняла измученный вид, сделала два-три глотка, расцвела, наговорила множество благодарностей и, отказавшись от предложения позвать доктора, удалилась.

Очутившись на улице, она обошла здание гостиницы, пересчитала окна на втором этаже, что-то прикинула и остановилась перед крайним справа. Оконная рама была приоткрыта по случаю теплой погоды, что Аниту весьма обрадовало. Она подобрала с земли камушек, обернула его запиской и, примерившись, забросила через окно в гостиничный номер. Совершив этот маневр, она немедленно отскочила назад и спряталась за стволом растущего поблизости каштана. Солнце било ей в глаза, но она сумела разглядеть мужскую голову, высунувшуюся из комнаты. Постоялец поглазел по сторонам, никого не увидел и скрылся. Анита не стала дожидаться, выйдет ли он во двор, чтобы установить, от кого прилетело ему негаданное послание, и поскорее покинула территорию гостиницы.

В хорошем настроении, с чувством выполненного долга, она пофланировала еще немного по городу и обратила, между прочим, внимание на толпу, собравшуюся возле строящейся железнодорожной станции. По большей части это были рабочие, заканчивавшие отделку вокзала, но присутствовали и зеваки, к которым Анита не сочла зазорным присоединиться.

Станция в Аранжуэце, несомненно, стоила того, чтобы ею полюбоваться. Возведенная в традиционном для Испании мавританском стиле, она выглядела как ступенчатая пирамида с тонкими колоннами и полукруглыми арками, в которые был встроен строгий орнамент, напоминавший ступицы тележного колеса. Четверо мастеров, стоя на высоких лесах, укрепляли на большом циферблате стрелки вокзальных часов. Подойдя поближе, Анита заметила среди любопытствующей публики толстого господина в светлых брюках, темно-синем бурнусе, из-под которого выглядывал бархатный жилет, и цилиндре-шапокляке. Пестрый костюм дополнял завязанный бантом широкий галстук. Господин прохаживался подле двуконного экипажа с российскими орлами на дверцах. Экипаж охраняли застывшие по бокам юнкера гренадерского роста. Еще один великан сидел на козлах. Эта свита свидетельствовала о том, что господин – не праздный вояжер, а важное должностное лицо.

Анита подошла к нему и поздоровалась по-русски.

– А, Анна Сергеевна! – заулыбался он ей как старой знакомой.

– Вы меня знаете?

Он чмокнул ее руку в лайковой перчатке.

– Имею честь отрекомендоваться: статский советник Василий Антонович Тищев, специальный представитель российского министерства иностранных дел в Мадриде. Как вам, должно быть, ведомо, государь наш Николай Павлович, следуя решению съезда монархов трех великих держав, отказался признать вступление на престол королевы Изабеллы, поэтому между Испанией и Россией уже более пятнадцати лет отсутствуют дипломатические отношения. Тем не менее мы не оставляем без поддержки соотечественников, где бы они ни находились. Поэтому в Мадриде у нас есть небольшое представительство, действующее от имени российского посланника в Португалии Сергея Григорьевича Ломоносова. Вот это весь мой штат, – он указал на юнкеров. – Едины во многих лицах. Курьеры, секретари… заодно и телохранители. Времена нынче неспокойные, без охраны как-то боязно…

Анита отметила, что Василий Антонович, как истый дипломат, наговорив кучу слов, так и не ответил на ее вопрос. Впрочем, он тут же исправился.

– Я по долгу службы слежу за всеми российскими подданными, прибывающими в Испанию. Сойдя на берег в Барселоне, вы отметились в порту, и ваши данные были переданы мне по телеграфу. Вы указали маршрут следования, и я знал, что вы остановитесь в Аранхуэсе.

Господин Тищев произносил название города на испанский лад.

– Но как вы поняли, что я – это я?

– По моим сведениям, других россиян, кроме вас, вашего супруга и служанки, в Аранхуэсе сейчас нет. К тому же на вас вот это… – Он показал рукой на малахитовый кулон на шее Аниты. – Такие украшения делают только в России.

– Вы наблюдательны!

– Профессия обязывает, сударыня.

– И вы приехали в Аранжуэц, чтобы повидаться со мной?

– О нет… не совсем. Вон какая грандиозная стройка затеяна! – Тищев кивнул на станцию и подведенные к ней железнодорожные пути. – Хотелось увидеть все собственными глазами… И еще, – он понизил голос, – мое начальство попросило разузнать нюансы предстоящего торжественного открытия магистрали. У нас ведь тоже в этом году будут открывать первую колею между Москвой и Петербургом. Вдруг найдется что перенять?

– В таком случае не буду вам мешать. – Анита отвесила статскому советнику вежливый поклон.

– Приятно было познакомиться, Анна Сергеевна, – ответил он. – Я сегодня же возвращаюсь в Мадрид, но на следующей неделе приеду снова. У меня тут еще дела… Не возражаете, если я заеду к вам на чай? Вы остановились у сестры? Где это?

Анита объяснила Василию Антоновичу, как добраться до дома Кончиты, а потом всю дорогу от станции раздумывала, не лучше ли было тактично намекнуть ему, что его визит нежелателен. Какие могут быть гости, когда в подвале вот-вот начнет работу железнозубая землечерпалка? Однако личность господина Тищева заинтересовала Аниту, поэтому в результате томительных раздумий она решила, что все же поступила правильно. Пусть приезжает. Поговорим начистоту, посмотрим, что за птица.

Вернувшись домой, она застала Алекса уже пробудившимся. Он взглянул на часы, проклял себя за неуместную сонливость, забормотал о необходимости немедленно идти к сеньору Лопесу и передать ему фотоснимки пятнистого бандолеро. Анита попросила его не суетиться.

– Не надо никуда бежать. А с бандолеро, если хочешь, я познакомлю тебя сегодня же вечером.

– Ты? – уставился он на нее в изумлении. – Разве ты знаешь, где он?

– Более или менее представляю.

– Тогда идем скорее! Схватим его, пока он не скрылся.

– Мне показалось, у него нет намерений скрываться немедленно. А договорилась я с ним на девять часов. Идти раньше бессмысленно, если мы хотим застать его на месте.

И более ничего Максимову не удалось из нее вытянуть. Оставшееся время до вечера он провел в подвале, заканчивая монтаж парового котла. Но сегодня все валилось из рук, работа продвигалась медленно, ибо мысли были заняты другим. Как ни притерпелся Максимов к фокусам супруги, ей всякий раз удавалось его удивить.

Наступил вечер. Грохот, доносившийся из подвала, временно превращенного в мастерскую, становился все беспорядочнее, перемежавшие его ругательства – все неприличнее, а Анита как ни в чем не бывало сидела в гостиной и болтала с Кончитой о детских годах, развлекая Сильвию забавными воспоминаниями. Лишь в начале девятого она прервала разговоры, сказала, что хочет совершить небольшой моцион, и звучно стукнула каблуком в доски пола.

– Алекс, выходи! Нам пора.

Он выпрыгнул из подземелья, как чертик из табакерки, в мгновение ока переоделся и замер, ожидая дальнейших распоряжений.

– Что взять из оружия?

– Возьми револьвер. Надеюсь, стрельбы не случится, но пусть будет.

– Не позвать ли нам в подмогу взвод жандармов?

– Никого не нужно. По моим ощущениям, тут дело не столько опасное, сколько деликатное.

Снарядившись должным образом, они отправились к уже знакомой Аните гостинице «Клубничный дом». Пока шли, стемнело. Максимов нервничал, его рука лежала на рукояти револьвера.

– Алекс, расслабься, – посоветовала Анита. – Если ты ненароком нажмешь на курок, то прострелишь себе ногу или еще что-нибудь ценное… Кстати, мы уже пришли.

– Преступник живет в гостинице? – недоверчиво спросил Максимов, глядя на пряничный домик, никак не ассоциировавшийся с притоном мазуриков.

Анита ничего не ответила, потянула его за угол. Они притаились за тем каштаном, который сегодня уже послужил ей укрытием.

– А теперь что?

– А теперь будем ждать. Девяти еще нет.

Минуты ползли мучительно долго. Максимов то и дело вынимал из кармана купленные в Швейцарии часы-хантер, сверялся с ними, и ему казалось, что стрелки движутся невероятно медленно.

На ближайшей церквушке пробило девять. Анита, сохранявшая флегматичный вид, оживилась, показала рукой на окно второго этажа. Оно не было освещено изнутри, но в отблесках стоящего на углу фонаря просматривалось достаточно хорошо.

– А вот и он! Пунктуален как король!

– Кто он?

– Тс-с! Сейчас увидишь…

Оконная рама распахнулась настежь, оттуда выбросили веревочную лестницу. Чуть погодя из окна вылез человек в шерстяной накидке и, по-гимнастически перебирая руками и ногами, стал спускаться вниз. Когда он достиг земли, Анита и Максимов вышли из-за дерева.

– Добрый вечер! – сказала Анита. – А вот и я. Как обещала.

Человек повернулся на голос, и они увидели рожу в крапинах оспы – точно такую, как на фотоотпечатке, сделанном ночью. Узрев Аниту, рябой раздвинул рот в улыбке, но через секунду в поле его зрения попал Максимов, и улыбка пропала.

– Вы не одна? – прозвучал чистый, так не шедший к отвратительной внешности голос.

– Как добропорядочная дама, я пришла в сопровождении своего мужа. Позвольте представить: Алексей Петрович Максимов, майор в отставке.

Максимов счел нужным коротко поклониться, но руки не подал. Его визави тоже не изъявил такого желания. Надувшись, он смотрел на Аниту.

– В своей записке вы не сообщили, что придете с мужем.

– Но я и не сообщила обратного.

– Что за записка, Нелли? – спросил Максимов ревниво. Хотя ревновать к такому страшилищу было комично.

Носатый человек молча подал ему листок бумаги, на котором Анита днем написала следующее: «Сеньор Ольмос! Если вы желаете видеть меня – ту, которую вы спасли от кровожадного махо, – то извольте сегодня в девять вечера покинуть ваш номер. Я буду ждать возле гостиницы. Анита Моррьентес-Максимова».

– Сеньор Ольмос?

– Он однажды спас меня от бородатого Диего. Я тогда еще приметила вот эту татуировку, – Анита показала на руку носатого, где красовался рисунок хризантемы, – а потом увидела ее на фотографии и сразу поняла, кто был нашим ночным гостем.

– Все правильно, сеньора. – Ольмос, поняв, что разоблачен, отсоединил от лица накладной нос, оказавшийся искусной поделкой из папье-маше, а потом подошел к бившему меж деревьев фонтанчику и смыл с лица безобразные пятна-оспины.

– Зачем вам этот маскарад? – поинтересовался Максимов.

– Не хотелось привлекать лишнего внимания к своей персоне. Наблюдение за вами и вашим домом могло показаться предосудительным, мне было неловко…

– Настолько неловко, что свои ночные вылазки вы совершали, покидая гостиницу не через дверь, а через окно, чтобы не попадаться на глаза портье. – Анита подошла к стене и показала на видневшиеся на газоне вмятины от стоп. – Я сообразила это, когда увидела эти следы. Потому мы с Алексом и заняли позицию именно здесь.

– Гениальный расчет, сударыня, – уныло польстил ей дон Ольмос.

– Ну а теперь, – сказал Максимов, – объясните же: зачем вам понадобилось наблюдать за нами? Вас подослала Лусия?

Ольмос выразил на своем преобразившемся и весьма привлекательном лице изумление.

– Кто такая Лусия? Я ее не знаю… Я действовал по собственному желанию.

– Каково же оно, ваше собственное желание?

– Я влюблен в вашу жену и хотел увезти ее от вас.

У Аниты дыхание зашлось от такого признания. Она с опаской посмотрела на Максимова, ожидая, что тот в ярости засветит испанцу в челюсть по всем правилам бокса или же потребует немедленной сатисфакции. Алекс горяч, с него станется.

Но Максимов оценил прямоту, с какой прозвучал ответ на заданный им вопрос, и остался спокоен.

– Как же вы намеревались все это провернуть? Выкрасть ее, как делают в кавказских аулах?

– Если бы понадобилось, я бы пошел на все! – пылко заявил молодой Казанова. – Для начала требовалось выяснить, какие у вас отношения. Если бы оказалось, что она несчастлива и живет с вами лишь ради того, чтобы соблюсти приличия, я бы вас застрелил.

– Благодарю за откровенность. Но пока что я был ближе к тому, чтобы застрелить вас. – Максимов выпрямил палец в направлении ноги своего собеседника. – Надеюсь, рана, которую я нанес вам, когда вы давеча драпали от меня по холму, не слишком опасна?

Влюбчивый юнец презрительно фыркнул:

– Я уже и забыл о ней. Если бы мы дрались по правилам дуэльного кодекса, я бы показал вам, что отменно владею оружием, будь то шпага или пистолет.

В голосах мужчин зазвучали напряженные ноты, и Анита от греха подальше прервала завязавшуюся пикировку:

– Дон Ольмос, в нашей семье все обстоит благополучно. Я счастлива, и мое положение меня полностью устраивает. Поэтому прошу вас прекратить преследования и избавить меня в дальнейшем от вашего надзора.

Получив отпор, дон Ольмос потух, его плечи опустились. Он явно желал что-то возразить, но не находил нужных слов. За него неожиданно заступился Максимов:

– Нелли, по-моему, ты несправедлива. Этот кабальеро не сделал нам ничего дурного, он даже выручил тебя, как ты говоришь… Надо ли осуждать его за искренность?

– То есть вы на меня не злитесь? – воспрял духом баскский ловелас.

– Ничуть. Сейчас уже поздно, нам пора возвращаться домой, но, если хотите, можете в один из дней зайти к нам. Посидим за рюмкой хереса… или ликера, если он вам более по вкусу… и все недоразумения сами по себе разрешатся.

Дон Ольмос с радостью ухватился за приглашение, долго тряс Максимову руку и выражал сожаление по поводу того, что не сразу разглядел в нем джентльмена. Расстались почти друзьями. После изысканно-вежливого прощания молодой ловкач юркой обезьяной вскарабкался в свою комнату, а Анита и Максимов отправились восвояси.

– Зачем ты пригласил его? – спросила Анита, когда они, окутанные ночной темнотой, шагали мимо холма к дому Кончиты. – Он ведь обязательно придет.

– И пускай. Похитить тебя я ему не позволю, зато нам есть о чем его расспросить. Если он следил за домом, то, возможно, видел кого-то из шайки сеньоры Лусии. Его сведения могут нам пригодиться.

– Ого! – восхитилась Анита. – Да ты такой же хитроумный идальго, как и он.

– Не отрицаю. Ты вечно меня недооцениваешь…

* * *

Назавтра, уже никем и ничем не отвлекаемый, Максимов с удвоенной энергией вернулся к сборке землеройной машины. Темпы убыстрялись по мере убывания деталей. Алекс, обладая инженерными познаниями и чутьем технаря, безошибочно определял необходимые сочетания, и к вечеру агрегат был собран до последнего винтика. Он стоял посреди подвала, неказистый, с приподнятой кверху стрелой, на конце которой торчал ковш, похожий на лапу мифического чудища. Максимова в процессе монтажа беспокоил вопрос: как Хорхе собирался выводить из подземелья продукты горения? Но и эта проблема нашла решение – на дне последнего мешка отыскался длинный рукав из воздухонепроницаемой конопляной парусины. Его легко было надеть на выхлоп парового котла, вывести из подвала через вентиляционное отверстие и подсоединить к камину. Ввиду того, что дни все еще стояли нежаркие, дым, поднимающийся над каминной трубой, не мог навлечь ничьих подозрений. Понятно, что по мере углубления агрегата в подземную толщу рукав пришлось бы надставлять, но Алекса это не беспокоило: он надеялся, что раздобыть плотную ткань в Аранжуэце не составит труда. На худой конец, ее можно будет заказать в Мадриде. А рукав Кончита с легкостью пошьет при помощи механической штопальной машины.

Наконец, все было налажено и подготовлено к испытаниям. Максимов наметил пробный пуск машины на утро, но планы пришлось изменить, так как к завтраку в «дом на куличках» пожаловал посетитель – Рамон Мигель Ольмос собственной персоной. Он сменил свою шерстяную накидку на модный европейский каррик с пелеринами, а лицо его, лишенное уродского грима, выглядело свежо и как никогда прекрасно. Без сомнения, он собирался произвести на объект своей страсти неизгладимое впечатление.

Гостя приняли учтиво. Кончита, предупрежденная о его возможном появлении, оказала ему честь и посадила во главе стола. Дон Ольмос, попав в компанию, выказал себя человеком общительным, без устали сыпал шутками, рассказывал смешные истории, что поначалу казалось увлекательным, но на третьем часу стало утомлять. Максимов сделал попытку перевести разговор на более актуальные темы: начал окольными путями выспрашивать, не сталкивался ли дон Ольмос во время своих ночных бдений с какими-либо темными личностями, околачивавшимися вокруг дома Кончиты. Ко всеобщему разочарованию, дон Ольмос ответил, что не встречал никого, кроме бородатого грубияна, которого прогнал в тот памятный день, когда впервые удостоился счастья лицезреть Аниту. Его мало интересовали посторонние персоны, пред его очами маячил один-единственный образ. Понятно чей.

Слушая его, Максимов с каждой минутой мрачнел и жалел о том, что повел себя с этим пустомелей так обходительно. Помимо прочего, гость оказался поклонником крепкого тернового ликера, известного под названием «пачаран», – пил его рюмка за рюмкой и хмелел на глазах. Анита попробовала заговорить об истинных обстоятельствах, приведших дона Ольмоса в Аранжуэц. Ведь миф об искателе удачи, который он рассказал ей в первую встречу, был сочинен им на ходу, не так ли? Ответ она получила невнятный и малосодержательный. Какие-то коммерческие переговоры, связанные с поставками винных материалов… и еще сыров… и еще… да, черт побери, сеньора, к чему вам эти скучные подробности?

Увидев клавесин, гость загорелся идеей пленить своих слушателей пением. Он исполнил три баскские народные песни, оказавшись не таким уж скверным солистом. Особенно поразила аудиторию широта его голосового диапазона. Дон Ольмос, забавляясь, начинал композицию басом, а заканчивал такой пронзительной фистулой, что закладывало уши. Пожалуй, он мог бы зарабатывать выступлениями хорошие деньги, если бы относился к своим способностям более серьезно.

Увы, финал концерта оказался скомканным из-за пагубного воздействия тридцатиградусного пачарана. Дон Ольмос захлопнул крышку клавесина и пошел бродить по дому в поисках отхожего места. Несмотря на то, что Максимов вызвался быть его проводником, он умудрился ввалиться в кухню, затем в кабинет Хорхе, раза два растянулся на полу, смахнув ненароком со стола бумаги, а в заключение, когда его уже провожали, а правильнее сказать, выпроваживали, рухнул еще и в передней, свалив коробку с хранившимися в ней ключами.

Максимов взял своего незадачливого соперника за шкирку и препроводил до гостиницы. Кончита, игравшая на протяжении всех посиделок роль терпеливой хозяйки, помогла Веронике навести в комнатах порядок и попросила Аниту больше не зазывать в дом таких неуправляемых гостей. Максимов, вернувшись, выразил чистосердечное раскаяние:

– Дурака свалял, признаю. Кто же знал, что он такой пьянчуга? И что обидно, ничего полезного нам не сказал…

– Ты не виноват, Алекс, – возразила Анита, которая выглядела не раздраженной, а скорее задумчивой. – Будь уверен: если бы ты его не пригласил, он бы сам придумал повод сюда явиться.

– Если он еще раз посмеет прийти и заикнуться о любви к тебе, я отработаю на нем все приемы бокса, каким меня учили в Берлине и в Париже.

– Любовь? Нет, Алекс, любовь тут ни при чем. Я умею читать взгляды мужчин. В глазах дона Ольмоса не было и намека на чувства.

Оборвав, как всегда, разговор на самом интригующем месте, Анита напомнила мужу, что настал час для испытаний собранной им машины.

Этого события ожидали все жильцы «дома на куличках», в том числе Сильвия, которая хоть и верила свято в гений своего отца, но не могла дать гарантии, что его расчеты оправдаются.

Максимов заранее запустил паровой котел, проверил, уходит ли дым через рукав в трубу. Агрегат стоял, готовый к работе, попыхивал клапанами и подрагивал в предвкушении запуска. Максимов взял кувалду и четырьмя богатырскими ударами раскрошил украшенную изразцами стену подвала, обнажив земляной пласт. Хрустя подошвами по осколкам плиток, он попросил публику отступить как можно дальше, подошел к машине и задвигал стальными рычагами. Машина ожила, всхрапнула как конь, которому дали шпоры, загремели цепи, и приведенный ими в движение ковш хищно вгрызся в слежавшуюся почву. В лучах двух водородных горелок во все стороны полетели серые сухие комья, поднялась туча пыли, заставившая зрителей закашляться. Но восхищение от увиденного пересилило дискомфорт.

Максимов умело управлялся с регуляторами, действуя подобно кукловоду, который плавно и точно перемещает лаги с послушными марионетками. Землечерпалка, повинуясь человечьей воле, расширила проход и, торжественно лязгая, вкатилась в него. Она смахивала на гигантского крота, прокладывающего себе путь в земной толще.

– Такими темпами, – пророкотал Максимов, стоя на подножке позади котла и перебрасывая рычаги слева направо и справа налево, – мы через неделю доберемся до места.

Это он, конечно, погорячился. Во-первых, прорыть предстояло отнюдь не кротовую нору. Шахта высотой в полтора человеческих роста и шириной без малого в две сажени (делать ее меньше не позволяли габариты землечерпалки) требовала крепежа по всем правилам проходческого искусства. Сосновые доски и столбы для этой цели Максимов нашел на чердаке – несомненно, их заготовил Хорхе, планируя использовать по тому же самому назначению. Но транспортировать их в подвал и устанавливать оказалось занятием нелегким, отнимавшим много драгоценного времени. По факту Алекс трудился в качестве проходчика лишь первые полдня, а затем переквалифицировался в крепильщика. Из прочитанной литературы он знал, что деревянные столбы сопоставимы по прочности с железными балками. Причем железо под давлением сразу гнется, а дерево сперва покрывается трещинами вдоль волокон и тем самым предупреждает шахтеров об опасности обрушения. Столбов на чердаке нашлось не так много (иначе они своей тяжестью обрушили бы потолочные перекрытия), но Максимов рассчитывал пополнить их запас в ближайшем лесу.

Паровая машина, чтобы развить требуемую мощность, поглощала неимоверное количество угля. Запасы, имевшиеся у Кончиты для обогрева дома, иссякли в первый же день. Максимов, взяв в помощницы Веронику, обошел всех городских угольщиков и закупил пять больших подвод с топливом. На вопросы, зачем столько, он отвечал, что его дражайшая половина отличается повышенной зябкостью и требует, чтобы комнаты были нагреты, как банные парилки. Привезенным углем засыпали чулан, все сараи во дворе и половину кухни.

Вскоре возникла еще одна серьезная проблема: некуда было девать вынутую землю. Пробовали складировать ее в порожние бочки из-под вина, рассованные по углам подвала, но ковш имел такой объем, что наполнял одну бочку в три приема. Кончита разрешила завалить землей весь подвал, если ничего другого не придумается. Анита резонно ответила, что это не выход. Чтобы вместить всю предполагаемую кубатуру, потребовался бы целый подземный зал, поэтому Максимов не придумал ничего лучше, чем удалять грунт через подвальный лаз. Для этого понадобилось сконструировать простейшее подъемное устройство, представлявшее собой комбинацию из канатов, блоков и вместительной бадьи. Максимов, свыкшийся теперь с ролью шахтера (ибо никто, кроме него, не умел управлять паровой лопатой), наполнял бадью землей, поднимал наверх, и там женщины общими усилиями выволакивали емкость наружу. Землю поначалу ссыпали на грядки и клумбы Кончиты, но когда они взбухли, как подошедшее в тепле сдобное тесто, стали вываливать за домом в заросший сорняками ров.

Этим нелегким трудом занимались в основном Анита и ее сестра. Вероника была загружена готовкой еды и уборкой помещений, а для Сильвии, еще не восстановившейся после злоключений в плену у бандолерос, нашлось не менее важное занятие. Едва Максимов запускал своего рыкающего, плюющегося паром и дымом бронтозавра, она выходила на улицу и с праздным видом прогуливалась близ дома. В ее задачу входило – следить, не слышит ли кто из посторонних шума, который нет-нет да и прорывался на поверхность. Если в пределах видимости показывался прохожий или проезжий, направлявшийся по дороге в объезд холма мимо дома Кончиты, Сильвия возвращалась во двор и подавала сигнал с помощью дверного звонка, от которого Максимов протянул дополнительную бечевку к себе в подвал и прикрепил к ней колокольчик, бренчавший так громко, что его не заглушал и рев парового агрегата. По этому сигналу прокладка тоннеля временно приостанавливалась, водворялась тишина. Когда Сильвия убеждалась, что опасность миновала, она давала новый сигнал, и машина снова врубалась в земную плоть.

Впрочем, опасность в буквальном понимании этого слова как будто отступила от порога «дома на куличках». Никто не устраивал на него ночные набеги, никто не охотился на его обитателей, никто им не угрожал и никуда не заманивал. Фотографический аппарат после разоблачения дона Ольмоса оставался на боевом взводе, однако уже которые сутки бездействовал, никем не тревожимый.

Кончита начала успокаиваться. Она внушала себе, что злодеи, от чьих рук погиб Хорхе, испугались преследования со стороны гражданских гвардейцев и предпочли оставить свою затею с добычей серебра, перебравшись в более безопасные для себя края. То же самое авторитетно заявлял господин Лопес, который о серебре ничего не ведал, зато был высокого мнения о своем ведомстве. Его подчиненные прошерстили весь город и всю округу, но не нашли ни малейших следов шайки сеньоры Лусии. А ведь не могло такого быть, чтобы полдюжины человек взяли и испарились, как роса на кастильском солнце.

Но чем благостнее становилась обстановка вокруг дома, тем напряженнее делалась Анита. Она говорила Алексу, что затишье – обманчиво и в скором времени прервется. Он в ответ бурчал невразумительно, не то споря, не то соглашаясь, а короче говоря, просто обозначал реакцию на слова жены. Проводя почти все дневные часы под землей и фут за футом продвигаясь к цели, он перестал думать о преследователях. Ему важно было, чтобы агрегат функционировал исправно и начатое предприятие в конце концов завершилось триумфом.

А все же интуиция Аниту не обманула. Как-то в поздний час, когда всем уже полагалось спать, со стороны прихожей долетело едва уловимое поскрипывание. Анита, третью ночь маявшаяся от бессонницы, сразу навострила уши.

Нет, не почудилось! Кто-то шел по дому. Кто-то чужой, а потому осторожный, крадущийся, замирающий через каждые две-три секунды.

Анита потянула Максимова за нос и тут же зажала ему ладонью рот, чтобы не издал неосторожного возгласа. Он повел заспанными глазами, заелозил, пробуждаясь. Анита приложила к своим губам указательный палец, а после направила его в сторону стены, из-за которой доносились взволновавшие ее звуки. Максимов по армейской привычке разом стряхнул с себя сонное оцепенение, напрягся, кивнул в знак понимания. Обменялись скупыми жестами. Анита взяла со спинки стула большой платок, накинула его на плечи, прикрыв деликатный ночной убор. Проверила, заряжен ли «Мортимер». Максимов уже стоял в дверях, держа одной рукой верный «Дрейзе», а другой – водородную горелку (он и зажечь ее успел, но надвинул на стеклянные бока непрозрачные заслонки). Таким порядком двинулись через комнаты к источнику скрипа. А тот уже переместился, стал словно бы опускаться вниз, а потом и вовсе пропал.

«Он там!» – Максимов указал на разверзшийся в полу черный зев. Это был ход, ведущий в подвал, где стояла паровая машина.

Алекс без промедления сбежал по ступенькам вниз. Уже не таился. В подполе, у стены, где начинался прорытый машиной тоннель, кто-то копошился, но тут же затих, когда раздались шаги. Максимов вытянул вперед руку, зычно скомандовал по-испански:

– Сдавайся! – и нажатием кнопки убрал со светильника заслонки.

Яркий свет залил помещение, заставил всех зажмуриться. Всех – за исключением злоумышленника. В его руке что-то сверкнуло – поярче горящего в колбе газа, – и светильник разорвался на мириады мельчайших частиц. Взрыв был настолько сильным, что Максимова сшибло с ног. Он упал плашмя на жесткий пол, ушиб спину, выронил револьвер, который отлетел куда-то в сторону. Щеки точно ошпарило кипятком, в ноздри ударил смрад паленого волоса. А мимо кто-то стремглав пронесся, топоча как мустанг.

– Держи его! – крикнул Максимов Аните.

Но где там! Она хоть и преграждала собою выход, стоя на каменных ступенях, но только и смогла что нацелить ствол «Мортимера» на бесформенный силуэт и тонко пискнуть:

– Стой!

Шпион повел себя галантно – не стал сметать ее с пути, а вцепился в канат подъемной установки, громоздившейся подле лестницы, и мигом взлетел по нему кверху. Анита, ведя за беглецом дулом пистолета, надавила на спусковой крючок. Внутри ненадежного оружия что-то сухо клацнуло, но к ожидаемому выстрелу это не привело. Топот прокатился над головой Аниты по комнате, коротко зевнула дверь, и все смолкло.

– Алекс, ты цел?

– Цел, – прокряхтел Максимов, натужно подымаясь на ноги. – Лицо немного огнем опалило и осколками посекло. Бриться дня три не буду… Хорошо еще, водорода в горелке было мало, а то б рвануло так, что от нас мокрого места не осталось бы… Почему ты не стреляла?

– Пистолет заело! – Анита с ненавистью взглянула на подведший ее «Мортимер».

– Бывает…

– Ты успел его разглядеть?

– Нет. Проворен, сатана! Пойдем отсюда, а то ни зги не видать…

Они выбрались из подвала, взяли на кухне еще один светильник, зажгли его и обошли весь дом. На них, заслоняясь руками, испуганно смотрели разбуженные Кончита, Сильвия и Вероника, спрашивали, что случилось. Анита отвечала, что они с Алексом едва не изловили вредителя, но он, к сожалению, спасся бегством. Последнее соответствовало печальной действительности: дверь дома оказалась распахнутой, мотылялась на ветру и незапертая калитка.

– Ушел, – подвел итог Максимов. – И это худо…

* * *

Аниту многое удивляло в этом ночном инциденте. Как неизвестный проник в накрепко запертый дом? Как прошел меж силков, разложенных во дворе и подведенных к фотографической камере? Откуда знал про подвал и почему полез именно туда?

Ответы на все эти вопросы лежали, что называется, на поверхности. Недавнее посещение «дома на куличках» доном Ольмосом не шло из головы, и Анита намеревалась еще раз посетить «клубничную» гостиницу, но на это не хватало времени. Максимов трудился с полной самоотдачей, и его подмастерьям волей-неволей следовало под него подстраиваться.

Анита с Кончитой в который раз выволокли во двор бадью, опростали ее в ров и несли обратно, взявшись за железные ручки. Панический вопль Сильвии заставил их выронить пустую посудину на садовую дорожку. Кончита побледнела.

– Что такое?

Сильвия, которая по обыкновению прогуливалась у подножия холма, со всех ног летела к дому, а ее почти с такой же скоростью преследовала одетая в лохмотья и довольно-таки мерзкая на вид нищенка со спутанными, упавшими на лицо волосами и крючковатыми пальцами, выставленными вперед, будто она собиралась впиться ими в убегавшую девушку. Из перекошенного рта этой гарпии брызгала слюна. Не успели Анита с сестрой опомниться, как Сильвия уже вбежала во двор, прикрыла за собой калитку, но не успела запереть ее на задвижку. Страшная ведьма вломилась следом и, широко раскинув руки, захрипела дурным голосом:

– Девочка моя, куда же ты? Иди ко мне! Я так по тебе соскучилась…

Сильвия бросилась к Аните, спряталась за ее спиной, дрожала как осиновый лист, бедняжка. Горгона, сообразив, что Сильвия теперь не одна, сменила бег на шаткий неверный шаг, поплелась прямо по траве, продолжая бормотать:

– Неужели ты меня не узнаешь? Это же я… Подойди ко мне, дай тебя обнять…

В ее глазах, блестевших из-под засаленных прядей, горело самое настоящее безумие, а потом вдруг хлынули слезы.

– Что вам надо? – совладав с оторопью, спросила Анита. – Что вы от нее хотите?

Чучело в женском – если его позволительно было назвать женским – обличье бессмысленно вперило в Аниту свои замутненные гляделки, но тут же вновь перевело их на трепетавшую Сильвию и захрипело-загундосило, как старая шарманка:

– Иди же ко мне… Почему ты от меня убегаешь?

– Поди прочь! – прикрикнула на полоумную Кончита и потянулась к стоявшим под стеной садовым граблям.

Нищенка шагнула по газону раз, второй и зацепилась босой ступней за потайные шнуры, которые Максимов по просьбе Аниты утром переложил по-другому, не так, как они лежали раньше. Полыхнул электрический огонь, щелкнула фотокамера, и это произвело на вторгшуюся незнакомку магическое действие. Она по-звериному взревела, замахала руками и понеслась вон со двора, высоко вздымая коричневые пятки. Рев сменился жалобным воем, а потом стих.

Сильвия хлюпала носом и сглатывала слюну – видно было, что испугалась. Анита протянула ей свой батистовый платочек.

– Кто это был? Вы ее знаете?

– Нет. – Сильвия отерла платочком лицо и стыдливо высморкалась. – Я ее никогда прежде не видела.

– Почему она к вам привязалась?

– Не понимаю. Я гуляла, смотрела по сторонам… в общем, все как всегда. Дошла до рощицы… знаете, та, за которой дорога, что ведет на Мадрид. А эта старуха вдруг вышла из-за дерева, увидела меня и погналась…

– Старуха? Я бы так не сказала. Ее возраст определить трудно, но я бы дала ей лет сорок-сорок пять. Конни, она из Аранжуэца?

– Нет! – Кончита замотала головой. – У нас есть свои сумасшедшие, но эта не из них. Думаю, приехала из Мадрида. Или, что вернее, пришла пешком. Кто бы стал ее подвозить?

– Да, – согласилась Анита, подумав. – Выглядит очень бедно. И… как настоящая умалишенная.

– Вот именно – «как»! – загорячилась Сильвия. – Я уверена: она только прикидывалась безумной. Она из той своры, которая держала меня в кандалах и хотела убить…

– Вы ее видели там? Слышали ее голос?

– Не видела и не слышала. Но… – Сильвия запнулась, – кому бы еще понадобилось меня преследовать?

– Ваше заявление не лишено резона, – сказала Анита степенно. – Однако ж, если это новая уловка сеньоры Лусии и ее семейки, то признаюсь, смысл мне не совсем ясен.

Из дверей дома высунулся Максимов, весь черный, как служитель ада.

– Эй, вы что, заснули?

Анита с Кончитой подтащили к нему бадью, перевалили ее через порог, и здесь Анита напомнила, что уже второй час – обычно в это время делали перерыв на обед. Максимов признался, что голоден как волк и не прочь перекусить. Обедал он на подвальной лестнице, чтобы лишний раз не мыться и не менять одежду. Вероника приносила ему туда тарелки с едой, матерчатую салфетку и столовые приборы, которые затем едва отдраивала всеми подручными средствами.

Сильвия после пережитого стресса, вызванного явлением приставучей бродяжки, пожаловалась на тошноту и ушла в комнату, чтобы немного полежать. Анита тоже отказалась от обеда – сослалась на возникшую по неведомой причине головную боль и вышла из дома, оставив Кончиту одиноко сидеть за накрытым столом.

Голова не болела нисколько, просто Анита надумала воспользоваться паузой и пройтись до той рощицы, о которой говорила Сильвия. Возможно, где-то там все еще обретается ненормальная нищая. Анита и боялась ее, и при этом боролась с искушением еще раз с ней встретиться. Что-то таинственное и притягательное было в этой оборванке, лопотавшей бессвязные речи.

Лесок вынырнул из-за холма и по мере приближения к нему накатился, как медленно набежавшая морская волна. Аните показалось, что в зарослях запестрели знакомые отрепья.

Нет, не показалось! Нищенка раздвинула ветви и вышла на открытое пространство. Она смотрела на Аниту, а на губах ее играла блаженная улыбка.

Анита остановилась. Наитие подсказывало: беги, иначе пожалеешь. Произойдет ужасное, лишишься рассудка, попадешь в капкан, погибнешь! Но убегать сейчас, когда, быть может, враг, который столько дней нападал исподтишка, вот он, прямо перед тобой…

Анита не сводила с жуткой женщины глаз. И, уже подойдя на расстояние каких-нибудь пяти саженей, догадалась: та смотрит не на нее, а на кого-то за ее плечом. Смотрит и ждет.

Анита обернулась, чтобы узнать, кто там, сзади.

Ах, если б так! Она начала оборачиваться, но это движение, достаточно стремительное, было прервано сильнейшим ударом по затылку, после чего она провалилась в бездонную пропасть.

Глава седьмая

Commotio cerebri

Снова в Кельтской пещере. – На привязи. – Удивительные превращения. – Отставной актер театра «Эспаньоль». – Вопросы и ответы. – Диего и его добыча. – Пуля в спину. – Ритуальная ниша используется по назначению. – Наедине с убийцей. – И карандаш может стать оружием. – Его недовеличество граф де Монтемолин. – Фехтовальщики. – С цепи сорвалась. – Челюсти. – Оборотни в мундирах. – Всемирный конгресс монархов. – Сошествие с небес. – Анита выражает недовольство.

Когда сознание вернулось, первым, что она почувствовала, была жестокая резь в висках и в задней части головы. Подумалось: ирония судьбы – солгала Кончите про мигрень, а теперь и взаправду страдаю. Приложили изрядно. Как бы не было этого… как бишь по-латыни?.. commotio cerebri, сотрясения мозга.

В следующий миг пробудилась тупая боль в руках. Анита хотела пошевелить ими, но не смогла – запястья оказались скреплены чем-то. Открыла глаза, посмотрела. Так и есть: наручники. Такие же, какие были на Сильвии, когда ее отбили у бандитов.

Что из всего этого вытекает? А то, что нищенка, так напугавшая Сильвию, и вправду связана с бандолерос. Пока Анита, являя непростительную наивность, искала ее, дабы выведать что-нибудь важное, остальные преступники не дремали. Кто-то из них прокрался следом за беспечной искательницей приключений и жахнул ее сзади по голове дубиной… ну или что там у него было в руках. Таким образом, она поменялась местами с Сильвией – угодила в узилище к сеньоре Лусии. Никак иначе истолковать произошедшее было невозможно.

Определившись с тем, что она считала самым важным, Анита задалась двумя следующими вопросами: куда ее притащили и зачем? Ответ на первый оказался простым – повертев разламывающейся от боли головой, она узнала Кельтскую пещеру, где однажды встречалась с тогда еще живым Хорхе. Правда, сейчас стены и свод были освещены не флюоритным крошевом, а пламенем разложенного на камнях костра. Анита сделала усилие, чтобы придвинуться к нему, однако цепь, приковывающая наручники к вбитому в скальный массив крюку, не пустила ее дальше чем на десяток вершков.

Н-да, попалась, как жук, которого забавы ради пришпилили иголкой к доске. Хотя, perdone, сравнение неудачное. Похищать человека ради забавы никто не станет, тут причина гораздо весомее. И объяснить ее смогут лишь те, кто похитил. Если захотят.

– Есть тут кто-нибудь? – проглотив подступивший к горлу ком, продребезжала Анита слабым голосом.

Ей не ответили. Сквозь искривленную окружность – вход в пещеру – она увидела голубое небо и солнечный свет. Значит, там день. Сколько же она пролежала без сознания? И где носит ее похитителей?

От томительной неопределенности и новых вопросов голова заболела еще сильнее, и Анита испытала облегчение, когда световое пятно входа перекрыла наконец чья-то фигура.

Облегчение тут же сменилось напряжением, поскольку Анита разглядела перед собой давешнюю уродину во всем ее диком великолепии: разметанные волосы, оскаленные желтые зубы, растопыренные пальцы… Вот с кем не было ни малейшего желания вести диалог!

Тем не менее, желая взять инициативу на себя. Анита спросила как можно резче:

– Ты здесь одна? Кто-нибудь еще есть?

– А зачем нам еще кто-то? – откликнулась сумасшедшая мужским голосом, безо всяких завываний и ужимок. – Надеюсь, мы с вами прекрасно поладим… ко взаимному удовлетворению.

Оборванка ухватила себя за космы и сдернула их, открыв взору Аниты хорошо знакомые ей темные кудри.

– Добрый день, дон Ольмос, – поздоровалась Анита почти вежливо. – Не могу сказать, что сегодня вы так же учтивы, как в день нашего первого свидания возле холма.

Дон Ольмос вынул из своего рванья губку, окунул ее в кувшин с водой, стоящий возле стены, и стал тщательно смывать с лица грим.

– Вы не выглядите удивленной, сеньора. Неужто мне не удалось вас разыграть?

– Знаете… на один и тот же трюк редко кто попадается дважды. Я подозревала, что шайка сеньоры Лусии не так велика, как мы представляли. Да и была ли сама сеньора Лусия? Ведь ее роль сыграли вы?

– Равно как и прочие женские роли в этой пьесе, – скромно признался дон Ольмос, заканчивая свой туалет. – И еще роль сопливого мальчишки, который заманил вас в часовню.

Анита поднялась и села в неудобной позе – расположиться более вольготно мешали оковы.

– Вы не могли бы снять с меня эту гадость? – попросила она.

– Э, сеньора, нет… Мне известна ваша прыть. Я сниму, а вы убежите. Самое большее, что могу сделать, – освободить вам одну руку.

Он отстегнул кольцо наручников от левого запястья пленницы и защелкнул на цепи – так что правая рука Аниты все равно осталась на привязи. Зато теперь можно было сесть, как хочется, и размять затекшие суставы.

– Не желаете ли покушать? – осведомился Ольмос тоном радушного хозяина.

– Нет, благодарю. А вот попить…

Он протянул ей кувшин, в котором только что мочил губку.

– Извините, это все, что есть. Мы живем по примеру спартанцев.

Анита взяла тяжелый кувшин обеими руками, отпила через край. Вода заструилась по подбородку, закапала на измятый подол.

– Я тоже сразу понял, что вы непростая штучка. Искал к вам подход…

– А я – к вам. – Напившись, она отставила кувшин в сторону, вытерла ладонью губы. – В сказочку про любовь, извините, не поверила. Требовалось выяснить, что у вас на уме. А тут Алекс со своей армейской прямотой пригласил вас в гости. Я не возражала… И сделала немало полезных открытий. Например, услышала вашу дивную манеру пения – когда вы с виртуозностью меняли высоту голоса. Тут меня и озарило: вам же ничего не стоило изобразить женщину! Сразу припомнилось многое: во-первых, у всех ваших персонажей было что-то не то с лицом. У сеньоры Лусии – шрам, Лола перемазана косметикой, мальчишка – чумазый, как чугунок, который достали из печки. Конечно, все это делалось для того, чтобы тщательнее замаскировать внешность. Но с бродяжкой, – она показала на брошенный возле костра парик с лохмами-колтунами, – вы превзошли себя! Так натурально сыграть безумие… вам позавидовали бы ведущие актеры театра «Эспаньоль»!

– Я состоял в его труппе около полугода, – сумрачно ответил Ольмос, не поддавшись на похвалу. – Меня выгнали. Мотивировали это тем, что как актер я бездарен.

– Они поспешили.

– Пусть это останется на их совести… Но вы сказали «во-первых». Есть и «во-вторых»?

– Мы никогда не видели всех участников шайки вместе. Только по отдельности. Сильвия рассказывала, что ее похитили во Франции бородатый Диего и мальчишка. А потом ей завязали глаза, и о происходящем вокруг она догадывалась лишь по звукам. Я еще удивлялась: зачем нужна была эта повязка?

– Чтобы дезориентировать наших преследователей, – охотно пояснил Ольмос. – Это, кстати, моя идея. Я не такой беспощадный дикарь, как Диего… Он предлагал убить Сильвию после того, как мы получим от нее нужные сведения. Но я был против, хотел ее по-честному освободить. Вот и пусть бы она рассказывала всем, что компания у нас большая. Это распылило бы силы жандармов, заставило их искать несуществующих людей…

– Значит, вас в банде всего двое: вы и Диего?

– «Банда»… – поморщился дон Ольмос. – Скажем так: сообщество. Или партнерство. Или дуэт. Выбирайте любое из этих слов.

– Суть от этого не изменится. Вы совершали преступления… Одного не пойму: как вам удалось втянуть в ваши криминальные дела допропорядочного Хорхе?

– Когда я вам объясню, какими мотивами мы руководствуемся, совершая все это, вы перестанете удивляться. – Ольмос подбросил в угасающий костер охапку сухих веток и примостился рядом с Анитой, как добрый старый друг. – Я – убежденный карлист, Диего – тоже. Скудоумная Изабелла не приведет Испанию ни к чему хорошему. Ну какая из нее правительница? Ей бы только любовников менять… Между тем здоровье у нее отменное, и она будет на престоле еще долгие годы… навлечет на страну позор… Уже и так некоторые государства отвернулись от нас – в частности Россия, которую вы нынче представляете, не так ли?

Анита не хотела соглашаться, но пришлось. А что возразишь против очевидного?

– Поэтому, – вел далее дон Ольмос, – здравомыслящие люди на дух не переносят эту вертихвостку и жаждут передать власть королю Карлу. Это будет законно и справедливо.

– И зачем же вам серебро? Подкупить окружение Изабеллы и свергнуть ее с престола руками приближенных?

– Есть и такой план. Но вообще-то мы собираемся закупить оружие и вооружить армию, которая разобьет войска Изабеллы в пух и прах.

– Но Сильвия – тоже карлистка… карлистом был и ее отец. Почему вы напрямую не сказали им о ваших намерениях?

– Карлисты карлистам рознь, – ответил Ольмос после паузы. – Сильвия и ее папаша принадлежат к умеренным, а мы с Диего – к тем, кто готов отстаивать принципы огнем и мечом, как генерал Кабрера, который не побоялся выступить против системы с отрядом смельчаков и чуть не погиб…

Даже находясь в положении жалкой узницы, прикованной к стене, Анита нашла в себе силы расхохотаться.

– Так вот какую басню вы придумали для несчастного Хорхе! Ну да, он был доверчив и романтичен, а заодно и патриотичен, желал видеть свою родину сильной… Он вполне мог вам поверить.

– А вы, стало быть, не верите?

– Вы посмотрите на себя… а еще лучше на вашего дружка Диего. Какие из вас борцы за национальную гордость? Прохвосты с большой дороги… Признайтесь уже, что собирались набить этим серебром карманы, сумки и все, что можно, и сбежать куда-нибудь в тихое местечко, чтобы безбедно жить там до конца дней.

– От вас ничего не скроешь, – вымолвил Ольмос с недовольством. – Есть ли у вас еще вопросы?

– А зачем их задавать? Вы отвечаете нечестно. Но об одном все же спрошу. Почему вы заступились за меня, когда Диего размахивал у меня перед носом своим карабином? Зачем нужен был этот спектакль?

Дон Ольмос вздохнул, и глаза его, устремленные на Аниту, заволокло легким туманом.

– Я уже сказал: я не жажду крови. Я хотел обойтись без жертв. А Диего – зверь, для него не существует понятия «гуманность». На него иногда накатывает неуправляемая ярость, он не отдает отчета в своих поступках, и даже я не могу с ним справиться. Это он довел до апоплексии отца Сильвии из-за того, что тот отказался сообщить нам, где находятся серебряные залежи. Он же застрелил Хорхе, когда тот обвинил его в намерении убить Кончиту… Бойтесь этого человека!

Боль в голове Аниты мало-помалу утихла. Обмен репликами с одним из похитителей получался занятным, можно было и продолжить, поскольку оставалось еще много неясного. Однако мирную атмосферу, царившую в Кельтской пещере, нарушило появление того самого «страшного человека». Коренастый Диего со своей воинственно торчащей густой бородой вошел под своды, неся на плече еще одну пленницу.

– Сильвия! – воскликнула Анита, увидев бессильно болтающуюся на тонкой шее голову, обрамленную кудряшками. – Что вы с ней сделали?

– Пока ничего, – прорычал Диего, сваливая свою ношу под стеной. – Всего лишь украл.

– Как вам это удалось?! Она же ушла отдыхать в свою комнату, закрыла дверь…

– Дверь закрыла, а окно открыла. Глупая курица! Жарко ей, видите ли.

Сильвия, находившаяся во время транспортировки в бессознательном состоянии, очутившись на земле, приоткрыла глаза, увидела Аниту, зашевелилась.

– Вы? – прошептала сухими губами. – А мне сейчас такой кошмар привиделся!

Зрение Сильвии прояснилось, взгляд ее упал на Диего, на Ольмоса, и она замолчала, не договорив.

– К сожалению, не привиделся, – мрачно произнесла Анита. – Вы снова в руках негодяев. И я тоже.

– Выбирай выражения! – гаркнул на нее Диего, избавившись внезапно от своей всегдашней сиплости, и замахнулся кулаком.

Ольмос остановил его.

– Некогда пререкаться! Вот. – Он положил перед Анитой карандаш и клочок бумаги. – Пишите.

– Что писать?

– Записку вашему мужу. Он, наверное, уже хватился вас. Или хватится в ближайшее время. Скажите ему, что с вами все в порядке, искать вас и тем более извещать полицию не нужно. Чревато последствиями.

– Он не поверит и все равно станет меня искать.

– Не станет. Напишите ему, что сегодня же вы вернетесь домой.

– Но это неправда!

– Правда. Мы доставим вас в целости и сохранности… если будете вести себя примерно.

– Да что ты рассусоливаешь! – заревел Диего и приблизил свою морду к лицу Аниты. – Слушай, ты… Мы переселяемся к вам в дом. Надоело ошиваться где попало. Этот, – он, не глядя, мотнул башкой в сторону своего напарника, – живет в гостинице, жрет в тавернах. Ему хорошо, он может прикинуться кем угодно. А мой портрет у каждого жандарма, я живу, как крыса в норе… Хватит!

– И что вы собираетесь делать у нас в гостях? – спросила Анита как можно спокойнее.

– Поможем твоему муженьку проложить шахту. Так-то оно быстрее получится.

– А когда вы получите свое серебро, вы нас всех убьете?

В наступившем молчании Анита взяла предложенный ей бумажный листок, подержала его, будто раздумывая, и бросила в костер.

– Я ничего не буду писать.

Глаза Диего налились алой густотой, как у быка, выгнанного на арену для корриды. Анита заглянула в них и захолодела, представив себе, что этот нелюдь способен с ней сделать. И сделал бы, если б в этот миг Сильвия, которую временно оставили без внимания, не подхватилась на ноги и не бросилась к выходу из пещеры.

Что ею двигало – надежда убежать от двух матерых бандитов? Или она попросту ополоумела от страха и отчаяния? Так или иначе, шансов у нее не было. Ни единого. Прежде чем она успела добежать до края, за которым начинался крутой спуск к реке, Диего сорвал с плеча французский карабин, и в каменном мешке оглушительно ахнуло. На сей раз выстрел был не холостым – Анита увидела, как лопнуло разорванное пулей платье, как брызнула кровь. Сильвия надрезанным цветком упала на пол пещеры.

Крик застрял у Аниты в гортани. Ольмос подпрыгнул и сразу сел, так как исправить положение уже не представлялось возможным.

– Что ты натворил, идиот! – проговорил он с той беззлобной интонацией, с какой гувернер журит непослушного воспитанника. – Она бы нам еще пригодилась.

– Зачем? – Диего перезарядил карабин и прислонил его к камню. – Где находится серебро, она уже рассказала. Ведь рассказала же, да? – Он, осклабясь, подмигнул оцепеневшей Аните. – Так что, если она нам и нужна, то разве что для наглядности.

Анита еще только пыталась понять, что означает его заключительная фраза, а Диего уже высвободил из-за пояса наваху и, подойдя к мертвой Сильвии, с одного взмаха отхватил ей голову.

За свои тридцать с небольшим лет Анита видела многое, что леденило душу. Но это зрелище затмило все предыдущие. Диего поднял отрезанную голову Сильвии за волосы, полюбовался ею, как дорогим призом, а затем приблизил к Аните так, что неподвижные остекленелые глаза убитой уставились в другие – живые, расширившиеся до предела, готовые выпрыгнуть из орбит.

Анита рада была бы опять упасть в обморок, но не получилось. Вместо этого ком в горле ворохнулся, щекотнул нёбо чем-то осклизлым и вместе с тем щетинистым, и ее вывернуло прямо в костер. Пламя зашипело, Ольмос на всякий случай отодвинулся подальше, а Диего со смехом бросил голову Сильвии в стенную нишу.

– Жалко, нет у нас горшка с маслом, ну да полежит и так. Это ненадолго. Отнесем ее вместе с запиской, пусть порадуются.

Ольмос покряхтел, вынул из-за пазухи еще один листок и положил его перед Анитой.

– Надеюсь, вы больше не станете упрямиться, сеньора? Берите перо, пишите, не то мой друг осерчает еще больше…

Анита взяла карандаш и плохо слушавшейся рукой накорябала под диктовку Ольмоса все, что от нее требовали. Едва это было исполнено, как Ольмос засобирался в дорогу.

– Вот и чудненько! – тараторил он с любезной улыбочкой на устах. – Вы тут посидите с моим товарищем, а я отнесу ваше послание. Он вас не обидит, не бойтесь!

– Гостинец не забудь, – напомнил Диего и, видя, что Ольмос медлит, сам выдернул голову Сильвии из ниши и сунул в холщовую торбу. – На! Не потеряй.

Ольмос без возражений взял торбу с кровавым содержимым и вышел из пещеры, оставив Аниту tête-à-tête с неадекватным убийцей.

Время двигалось еле-еле, вязкое как еловая смола. Анита вжалась в камень и следила за каждым движением Диего. Она в сотый раз жалела, что, пустившись по следу мнимой нищенки, не запаслась оружием, даже свой ридикюль с клинком в кожаных ножнах оставила дома. Хотя, если б и запаслась, то все одно бы обыскали и отняли.

Нервы звенели, как струны испанской гитары. А Диего не ощущал никакого напряжения. С хрустом потянулся, расправив плечи. Поднялся, подошел к обезглавленному трупу Сильвии, который все еще лежал у выхода, потыкал его зачем-то ногой, вернулся назад. И, с алчной похотью взглянув на Аниту, изрек нараспев:

– Ску-учно!..

Анита сидела, слившись с камнем, и жаждала, чтобы ее тело стало таким же каменным и неприступным. Но Диего не было дела до ее желаний, он присел на корточки, по-хозяйски взял ее за ворот, потянул к себе. Громыхнула цепь. Анита упала на четвереньки, уперлась руками и коленками в землю, как ослица, которая противится, когда ее влекут за узду.

– Да ладно тебе! – хрюкнул Диего с неким, как показалось, добродушием. – Мы здесь одни. Никто не узнает: ни твой благоверный, ни этот дурень… Сделаем все по-быстрому.

Анита уперлась еще крепче. Диего озлился, дернул ворот, и в его руке остался клок голландского кружева.

– Ах так? Хочешь, чтобы я тебя наказал? Смотри, пожалеешь!

Он качнулся к ней и по-волчьи щелкнул зубами. Анита отшатнулась, шаркнула ладонями по шероховатому полу. Под пальцы подкатилась какая-то палочка. Карандаш! Его забыл Ольмос, обрадованный тем, что получил в свое распоряжение вожделенную записку. В последней надежде, а точнее, в бездумном и безотчетном порыве, Анита сжала карандаш, как рукоятку кинжала, и тычком снизу вверх всадила его острием в левый глаз Диего.

Мерзко хлюпнуло, но этот звук был немедленно поглощен звериным воплем, огласившим всю пещеру. Диего дернулся назад и стал с завываниями кататься по земле. Анита натянула цепь до предела, чуть не вывихнув себе кисть, но добралась-таки до прислоненного к стене карабина. Никогда еще прикосновение к холодной стали не было таким приятным. Взяв карабин, Анита направила его на извивавшегося в муках бандолеро.

Когда болевой шок прошел, Диего вырвал облепленный слизью карандаш из глазницы, искрошил его и ринулся на обидчицу с явным намерением стереть ее в порошок. Анита нажала на собачку, раздался выстрел. Но хитрый Диего успел нырнуть вбок, и пуля, летевшая ему в лоб, оторвала мочку уха. По-видимому, сегодня был неудачный день для тех органов, что отвечали за восприятие окружающей действительности.

Анита перехватила разряженный карабин за дуло и со всей мочи врезала прикладом по шее упавшего бандита. Для любого нормального человека такой удар обернулся бы переломом позвонков, однако Диего лишь почесал загривок и молвил с вернувшейся в его голос сиплостью:

– А вот теперь тебе конец…

И с людоедским оскалом, особенно жутким по причине вытекшего глаза, он потащил из-за пояса наваху, на которой еще не засохла кровь Сильвии.

Вот и меня ждет участь Марии Стюарт, подумала Анита, глядя на душегуба, как кролик на удава. Отсечет голову и задвинет ее вон туда же, на каменную полку. То-то радости кельтским богам! Давненько не приносили им жертвы, да еще с такой щедростью…

– Милостивый государь! – эхом заплясал в пространстве пещеры чей-то властный оклик. – Извольте оставить даму в покое!

Анита и ее палач одномоментно повернулись ко входу. Там, всего в двух шагах от них, стоял мужчина с пышными усами, в безупречном сюртуке, из-под которого выглядывала накрахмаленная рубашка. И как он сумел забраться сюда, не испачкав своего наряда?

– Ты кто? – окрысился Диего. – Как сюда попал?

– Инфант Карлос Луис Мария Фернандо, граф де Монтемолин к вашим услугам, – представился вошедший.

– Карл Шестой? Претендент на испанский престол? – промычала пораженная Анита, забыв о только что угрожавшей ей опасности. – Каким образом вы здесь? Вы же бежали…

– Бежал. Но когда узнал, что моим знаменем прикрывают преступления люди недостойные, бросил все и вернулся.

– Для чего?

– Чтобы покарать их!

Его несостоявшееся величество выпростал руку, которую до этого держал под фалдой сюртука. В руке оказался узкий итальянский стилет длиной чуть больше фута.

– Защищайтесь, сударь! – провозгласил инфант и встал в картинную позу, выставив стилет на манер рапиры. – Вы мне ответите за все ваши злодеяния!

– Молокосос! – злорадно чавкнул Диего, буравя противника уцелевшим глазом. – Я сделаю из тебя рагу!

Аните померещилось, что зашелестели страницы романа Александра Дюма. Но нет, это зашуршали мелкие камешки под ногами у готовящихся к схватке поединщиков. Рост у обоих был примерно одинаков, но Диего смотрелся внушительнее, шире в плечах. Зато у графа де Монтемолина имелось вдвое больше глаз, а также на его стороне была акробатическая ловкость, каковую он не замедлил продемонстрировать. Пока Диего шел на него, раскорячившись как медведь, он совершил головоломный кульбит и опустился на ноги позади врага. Такое Анита видела лишь в цирке.

– Вы меня потеряли? – издевательски крикнул граф и легонько ткнул врага стилетом пониже спины. – Я здесь!

Диего издал трубный рык, волчком крутнулся на месте и стал беспорядочно разить своей навахой пустоту. Его недовеличество с легкостью уворачивался от ударов, танцуя что-то наподобие джиги. Если бы Анита занимала место стороннего наблюдателя, где-нибудь в зрительном зале, она бы следила за этой схваткой, как следят за искусной театральной пантомимой. Но беда в том, что фехтовальщики, увлеченные боем, прыгали вокруг нее, клинки свистели прямо над головой, и от этого делалось как-то неуютно.

Выждав немного, она осмелилась обратиться к графу:

– Ваше сиятельство, если вас не слишком затруднит… вы не могли бы меня освободить от привязи?

– Ах да! – откликнулся он, не переставая скакать по пещере. – Совсем забыл… Прошу прощения, сударыня… один момент!

С какой же фантастической скоростью перемещался этот человек! Только что стоял возле одной стены, исчез и через долю секунды появился уже там, куда был вбит крюк с прикрепленной к нему цепью.

– Ваш стилет ее не возьмет, – сказала Анита.

– Я бы и не стал его тупить о всякий хлам… Это родовое оружие, оно мне досталось от моего незабвенного папеньки дона Карлоса Старшего. Але-оп!

С последним восклицанием он как бы ненамеренно подставился под мясницкий тесак Диего, но затем вертко скользнул вдоль стены, и могучий удар пришелся по натянутой цепи. Аниту дернуло, но в следующий миг она почувствовала, что свободна.

Этикет требовал выразить графу благодарность, но обстоятельства, пожалуй, позволяли пренебречь светскими приличиями. Оставив дерущихся наедине друг с другом, Анита перемахнула через распростертую на полу безголовую Сильвию и выскочила из пещеры.

Пьянящий свежий ветер пахнул в лицо. Вольному воля! Анита вдохнула разок, но задерживаться не стала и бросилась наверх по кособокой лесенке, с которой однажды едва не свалилась в реку. Как бы и сейчас не оступиться!

Обрывок цепи болтался на руке, мешал двигаться. Чтобы не наступить на него, Анита на карачках (к бесу изящество, да и кто видит-то?) вскарабкалась по откосу, ткнулась в жесткие стебли высохшей травы. Ура?

Нет, не ура. Выпрямившись, увидела перед собой дона Ольмоса. Он был без торбы, но с револьвером, и этот курьезный револьвер с плоской шайбой вместо обычного барабана могильным зрачком глядел прямо на Аниту.

– Сбежали от Диего? – уважительно поцокал языком экс-артист. – Это подвиг… Браво! Но мимо меня вам не пройти.

– Чтоб ты сдох! – произнесла Анита по-русски любимую фразу пастуха Ерошки из псковской деревни и, как кнутом, взмахнула цепью.

Железная змея обвилась вокруг револьвера. Ольмос выстрелил, но ствол повело влево, и пуля не достигла цели. Анита рванула цепь на себя, оружие выскочило из руки противника, зарылось в траву. Еще один хлесткий удар, и дон Ольмос схватился за щеку, заскулил.

– Сучка! – взвизгнул он, презрев учтивость. – Я тебя убью!

Когда-то Максимов показал супруге несколько приемов ирландской борьбы кэтч, весьма полезной в некоторых случаях. Вот случай и представился. Анита развернулась правым боком, пропустила мчавшегося Ольмоса и толчком в спину перекинула его через выставленную вперед и чуть согнутую в колене ногу. Еще и цепью поддала для ускорения.

Ух как смешно он покатился по склону навстречу водам Тахо! Присутствовали бы здесь зрители, зашлись бы в овациях, каких он никогда и не слышал в свой адрес, когда пробивал себе дорогу в театральном мире. А теперь вот проложил – промял сучковатым, подпрыгивающим на неровностях бревнышком – и бултыхнулся в реку, подняв тучу брызг. Выдернулся оттуда, заплескал руками. Загорлопанил оглашенно:

– Вытяни меня отсюда… брось что-нибудь!

– Бросить? Это пожалуйста!

Она подняла с земли выпавший из его пятерни револьвер, проверила, нет ли патронов, и метнула в торчавшую как поплавок голову. Хотела угодить точно в макушку, но револьвер закувыркался и упал далеко от незадачливого пловца.

– Tonta![4] Я же утону!

– Ну и пускай! Мне-то что за печаль?

Но не судьба была дону Ольмосу утонуть. Покуда он царапал ногтями по скользкому берегу, сзади к нему подплыла рыбина – и какая! Анита ойкнула, когда увидела, как над водной рябью выросла исполинская голова с ощеренными зубищами. Кто бы подумал, что в благопристойной Тахо водятся эдакие звероящеры…

На дона Ольмоса пала зловещая тень. Он посмотрел назад и захлебнулся криком. С удесятеренной силой заскреб пальцами, замолотил по воде ногами и уже почти выбрался на сушу, но рыбина, извернувшись, схватила его акульими челюстями поперек туловища и повлекла в глубину. Дон Ольмос, отбиваясь, заехал чудовищу кулаком в выпученный глаз. Оно разозлилось не на шутку, сдавило челюсти и перекусило свою жертву пополам. Взбаламученная вода окрасилась багрянцем, приплюснутая рыбья голова скрылась, унося ошметки, только что бывшие человеком… Анита отвернулась. Не было сил смотреть дальше это представление, годное для питекантропов, но отнюдь не для цивилизованных людей.

Отвернулась и увидела троих, шедших к реке. Солнце слепило глаза, и Анита не сразу разглядела, кто эти трое. Но когда разглядела, побежала к ним, невзирая на слабость, разлившуюся от темени до самых пят.

– Сеньор Лопес! Сеньор Лопес, я здесь!

Да, это был начальник городского отделения гражданской гвардии. Он шагал вперевалку, не торопился. Его сопровождали двое вооруженных жандармов. Вид Аниты в измочаленной одежде, с цепью на руке нисколько их не смутил и не вверг в изумление. Подойдя ближе, они остановились. Анита едва дышала от усталости, но улыбалась широко и радостно, полагая, что в лице сеньора Лопеса явилось избавление от всех ее несчастий.

– Меня чуть не убили! Ольмос и Диего… одного съела рыба, второй дерется с королем… то есть с инфантом… а я убежала…

– Прекрасно, – прервал сеньор Лопес поток туманных речей. – Я счастлив, что вы живы. А теперь благоволите проследовать обратно в пещеру.

– Как вы сказали?..

Анита ошарашенно уставилась на револьвер, который был уперт ей в живот и явно изготовлен для открытия огня.

– Проявите благоразумие, сеньора, – посоветовал Лопес, – вас никто не спасет. Ступайте назад!

Он качнул револьвером, и Анита мелкими шажками стала отступать к реке.

– Так вы тоже с ними? Вы изменник!

– Я прагматик. Мне заплатили хорошие деньги. Зачем же я буду отказываться от удачи, которая сама плывет ко мне? Это неразумно.

– То-то вы никак не могли поймать разбойников, хотя мы дали вам подробнейшие описания!

– Ваши описания никуда не годятся. А ловко вас провели, согласитесь!

Анита соглашалась и отступала, отступала. Еще шаг – и полетит туда же, куда полетел минутами ранее Ольмос – на съедение чуду-юду.

– Живее, живее! – поторапливал ее сеньор Лопес. – Мне же тоже хочется на инфанта посмотре…

Окончание фразы скомкал стук копыт. На берег откуда ни возьмись вылетела раззолоченная карета, запряженная четверкой буланых лошадей. На облучке восседал пожилой офицер с зализанными волосами и выпуклым лбом. Усы были закручены бубликами, как хвосты у дворняжек. На плечах офицера тяжелыми нашлепками лежали эполеты, а на груди сверкал орденской иконостас, где особенно выделялась звезда Андрея Первозванного.

Оборотни в жандармских мундирах наставили на приехавшего оружие, чего он вовсе не заметил. Бодро соскочил наземь и, заложив руки за спину, сурово всех оглядел.

– Эт-то что за пр-роизвол? – проговорил он раскатисто. – Кем дозволено?

Если б в лицо сеньора Лопеса плеснули кипящим взваром, это не произвело бы такого эффекта. Оборотень в жандармском мундире даже присел.

– Кто это? – спросил он у Аниты полушепотом. – Вы его знаете?

Еще бы Анита не знала этого орденоносного щеголя! Портреты его украшали чиновничьи кабинеты по всей России-матушке.

– Это русский император Николай Павлович Романов. Царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, – ответила без запинки, как на уроке.

– А что он здесь делает?

И верно – что? Никак в Аранжуэце всемирный конгресс монархов?

– Изволили прибыть сюда по государственной надобности, сир? – почтительно спросила Анита, делая потешный книксен.

– Мне доложили, что здесь чинят обиды моим верноподданным. Вы моя верноподданная? – Он со скепсисом оглядел смуглую барышню.

– Так точно, сир.

– И вам чинят обиды?

– Ох чинят! – пожаловалась Анита. – Все кому не лень.

– Они у меня за это поплатятся! – Император, точно палашом, полоснул взглядом скукожившегося сеньора Лопеса. – Вы дворянин, сударь?

– Истинно так, – бормотнул тот.

– В таком случае я вызываю вас. А эти господа, – он с пренебрежением махнул холеной рукой в сторону жандармов, застывших подобно деревянным чуркам, – будут нашими секундантами и проследят за тем, чтобы нам никто не мешал.

Разговор велся с одной стороны по-русски, а с другой – по-испански, но оба непостижимым образом понимали друг друга. У императора откуда-то появился ящик с дуэльными пистолетами. Николай раскрыл его и протянул Лопесу.

– Выбирайте!

Тот тряской рукой запихал свой револьвер в карман штанов, долго медлил с выбором, шамкал губами, читая молитву.

– Быстрее же! – подстегнул его император.

Лопес наконец уцепил один пистолет, вытащил из ящика, но, едва коснувшись спускового механизма, вдавил палец в скобу, выстрелив Николаю Павловичу промеж орденов.

Странно, но император устоял, зато из ящика, который он все еще держал на весу, повалил ядовитого цвета дым, после чего ящик разорвался, как бомба, взметнув к небу огненный смерч. Аниту сдуло с края, и она покатилась по склону, как по ледяной горке. Катилась, набирая скорость, и зацепиться было не за что – склон, как по мановению чародейской палочки, оплешивел, пропала вся покрывавшая его растительность. Анита с тоской глядела вниз, ожидая, что вот-вот разверзнется речная пучина и всплывет та ненасытная зверюга, что утащила дона Ольмоса.

Пучина разверзлась, но всплыла не зверюга, а обнаженная девица с грудью, которой позавидовали бы дебелые красавицы Рембрандта. Она плеснула по воде чешуйчатым рыбьим хвостом, вытянула руки и поймала в объятия скатившуюся с кручи Аниту.

Вода оказалась не такой уж холодной, как можно было представить. Анита смочила ею лицо, смыла грязь и, отфыркиваясь, спросила у своей спасительницы:

– Вы русалка Ксана?

– Она самая, – та обворожительно улыбнулась и сложила губки бантиком. – Я помогаю людям… если захочу. Среди них иногда попадаются очень любопытные экземпляры.

Сирена достала со дна Тахо костяной гребень и стала расчесывать слипшиеся волосы Аниты, мурлыча песенку про Лорелею на слова Гейне и музыку Зильхера:

– Ich weiß nicht, was soll es bedeuten…

Анита вырвалась от непрошеной цирюльницы и поплыла через реку к другому берегу. Обратила внимание на то, что цепь уже не болтается на запястье – металл растворился в воде, словно в серной кислоте.

Тахо казалась неширокой, но, сколько Анита ни била руками и ногами по воде, берег все не приближался. И вот, когда сил уже почти не осталось, с неба плавно спикировало облако и зависло над утопающей. Анита задрала голову. На облаке сидел покрытый шерстью козлоногий юноша с витыми рогами и ликом Хорхе, а позади пристроилась Кончита. Она доверчиво прижималась к рогатому уроду и печально глядела на пускающую пузыри сестру.

– Видишь? – Кончита дернула козлоногого за свалявшуюся на боку шерсть. – Это Нубейро, из маминых сказок. А ты в него никогда не верила… Сейчас мы тебя спасем!

Кончита свесилась с облака и протянула Аните свои руки, которых оказалось восемь.

Анита не испугалась. Она рассердилась.

– Это уже полная галиматья! Так дальше невозможно, надо очнуться.

Она перестала барахтаться, сделала над собой усилие – и очнулась.

Глава восьмая

Огонь и пепел

Возвращение из мира грез. – Агент особого назначения. – Бумага с гербовой печатью. – Ворчание Максимова. – Запертая комната. – Распахнутое окно. – Улики, говорящие о многом. – Сигары из Севильи. – Алекс предлагает не медлить. – В погоню! – Туфелька парижского производства. – У поваленного бука. – Запах гари. – Хижина в огне. – Зрелище не для слабонервных. – Выводы судебного медика. – Дон Ольмос меняет профессию. – Лицо под плащом. – Признание в убийстве. – Звонок.

– Сеньора! Сеньора, вы меня слышите? – взывали к Аните невесть откуда.

Порхавшие перед глазами пятна-бабочки соединились в нечто цельное. Нечто оказалось доном Ольмосом, имевшим вид более чем встревоженный.

– Сеньора, это я! Вы меня узнаёте?

Голова была неподъемной, как чугун для варки борща на семью из двенадцати человек. И гудела так, будто хозяйка, выведенная из себя орущими детьми, сгоряча саданула по чугуну ухватом.

Тем не менее Анита сумела приподняться, опершись на локоть. Лицо дона Ольмоса просветлело.

– Живы! У меня есть фляжка с кальвадосом, сейчас я дам вам глотнуть…

Он потянулся к поясу, но Анита с поспешностью отказалась:

– Спасибо, я не пью кальвадос… Скажите лучше, где я. И что со мной было?

– Если б я знал! Я бродил неподалеку и случайно услышал, как вы вскрикнули. Прибежал сюда, увидел вас на земле, стал приводить в чувство…

– Долго я пробыла без сознания?

– Минут пять, может, чуть больше.

Анита пощупала ноющий затылок. Пальцы коснулись чего-то липкого. Так и есть – кровь. Но, кажется, немного и уже почти запеклась.

В памяти всплыло видение: пещера… свирепый Диего с отрезанной головой Сильвии… инфант Карл со стилетом… Вспомнив все, она вздрогнула и инстинктивно отодвинулась от дона Ольмоса.

Он не мог этого не заметить.

– Вы меня боитесь? Почему?

– Так… Мне только что привиделось: вы были в сговоре с Диего, он убил Сильвию, а потом вас съела гигантская акула.

– У вас, возможно, commotio cerebri, сотрясение мозга, – промолвил он озабоченно. – При таком состоянии бывают бредовые иллюзии – как зрительные, так и слуховые. Вам надо к врачу. Я знаю тут одного недурного медика…

– Не надо, мне уже лучше. Помогите мне встать и дойти до дома.

– Извольте. – Дон Ольмос подхватил ее под локоть, и она встала на плохо державшие ноги.

– Идемте. Только не слишком быстро, иначе я упаду.

Они двинулись к «дому на куличках». Анита, чтобы не рухнуть, всем весом наваливалась на своего провожатого. Он не жаловался, вел ее, как ребенка, едва научившегося ходить.

– Нет… – произнесла она, ковыляя по тропинке вокруг холма. – Не все в моих иллюзиях бредово. Не отрицайте: это вы забрались ночью к нам в подвал.

– Как вы догадались?

– Вспомнила, как вы изображали пьяного и слонялись по всем комнатам, а потом рассыпали ключи в прихожей. Успели сделать слепки, так?

– Вот это наблюдательность! – восхитился он. – А я думал, что сделал все виртуозно.

– Вы стреляли в Алекса!

– Я стрелял в лампу. Не хотелось быть узнанным. Если бы я ставил своей целью кого-то убить, то этот человек был бы уже покойником. В Басконии я слыл самым метким стрелком!

– Значит, вы все-таки связаны с бандитами? Иначе зачем бы вам понадобилось все это проделывать? Тогда, может быть, и другие мои иллюзии не так уж иллюзорны? – Она остановилась, заговорила жестко, как следователь на допросе: – Сознайтесь: это вы переодевались Лолой и сеньорой Лусией? Вы вместе с Диего похитили Сильвию в Марселе?

Дон Ольмос с очевидным беспокойством приложил ладонь к ее лбу.

– Нет ли у вас жара? Ваш бред продолжается…

Анита со злостью оттолкнула его.

– Не прикасайтесь ко мне, я сама пойду!

И пошла.

Ну, откровенно говоря, не то чтобы пошла – поплелась как-нибудь, по примеру пушкинской лошадки, почуявшей первый снег. Дон Ольмос в полтора шага нагнал ее.

– Вижу, мне пора объясниться, а то вы в самом деле запишете меня в отбросы общества. – Он на ходу залез рукой себе под рубашку, надорвал там, судя по треску ниток, подкладку и вынул сложенную квадратиком бумагу. – Вот, смотрите.

– Что это такое?

– Читайте, там написано. Я – особый агент министерства внутренних дел, направлен сюда с важным поручением.

Анита придирчиво изучила документ. Водяной знак, печать, подпись министра, наклеенный бумажный фотопортрет обладателя – все выглядело достоверно, не вызывало сомнений.

– «Сим подтверждается, что господин Рамон Мигель Ольмос наделяется чрезвычайными полномочиями, – прочла она бегло. – Всякое чинение препятствий в осуществляемой им деятельности будет строго преследоваться в законном порядке…»

– Надеюсь, все вопросы сняты? – Суперагент вежливо отобрал у Аниты свой мандат и спрятал его обратно под рубаху.

– Наоборот, их стало еще больше. Позвольте узнать, с каким поручением вы сюда прибыли?

– А вот на это я не уполномочен отвечать, ибо поручение мое сугубо секретно. – Он помолчал, затем, увидев разочарование на лице спутницы, проявил снисходительность: – Хорошо. Исключительно по причине моей личной к вам симпатии скажу: при Дворе, – он возвел очи к небу, – обеспокоены действиями личностей, представляющих угрозу для государственного строя. Согласно оперативным данным, эти личности обретаются в Аранхуэсе, поэтому я сюда и прибыл. Присматриваюсь, ищу, делаю выводы…

– Эти личности – банда сеньоры Лусии?

– Вы чересчур много от меня хотите. Я и так поведал вам то, что обязан держать в строжайшей тайне.

– Вы когда-нибудь служили в театре «Эспаньоль»? – спросила Анита, вновь возвратившись мыслями к недавнему кошмару.

– Что за абсурд! Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я переехал из Басконии в Париж, учился в Сорбонне на юридическом. Меня заметили, пригласили в «Сюртэ», там я и состою в числе ведущих специалистов по поимке опасных преступных элементов.

Рассекретившись, дон Ольмос преобразился – вместо пылкого и взбалмошного юноши перед Анитой предстал напыщенный гордец с холодно-учтивыми манерами и завышенной самооценкой.

– А как же вы снова очутились в Испании?

– По личному приглашению министра. В испанской королевской полиции нет достойных кадров, способных выполнить столь сложную миссию, поэтому обратились к соседней державе. Я, – он выгнул грудь колесом, – обладаю фундаментальными навыками в области криминалистики. Спектр этих навыков широк: я умею проводить научно-технические экспертизы, разбираюсь в трасологии и баллистике, владею дедуктивным и индуктивным методами расследования, использую психологический подход в работе с подозреваемыми… Наконец, я проходил шестимесячную стажировку в службе безопасности японского императора, где меня выучили приемам джиу-джитсу. Там, кстати, мне сделали и эту наколку. – Он показал на вытатуированную хризантему.

– Да вы прямо кладезь сыщицких премудростей! – тонко сыронизировала Анита.

– Что есть, то есть, – ответил он, не распознав в ее реплике сарказма. – А теперь, когда я отчасти удовлетворил ваше любопытство, не согласитесь ли и вы кое-что мне пояснить?

– Что именно?

– Что вы ищете под землей? Куда ведет тоннель, прорытый из подвала вашего дома?

Разговаривая, они уже подходили к владениям Кончиты. Показалась крыша с флюгером в виде транспортира, а дон Ольмос все шел рядом с Анитой и не изъявлял желания убираться восвояси, не вызнав все, что его интересовало.

Анита молчала, обдумывая, как лучше ответить.

– Рекомендую сказать правду. Я все равно уже видел и тоннель, и вашу расчудесную машину… К тому же, – он со значением похлопал себя по тому месту, где был спрятан министерский мандат, – не забывайте: чинение препятствий будет строго преследоваться в законном порядке.

– Уговорили. – Она тряхнула головой и сделала это напрасно, потому что затихшая боль вспыхнула с новой силой. – М-м-м…

– Кальвадосу?

– Нет… Сейчас пройдет. Что до вашего вопроса, то я готова на него ответить. В конце концов, мы с Алексом не присягали на верность ни Изабелле, ни Карлу. Кончита, думаю, тоже не станет возражать. Но надо спросить разрешения у Сильвии. Это ее секрет, и мы дали слово никому не раскрывать его без ее ведома.

Кончита поджидала сестру на крыльце.

– Хвала святой Касильде, ты вернулась! Мы тебя уже потеряли…

Кончита увидела шедшего с Анитой дона Ольмоса и прикусила язык. Посторонилась, пропуская обоих в дом. Из гостиной выглянул Максимов, собирался, видно, расспросить жену о причинах долгого отсутствия, но Анита заговорила первой. Без обиняков рассказала, как бандиты поймали ее на живца, оглушили, но появление дона Ольмоса обратило их в бегство.

Засим она представила гостя в его новом качестве – как сотрудника «Сюртэ» – и предложила раскрыть ему тайну прокладываемой под холмом шахты.

Кончите было все равно, но Максимов выказал недовольство. Он не любил людей, совавших нос в чужие дела, пусть даже по долгу службы.

– Если мы все вам расскажем, вы тут же донесете об этом испанскому правительству? – допытывался он, глядя на специального агента без особенного дружелюбия.

– Это зависит от значимости того, что я услышу, – дипломатично отвечал тот.

На глаза Максимову попался прицепленный к поясу Ольмоса револьвер, уже успевший удивить в свое время Аниту.

– Необычное у вас оружие. Горизонтальный барабан… Новинка?

– Капсюльный револьвер Кохрэйна, – Ольмос не без гордости продемонстрировал маркировку производителя на верхней рамке. – Люблю все оригинальное.

– Выпендрежник! – тихо шепнул Максимов Аните по-русски. А вслух сказал: – Так или иначе, решать не нам. Если Сильвия даст добро, то вы все узнаете. Если нет, то, как говорят в России, наше вам с кисточкой.

– С кисточкой? – не понял баск. – С какой кисточкой?

– С длинной и мохнатой.

– Это образное выражение, – пояснила Анита, гася назревавший конфликт. – Означает: не обессудьте, но вам придется нас покинуть.

– Я не терплю, когда надо мной потешаются, господа, – надменно заявил Ольмос. – Однако прекратим пустословие. Где ваша Сильвия? Идемте к ней!

Они отправились в библиотечную комнату. Кончита сказала, что Сильвия не выходила оттуда уже часа два – с тех самых пор, как пошла отдохнуть вместо обеда.

Подойдя к закрытой двери, Анита из приличия постучала. Никто не отозвался. Постучала еще раз.

– Она у вас всегда так крепко спит? – спросил дон Ольмос, выказывая признаки нетерпения.

– Нет, – ответила Анита, хмурясь. – Напротив, она очень чутко все воспринимает, реагирует на любой звук… Давайте войдем.

Она надавила на ручку, но дверь оказалась запертой изнутри.

– С чего бы это? – пробормотала Кончита. – Сильвия от нас никогда не запиралась.

У Аниты возникли нехорошие предчувствия. Перед мысленным взором соткалась картина: Кельтская пещера… отблески пламени… Диего вносит на плече похищенную девушку, а чуть погодя отрубает ей голову навахой…

– Вы позволите?

Дон Ольмос высоко подпрыгнул и с гортанным выкриком «х-ха!» вышиб дверь ногой.

Вбежали в комнату. Сильвии там не было. Окно хлопало распахнутыми створками, на полу валялись предметы дамской одежды и сброшенное с постели одеяло.

– Ее украли! – взвизгнула Кончита.

– Украли… – подтвердила Анита обреченно. – Как в моем бреду.

Столкнувшись с признаками преступного деяния, дон Ольмос мгновенно сделался энергичным и деловитым. Он приказал всем выйти за порог комнаты, достал складную лупу и минут десять ползал с нею там и тут, выискивая улики.

– Все ясно, – констатировал он, завершив осмотр. – Похититель проник через открытое окно, пока сеньорита почивала. Кто-нибудь слышал шум?

Нет, никто ничего не слышал. Максимов находился в подвале, смазывал маслом шарниры паровой лопаты, а Кончита на кухне безуспешно старалась приучить Веронику пользоваться посудомоечным аппаратом.

– Не суть… Думаю, преступник все предусмотрел, действовал быстро и умело. Первым делом заткнул сеньорите рот, связал ее и вынес тем же путем, каким попал сюда. Сеньорита, проснувшись, конечно, сопротивлялась, об этом свидетельствуют бардак в комнате и все эти женские штучки, разбросанные где попало… но похититель был сильнее, он с ней справился. Окно выходит на холм, местность здесь пустынная, свидетелей мы вряд ли найдем.

Выслушав выводы дипломированного сыщика, Анита одобрительно кивнула.

– Вы абсолютно правильно все подметили. Добавить можно совсем чуть-чуть.

– Что же вы можете добавить? – усмехнулся он.

– Я войду? – Анита переступила порог, прошлась по комнате, ничего не трогая. – Похитителей было не меньше двух. Предполагаю, что один из них – очкарик Пепе, прикидывавшийся художником, а второй – тот проходимец, который под видом зеленщика едва не отравил нас ядовитыми яблоками.

Кончита выглядела пораженной, Максимов присвистнул, а дон Ольмос, подбоченясь, нацепил на себя желчную улыбочку.

– Это кто же вам дал такие точные сведения, уважаемая сеньора?

– Вот смотрите, – она вытянула из вороха сваленных на пол тряпиц замусоленную черную ленту с круглым утолщением посередине, – это не женская штучка, как вы изволили выразиться, а повязка, которую надевают на отсутствующий глаз. Такую мы с Конни видели на человеке, который привез нам яблоки с отравой. Думаю, Сильвия в борьбе сорвала ее с его лица.

Тут Анита вспомнила еще один фрагмент из своих недавних видений: карандаш, воткнутый в глаз Диего. Как фантасмагорично переплетаются иногда явь и плоды болезненного воображения!

– Допустим. А Пепе?

– Взгляните на подоконник.

– На нем крошки табака, это я заметил. Никто из вас не курит? Следовательно, их обронил похититель.

– Верно. Это крошки кубинского табака, который используют при изготовлении «севилл» – сигар, производимых в Испании. Наш с Алексом петербургский знакомый курит такие, поэтому я знаю…

Пока длился этот диалог, Максимов стоял у окна и вытягивал шею, всматриваясь в просветы меж деревьев. Улучив момент, когда все замолчали, он с недовольством изрек:

– Сердце радуется, когда слышишь, как умные люди упражняются в аналитике, но, по-моему, сейчас важнее пуститься в погоню, пока эти подонки не унесли Сильвию слишком далеко.

Дон Ольмос согласился с предложением, наказал Кончите ни к чему не прикасаться в комнате похищенной и выпрыгнул через окно в сад. Анита и Максимов вышли туда же обыкновенным путем – через дверь.

Парижский сыщик, как натасканная легавая, рыскал по газонам, топтал клумбы, но никаких новых вещественных доказательств не обнаружил. Анита заметила, что в этом нет ничего досадного, ибо направление, в котором удалились преступники, можно установить с большей или меньшей точностью.

– Они не пошли в город, где их сразу бы заметили. И вряд ли они пошли к станции, где тоже велик риск попасться на глаза. Остаются два пути: к реке или к той рощице, где меня сегодня так славно отоварили… Лично мне второй вариант нравится больше.

– Почему?

– Именно потому, что там я кому-то помешала. Имеем ли мы право предположить, что Сильвию выкрали почти сразу после того, как она удалилась в свою комнату? Заперли изнутри дверь, вытащили жертву из дома, потом покинули двор, свернули за холм, чтобы поскорее скрыться из поля видимости тех, кто мог выглянуть в окна гостиной. И устремились к ближайшему укрытию – лесу. Там их поджидала замаскированная под сумасшедшую оборванку сообщница. И там же оказалась я… Они нейтрализовали меня и скрылись в роще.

– Вы рассуждаете последовательно, – нехотя признал дон Ольмос. – Я бы проверил это направление.

– Так чего же мы застыли? Идемте!

Втроем – Анита, Максимов и дон Ольмос – они пустились по невидимому следу. Каждый вооружился как мог – Анита прихватила «Мортимер», на который, впрочем, после позорной осечки в подвале не возлагала больших надежд.

Вывернули из-за холма. Впереди открылись подступы к роще, где Анита безуспешно пыталась разговорить подлую притворщицу в лохмотьях. Сбавили шаг, с оружием наготове осторожно ступили под зеленые своды.

– Туфля! – воскликнул Максимов, указывая в сторону.

Дон Ольмос метнулся в заросли сорной травы и схватил запутавшийся в них предмет.

– Дамская туфелька, обтянута белым шелком, на лямках кнопки, ажурный сетчатый носок, вышита бисером и кристаллами, каблук с атласным покрытием. Несомненно, производство фирмы Виктора Гиллена, Париж, – объявил он тоном эксперта.

– Такие туфли были на Сильвии! – уверенно сказала Анита. – Мы купили их в здешней обувной лавке по ее выбору.

Максимов, не выпуская револьвера, крутился под кронами.

– Эта находка существенно облегчает нам задачу! Ясно, что туфля свалилась с ноги Сильвии. Зацепило веткой… Вероятно, бандиты пошли вон по той тропке. Тут и вмятины кое-где видны.

Дон Ольмос щелкнул своей складной лупой, вгляделся в тропинку.

– Шли двое. Да, именно туда, куда вы показываете… Эх, знать бы мне раньше! – Он сердито взглянул на Аниту. – Пока мы с вами мило судачили и брели к дому, ее уже тащили через лес. И кто скажет, жива она сейчас или нет?

– По идее, должна быть жива. Какой смысл похищать человека, чтобы тут же убить? Наверное, они все еще рассчитывают выпытать у нее отцовскую тайну…

– Простите?

– Об этом чуть позже. Мы еще не получили разрешения.

– Да какое разрешение! – вспылил Ольмос. – Вы разве не видите, что у нас форс-мажор!

Зарождавшуюся перебранку прервал Максимов. Он отошел шагов на двадцать вперед и был едва виден за густой листвой.

– Идите сюда! – прошипел он громко. – Скорее!

Все трое собрались у поваленного ветром гнилого бука.

– И что вы тут увидели? – пробурчал дон Ольмос. – Лешего с рогами?

– Тс-с! Не кричите. И принюхайтесь… Чувствуете?

Сыщик потянул носом воздух.

– Пахнет дымом! Откуда-то оттуда… – Он указал рукой влево. – Идемте!

– А надо ли нам туда? – выразил сомнение Максимов. – Костер могли развести пастухи или охотники, мы собьемся со следа, потеряем время.

– Охотиться в этом лесочке не на кого, – заметила Анита. – Да и пастухи вряд ли сюда забредут.

– А это что? – Дон Ольмос совершил тигриный прыжок и поднял с земли окурок. – Видите? Это севильская сигара.

– Не слишком ли беспечно со стороны бандитов?

– Они были уверены, что здесь, в лесу, их уже не найдут. Надо идти туда! – Он вытянул левую руку. – И это как раз в той стороне, откуда несет гарью.

Дон Ольмос, как пес, почуявший добычу, потрусил вперед, Анита и Максимов рысцой бежали позади. Двигались уже без тропинок, проламываясь через сросшиеся дебри. Путеводной нитью служил запах гари, становившийся с каждой секундой все явственнее. Вот уже и сизая дымка стала просачиваться сквозь ветви и листья. Она густела, дышать стало труднее.

– Да там настоящий пожар! – издала Анита приглушенное восклицание, увидев в сетчатых переплетениях огненные зарницы. – Лес горит?

Нет, горел не лес. На большой поляне, которая внезапно открылась за деревьями, взорам предстала полыхающая соломенная хижина. Она горела уже давно, огонь охватил ее со всех боков и жадно пожирал иссушенные солнцем стебли.

– Есть там кто или нет? – выдохнул Максимов, остановившись шагах в пяти от пожарища (ближе подойти не позволял нестерпимый жар).

За желтой колыхавшейся завесой нельзя было разглядеть ровным счетом ничего.

– Во всяком случае, хижина не могла загореться сама, – рассудила Анита. – Ее кто-то поджег. А раз так, то сделано это не без умысла.

– Некогда разглагольствовать! – вскричал дон Ольмос, забыв об осторожности. – Мы должны все погасить…

Поблизости не нашлось ни ручья, ни родника, ни захудалого болотца. А и была бы вода – чем ее зачерпывать? Дон Ольмос, орудуя ножом Аниты, выдрал из-под ног клок дерна, простеганный корнями. Швырнул его в огонь – и что с того? Разбушевавшееся пламя не поперхнулось, землистый ком проломил ставшую хрупкой стену хижины и исчез в геенне.

– Бесполезно! – сказал Максимов, который стоял, скрестив руки, как Наполеон, наблюдающий за сожжением Москвы. – Если что-то и есть внутри, то нам его не спасти. Остается только ждать, когда огонь прогорит. Солома – материал палкий, скоро все закончится…

Он оказался прав, ждать пришлось недолго. Скоро жерди, составлявшие скелет постройки, подломились, и хижина обвалилась, взметнув к небесам фейерверк из тысяч искр. Ссыпавшаяся ворохом солома догорела моментально, уже через несколько минут на месте огненного столпа покачивались два-три лохматых костерка, дожевывавшие последние горючие остатки.

Дон Ольмос затоптал жгучие язычки сапогами, поднял отлетевшую в сторону и потому не сгоревшую до конца жердь и начал разгребать ею красную, жарко дышащую золу. Анита и Максимов не принимали участия в раскопках, молчаливо наблюдали со стороны.

Сперва попадались обугленные деревяшки и ставший невесомым соломенный пепел. Потом детектив наткнулся на покрытый копотью и треснувший в нескольких местах небольшой, в две пинты, глиняный жбан. Поднял его, тот распался на неровные осколки, из которых потекла горячая жижа с резким запахом.

– Агуардьенте, – определила Анита, почуяв издалека характерное амбре. – Испанский самогон. Его делают из чего попало: хоть из бананов, хоть из картошки, хоть из апельсинов. Мерзейшее пойло.

Продолжая ковыряться палкой в угольях, дон Ольмос нашарил что-то не совсем обыкновенное. Разворошил горячую труху и уставился на жутчайший оскал обожженного до черноты мертвеца. По сути, это была большая головешка, сохранившая очертания человеческого тела. Волосы, одежда – все было поглощено пожаром. Не уцелели и черты лица. С уверенностью можно было утверждать лишь то, что это была особь женского пола – об этом свидетельствовали формы тела. Аниту, хоть она и стояла достаточно далеко от трупа, замутило, она отвернулась, достала из кармашка платок и прижала ко рту. Максимов с хмурым видом смотрел на находку. Десять лет назад, во время сражений на Кавказе, он навидался такого, что нынешнее зрелище уже не могло потревожить закаленные нервы.

– Это Сильвия? – спросил он осипшим от дыма, и не только от дыма, голосом.

– Утверждать не берусь, – ответил хладнокровно дон Ольмос. – Экспертиза покажет.

* * *

Анита и Максимов протоптанной стежкой выбрались из леса, остановили проезжавшего на телеге крестьянина и велели гнать в город. Оружие в руках пассажиров убедило извозчика, что дело важное. Сеньор Лопес, поставленный в известность о случившемся, немедленно выслал на место трагических событий наряд гвардейцев. Охранявший пепелище дон Ольмос встретил их как родных. Гвардейцы для порядка прочесали лес и, само собой, никого не нашли.

Обгорелый труп был доставлен в госпиталь, где его освидетельствовал судебный медик. Он подтвердил, что погибшая являлась женщиной, однако ж, по его мнению, ей было не менее сорока пяти лет, она имела изъеденные кариесом зубы и слабые от плохого питания кости.

– Это не может быть Сильвия! – заключила Анита.

– Где же она тогда?

– Предположу, что она все еще в лапах у этих господ. – Дон Ольмос извлек из походного сака шесть рисованных портретов и разложил их на столе в своем гостиничном номере.

Это были портреты бородатого Диего, подслеповатого Пепе, развязной Лолы, престарелой сеньоры Лусии, одноглазого лжезеленщика и чумазого мальчишки. Вся шайка в полном составе. Или не в полном? Принадлежность к ней безумной нищенки, чей труп, по всей вероятности, и сгорел в хижине посреди леса, оставалась все еще под вопросом. Но в том, что связь между ней и бандолерос существовала, сомнений не было.

– Позвольте! – удивилась Анита, взглянув на изображения. – Это же те рисунки, что сделал художник в жандармерии, когда мы давали показания сеньору Лопесу!

– Совершенно верно, – подтвердил дон Ольмос. – Все портреты составлены с ваших слов и со слов сеньориты Сильвии. Вы с нею – главные свидетели. Лично я имел счастье лицезреть только одного из этих субъектов, – он указал на бородача.

– Выходит, сеньор Лопес знает, кто вы такой, и снабжает вас оперативными сведениями?

– Кто такой Лопес? Мелкая сошка. Он до сих пор считает, что я прибыл в Аранхуэс по коммерческим делам. Но ему от начальства поступило указание переправлять в Мадрид сведения, касающиеся этой милой компании, – Ольмос потыкал пальцем по очереди во все шесть портретов. – Вы ведь слышали о факсимильном аппарате Бейна?

Этот вопрос был обращен к Максимову.

– Электрический телеграф, передающий изображения? Запатентован восемь лет назад, если не ошибаюсь. Я видел его действие в Берлине. Бесподобно! Перегоняет по проводам любую картинку.

– Между Аранхуэсом и Мадридом установлена телеграфная связь, и я легко получаю все, что мне нужно, включая фотоснимки. Никаких курьеров, строгая секретность. Так я получил и эти портреты. Лопес отправил их в Мадрид, а оттуда они попали ко мне. Благодаря электричеству все заняло не больше часа.

– А можно узнать, почему вы заинтересовались ими… и нами?

– А как не заинтересоваться? У меня не было ни единой отправной точки, я приехал искать то, не знаю что. И вот, по городу ползут слухи, что дом покойного инженера Рамиреса атакуют неизвестные… и там вообще происходит какая-то бесовщина. Естественно, я сосредоточил все свое внимание на вас, следил за вашим домом… ну, вы это уже знаете, не стану повторяться.

Дав, как он сам полагал, исчерпывающие объяснения, дон Ольмос вернулся к теме, которую считал наиглавнейшей.

– Для чего проложен тоннель из подвала? Что вы ищете?

Прежде чем ответить, Анита перекинулась с Максимовым парой слов. Пришли к соглашению, что в создавшихся обстоятельствах, когда неведомо, что с Сильвией и жива ли она, следует вести себя с Ольмосом по возможности откровенно. Он не казался ни тупицей, ни лентяем, подобно сеньору Лопесу, поэтому союз с ним обещал принести пользу.

– Идемте, – решила Анита, – мы вам все покажем и расскажем.

Агента познакомили с теорией Серхио Ортиса относительно тартесского серебра, показали в действии паровую землечерпалку. К тому времени шахта уже прошила недра под холмом и постепенно вытягивалась в сторону пригородных деревушек. Проходка велась под пустошью, на которой не паслись даже козы, а толстый пласт земли, покрытый травяным ковром, скрадывал доносившийся снизу шум, поэтому работы пока что удавалось успешно скрывать от жителей городка.

– И как скоро вы планируете выйти к залежам? – спросил крайне заинтересовавшийся Ольмос.

– Дня через два-три, если не случится ничего экстраординарного, – ответил Максимов.

Дон Ольмос, по-видимому, разбирался в технике, потому что досконально изучил конструкцию машины, расспросил русского инженера о ее особенностях, сам попробовал управлять громоздким ковшом. Последнее удалось лишь отчасти – вынув с десяток кубометров грунта, молодой детектив слишком сильно дернул рычаг и обрушил свод шахты. Пришлось выгребать осыпавшуюся землю, на это ушло не менее получаса. Дон Ольмос смущенно извинялся, а Максимов пришел к выводу, что крепеж в тоннеле надо сделать более частым и прочным.

Тем не менее незадачливый сыщик оказался прилежным и расторопным подмастерьем. Он охотно признал, что на производственном участке всем распоряжается Максимов, и согласился выполнять любые его поручения. Дон Ольмос, временно забыв свое благородное происхождение, носил с чердака доски, устанавливал столбы, отгребал лишнюю землю. Он был настолько силен, что мог в одиночку выволочь из дома и опорожнить в ров наполненную почвенной массой бадью. Женщины получили передышку: Кончита помогала Веронике по хозяйству и периодически подменяла Аниту, чьей обязанностью, в отсутствие Сильвии, стало дежурство на улице.

Короче говоря, с подключением к процессу дона Ольмоса земляные работы пошли живее. Анита не могла этому не радоваться, однако ее терзало беспокойство за судьбу Сильвии. Ей казалось, что они занимаются не тем и что надо приложить все усилия, чтобы вызволить несчастную девочку из неволи.

– Пока мы здесь ищем сокровища, ее там, быть может, уже всю искалечили… Это же изверги, чужая жизнь для них не стоит и копейки!

– Я сделал все, что от меня зависело, сеньора, – оправдывался дон Ольмос. – Кто виноват, что этот чурбан Лопес и его лоботрясы не в состоянии никого найти в своей округе?

Он не лгал. Чтобы отыскать Сильвию, он пошел даже на то, чтобы представиться сеньору Лопесу по всей форме, то есть раскрыть свою должность и истинную цель приезда в Аранжуэц. Начальник жандармов был немало польщен тем, что в его провинциальную дыру прислали такую важную птицу. Тем не менее это не вывело его из привычного состояния апатии. Ольмос потрясал перед ним своей гербовой бумагой, грозил, что пожалуется в министерство и нерадивого правоохранителя сгноят в ссылке где-нибудь в Пуэрто-Рико или в другой вшивой вест-индской колонии. На это доблестный страж порядка только руками разводил: дескать, из сил выбиваемся, перетряхнули весь город, обыскали все окрестности – никаких признаков. Шестеро бандитов и удерживаемая ими Сильвия как в воду канули.

Не поддавалось объяснению и то, что произошло в лесу. Сгоревшую в соломенной хижине особу так и не опознали. Анита вспомнила про снимок, сделанный фотографической камерой, когда чокнутая нищенка гналась за Сильвией. Максимов аккуратнейшим образом проявил негатив и сделал несколько отпечатков. Их раздали жандармам, которые произвели опрос жителей городка. Нашлись два очевидца, утверждавших, будто видели эту страхолюдину, когда она тащилась по дороге со стороны Мадрида. Она действительно выглядела полоумной, на вопросы не отвечала, лишь скалила прогнившие зубы. Один из снимков отправили по факсимильному аппарату в столицу, в бюро королевской полиции, для проведения более масштабных розысков. Оставалось ждать ответа, каковой мог прийти очень нескоро.

– Вот и выходит, сеньора, – говорил дон Ольмос, – что нам правильнее всего не укорять себя за бездушность, а продолжать начатое. Если мы завладеем серебром раньше, чем это сделают преступники, – это будет успех.

– Но тогда Сильвия станет им уже не нужна, и они ее убьют!

– На все воля Всевышнего! – кротко отзывался спецагент, становясь похожим на смиренного падре, и спускался в тоннель, чтобы поставить там очередной столб.

Энтузиазм, с каким он выполнял свои новые обязанности, поражал. Уж не для себя ли старается, думала Анита, глядя, как он, надрываясь, прет за угол дома тяжеленную бадью. Надеется разбогатеть и зажить в своем Париже припеваючи?

Словно отвечая на ее злые мысли, он как-то проронил, что не собирается форсировать события.

– Решать, как поступить с серебром, следует тогда, когда оно будет у нас перед глазами. Не люблю я, как охотники у Лафонтена, продавать шкуру медведя, который еще не убит.

– У славян на этот счет есть пословица: «Не говори gop, пока не перепрыгнешь», – блеснула Анита знаниями русского фольклора.

– Вот именно. От меня об этом иберийском месторождении не узнала еще ни одна душа. Ни мое руководство в «Сюртэ», ни мадридские чиновники, ни тем более старый тугодум Лопес. И не узнают, покуда я не удостоверюсь, что жила в самом деле существует.

– Ну а если удостоверитесь? – не унималась Анита. – Что предпримете тогда?

Дон Ольмос задумался.

– Решу после, – сказал, выдержав паузу. – В конце концов, хоть я и рожден на испанской территории, я – из басков, а они всегда слыли независимой нацией. К тому же я живу в Париже, работаю на французского короля и не имею обязательств перед ее величеством Изабеллой.

– Но вас наняли испанцы…

– Только для того, чтобы я обезвредил людей, угрожающих трону. О том, что я обязан передавать в испанскую казну найденные при этом богатства, в моем договоре не сказано ни слова. Хотя, – он снова помедлил, – если серебро попадет к карлистам, это обернется прямой угрозой государству. Следовательно, я не имею права этого допустить. Да, задачка не из легких… Но повторюсь: решать ее надо не сейчас.

Дон Ольмос выказал себя не по летам мудрым, и Анита отступилась от него со своими провокационными вопросами. С чем тут спорить? Прав, кругом прав. То-то смеху будет над горемычными старателями, если никакого серебра нет. Да, лучше пока затаиться, работать втихую. Так и для Сильвии полезнее – она, если хватит стойкости, не расскажет бандитам, что посвятила в тайну чужаков, и это спасет ей жизнь. По крайней мере, должно спасти, ибо не станут они убивать единственную хранительницу знаний покойного Серхио Ортиса…

Дискутируя сама с собой, Анита прохаживалась по дороге перед «домом на куличках». Дым, вившийся над трубой, возвещал о том, что паровая лопата работает, не покладая ковша.

На шляхе, после череды засушливых дней покрывшемся пылью, показалась согбенная старушка. Она шла босиком, но всякий бы сказал, что это не являлось для нее давно приобретенной привычкой – уж очень боязливо переставляла она покрытые серой коркой ступни. Лицо свое старуха прятала под драным мужским плащом-альмавивой, накинутым на голову и спускавшимся ниже колен.

Анита подала условный знак выглянувшей Кончите. Та понимающе кивнула, скрылась в доме, и дым над трубой стал редеть.

Старуха дохромала до Аниты и выставила из-под плаща сложенную лодочкой руку, не произнеся при этом ни слова. Анита стала копаться в ридикюле, отыскивая мелкие монеты, но тут заметила, что выставленная для подаяния рука не испещрена пигментными пятнами и вздувшимися венами, как бывает у пожилых. Это была рука молодой девушки.

Анита без раздумий сдернула с головы попрошайки альмавиву.

– Сильвия!

Кукольное личико, исполосованное разводами от обильно пролитых слез, испуганно исказилось.

– Что вы делаете! – простонала Сильвия отчаянно. – Если они меня увидят, то уже не пощадят!

Она в спешке натянула плащ обратно на голову. Анита взяла ее за плечи.

– Сильвия, опомнитесь! Вы снова у друзей, здесь вам ничто не угрожает… Идемте в дом!

Тщедушная фигурка затряслась под плащом, послышались сдавленные рыдания. Анита увела бедняжку во двор, там Сильвия вконец раскисла, нервное напряжение отпустило ее, она упала в подвешенный между двумя мандариновыми деревьями гамак и заревела белугой. Услышав плач, выскочила встревоженная Кончита. Анита молча указала на ее блудную квартирантку, которую уже не надеялись увидеть живой.

– Dios mio! – Кончита молитвенно сложила перед собой ладони. – Как ей удалось вырваться?

– Надеюсь, она нам расскажет. Ее надо отвести в дом и успокоить.

Сильвию временно определили в хозяйскую спальню, Анита посчитала, что вид комнаты, в которую вторгались похитившие девушку тати, может обернуться для бедняжки новой психологической травмой. Сильвию переодели, уложили в постель, отпоили крепкой португальской мадерой, после чего она пришла в себя и кое-как, сглатывая слезы, рассказала обо всем, что ей довелось пережить за последние три дня.

Послушать ее пришли и Максимов с доном Ольмосом. Увидев сыщика, Сильвия впала было вновь в беспокойство, но Анита в двух словах поведала ей о том, кто таков на самом деле Ольмос и какую роль он сыграл в ее поисках. Повинилась заодно и в том, что информация о серебряном руднике древних тартессцев уже не является тайной за семью печатями – дон Ольмос в нее посвящен. По лицу Сильвии пробежало облако, однако она не стала высказывать претензий – ей было не до того.

Начало ее драматической истории совпало с выводами, сделанными Анитой и доном Ольмосом по горячим следам. Сильвию похитили, когда она задремала, уединившись в отведенной ей комнате. Сквозь сон она услышала звяканье открываемого окна, приподнялась, но чьи-то сильные руки схватили ее, засунули в рот кляп и обмотали туловище веревками. Все это было проделано за какую-нибудь минуту. Глаза не завязали, и она разглядела похитителей: очкастого замухрышку с залихватски закушенным сигарным окурком, и одноглазого, на котором был надет кожаный фартук, похожий на одежду мясников или торговцев снедью. Она сумела сорвать с него повязку, прикрывавшую пустой глаз, но этим сопротивление и ограничилось.

– Почему они не отправили на дело Диего? – позволил себе вставить реплику Максимов. – Он, наверное, самый мощный из них. Бугай… И он уже однажды похищал вас во Франции.

– Здесь требовалась не столько сила, сколько ловкость, – растолковал несмышленому дон Ольмос. – Сеньорита не имела возможности оказать серьезное сопротивление, в этом они убедились еще в Марселе. Зачем же посылать против нее громилу?

Супостаты вытащили связанную жертву через окно наружу и понесли в лесок. Она извивалась, хныкала, ей приставили к горлу нож и велели заткнуться. По дороге с ее ноги слетела туфелька, этого в спешке никто не заметил. Сильвия тщетно надеялась на то, что процессия попадется на глаза какому-нибудь прохожему – местность вокруг оставалась безлюдной.

Конечным пунктом стала хижина на лесной поляне. Сильвия думала, что бандиты построили ее сами, но дон Ольмос, уже успевший навести справки, пояснил ей, что хижину много лет назад соорудил егерь, отвечавший за сохранность королевских лесных угодий, чтобы делать в ней привалы во время обходов. Вероятно, бандиты натолкнулись на нее по чистой случайности. По словам Сильвии, в обветшалой хибаре обреталась только мерзопакостная нищенка. Все ее безумные ужимки оказались на поверку тривиальнейшим притворством. Она приходилась родней одноглазому, он называл ее «тетка Тереса».

Преступники свалили похищенную на земляной пол, точно перетянутый бечевками турецкий ковер. Очкарик велел своему фартучному пособнику вместе с теткой Тересой стеречь пленницу, а сам отправился, чтобы известить остальных, что птичка поймана. Но одноглазый фартучник не выказал желания сидеть посреди леса в компании бродяжки, от которой разило, как от помойки. Он выскочил из хижины и побежал догонять ушедшего очкарика.

Тетка Тереса выудила из-под своих отрепьев заткнутую пробкой глиняную посудину и предложила Сильвии глотнуть для храбрости самогона. Тетка была незлобива, и шут ее знает, каким образом она затесалась в шайку. Сильвия лежала на земле и, неотрывно следя, как эта безобразная грымза сосет вонючую дрянь, старалась перетереть свои путы о гвоздь, торчавший из деревянной подпорки. Возблагодарила судьбу за то, что была именно связана, а не скована стальными кандалами, как в прошлый раз. Могло статься, что у злодеев просто не нашлось второй пары наручников.

Тетка Тереса пьянела, но отчего-то зябла. Ей взбрело на ум развести в хижине костер, чтобы погреться. Сильвия, разгадав это намерение, пришла в ужас – представила себе, как просушенная кастильским солнцем постройка вспыхнет, подобно спичке, от малейшей искры. Стала увещевать идиотку, втолковывала ей, что если той так хочется развести огонь, то делать это надо как можно дальше от хижины. Втайне Сильвия надеялась, что разумные доводы возымеют действие, оборванка оставит ее одну и тем самым даст возможность поскорее покончить с проклятыми веревками. Но та была то ли совсем глупа, то ли, напротив, почуяла какой-то подвох. Так или иначе она по-быстрому натаскала в хижину сухих веток, валявшихся по краям поляны, и через пять минут костер уже тянулся острым клювом к соломенному куполу.

Мольбы пленницы нищенка оставляла без внимания, смотрела на нее как на пустое место. По-жабьи квакнув, она разлеглась возле костра и взялась досасывать остатки смрадной бурды из жбана.

Сильвия, покуда ее стражница отвлекалась то на одно, то на другое, сумела-таки перетереть веревки и лежала смирно, дожидаясь момента, когда тетка Тереса уснет. Такой момент должен был наступить вот-вот, синий нос тетки уже клонился книзу, а глаза слипались. Сильвия считала про себя секунды и боялась. Боялась, во-первых, что бандиты, за которыми пошли одноглазый и очкарик, явятся раньше, чем Тересу сморит сон. А во-вторых, что огонь перекинется на стены хижины. Захмелевшая дура уже не следила за ним, он горел сам по себе.

Сколько времени прошло в томительном ожидании, Сильвия точно не знала. Как только увидела, что тетка, выронив жбан с недопитым самогоном, свалилась на бок, сказала себе: миг освобождения настал! Сдирая ногти, размотала путы и кинулась вон из хижины. Сделала это столь порывисто, очертя голову, что ненароком зацепила торчавший из костра сук. Тот сияющим зигзагом прочертил воздух, упал под стеной, и свершилось то, что должно было свершиться. Сухая солома затрещала, и огонь охватил ее сразу всю. Животный страх выгнал Сильвию наружу, заставил отбежать под покров свежей зелени. Оттуда она смотрела, как неукротимый шквал разрушает хижину. В сердце шевельнулось чувство христианского сострадания к бедной пьянице, оставшейся беспомощно лежать в адовом пекле. Но Сильвия никак не могла ей помочь и предпочла пуститься наутек.

– Если бы вы подождали хотя бы минуту-другую, то встретились бы с нами, – с досадой проговорил дон Ольмос. – Мы как раз спешили к вам на выручку и выбежали на поляну, когда хижина еще горела.

– Я не верила, что вы так быстро меня найдете, – ответила Сильвия, точно извиняясь, – а вот дружки тетки Тересы могли снова меня схватить, и это пугало сильнее всего.

– Я вполне оправдываю ваши действия, – сказал Максимов. – Но где вы скрывались потом?

– Где придется. Ночевала в брошенных крестьянских домах, среди развалин, нашла там дырявый плащ, укрывалась им по ночам… и всюду мне мерещились эти страшные люди: одноглазый, очкарик, Диего… Я голодала, пила тухлую воду из гнилых колодцев и очень хотела вернуться к вам, сюда… но ведь и бандиты могли поджидать меня здесь. Устроили бы на подходах к дому засаду… Но все же я не выдержала и пришла. Мне ничего другого не оставалось. Иначе я бы умерла…

– Как же вы все это вытерпели? – изумилась Анита. – Без еды, без тепла… Ночи в марте еще холодные. Вам надо было немедленно бежать к нам. Или к сеньору Лопесу.

– К жандармам? – Сильвия с перепугу вскочила с постели. – Не говорите мне о них. Они посадят меня в тюрьму!

– За что?!

– Как за что? Я убила человека. Та нищая, она же сгорела заживо, потому что я по оплошности подожгла хижину…

– Ах, вот что вас тревожит! Среди нас есть юрист, он развеет ваши опасения.

– Вам не о чем волноваться, сеньорита, – заверил дон Ольмос. – Вы подожгли хижину непредумышленно, произошел всего-навсего несчастный случай. На трупе не обнаружено следов насилия, а то, что эта отщепенка напилась до такой степени, что не нашла в себе сил выбраться из горящей хижины, так кого же в этом винить? Любой суд вас оправдает. Но до суда и не дойдет.

– Почему?

– Потому что погибшая действовала заодно с бандой, представляющей опасность для общества. Ваша жизнь висела на волоске. Даже если бы вы намеренно убили эту алкоголичку, присяжные в один голос заявили бы, что это была самозащита. Полагаю, сеньор Лопес при всей своей тупости не станет поднимать шума. Если что, я подскажу ему, что надо делать.

– Спасибо! – с искренней признательностью прошептала Сильвия. – Получается, я и в самом деле напрасно боялась…

– Тем не менее ваши преследователи все еще на свободе, – напомнил Максимов. – После того как вы вторично сбежали от них, они, должно быть, рвут и мечут. Необходимо принять все меры предосторожности. Пока ничего не происходило, мы расслабились, оставляли открытыми окна, не думали о возможном нападении… И вынужден признать, что все мои предыдущие охранные меры были недостаточными. Ничего, я этим займусь! Не пожалею времени, пожертвую несколькими днями, но превращу наш дом в неприступный форт. Вы мне поможете? – обратился он к дону Ольмосу.

– Всенепременно, – ответил тот. – В условиях, когда против нас выступают сущие дьяволы, которых не в состоянии поймать целое жандармское подразделение, я считаю целесообразным согласиться с вами, по возможности обезопасить дом и лишь после этого продолжать подземные работы. Иначе мы рискуем быть перебитыми еще до того, как доберемся до серебра.

– Все ли с этим согласны?

– Все, – от имени Кончиты и Сильвии поддержала мужчин Анита. – Вы рассуждаете разумно.

– А еще, – продолжал воодушевленный всеобщим одобрением Максимов, – я предлагаю…

Вероятно, он предложил бы что-то весьма ценное, но его прервал донесшийся с улицы стук калитки. Все вскочили с мест, инстинктивно потянулись к оружию.

Мгновение спустя сгустившиеся за окном сумерки прорезала яркая молния – это сработала вспышка фотографической камеры. И вслед за этим наступившую в доме тишь разорвал надрывный трезвон дверного звонка.

Глава девятая

Серебряная лихорадка

Гость званый, но вместе с тем неожиданный. – Задушевная беседа. – Анита демонстрирует искусство вранья. – Истинный дипломат. – Максимов предается воспоминаниям. – Меры предосторожности, отнюдь не выглядящие излишними. – Пропавшая жила. – Неприятные симптомы. – Несколько слов о любви. – Крамольное сочинение. – Тоннель разветвляется. – Дон Ольмос остается без связи. – Свершилось!

Сильвия снова сжалась, как от удара плетью.

– Кто это? – прошептала она, в ужасе глядя на полутемное окно. – Кто пришел?

– А вот мы сейчас посмотрим! – Максимов залихватски перекинул револьвер из одной руки в другую. – Ольмос, вы со мной?

– Вы еще спрашиваете!

И как охотники, идущие в азарте на хищного зверя, они кинулись в прихожую. Анита только и успела крикнуть им вслед:

– Будьте осторожны!

Кто бы ее слушал…

Звон прозвучал снова – уже настойчивее. В тесном предбаннике дома Максимов навел мушку «Дрейзе» на дверь и почти беззвучно скомандовал Ольмосу:

– Станьте за мной. Если меня убьют, палите в проем немедля, бейте на поражение. Надеюсь, вашу машинку не заклинит?

– Не заклинит, не бойтесь, – процедил Ольмос сквозь зубы и высунул дуло своего револьвера из-за плеча Максимова.

– Открываем!

Скрипнул замок, завизжал выдвигаемый из пробоя засов, и дверь распахнулась. Максимов ожидал увидеть перед собой вооруженное отродье, готовое ворваться в дом и перестрелять всех обитателей. Но увидел респектабельного господина в бурнусе и цилиндре. За его спиной, правда, маячили двое исполинов в юнкерской форме, но никаких враждебных намерений они не проявляли.

– Добрый день, Алексей Петрович, – любезно поздоровался господин в бурнусе. – Сделайте одолжение, опустите оружие. А то, не ровен час, проделаете во мне дырку, хлопот потом не оберетесь.

– Кто вы такой? – удивился Максимов не столько просьбе, произнесенной не без сарказма, сколько тому, что посетитель говорит по-русски и знает его имя-отчество.

– Это Василий Антонович Тищев, – опередила гостя Анита, незаметно появившаяся позади дона Ольмоса. – Он из русской дипломатической миссии, я приглашала его заехать к нам, если будет возможность.

– Вот я и заехал, – промолвил статский советник, – но мне и в голову не приходило, что меня встретят как агрессора.

Максимов, пребывая в некотором замешательстве, опустил револьвер и посторонился, чтобы пропустить важного вельможу. То же сделал и дон Ольмос. Василий Антонович махнул, не глядя, своим верзилам – мол, оставайтесь снаружи, – а сам прошествовал в гостиную.

– Ты почему нас не предупредила, что он заедет? – услыхала Анита шипение любимого супруга.

– Не успела. Да и забыла, признаться…

Ну да, забыла. А кто бы не забыл, когда вокруг такая катавасия?

Она велела Максимову занять господина Тищева пару-тройку минут и отдала короткие распоряжения дону Ольмосу, Кончите и Веронике. В результате Ольмос с проворством факира припрятал и замаскировал все, что могло навести гостя на мысль о ведущихся в подвале работах, а на столе появились рюмки, бутылки с сухим белым вином и мансанильей, а также что-то шипящее, аппетитно пахнущее, сварганенное Вероникой на скорую руку из остатков сегодняшнего обеда.

– Не стоило так беспокоиться из-за меня, – снисходительно заметил Василий Антонович, по-барски развалившись в кресле и закуривая кукурузную пахитоску. – Я несколько повинен перед вами, обеспокоил вас в позднее время. Но на то имею веские причины. Я в Аранхуэсе по казенной надобности, заезжал в присутственные места, вел переговоры с должностными лицами, потому и припозднился. Но вы же не в обиде, правда? – Он затянулся и пыхнул ароматным дымом. – Скажите лучше… если это не военная тайна… что это у вас за силки по всему двору расставлены и почему вы встретили меня во всеоружии?

Если он надеялся, что ему ответят как на духу, то, разумеется, просчитался. Анита, покуда кто-нибудь другой не ляпнул лишнего, бойко разъяснила непонятливому, что в Аранжуэце объявилась банда, которая терроризирует город и окрестности. Вот жители и обороняются кто во что горазд.

Получилась полуправда. Сойдет. А в нюансы господину статскому советнику вдаваться необязательно.

– Банда? – Он задумчиво пожевал губами и отпил из рюмки добрый глоток мансанильи. – Да, я слышал о ней. У нас в Мадриде даже «Отечественный еженедельник» об этом писал.

– И что писали? – живо поинтересовался дон Ольмос.

Беседа для удобства всех присутствовавших велась на испанском языке, коим господин Тищев владел в совершенстве.

– Заметочка была совсем крохотная. Ставили на вид королевской полиции и гражданской гвардии. Дескать, в непосредственной близости от столичного града орудуют злоумышленники, а наши доблестные защитники и в ус не дуют. – Василий Антонович поерзал в кресле, закинул ногу на ногу и пропел сладко, с прижмуренными глазами: – Нет порядка в испанском государстве! А и то – кому его наводить? Поглядите, кто нынче у власти… Ее величеству – двадцать лет. Житейского опыта никакого, политической мудрости тоже накопить не успела. Вся надежда на премьер-министра. Был при ней генерал Нарваэс, военный человек, сильная рука. Семь лет в правительстве, худо-бедно справлялся. Так нет же, сняли, не угодил. И кто пришел на его место? Бывший адвокатишко, министр казны, при котором казну-то и разворовали…

– Опасные вещи говорите, сеньор Тищев, – высказал замечание дон Ольмос. – Антиправительственным подстрекательством от них веет.

– Господь с вами! – добродушно промурлыкал статский советник. – Что в них такого опасного, в моих речах? Так, пожурил по-старчески… К тому ж я – представитель чужой державы, с которой у Испании ни мира, ни войны, вообще ничего. Так что мне можно.

И далее он, как положено искусному дипломату, пошел плести такие словесные вавилоны, что в голове у Аниты все перемешалось. Изабелла, премьер-министры, международные отношения, карлисты, право на престол – все это было брошено статским советником в один кипящий котел и взбалтывалось там поварешкой, как борщ на плите у кухарки. На поверхность, подобно свекольным кубикам, лепесткам капусты и горошинам перца, выскакивали различные имена и фамилии, исторические факты, но сосредоточиться ни на одном из них было невозможно, так как, повинуясь движению черпака, они вновь погружались в густое варево, а взамен всплывали другие. Василий Антонович, сыпля словесами, еще и вопросики слушателям задавал, да с подковыркой. Анита, к которой он обращался чаще, чем к другим, чувствовала себя как на допросе у искусного дознавателя, умеющего так запутать подозреваемого, так затянуть его в свои сети, что тот волей-неволей проговорится о том, что желал бы утаить.

Мучение продолжалось битых два часа. Гость выпил бутылку мансанильи, плотно поел и как будто не замечал, что общение с ним изрядно утомило собеседников. Лишь когда электрические часы в гостиной пропищали десять раз, он прекратил свои словоизлияния и выразил обеспокоенность по поводу того, что уже очень поздно.

– Спасибо за хлеб, за соль. Засиделся я. На улице тьма-тьмущая, а мне еще до гостиницы надо добраться. Я потому и охрану везде с собой вожу, что у вас тут разбойники по дорогам гуляют. Но охрана охраной, а накинутся шесть человек из-за угла да выпалят разом из пистолетов – тут и поминай как звали…

Приличия требовали поуговаривать гостя посидеть еще чуток, но никто об этом и не заикнулся. Даже Вероника, ровно ничего не понявшая из разговора господ, глядела на статского советника с затаенной неприязнью. Улавливал ли это Василий Антонович? Может, и улавливал, да виду не казал.

– Благодарствую, душечка, – ласково прожурчал он по-русски, когда служанка помогла ему надеть бурнус и подала цилиндр. Засим обратился к остальным: – Всех благ вам, господа. Авось еще свидимся.

Вышел из дома и скрылся в ночи. С дороги, где стоял экипаж, донесся свист кнута, матерный выкрик кучера, будящего сонных лошадей, потом затюкали подковы, и через минуту все стихло.

– Экий зануда, чтоб его черти взяли! – выругался Максимов. – А я было обрадовался. В кои-то веки соотечественника на чужбине увидишь. Поговорил бы в охотку, но только не с таким…

Аниту заботило другое:

– Он все время у нас что-то выпытывал. Как мы относимся к испанской политике, к королеве, к правительству…

– Что ему до наших взглядов? Мы здесь – люди посторонние. Как приехали, так и уедем. И на испанскую политику мне, по большому счету, начхать. Законов тутошних я нарушать не собираюсь, но и поддерживать власти или оппозицию – прошу покорно. Не нашего ума дело, пускай сами свою кашу расхлебывают…

Но если и желал Максимов выбросить визит докучливого земляка из головы, то получилось не сразу. Настала глубокая ночь, а он все вертелся в постели, никак не мог уснуть. Анита спросила, что его тревожит.

– Да понимаешь, – проговорил он с досадой, – напомнил мне этот статский советник одного типуса, о котором я слыхал еще в Петербурге, лет пятнадцать тому. Сам я с ним знакомство не водил, мне его только издали показали, в ресторации, где он жареных рябчиков трескал.

– Что за типус?

– Служил, говорят, чиновником в министерстве финансов, занимал там непыльную должностишку в департаменте внешней торговли. Попался на таможенных махинациях, сумел выкрутиться. Помогли добрые знакомые, которых он к тому времени завел во всех ведомствах.

– А потом?

– Из министерства все же пришлось уйти. Нашелся какой-то неподкупный следователь, стал под него копать. Ну, он, недолго думая, усвистал за границу. Там у него знакомых было еще больше, чем в России. Что с ним после стало, не знаю. И вот гадаю теперь: не наш ли это господин Тищев? Рылом похож, и фамилия вроде та, хотя в точности не припомню.

– Может, и наш. Комбинации плести умеет… Оставим пока этот факт при себе. Вдруг пригодится?

* * *

Утром Максимов сделал неприятное открытие: фотографический аппарат, установленный во дворе, оказался испорчен. Кто-то разбил линзу объектива и насыпал земли в затворный механизм. Кроме того, вынули и засветили негатив, на котором должно было запечатлеться вчерашнее появление статского советника.

Алекса это взбесило.

– Его охранники постарались! Вандалы хреновы…

– Не захотели, чтобы у нас осталось изображение их начальника? Уж не связан ли и он с бандой?

Как ни дико звучало подобное предположение, Анита попросила дона Ольмоса его проверить. Тот сделал по телеграфу запрос в Мадрид и получил оперативный ответ. Василий Антонович Тищев в самом деле являлся штатным сотрудником российской дипломатической миссии, ни от кого не скрывался, документы имел подлинные и ни в чем предосудительном замечен не был. Дон Ольмос не поленился и зашел в гостиницу «Золотая корона», куда господин Тищев направился после визита в «дом на куличках». Портье сообщил ему, что русский дворянин провел в своем номере всего одну ночь, а рано утром отбыл назад в столицу.

– И еще, – прибавил сыщик. – Не знаю, в какие присутственные места заходил сей субъект, но ни в администрации алькальда, ни в жандармерии, ни в каких-либо других общественных заведениях он вчера не был.

– Есть у меня подозрение, что Василий Антонович слегка приврал, – сказала Анита. – Он приехал в Аранжуэц для того, чтобы повидаться с нами, и никаких других дел у него не имелось. Он присочинил их во вчерашнем разговоре, чтобы подчеркнуть, что к нам заскочил мимоходом, по случаю. Но это не так.

– Что же ему у нас понадобилось? – искренне удивилась Кончита. – Не пронюхал ли он про серебро?

– Может, и пронюхал. Он умен, прозорлив, такому, как говорят его соотечественники, палец в рот не клади.

– А если он русский шпион? – выпалил дон Ольмос. – Среди дипломатов немало встречается скрытых агентов разведки.

– Какое дело русскому шпиону до испанского серебра? – ввернул Максимов, глядя исподлобья.

Русло, по которому потекли предположения, ему не понравилось. Если статский советник имеет касательство к резидентуре, то пусть себе выполняет возложенную на него миссию в интересах государства Российского. Негоже устраивать ему препоны. А то еще возьмут его в оборот королевские полицейские, и провалит он свое задание, в чем бы оно ни состояло. А кто виноват? Свои же, праздные путешественники из России, чего-то недопонявшие и чем-то напуганные. За такое и Родина в изменники запишет, и самим потом будет стыдно.

Поэтому Максимов решил в шпионские игры не ввязываться и завел речь о другом – о том, что обсуждали еще до приезда Василия Антоновича.

– Дом необходимо укрепить как можно тщательнее. Чтобы даже мышь не пролезла!

В тот же день он приобрел в мелочном магазинчике новейшие штифтовые замки, запиравшиеся плоскими ключами, и установил их на входной двери и на калитке, ведшей во двор. Тут активную помощь оказал дон Ольмос, проявивший себя умелым слесарем. Следующим шагом стало значительное увеличение высоты изгороди – ее обтянули поверху пятью рядами проволоки, которая в изобилии нашлась в закромах запасливого Хорхе. Максимов хотел подсоединить проволоку к гальваническому элементу, чтобы всякого, кто вздумал бы забраться на придомовую территорию, шандарахнуло электрическим разрядом. Но Анита отговорила, мотивировав это тем, что сунуться могут и городские мальчишки, из озорства. Не бить же током всех без разбора!

В довершение соорудили из длинного обрезка водосточной трубы и двух увеличительных стекол от цейсовской зрительной трубки подобие перископа. Приспособление, выведенное одним концом на крышу и свободно вращающееся в горизонтальной плоскости, позволяло, не покидая внутренних помещений, наблюдать через окуляр за тем, что происходит окрест.

Покончив с мерами безопасности, вернулись к подземным работам. Все чувствовали, что тучи над уединенным домиком сгущаются, поэтому каждый горел желанием ускорить прокладку штрека. Максимов пустил паровую машину на полную мощность, она перелопачивала кубометры земли, которую дон Ольмос с примкнувшими к нему Анитой и Вероникой едва успевали выгребать из удлинившегося на сотни саженей прохода. Стряпней теперь занималась Кончита, а Сильвии, как непригодной для тяжелых нагрузок, доверили дежурить у перископа.

Машина рычала, булькала, изрыгала дым и пар, тряслась как припадочная. Комья грунта летели, словно шрапнель на поле боя. К вечеру четырнадцатого марта проходчики достигли расчетной точки. Здесь Максимов замедлил темп, но не потому, что он и его подручные утомились, и не из опасения, что взорвется перегретый котел. Кончита принесла из кухни большущее решето и вместе с Вероникой принялась просеивать вынутую землю в поисках серебра. Однако пока что не попадалось ни крупинки.

Минул еще один день, и еще. Сильвия нервничала. Она была твердо уверена в правильности выводов отца. Но, быть может, он немного промахнулся с расчетами, когда определял местоположение залежей?

– Папа был не геологом, он был историком. Надо искать дальше!

Никто и не думал упрекать ее. Максимов со своим сугубо рациональным техническим мышлением допустил наличие погрешностей в прикидках теоретика Ортиса и предложил расширить радиус поисков.

– Мы все время двигались по прямой, к той точке, которую нам указала Сильвия. Но даже изыскатель со стажем редко может указать место залегания ископаемых с точностью до нескольких саженей. Надо разветвить наши подземные коммуникации – пробить пару боковых шахт и поискать серебро там.

Расстелили на столе карту. Обнаружилось, что если идти от уже проложенной штольни влево, то выработка будет приближаться к строящейся железнодорожной станции.

– Не думаю, что залежь следует искать в этом месте, – сказал Максимов после некоторого размышления. – Да и проблематично будет работать в непосредственной близости от скопления людей. Нас могут услышать… Я бы для начала проверил другое направление. – Он прочертил карандашом линию вправо – через пустынную холмистую местность, оканчивавшуюся крутым берегом Тахо. – Здесь мы не рискуем быть обнаруженными.

Но с ним неожиданно заспорила та, от кого меньше всего ожидали возражений, – Кончита.

– Почему мы должны искать серебро там, где нам удобнее? Давайте обследуем весь район – и справа, и слева. На станции постоянно что-то делают: сгружают железо, клепают, ворочают рельсы… В последнее время перешли на круглосуточный график, хотят успеть к намеченному сроку. Так что и днем, и ночью такой грохот, что нашу пыхтелку никто не услышит.

Анита с удивлением посмотрела на сестру.

– Что это ты так завелась? Уж не заразилась ли серебряной лихорадкой? Я читала об этом в журналах: когда человек подолгу занимается поисками сокровищ, то в конце концов его одолевает алчность, глаза разгораются…

– Алчностью я не страдаю, – буркнула Кончита обиженно. – Я только хочу довести до конца дело Хорхе. Он сконструировал эту машину, он наметил место, откуда начинать проходку…

– Он делал это для бандитов…

– Пусть так. Тогда мы тем более должны найти серебро и пустить его на благие цели. Возможно, это в какой-то мере обелит его имя.

Логика была шаткой, однако Анита с пониманием относилась к болезненным чувствам Кончиты. Несчастная вдова переживала не только смерть мужа, но и всяческие толки о нем, поднявшиеся в народе, как поднимается сор со дна взбаламученного пруда. Конни хваталась за любую призрачную возможность оправдать себя и Хорхе в глазах общественности.

Чтобы угодить ей, Анита упросила Максимова первым делом проложить тоннель влево. Работы пошли совсем неспешно: Кончита, не доверяя никому, придирчиво перебирала комочки земли, перетирала их пальцами, все надеялась, что сверкнет в черной массе долгожданный серебряный светлячок.

Максимов, глядя на ее старания, кривил губы и выражал сомнения. Зато дон Ольмос, похоже, искренне сочувствовал. Анита заметила, что между ним и Кончитой протянулась ниточка взаимной симпатии. Однажды не удержалась и поддела парижского детектива:

– Экий вы ветреник, сударь! Клялись мне в неземной любви, а теперь на мою сестру заглядываетесь.

– Но ведь она так похожа на вас, не отличить! – отвечал он прямодушно и рассмеялся собственной шутке.

Сближение его с хозяйкой произошло в особенности после того, как он переселился из гостиницы под кров «дома на куличках». Дело в том, что ежедневные вояжи дона Ольмоса к холму рано или поздно должны были вызвать слухи среди горожан. Да и жаль было тратить время на дорогу туда-обратно. Кончита сама предложила ему переехать, и он, поломавшись для приличия, согласился. Забрал из гостиницы свои скромные пожитки и обосновался на чердаке, где сколотил из обрезков досок аналог наполеоновской походной кровати. Там и проводил те короткие часы, когда не был занят работой или общением с Кончитой.

Анита внезапно вспыхнувшему роману сестры с молодым красавчиком не препятствовала. Считала, что романтическое приключение благотворно подействует на изнывшуюся душу Конни, отвлечет от страхов и терзаний. Сама же, пользуясь тем, что трудовой аврал малость поутих, проводила свободное время в прогулках по городу.

Она открывала для себя все новые и новые красоты Аранжуэца. Бродила, вдыхая свежий, пропитанный солнечным светом весенний воздух, любовалась большими площадями и узенькими, как поясок, улочками, наблюдала, как по речной глади плавают остроносые, легкие, словно мотыльки, лодочки праздных аристократов, а бок о бок с ними ворочаются сколоченные заскорузлой мужицкой рукой неповоротливые и лишенные изящества суденышки рыбаков.

Город только казался невеликим. Раза два Анита заблудилась в сплетении переулков и после этого решила заняться изучением планировки Аранжуэца, а заодно почитать что-нибудь о его прошлом. Она зашла в знакомую уже библиотеку и стала рыться в пропыленных томах. Старик-библиотекарь, углядев в ней родственную книжную душу, вознамерился облегчить ей задачу и извлек откуда-то каталог всех хранящихся под его надзором изданий.

Анита с жадным любопытством вгляделась в стершийся, едва читаемый шрифт. Каталог был составлен и оттиснут не раньше середины прошлого века – бумага пожелтела и сделалась ломкой. К печатному тексту лепились начертанные разными почерками рукописные строчки. По всей вероятности, свод составили и отпечатали при основании библиотеки, и он изначально содержал лишь издания, имевшиеся на тот момент. Впоследствии библиотечный фонд пополнялся, и его хранители вписывали от руки названия новых книг.

С особенным интересом Анита изучила раздел, посвященный краеведению. Отметила для себя пять-шесть позиций, в том числе книгу с длиннейшим и витиеватым названием: «Художественное описание достопримечательностей Аранхуэса, а также знаменательных событий, имевших место в сем славном городе, с присовокуплением кратких биографий известных персон, коих мы имеем честь именовать своими земляками». В авторах значился некий Артуро Альба Гонсалес, уроженец все того же славного города.

– Можно взять эти книги? – спросила Анита, указав на отмеченные ею наименования.

– Вот эти можно, сеньора, а эту, – библиотекарь ткнул сухим пальцем в «Художественное описание…» – к сожалению, нет.

– Почему?

– С этой книгой вышла неприятная история. Она была написана в тысяча пятьсот восемьдесят первом году и издана небольшим тиражом в городской типографии. По неизвестной причине около ста лет тому назад из Мадрида пришел приказ собрать и уничтожить все имеющиеся в наличии экземпляры. Мой тогдашний предшественник был вынужден изъять этот редкий труд из хранилища и сжечь.

– Какая жалость! Отчего же это произошло? святая инквизиция усмотрела в содержании книги признаки ереси?

– Насколько мне ведомо, сеньора, инквизиция не имеет касательства к этому инциденту. Приказ был отдан кем-то из приближенных его величества Филиппа.

Может, и не содержалось в той книге ничего примечательного, но, как обычно бывает в подобных случаях, Аните еще сильнее захотелось ее прочесть. Не устраивают же аутодафе просто так, без какой бы то ни было причины!

– А не знаете ли вы какого-нибудь коллекционера, у которого она могла случайно сохраниться? Она мне очень-очень нужна!

Час был поздний, библиотека готовилась к закрытию. Старик убедился, что поблизости нет других посетителей, и защекотал горячим шепотом ухо Аниты:

– У меня дома есть эта книга, сеньора. Она досталась мне от моего деда, который тоже занимал здесь должность главного библиотекаря. Если желаете, я могу вам дать ее почитать. Но только с условием: об этом не должен узнать никто!..

Анита на попавшейся под руку монографии о династии Бурбонов присягнула, что даже под самыми страшными пытками не расскажет никому о запретной книге.

На следующий день она получила из морщинистых ладоней старика увесистую глыбу в переплете из телячьей кожи. Книга была отпечатана киноварью на французской проклеенной бумаге, гравюра на фронтисписе изображала королевский дворец в Аранжуэце. Анита благоговейно перелистнула затверделые, тяжелые, как дощечки, страницы, подивилась заставкам с лиственными орнаментами и уже после этого углубилась в чтение.

Составленные сеньором Гонсалесом описания можно было назвать художественными лишь с большой натяжкой. В основном книга содержала изложенные суконным языком технические характеристики зданий и сооружений с датами постройки и последующих реконструкций, ежели таковые случались. Хваленые «биографии известных персон» сводились к перечислению главных жизненных вех: родился, окончил обучение, женился, поступил на службу, запомнился современникам и потомкам следующими деяниями. Продираться сквозь изобиловавший канцеляризмами текст, написанный явно по заказу городских властей трехсотлетней давности, было сложно, но Анита заставила себя прочесть книгу до конца. Вернула ее библиотекарю, уплатила ему втрое сверх того, что он брал за выдачу обыкновенной книги, и села дома обдумывать прочитанное.

Ей не давала покоя мысль: чем же руководствовались приближенные короля Филиппа Пятого, когда распорядились бросить сочинение косноязычного провинциала в костер?

Не придя ни к какому определенному выводу, она решила проконсультироваться со специалистом. Осторожно, не называя имен, чтобы не нарушить данное библиотекарю слово, расспросила дона Ольмоса о цензурных запретах, действующих в Испании. Он ответил, что многие из книг, попавших в немилость в прошлые века, реабилитированы. Чаще всего поводом для запрета служила какая-нибудь мелочь – чересчур ретивые царедворцы придирались даже к грамматическим ошибкам: из имени короля, например, по оплошности типографа выпала буква, вот и угодила вся книга в опалу. Аниту такое объяснение не устроило, но продолжать расспросы она побоялась, потому как это могло повлечь встречный интерес уже со стороны самого дона Ольмоса.

Истекла еще неделя. Боковой тоннель дотянулся до здания вокзала, и Максимов с одобрения большинства домочадцев прекратил работы на этом участке.

– Что будет, если в нашу шахту провалится паровоз с вагонами? Или того хуже, карета с чинами, которые приедут на открытие станции? Тогда уже не отбрешемся – обвинят в терроризме и повесят, к чертовой матери, как подпольных революционеров…

Оставался еще один вариант – тот, который Максимов считал наиболее перспективным. Стали пробивать земную твердь в направлении реки. Здесь можно было особо не осторожничать, поэтому работы продвигались скоро, но результата по-прежнему не было. Сильвия совсем испереживалась, она бросила вверенный ей пост возле перископа и часами пропадала в подземелье, следя, как орудует паровая лопата. Пробовала сама управлять ею и чуть не обвалила тоннель.

Ежевечерне Сильвия выбиралась из подвала, вся перемазанная, чем страшно бесила Веронику.

– Опять изгваздалась как чушка! – ворчала служанка, словно старая нянька, костерящая свою несмышленую воспитанницу. – Мало того что Лексей Петрович с этим… как его… домольносом… по пуду грязюки на себя собирают, так и ты туда же? А мне отстирывать! Руки, чай, не казенные…

Дошло до того, что Вероника, умаявшись стирать вручную, вынуждена была превозмочь отвращение и освоить стиральный агрегат.

Сильвию бытовые хлопоты не трогали нисколько.

– Папа не мог ошибиться, – твердила она как заведенная. – Не мог! Серебро где-то там… надо копать!

Копали. Прошло еще четыре дня, а извлекаемый ковшом грунт был все так же безнадежно пуст, без каких-либо примесей драгоценных металлов.

Анита заметила, что и дон Ольмос проявляет беспокойство.

– Вам-то о чем тревожиться? – спросила она как-то за завтраком. – О серебре вы никому не докладывали. Если его и не окажется, то считайте, что просто размяли мускулатуру, потренировались на пользу здоровью.

– Серебро меня волнует меньше всего, – отозвался угрюмо парижский детектив. – Куда серьезнее, что я уже неделю не получал указаний от руководства.

– А как вы их получали?

– По телеграфу. Раньше депеши шли мне почти каждый день. Курьер приносил их в гостиницу. Когда я переехал к вам, я оставил портье адрес, все телеграммы должны переправляться сюда. Но с тех пор не пришло ни одной!

– Служебные депеши пересылали обычным телеграфом?

– Ничего особенного. Они же закодированы. Мне писали что-нибудь наподобие «Не пора ли приступать к посеву моркови? Готовы выслать семена», это означало, что центр торопит с началом операции по захвату бандитов и предлагает направить в мое распоряжение боевую группу.

– Но вам пока некого захватывать. Бандиты попрятались и больше не дают о себе знать.

– То-то и оно! Я их прошляпил… Уж не разочаровалось ли руководство в моих способностях? Но если так, то почему меня не отзывают?

Затянувшееся молчание вышестоящих инстанций довело дона Ольмоса до крайнего напряжения, и в один из дней он сам пошел на городской телеграф. Там ему сообщили, что телеграфная линия повреждена и связи с Мадридом нет уже восемь дней. Пораженный таким известием, он поинтересовался, почему линию не чинят. Ему ответили, что много времени ушло на поиски места повреждения. Оно отыскалось неподалеку от Мадрида, причем какой-то негодник срезал целых десять ярдов провода, так что восстановительные мероприятия выглядят затруднительными: необходимо найти подходящий материал и мастера, способного произвести починку. Телеграфное дело – сравнительно новое, в Аранжуэце техников нужного профиля нет, они есть только в столице, и все нарасхват.

Зная неторопливость испанцев, Анита предположила, что линию исправят очень нескоро. Дон Ольмос бушевал. Секретный агент, оставшийся без связи – хуже не придумаешь!

– Далась вам эта связь! – говорил Максимов, погруженный, в прямом и переносном смысле, в совсем другие заботы. – Все равно вам пока нечем хвастаться. А ваши командиры, если что, найдут способ доставить вам указания. Пришлют обычной почтой или с нарочным. Тут от Мадрида на хорошей лошади – полдня ходу.

Дон Ольмос признал резонность замечания, однако не выглядел успокоенным.

Разговор происходил в шахте, в тот момент, когда Максимов дал себе и паровой машине пятиминутную передышку. Кончита и Сильвия дробили комья вынутой земли и просеивали сквозь решето. Внезапно Кончита с воплем ухватила пальцами что-то маленькое, бесформенное, похожее на застывшую каплю воска, только тускло-металлического цвета.

– Смотрите, что я нашла!

Максимов поднес находку к газовой лампе. Долго крутил, рассматривая. Попробовал на зуб и весь как будто озарился от нахлынувшей радости.

– Серебро! Лопни мои глаза… серебро!

Сильвия, стоявшая на коленях подле решета, подняла к своду тоннеля перепачканные землей руки и пронзительно выкрикнула:

– Я знала, знала… папа был прав! Свершилось!

Глава десятая

Бутыль зеленого стекла

Великолепная находка. – Островок спокойствия в бурном море. – Пропавшее письмо. – Шокирующее разоблачение. – Дон Ольмос аплодирует. – Чувства чувствами, но истина дороже. – Ошибка профессора Ортиса. – Сильвия отстаивает честь отца. – Уроки, которые неожиданно пригодились. – Разговор начистоту. – Жалкие глупцы. – Адская смесь. – Западня, откуда нет выхода. – Погребенные заживо. – Печальная участь Вероники. – Вперед!

Найденный самородок весил не больше унции, но это никого не смутило. Он имел ценность не сам по себе, а как путеводный маячок, как свидетельство того, что изыскатели находятся на верном пути. Теперь уже не было сомнений, что Серхио Ортис не зря перерывал архивы и вникал в историю древних иберийцев. Серебряная жила под Аранжуэцем существует, этому получено неопровержимое подтверждение! И пусть на добытчиков не посыпались сразу горы сокровищ – зато теперь стало доподлинно известно, что труды не напрасны, их необходимо продолжать.

– Вероятно, мы зацепили самый краешек залежи, – рассуждал Максимов. – Надо рыть дальше и попутно брать пробы из стен тоннеля, чтобы не промахнуться.

Всех охватила горячка уже почти сделанного открытия. Паровая лопата снова заработала на предельной мощности, Максимов не вылезал из тоннеля, дон Ольмос был с ним, он, как и прежде, занимался тем, что оттаскивал прочь мешавшую землю. Поскольку тоннель удлинился весьма значительно, решили не тратить время на транспортировку лишнего грунта на поверхность (да и ров за домом давно превратился в высокий гребень), а сваливать его в тупике, образованном одним из ненужных более отрезков шахты.

Женщин, невзирая на протесты Кончиты, отрядили наверх. Максимов сказал, что с черной работой справятся и без них. Теперь не было нужды заниматься скрупулезным просеиванием и рассматриванием каждой песчинки. По мнению дона Ольмоса, которое трудно было оспорить, если залежь воистину богата, серебро можно будет разглядеть невооруженным глазом без лишней мороки.

А что Анита? Она одна сохраняла невозмутимость среди всеобщего ажиотажа. Ее, казалось, нисколько не будоражили поиски серебра, она выглядела отрешенной, выпавшей из реальности, методично что-то обдумывающей. В то время как мысли всех были сосредоточены на шахте и каждый норовил самолично взглянуть, как продвигаются работы под землей, Анита вовсе перестала туда спускаться. Она все чаще подменяла Сильвию возле перископа и наблюдала за дорогой.

В один из первых апрельских дней она увидела кого-то, приближающегося к дому, быстро встала, вышла на улицу и вернулась с пухлым пакетом, на котором стояла печать королевского двора Испании. Кончите и Сильвии, в тот момент ожесточенно спорившим по поводу того, как поступить с серебром, которое вот-вот должно было хлынуть как из рога изобилия, она сказала, что почтальон принес письмо для дона Ольмоса.

Сыщик находился в тоннеле. Анита крикнула ему туда, как в трубу, что, наверное, пришли указания из центра, которых он так ждал. Однако дон Ольмос не выскочил прытким кузнечиком из шахты, а раздраженно ответил, что прочтет письмо позже – под ковш подвернулся крупный булыжник, и машина получила повреждение, которое нужно исправить. Анита не удивилась такой реакции, она уже привыкла к тому, что серебряная лихорадка всецело подчинила себе умы и сердца обитателей «дома на куличках».

Пакет из Мадрида остался лежать на полке в гостиной. Дон Ольмос хватился его ближе к вечеру, когда выбрался наконец из своего тартара.

– Где же письмо, сеньора? – спросил он, глядя на пустую полку.

Пакет исчез. Перевернули весь дом, но ничего не нашли.

– Вот это да! – Дон Ольмос озадаченно запустил пятерню в курчавые волосы. – Куда он мог деться?

Проверили запоры на двери и окнах, все оказалось в целости. Ни один посторонний не имел возможности пробраться в дом и похитить письмо.

– Оно, конечно, было зашифровано, руководство никогда не отправило бы мне открытый текст… но не это важно. Мы должны узнать, кто и зачем его взял!

Было высказано несколько предположений, но все они никуда не годились. С подозрением поглядывая друг на друга, разошлись по спальным местам, втайне надеясь, что к утру недоразумение рассосется само собой.

Не рассосалось. Письмо так и не было найдено, вдобавок Максимов выразил озабоченность по поводу того, что серебряная жила все еще не показалась. Уже трое суток после обнаружения самородка прокладывали тоннель в сторону Тахо, ковыряли при этом стены через каждые два фута киркой в надежде, что залежь снова где-то себя проявит. Но нет – ни новых самородков, ни даже малых серебряных крох не попадалось.

– Хотите сказать, мы опять сбились с курса? – спросил дон Ольмос. – Но это невозможно! Самородок нам не привиделся, вон же он, лежит на тумбочке… А раз так, то и жила должна быть неподалеку. Не вызрел же он один-единственный!

– Вызреть не вызрел, но его могли подбросить, – произнесла Анита.

– Подбросить? Зачем?

– Затем, например, чтобы отвлечь нас от того прорытого ранее ответвления шахты, которое ведет к железнодорожной станции.

Беседа происходила за столом во время обеда. Все разом перестали есть и в изумлении воззрились на говорившую.

– Да-да, я серьезно. Некто умелыми действиями заставил нас сделать подкоп под станцию, а затем так же искусно увел в противоположную сторону, чтобы отвлечь внимание.

– Нелли, – пробормотал Максимов, – я не понимаю… Зачем было устраивать подкоп под станцию? Мы всего лишь искали серебро…

– Мой милый Алекс, ты разве не сообразил? Никакого серебра нет и в помине. И не было.

– Как?! – раненой птицей вскрикнула Сильвия. – Но мой отец…

– Ваш папа, как вы однажды правильно заметили, был историком, но не геологом. А история – наука не слишком точная, она во многом строится на обрывочных и не всегда достоверных источниках. Допускаю, что он нашел упоминание о здешнем месторождении в каком-то манускрипте. Информация могла быть кем-то нарочно выдумана, чтобы отвлечь потенциальных искателей от истинных мест залегания драгоценных металлов. Или автор манускрипта по незнанию что-то напутал… Как это проверить спустя сотни и тысячи лет?

– Но почему вы считаете, что серебра здесь нет? – упорствовала Сильвия.

– Потому что я внимательно изучила в библиотеке все книги о содержании местных почв. Книги, написанные, заметим, профессиональными геологами. Они в один голос утверждают, что серебра под Аранжуэцем не может быть даже теоретически.

– Но папа так верил… – Голос Сильвии упал, а на глазах появились слезы. – И я тоже.

– Бандитов это устраивало. Они выкрали вас, чтобы использовать как приманку.

– Для кого?

– Для нас. Мне с самого начала показалось подозрительным поведение сеньоры Лусии, которая пришла покупать дом. Несложно было предвидеть, что мы не поверим в то, что это случайная покупательница, и установим за ней слежку.

Максимов подавился куском хамона.

– Ты имеешь в виду… она знала, что мы с Вероникой за ней следим?!

– Конечно, знала. Потому и не воспользовалась транспортом. Топала себе потихоньку и привела вас в нужное место. А там вся ее веселая компания устроила балаган с руганью и стрельбой. Ты ринулся спасать пленницу… а ведь они именно этого и добивались! Если бы они, отступая, хотели пристрелить Сильвию, то сделали бы это легко. Но она должна была достаться нам живой!

– Что-то ты совсем все запутала, Анни, – покачала головой Кончита.

– А я, кажется, вижу, куда ведет сеньора! – Дон Ольмос взмахнул вилкой. – Бандолерос подсунули… извините за выражение… вам сеньориту Сильвию, будучи убеждены, что она, с ее горячей верой в правоту отца, уговорит вас начать поиски серебра. Для них это было невероятно удобно! Самим ничего не надо делать, просто сидеть в сторонке и ждать, когда будет вырыт тоннель.

– Вы правы, – подхватила Анита. – После гибели Хорхе в их рядах не осталось знающего мастера, который мог бы собрать паровую машину и управлять ею. А тут Алекс с его инженерными познаниями… Мы все сделали за них. Но интересовало их вовсе не серебро, которого, повторяю, никогда не существовало. Завтра в Аранжуэце состоится торжественное открытие первой испанской железной дороги. По этому случаю на станцию прибыл вагон, груженный золотыми монетами, которые ее величество Изабелла будет лично раздавать народу. Этим-то золотом они и собираются овладеть!

– Как они это сделают?

– По моим предположениям, в ответвление прорытого нами хода будет заложена взрывчатка. Возле станции соберется огромная толпа – и местные, и те, кто приедет из Мадрида, прослышав о раздаче золота… После взрыва начнется жуткая паника – удобнейший момент для нападения. Я прикинула: бомбу можно заложить так, что она взорвется как раз под вагоном с охраной. Таким образом, большая часть жандармов погибнет и налет даже небольшой группы бандитов окажется роковым.

– Какая дьявольская задумка! – Максимов в сердцах отодвинул от себя тарелку с остатками еды. – Мы вели себя как последние ослы…

Дон Ольмос взирал на Аниту с выражением глубокого почтения.

– Сеньора, я преклоняюсь перед вашими уникальными способностями к аналитическому мышлению. Вы растолковали нам все… кроме одного. Кто подбросил самородок, чтобы увести нас в сторону, и кто должен подложить взрывчатку в боковой тоннель?

– И каким образом он может это сделать, если чужим в подвал доступ закрыт? – прибавил Максимов.

– Для него не составит труда это сделать, если он – один из нас.

Возникла немая сцена, как в гоголевском «Ревизоре». После истории с пропажей письма все подспудно чувствовали, что в «доме на куличках» пахнет изменой, тем не менее никто не решался высказывать это мнение вслух.

– Вы удивлены? – Анита являла собой ледяную невозмутимость. – Меж тем удивляться тут нечему. Бандиты должны были контролировать происходящее… и у них это получилось.

– И кто же из нас, по-твоему, работает на банду? – спросила Кончита нервно.

– Ты.

– Я?!

– Я видела, как ты крутилась в гостиной, когда там лежал пакет из Мадрида. Ты испугалась, что дону Ольмосу передали какие-то важные сведения, которые могут разоблачить твою связь с сеньорой Лусией и ее сообщниками, поэтому на всякий случай похитила донесение. А я, между прочим, нарочно оставила его на виду, чтобы тебя спровоцировать. Куда ты его дела – сожгла в камине?

– Я ничего не брала! – завизжала Кончита. – Как ты смеешь меня обвинять?

– Действительно, – заволновался дон Ольмос, чьи нежные чувства к хозяйке дома давно уже не являлись тайной за семью печатями, – нет никаких веских подтверждений… Сеньора Кончита у себя дома, она могла ходить, где ей вздумается, в том числе в гостиной. Никто же не видел, что именно она взяла письмо!

– А кто настаивал на том, чтобы прокопать тоннель в сторону станции? Разве не она? Вспомните: с пеной у рта доказывала, что серебро надо искать там.

На это дону Ольмосу возразить было нечего. Он повернулся к оцепеневшей Кончите.

– Это правда? Вы работаете на бандолерос?

Та держалась из последних сил.

– Зачем бы мне это понадобилось? Они застрелили Хорхе! Вы только вдумайтесь, как это чудовищно звучит: сотрудничать с убийцами собственного мужа… которого я любила!

– Ой сомневаюсь, – вздохнула Анита. – Ты всегда любила бить баклуши, бездельничать и жить за чужой счет. Хорхе, конечно, не был беден, но ты стремилась к большему. Домик в провинциальной глуши – это ли предел мечтаний? Не знаю, как ты познакомилась с сеньорой Лусией, не знаю, у кого родился план ограбить вагон с золотом. Это мелочи, не будем заострять на них внимание. Важно, что идея заполучить громадный куш прочно засела у тебя в голове. Беда лишь в том, что Хорхе был честным малым, и тебе не удалось бы заставить его совершить преступление по доброй воле. А без его технических знаний и умелых рук ваша свора не продвинулась бы ни на миллиметр. И тогда ты решила сыграть на его любви к тебе…

– Ты сошла с ума! – проговорила Кончита, сотрясаясь всем телом, как в припадке. – Ничего такого не было!

– Было, Конни, было… Ты натравила бандитов на Хорхе, они взяли его в оборот и пригрозили, что убьют тебя, если он не поможет им построить паровую машину и проложить тоннель. Разумеется, ты ничего не сообщила ему о сговоре, притворилась, будто ни сном ни духом… Несчастная жертва негодяев, над которой навис топор! Хорхе клюнул на эту удочку, поддался на шантаж и пошел на поводу у преступников. Можем ли мы его судить за это?

Анита умолкла, чтобы восстановить сбитое обличительной речью дыхание и дать аудитории возможность получше уяснить услышанное. Кончита хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Если и хотела что-то возразить, то не могла – от волнения у нее пропал голос.

– Я бы не стала его осуждать, – вставила реплику Сильвия.

– Вот и я не берусь, – продолжила Анита. – Я даже сочувствую Хорхе. Он-то верил, что его любимой угрожает реальная опасность. Бандиты заставили его инсценировать гибель на мосту, чтобы он мог в каком-нибудь укрытии… например, в той же Кельтской пещере… без помех конструировать землеройный аппарат. После того как общество сочло его мертвым, он все свое время посвящал выполнению заказа сеньоры Лусии, хотя это и шло вразрез с его моральными принципами. А его жена прикидывалась перед соседями безутешной вдовой и ждала момента, когда машина будет готова.

– Замолчи! – вырвалось у Кончиты. – Я же сама написала тебе письмо, попросила приехать… Для чего бы мне нужно было звать сюда лишних людей?

– Письмо написала не ты. Его написал Хорхе, подделав твой почерк. В «Сюртэ» есть специалисты-почерковеды?

– Безусловно, – кивнул дон Ольмос.

– Они проведут экспертизу, и мы получим еще одну улику. Но я и так могу восстановить весь ход событий. Хорхе в конце концов стал догадываться, что его водят за нос. Возможно, это было только на уровне смутных подозрений, но ему захотелось докопаться до истины. К кому он мог обратиться? От Кончиты он знал, что я люблю разгадывать разные житейские головоломки, вот и написал мне. Но поскольку он считался официально мертвым, то письмо составил от имени жены. Это было тем более умно, что на ее-то просьбу я бы откликнулась обязательно…

– Но когда мы приехали, началась чертовщина, – напомнил Максимов.

– Я бы сказала, начался переполох. С дороги я отправила Кончите телеграмму, сообщила, что скоро приеду. Для разбойников это стало полной неожиданностью, они не знали, что делать, хотели поскорее выставить нас отсюда, в ход шли любые средства: от стрельбы по окнам до запугивания посредством волшебного фонаря.

– Почему они убили Хорхе?

– Бедняга, наверное, и без меня все понял. Отказался продолжать работу над машиной, и пришлось его застрелить. Тогда бандиты сменили тактику – перестали выживать нас из дома, наоборот, превратили в своих помощников. А Конни следила, чтобы мы все делали правильно…

Обвинительный доклад Аниты прервали громкие рыдания – это сдали нервы у Кончиты. Прижав к лицу салфетку, она всхлипывала, трубно сморкалась, всхлипывала снова. Остальные сурово смотрели на нее, точно присяжные, уверившиеся в вине подозреваемой.

– Ты же мне сестра! – проревела Кончита между всхлипами. – Я не ожидала от тебя такого… предательства…

Анита, не дрогнув, отбила выпад:

– Если бы я промолчала, то обрекла бы на смерть десятки людей – там, на станции. Что касается нашего родства, то считай, что его больше нет. Ступай к своим подельникам, пусть они заменят тебе семью!

Сказала и сама собой залюбовалась. На каком-нибудь открытом судебном процессе подобное выступление потонуло бы в овациях. Здесь же раздались всего два-три жидких хлопка – в исполнении дона Ольмоса. Родственные коллизии сестер Моррьентес не интересовали его ничуть, а радовался он тому, что разоблачение Кончиты дает ему ключ к выполнению задания. Он уже имел право отчитаться перед руководством, что поймана пособница преступников, через которую можно выйти на всю шайку.

– Попрошу вас, сеньора, проследовать за мной, – изрек он официальным тоном и для вящей убедительности навел на Кончиту свой экзотический револьвер с горизонтальным барабаном.

– Куда вы меня? – захлюпала она носом в салфетку. – В тюрьму?

– Для начала к сеньору Лопесу. Он, как представитель испанского закона, произведет предварительный допрос, составит протокол. А потом, скорее всего, вас препроводят в столицу. И там вами займутся уже всерьез.

При этих словах перед глазами Аниты заполыхали костры, стали корчиться терзаемые клещами еретики. Дон Ольмос уловил ее беспокойство.

– Сударыня, мы живем в эпоху Просвещения. Уверяю вас, что с арестанткой поступят цивилизованно, никакого средневекового варварства. Строго в соответствии с законом.

Кончита отняла салфетку от заплаканного лица, уронила ее в тарелку с остатками заливного и тяжело поднялась из-за стола.

– Позвольте мне переодеться. – Она двинулась к двери, ведущей в хозяйскую спальню.

– А вы не сбежите? – сощурился дон Ольмос.

– Я пригляжу за ней. – Анита встала и последовала за Кончитой.

Дверь за ними затворилась.

Дон Ольмос беспокойно постукивал костяшками пальцев по столу, Максимов с хмурым видом пил крепленое, Сильвия сидела растерянная, ни к еде, ни к вину не притрагивалась.

Минут через десять из спальни вышла Кончита. Она успела привести себя в порядок – смыла ячменной водой со щек потеки, припудрила покрасневшие от слез нижние веки и подкрасила ресницы тушью rimmel. Она была облачена по-дорожному: коричневое немаркое платье, перчатки, высокие сапожки и круглая шляпка.

– Все, – сказала вышедшая следом Анита дону Ольмосу. – Она готова.

Кончита с пронзительной тоской обвела взглядом своих теперь уже бывших друзей и родственников и под дулом револьвера, сгорбившись, покинула гостиную. Дон Ольмос скользнул за ней.

Анита села за стол, одним глотком опорожнила свою рюмку и уставилась на узорчатую скатерть. Максимов не заговаривал с ней, понимая, как ей должно быть муторно.

Сильвия вышла в переднюю и заперла дверь за ушедшими. Вернулась, чем-то обеспокоенная.

– Что с вами? – спросила Анита, оторвавшись от разглядывания цветочных орнаментов.

– Тревожусь за дона Ольмоса. Бандиты могут напасть на него по дороге в жандармерию и отбить сообщницу.

– Вряд ли они успеют так быстро сориентироваться. Они ведь еще не знают, что она разоблачена.

– Да, это так. Но когда узнают, они будут нам мстить. Срываются все их планы…

– Пусть попробуют!

Максимов надвинул на окна пуленепробиваемые заслонки, удостоверился, что дом со всех сторон заперт наглухо, и снова сел за стол. Увидев, что женщины после всего случившегося чувствуют себя неуютно, подлил им вина.

– Скажите, – обратилась Сильвия к Аните, преодолев неловкость, – а вам не жалко родную сестру?

– Конечно, жалко. Я старалась держаться, но не скажу, что все это доставило мне удовольствие…

Сильвия за стол не села, неприкаянно слонялась по комнате, угнетаемая какой-то своей печалью. Остановившись у стены, на которой висел водородный светильник, стилизованный под канделябр, прислонилась к ней, закрыла лицо руками и разразилась плачем.

– Что такое? – спросила Анита непонимающе. – Из-за чего вы расстроились? Если из-за моей беспутной сестрицы, то у вас нет никакого повода жалеть ее. Вы с ней так мало знакомы…

– Госпожа Кончита ни при чем, – проговорила Сильвия. – Я думаю об отце. Мне стыдно… Я была дрессированной собачкой в руках мерзавцев, они использовали меня, чтобы заставить вас делать то, что им нужно.

– Мне и в голову не пришло бы вас обвинять. Мы все были дрессированными собачками. Но, по счастью, вовремя одумались, и теперь планы сеньоры Лусии и ее семейки пойдут прахом.

– Никто вас ни в чем не винит, – подтвердил Максимов. – Тем более что исправить нашу оплошность проще простого. Надо всего лишь засыпать тоннель, который мы проложили. Сегодня же займусь этим…

– Нет! – Сильвия отпрянула от стены, словно та обожгла ее. – Я не верю! Мой отец не мог ошибиться. Он был великий ученый, он никогда не заблуждался!

Анита в мягкой дружеской манере попыталась ее переубедить:

– У меня нет никаких сомнений в гениальности вашего папы. В своей области он был выдающимся специалистом. Однако здесь, как уже было замечено, мы имеем дело не столько с историей, сколько с геологией. Эта сфера лежит в несколько иной плоскости, и познания вашего отца могли не распространяться…

– Да что вы мелете! – выкрикнула Сильвия с грубостью, которая прежде не была ей свойственна. – Я докажу, что отец не ошибался. Серебро Тартесса существует, и я его найду… я до него докопаюсь… одна, без вашей помощи!

– Это безумие… – начал Максимов, но Сильвия сорвалась с места, сдернула со стены горелку и бросилась вон из гостиной.

Анита и Алекс обменялись взглядами и, не произнеся ни слова, последовали за ней.

Сильвия с зажженным светильником в руке спустилась по каменной лесенке в подпол и, не задерживаясь, добежала до того места, где стояла землеройная машина. Это было в боковом проходе, противоположном тому, что вел к станции. Сильвия пристроила свой фонарь на кожухе парового котла, взялась за лопату, прислоненную к колесу машины, и принялась выгребать из железного ящика куски угля. За этим занятием ее и застали Анита с Максимовым.

– Что вы делаете?

– Завершаю за вас работу. Посторонитесь!

Она уверенными точными движениями (подсмотрела у Максимова, когда наблюдала за ним в шахте) наполнила топку углем, зажгла его от пламени горелки и стала крутить регуляторы.

– Остановитесь! – попросила Анита. – Это бесполезно.

– Бесполезно? – Сильвия дернула рычаг, и многопудовая громадина издала пронзительный свист. – Вы скоро убедитесь, что я ничего не делаю напрасно.

Как она преобразилась! Куда девалась инфантильная ранетка, которая распускала нюни и дрожала от любого шороха? Вместо нее возникла деятельная, уверенная в себе работница с мужскими ухватками и огнем в глазах. Но не было в том огне ни грана праведности – как будто сам Люцифер возжег его, протянув пропахшую серой десницу из недр преисподней!

Давление в котле достигло нормы, и громоздкая машина стронулась с места. Вопреки логике она двинулась не вперед, а назад, вытесняя из прохода Аниту и Максимова. Те вынужденно попятились, ибо ширина прохода не позволяла пропустить агрегат мимо. Хорхе спроектировал свою механическую землеройку весьма оригинально: благодаря повышенной подвижности стрелы и ковша вынутый грунт она отбрасывала не в сторону, а назад, перенося его через собственный корпус. Это делалось для того, чтобы не тратить лишнюю энергию и время на прокладку слишком широкой шахты.

– Вы перепутали рычаги! – закричал Максимов – Вам нужен тот, что слева!

Сильвия не отвечала, она шла за медленно двигавшейся машиной, окутанная белесым паром, и производила впечатление призрака.

Внутри у Аниты все похолодело.

– Что происходит, Алекс?!

– Вы еще не поняли? – долетел до нее голос Сильвии, в котором отчетливо слышались глумливые интонации. – Все то время, что я живу в этом затхлом домишке, вам поют дифирамбы, хвалят вашу сообразительность… Но вы глупее самой глупой крестьянки!

– Следите за языком! – потребовал Максимов и чуть не упал, пятясь от раскаленной землечерпалки, напоминающей пышущего злобой дракона. – И остановите наконец эту штуку! Что за идиотские игры?

Вместо того чтобы застопорить ход машины, Сильвия повернула вентиль, увеличив давление пара в котле. Дракон засопел еще яростнее и пошел шибче.

– Что вы творите?! Котел может взорваться!

– Она заодно с Конни, Алекс! – проговорила Анита с усилием. – Теперь до меня дошло…

– Слишком поздно, милочка! – елейно проворковала Сильвия, упиваясь своим превосходством. – И боюсь, вы поняли не все. Ваша сестренка угодила в каталажку совершенно безвинно. Вы упекли ее туда по той же дурости…

– Конни невиновна? Настоящей сообщницей сеньоры Лусии были вы?

– Dios mio, что за непроходимая тупость! Да уясните же наконец, что сеньора Лусия существовала только в вашем воображении. Так же как и Диего, и Пепе, и Лола, и все остальные.

– Но я видела их собственными глазами! И Алекс видел, и Конни, и Вероника…

– Вы видели меня. – Сильвия горделиво тряхнула локонами. – Вам не приходило на ум, почему вся эта, с позволения сказать, грозная шайка никогда не собиралась вместе? А почему у Диего такая густая борода, у Пепе – уродские очки, а на лице у Лолы косметики больше, чем масляных красок на картинах фламандцев? Да, я играла в ранней юности в передвижном театре, и мне всегда удавались роли травести, но не так-то просто внешне перевоплотиться в другого человека, требовалось что-то яркое, что, с одной стороны, задавало бы характер персонажа, а с другой, помогало бы мне тщательнее скрыть мою истинную внешность…

– Д-да, я п-помню! – От волнения Анита даже заикаться начала. – Мальчишка был перемазан как поросенок, а зеленщик закрывал один глаз черной повязкой… Как же я не сопоставила все эти факты!

– Вы многое упустили, дорогуша, – назидательно укорила ее Сильвия. – Как говорили все эти люди, помните? Женщине трудно подделать мужской голос, поэтому пришлось сделать Диего сиплым, зеленщика простуженным хрипуном, а Пепе и вовсе молчал как рыба. А вот с голосом мальчишки получилось удачно, голоса детей мало отличаются от взрослых женских.

Анита и Максимов, отступая под натиском машины, вышли из бокового ответвления и очутились в основном тоннеле. Максимов сразу же занял позицию, позволявшую ему без помех достичь подвала, – это был единственный путь к спасению. Притянув к себе Аниту, он вынул из кармана револьвер, который предусмотрительно захватил с собой, отправившись под землю.

– Благодарю, сеньорита, за то, что все нам разъяснили. Мне досадно, что и я поддался на ваши уловки… Там, в доме на окраине, куда вы вошли под видом старухи Лусии, не было никого?

– Совершенно верно. Я заперлась изнутри и устроила небольшую комедию со стрельбой и воплями. Вы снаружи видели в зашторенных окнах только мелькание силуэтов. А когда ворвались внутрь, я уже лежала переодетая, с окровавленным виском. Оцарапать себе кожу выстрелом и отбросить пистолет подальше – дело трех секунд. Застегнуть наручники – еще пять. Сначала я замкнула кольцо на левом запястье, а потом – с помощью подбородка и края стола – на правом.

Произнося это, Сильвия поворотом стального колеса остановила землеройную машину. Монстр застыл, высунувшись филейной частью в главный коридор. Нестравленный пар клокотал в котле.

Зная, что позади – прямая дорога на волю, и держа в руке заряженный револьвер, Максимов чувствовал себя уверенно. Можно было и продолжить беседу.

– А следы за домом? Они вели к реке, там были отпечатки разной обуви…

– Подготовлены заранее. Точно так же, как лоскут на чердаке и прочие мелочи, позволившие убедить вас и жандармов, что я находилась в плену у жестоких головорезов. А мне всего-то и требовалось – войти к вам в доверие и попасть сюда. Я все разыграла как по нотам!

– Хотя бы в этом я оказалась права, – грустно заметила Анита.

– Только в этом. Относительно сговора вашей сестры с воображаемой бандой вы несли такую ахинею, что я едва от смеха не лопнула… а мне надо было сохранять серьезный вид! Признаться, вы мне чертовски помогли, когда из-за ваших бредней два человека покинули дом. Я бы справилась и с этим вашим детективом из Парижа, но теперь будет проще…

– Вы считаете, что вам под силу нас одолеть? – Максимов направил револьвер меж двух выпуклостей на груди Сильвии. – На что вы надеетесь?

Сильвия словно не замечала, что находится под прицелом. Она нагнулась к куче рыхлой земли под стеной, сунула туда руку по локоть и вытащила большую бутыль из темно-зеленого стекла, заткнутую резиновой пробкой.

– Вот на это, – сказала с очаровательной улыбкой.

– Амонтильядо? – рассмеялась Анита, увидев этикетку на бутыли. – Хотите прямо здесь устроить застолье и переманить нас на сторону зла?

– О нет, моя бедная недалекая подружка. В этой бутылке… присмотритесь внимательно!.. в ней не вино.

– А что же? – посерьезнел Максимов, рассматривая с расстояния в пять шагов маслянистую полупрозрачную жидкость.

Видимость в тоннеле была плохая. Сильвия оставила свою горелку в боковом тупике, и подземные своды освещались лишь всплесками пламени, которое билось в неплотно прикрытой топке паровой машины.

– Это пироглицерин. Знакомо вам это слово?

– Алекс, она нас разыгрывает! – Анита двинулась вперед, но Максимов схватил ее за плечо.

– Стой! Если она не шутит, то чайной ложки этого адского вещества хватит, чтобы разнести нас всех на мелкие клочки!

– Здравое суждение! – одобрила Сильвия. – Поэтому не рекомендую вам стрелять в меня. Достаточно малейшей встряски, чтобы произошел взрыв.

Бутыль она держала бережно, как младенца. Максимов опустил револьвер.

– Прекрасно. А теперь положите ваш пугач вон туда, под стену. Да поживее! – Сильвия перешла на приказной стиль общения. – Так… Молодец. Теперь вместе с вашей женушкой перейдите-ка вон туда. – Она указала подбородком в дальний конец тоннеля, подальше от выхода.

Максимов и Анита, не сводя глаз с зеленой бутыли, повиновались. Теперь путь к спасению был отрезан. Сильвия сделалась абсолютной хозяйкой положения.

– Все это ради вагона золотых монет? – спросила Анита.

– Оставьте! Разве я напоминаю грабительницу? Мои ставки выше!

– Каковы же они?

Но Сильвии уже наскучило откровенничать.

– Заболталась я с вами. Мне пора!

Она снова подергала за рычаги, и неповоротливая машина выползла в главный тоннель, перегородив его собой. Анита и Максимов очутились в мышеловке.

– Что она хочет делать, Алекс?

Максимов и сам видел, что намерения у Сильвии отнюдь не человеколюбивого свойства, но все еще надеялся, что это не более чем угрозы.

– Если вы запрете нас здесь, то перекроете себе доступ к проходу, что ведет к станции.

– Мне не нужна станция. Вспомните: то была прихоть госпожи Кончиты, пустая трата времени… Я же была заинтересована в том, чтобы подкоп шел вот туда, – Сильвия показала на ответвление, ведущее в сторону реки. – Кое-как удалось вложить эту мысль в ваши головы. Ну и самородок помог, конечно. Я просчитывала такой вариант, поэтому заготовила его заранее, а уж подсунуть в решето с землей труда не составило.

Она туго перекрыла клапан на паровом котле. Землечерпалка задом двинулась на беззащитных пленников подземелья.

– Алекс, она нас раздавит! – вскрикнула Анита.

– Если раньше не взорвется котел… Давление на пределе! – Максимов прикинул, нельзя ли взобраться на машину и дотянуться до рычагов и кнопок, однако с тыльной стороны на корпусе не имелось ни единого выступа, за который можно было ухватиться. – Эй! Вы погубите и нас, и себя! Наша служанка услышит шум, побежит в жандармерию…

– Эта клуша? – Сильвия расхохоталась. – Да у нее мозги – как квашня, с которой она сейчас возится. А больше никого в доме нет, и он заперт на все замки. Идеальные условия, чтобы осуществить мой план.

Машина, которую трясло как в предсмертной агонии, уползала все дальше в могильную черноту подземелья. Котел распирало изнутри, все детали ходили ходуном, металлическая обшивка дышала жаром, воздух вокруг наполнился нестерпимой духотой. Ужас подстегнул Аниту, и она помчалась в глубь тоннеля, ничего вокруг не видя и мало что соображая. Максимов, осознав всю бесполезность переговоров, тоже пустился наутек. Их сопровождал сатанинский смех Сильвии.

– Бегите, бегите! Жалкие глупцы…

Лязг, жар и снопы искр постепенно отдалялись от нее, но не прошло и минуты, как там, во тьме, полыхнула желтая молния, и по всем закоулкам тоннеля прокатилась мощная взрывная волна. Сильвия была готова к этому и заблаговременно укрылась за кучей земли – той самой, откуда чуть ранее извлекла бутыль с пироглицерином. По ушам хлестнуло грохотом, которому позавидовал бы Зевс-громовержец, по волосам прошелся вихрь, погнал по узкому проходу земляной прах. Сильвия видела, как в сотне ярдов от нее в огненном зареве разваливаются, словно куски перепеченного теста, фрагменты машины. Вот завертелась в воздухе сорванная крышка котла, вот раскатились колеса, рассыпались, как взметенные ветром сухие листья, мятые лоскуты обшивки, из разорванного брезентового рукава повалили косматые клубы, ковш с обрывком цепи врезался в деревянный столб, подпирающий свод тоннеля. И тотчас затрещали выстроенные в ряд крепления, полопались доски, и сверху лавиной хлынула ничем уже не поддерживаемая земля.

Сильвия на всякий случай отползла подальше, таща за собой бутыль с гремучей жидкостью. В голове промелькнула опаска: не завалит ли, часом, весь тоннель до самого выхода? Но нет, обрушение произошло лишь там, где взорвалась машина, и, быть может, на расстоянии четырех-пяти ярдов от эпицентра. Этого хватило, чтобы заживо замуровать в подземной западне Аниту и Максимова. На остальном же пространстве крепи, поставленные на совесть, выдержали. На бутыль со взрывоопасным содержмым не попало ни крошки, пироглицерин спокойно поблескивал за стеклом, лишь слегка покачиваясь.

Выждав, пока уляжется пыль и рассеется дым, Сильвия поднялась, мельком глянула на свое безнадежно испорченное платье. Плевать, мелкие издержки.

С куда большим вниманием она изучила заветную бутыль. Трещин нет, пробка сидит в горлышке крепко. За зеленым стеклом вязко покачивается пироглицерин, таящий в себе разрушительную энергию куда мощнее той, которую сейчас продемонстрировал разлетевшийся вдребезги котел землечерпалки. Великолепно. Можно продолжать.

– Лексей Петрович! Анна Сергевна! Что стряслось? – гулко долетело со стороны подвала.

Пустоголовая служанка! Не сиделось ей на кухне, поперлась на звук взрыва… Но оно и к лучшему – враз избавиться от нее и спокойно заниматься делом, зная, что никто в ближайшие час-полтора не потревожит. А то, глядишь, и все два, потому что Ольмос вряд ли покинет жандармерию, не дождавшись официального допроса арестантки.

До чего же все удачно сложилось! Времени – пропасть, помех никаких. Твоя правда, отчим: когда история задумает совершить поворот, она вложит в руки исполнителю все козыри. И ополчись против него хоть целое войско, оно не в состоянии будет воспрепятствовать предначертанному судьбой. Воистину так!

– Лексей Петрович! Где вы?

Сильвия с бутылью в руке юркнула в боковой проход. Бутыль аккуратно поставила в пропаханную колесом машины борозду – чтоб ненароком не упала. Взяла лопату и затаилась в ожидании, когда горничная приблизится на расстояние вытянутой руки.

Света в подземелье хватало – в дальнем конце догорали обломки досок, столбов и вывалившийся из топки уголь. Вероника шла на этот огонь да еще и держала над головой толстую свечу, похожую на кукурузный початок.

– Лексей Петрович! Что же тут деется?..

Сильвию служанка не видела – та затаилась за поворотом, сжимая в руках свое оружие. Вероника, ни о чем не подозревая, прошла мимо и получила разящий удар сзади по затылку, обтянутому белым чепцом. Удар был силен, чепец мгновенно окрасился кровью, и Вероника, выронив свечу, без звука упала.

Сильвия вышла из укрытия, равнодушно переступила через распростертое тело, огляделась. Подобрала валявшийся неподалеку револьвер «Дрейзе», брошенный Максимовым, и снова возвратилась в боковой проход. Там она произвела некие действия с зеленой бутылью – вынула из нее пробку и навинтила на горлышко металлический колпачок с капсюлем-детонатором, к которому подсоединила отрезок огнепроводного шнура в текстильной оплетке, пропитанной битумом. Изобретение англичанина Бикфорда было известно в мире уже двадцать лет и повсеместно применялось взрывниками.

Завершив манипуляции с бутылью, Сильвия вновь пристроила ее в углубление, положила рядом револьвер и с лопатой в руках подошла к торцевой стене тоннеля. Свет от догоравших головешек сюда почти не достигал, тогда Сильвия зажгла оброненную Вероникой свечу.

Досадно, что нет больше паровой землеройки – с ней оставшиеся три-четыре фута удалось бы прокопать за считаные минуты. Но ничего, торопиться некуда, все равно ждать предстоит до вечера. А три-четыре фута вполне можно прорыть и вручную.

Сильвия воткнула горящую свечу в рыхлый пол тоннеля, сжала черенок лопаты и принялась самозабвенно долбить податливый грунт.

Глава последняя

Изгои

В тронном зале. – Примерка королевской короны. – Разговор трех дам. – Почему нельзя полагаться на чужое оружие. – Объяснение. – Разбитая бутыль. – Под землей. – Без воздуха. – Страдания душевные и физические. – Тихо! – Драматическая сцена с доном Ольмосом в главной роли. – О пользе оливкового масла. – Погоня. – История запрещенной книги. – Закономерная развязка. – Узники кареты. – Господин статский советник гневается. – Таланты камердинера Антипки. – Кто кого переиграл?

Около десяти часов вечера, когда небо уже потухло и Пиренейский полуостров погрузился в темноту, в тронный зал королевского дворца в Аранжуэце вошли две женщины. Одна из них была рослой и, что называется, в теле. Ее фигуру облегало платье с глубоким декольте и короткими рукавами, украшенное опалами и шотландским дымчатым кварцем. Голову дамы венчала кружевная мантилья, больше напоминавшая фату, поскольку закрывала не только плечи и спину, но и почти все лицо.

Вторая женщина – фрейлина в придворном наряде с длинным шлейфом, волочившимся по полу, – почтительно ступала сзади. Войдя в зал, дама в мантилье сделала царственный жест, и фрейлина, согнувшись в подобострастном поклоне, упятилась прочь.

Дворец, пустовавший около двух лет, в эти апрельские дни ожил. Намеченное на завтра открытие железной дороги привлекло в провинциальный городок под Мадридом толпы столичной знати во главе с королевой Изабеллой. Ее величество остановилась в своих дворцовых покоях, в связи с чем охрану здания увеличили вчетверо. Королевские гвардейцы дежурили по периметру, стояли при всех входах и выходах, совершали обходы раскинувшегося вокруг парка. Однако здесь, в тронном зале и примыкавших к нему помещениях, скопления прислуги не было. Королева, лишь недавно разменявшая третий десяток, стремилась к самостоятельности и не любила придворной суеты вокруг своей персоны. Она никогда не слыла примерной матерью семейства, впервые изменила мужу через полгода после свадьбы, поэтому не следует удивляться тому, что в минуты, посвящаемые ею личной жизни, она старалась оградить себя от лишних глаз.

Дама в мантилье полюбовалась фресками на потолке, потрогала обитые бархатом стены и подошла к трону, возвышающемуся посреди зала. Возле трона, на инкрустированном столике, покоилась корона, поддерживаемая фигуркой Венеры. Дама взяла корону и попробовала примерить. Но мешал высокий черепаховый гребень, воткнутый в волосы. Она вынула его, бросила на столик, надела корону прямо поверх мантильи и уселась на трон, положив руки на подлокотники. Хотя дворец протапливали уже вторые сутки, не жалея угля и дров, огромный зал еще не прогрелся, и дама, сидя на монаршем насесте, быстро продрогла.

Спустившись с него, она подошла к зеркалу в золоченой раме. Но полюбоваться собой ей не дали – ее слуха коснулись тихие крадущиеся шаги за массивными дверьми, ведущими в коридор. Она моментально отбежала от стены и спряталась за спинкой трона.

В зал вошла еще одна женщина в облачении, разительно отличавшемся от того, что было принято в королевском окружении. Мятое, измазанное сырой землей платье, на голове вместо накидки или другого убора – лента, стягивающая белокурые волосы, в которых застряли частицы все той же земли. В руках вошедшая держала бутыль зеленого стекла. Дама в мантилье, затаившись за троном, вся обратилась в зрение.

Блондинистая замарашка бегло оглядела зал, тускло освещенный люстрой с изрядно прогоревшими свечами, смело подошла к небольшой дверце в углу, ведущей в опочивальню королевы. Несколько мгновений напряженно прислушивалась, затем поставила зеленую бутыль под дверцей на пол и проверила, плотно ли накручен на горлышко металлический колпачок с торчащим из него обрезком шнура. Лицо ее выразило удовлетворение, она достала из кармашка платья коробочку с фосфорными спичками, но больше ничего сделать не успела, так как дама в мантилье покинула свое убежище.

– Не на меня ли вы охотитесь? – молвила она приглушенно.

Сильвия (читатель, конечно же, догадался, что это была она) повернулась на звук, одновременно выхватив из-под подола револьвер. В глазах ее читалось удивление, которое, однако, довольно скоро погасло.

– Судя по короне, вы-то мне и нужны. Не думала застать вас в зале.

– Вы надеялись, что в этот поздний час я уже сплю? Что же вы мне приготовили? А, бикфордов шнур, детонатор… а в бутылке что?.. неужели пироглицерин? Я немного разбираюсь в химии и слышала об этом открытии… Вы, стало быть, собирались поджечь шнур и скрыться, а от меня через пару минут ничего бы не осталось?

– Да! – дерзко ответила Сильвия. – И это был хороший план, но теперь его придется слегка изменить. – Она вытянула вперед руку с револьвером. – Стреляю я метко, хватит одной пули.

– Вас поймает стража…

– Не успеет.

Сильвия нажала на скобу, но револьвер вместо выстрела лишь громко щелкнул. Попробовала еще раз – с тем же результатом.

Дверь спальни открылась, и в зале появилось новое действующее лицо – круглолицая матрона в длиннорукавном домашнем платье темно-серого цвета, с высоким вырезом. Сильвия, как ужаленная, повернулась к ней.

– Уберите револьвер, – властно приказала матрона. – А вы, – это относилось уже к даме в мантилье, – снимите корону. Она вам не идет.

– Серьезно? – Дама не без сожаления сняла корону и водрузила ее на столик возле трона. – Вы уж простите мою бестактность, ваше величество, но когда бы еще выдалась возможность примерить королевские регалии…

Сильвия в неистовстве продолжала щелкать револьвером, нацеливая его теперь уже на толстуху, которую дама в мантилье назвала ее величеством.

– Можете не трудиться. Я еще утром попросила Алекса сделать так, чтобы оружие, которое имеется у нас в доме, не могло выстрелить. Он вынул из револьвера патроны, так что теперь это безобидная игрушка.

Дама сняла мантилью, и Сильвия с проклятиями швырнула револьвер в угол.

– Черт… как вы здесь оказались? И если вы во дворце, то кто тогда там?.. – Она сделала неопределенный жест, направленный куда-то в сторону и вниз.

Анита бросила мантилью на трон, но, заметив недовольство, отразившееся на лице королевы Изабеллы, снова взяла ее в руки.

– Я думала, вы сразу догадаетесь… Если я во дворце, то в доме осталась Кончита, моя точная копия. Мы поменялись с ней одеждами, когда удалились в ее комнату, помните?

– Но кого же тогда Ольмос отвел в жандармерию?

– Он никого никуда не отводил. Покинув дом, мы с ним немедленно отправились сюда, во дворец… Понимаете, мне надо было срочно известить охрану ее величества о надвигающейся опасности. Без мандата дона Ольмоса меня могли не пустить и не выслушать. А так нам вдвоем удалось очень быстро убедить всех, что угроза реальна.

– Я, признаться, поверила не сразу, – проворчала королева. – Чтобы кто-то из моих подданных задумал меня убить? Немыслимо!

– Эта госпожа, – Анита махнула мантильей, как крылом, в сторону окаменевшей Сильвии, – не ваша подданная. Постоянное место ее жительства – Лиссабон, Португалия, а по происхождению она наполовину француженка. Я немного знакома с ее приемным отцом, только он вовсе не ученый-историк, как она любит рассказывать.

– Откуда вам все это известно? – Голос Сильвии, и без того тонкий, сорвался на дискант.

– Я начала подозревать вас с того самого момента, когда вы попали в дом к Конни. Вы рассказывали, что бандиты держали вас скованной больше недели, но у вас на руках не было глубоких следов от наручников. Это показалось мне странным. Тогда у меня еще не было внятного объяснения, оно начало формироваться чуть позже, после того, как вы едва не проломили мне голову…

– Какие страсти! – воскликнула королева, и в ее руке появился пузырек с нюхательной солью.

– О да, ваше величество! Будь удар посильнее, я бы отправилась на тот свет… Дело в том, что в Аранжуэце появилась старуха, которая когда-то служила при госпоже Сильвии няней и кормилицей. Она очень привязалась к девочке, но на свою беду оказалась слаба по части алкоголя. Ее выгнали из дома, она долго где-то скиталась, окончательно спилась, но однажды забрела в Аранжуэц и увидела там свою повзрослевшую воспитанницу. Пьяницы со стажем особенно сентиментальны. Она полезла к Сильвии с объятиями, чем напугала ее до смерти. Сильвия сообразила, что эта старушка неосторожными словами может разрушить ее тщательно выстроенную легенду, и потому решилась на крайние меры. Она имитировала свое новое похищение, насыпала пепла, оставила на видном месте черную повязку, чтобы навести нас на мысль об одноглазом, а сама просто выбралась через окно из спальни и отправилась искать бедную кормилицу. Та не успела отойти далеко. Но я оказалась проворнее и нашла ее первой. Хотела подойти, заговорить… тут-то госпожа Сильвия и угостила меня чем-то тяжелым по голове. Возможно, собиралась добить, однако услышала неподалеку голос дона Ольмоса. Тогда она спешно увела кормилицу в лес. Сделать это было несложно – несчастная пьянчужка, наверное, страшно обрадовалась тому, что ее малышка обратила на нее внимание…

– Надо было тебя все-таки прикончить, – прошипела Сильвия.

– Появление дона Ольмоса спасло меня, а вот кормилица была обречена. Вы завели ее в чащу, наткнулись там на охотничью хижину, и дальше все пошло как по маслу. Два-три трогательных воспоминания о прошлом, старуха совсем раскисла от переизбытка чувств и спиртного. Уснула. Вы подожгли хижину и, убедившись, что дело сделано, ушли. Выждав немного, вернулись и попотчевали нас еще одной душераздирающей историей, которая должна была лишний раз укрепить всех во мнении, что вас преследуют свирепые бандолерос.

– Ума не приложу, как вы до всего этого додумались, – снизошла королева до комплимента в адрес Аниты. – Вот бы мне таких советников, а то все безмозглы, никто никогда ничего дельного не скажет.

Анита на миг отвлеклась от Сильвии, сделала перед Изабеллой церемонный реверанс. В ту же секунду лживая жертва призрачной шайки схватила зеленую бутыль и подняла ее обеими руками над головой.

– Пускай все раскрыто… Пироглицерина у меня ровно столько, сколько требуется, чтобы превратить дворец в развалины!

– Не делайте этого! – воскликнула королева. – Вы ведь тоже погибнете!

– И что? Я дала обещание, я его сдержу… А какой ценой, это уже неважно!

И Сильвия с надсадным выхрипом, какой издает дровосек, рубящий дерево, хрястнула бутыль о плиты пола.

* * *

Максимову с Кончитой повезло несказанно. Перед тем как лопнул перегретый котел паровой машины, они успели нырнуть в боковой проход, который вел к станции. Грянувший в главном тоннеле взрыв не причинил им особенного вреда, лишь горячая волна, прошедшая по всем подземным артериям, слегка опалила открытые участки рук и лиц. Да еще от грохота, долго метавшегося по замкнутому пространству, заложило уши, но о таком пустяке можно было бы и вовсе не упоминать.

Когда стихло, Максимов выглянул из-за поворота и увидел разбросанные повсюду остатки машины, а еще – гигантский костер из наваленных кучей досок и подпор. Но взволновало его не это.

– Не хочу тебя расстраивать, – сказал он Кончите, слыша себя так, словно рот был прикрыт плотной повязкой, – но, кажется, выход из подземелья завален.

– А Сильвия?

– Осталась по ту сторону завала. Наверное, уже пробирается во дворец.

– Выходит, свою задачу мы не выполнили? Анни расстроится…

– Почему не выполнили? Тянули время как могли. Нелли уже давно должна быть во дворце, а Ольмос, поди, ведет к нам в дом гвардию сеньора Лопеса. Мы сыграли свои роли на отлично, она всерьез поверила, что ей удалось нас обмануть и что во дворце ее никто не ждет.

– А нельзя было арестовать ее прямо в доме, без всяких хитростей?

– Я предлагал это Нелли, но у нее нашлось возражение. Арестовывать Сильвию, пока она еще ничего не сделала, строго говоря, не за что. Хороший адвокат смог бы ее оправдать.

– Но риск!..

– Что поделаешь? Без риска никак… Я вот, например, совсем не представлял, на что способна эта особа. А она взяла и посадила нас, как канареек в клетку. Счастье еще, что нас не накрыло обвалом!

– Но мы ведь выберемся? – проговорила Кончита с надеждой.

Максимов оставил вопрос без ответа, ибо пока еще неясна была обстановка. Тревожные признаки уже давали о себе знать – пламя перед тем, как угаснуть, поглотило значительное количество кислорода, оставшегося в закупоренном отрезке тоннеля. Поскольку свежий приток отсутствовал, Кончита и Алекс скоро почувствовали, что дышать стало тяжело.

– Сделай что-нибудь! – взмолилась Кончита.

Вооружившись палкой, на конце которой полоскался огонь, Максимов обследовал стены. Сделал это скорее для проформы, так как знал, что другого выхода отсюда нет. Прорыть ход наверх не представлялось возможным – слишком велика была толща, отделявшая тоннель от поверхности. Да и чем рыть? От машины остались искореженные железки, а все инструменты, включая лопаты, кирки и ломы, – там, в доме. Эх, если бы Вероника проявила догадливость и привела на помощь соседей, чтобы они начали разбирать завал с той стороны! Но неизвестно, жива ли она, не подвернулась ли под руку Сильвии… Нет, рассчитывать придется только на себя.

– У меня горло пересохло, – пожаловалась Кончита. – Пить хочу.

Максимова тоже томила жажда, но вокруг была только чуть тронутая влагой земля, из которой не выжмешь ни капли.

– Вода там, снаружи, – ответил он жестко. – Если хочешь до нее добраться, помогай!

Он приблизился к догоравшим деревяшкам и раскаленным кускам железа, перекрывавшим доступ к завалу. Оттащить этот хлам подальше оказалось делом нелегким. Максимов обжег себе ладони, а один раз ему на голову упала чудом державшаяся непонятно на чем доска. Она осыпала его жгучими искрами и огрела во всех смыслах этого слова. Но он не сдавался и добрался-таки до осыпавшейся земли. Кончита честно помогала – нашла согнутый обломок стальной стрелы, на которой когда-то крепился ковш, обмотала его, чтоб не жег, клоком ткани, оторванной от нижней юбки, и с помощью этого крюка оттаскивала все, что швырял назад Максимов, в боковой ход.

– И что теперь? Копаем?

Максимов критически осмотрел завал. Земля под воздействием высокой температуры спеклась, и он не льстил себя надеждой, что они успеют прокопать ее, прежде чем в тоннеле закончится пригодный для дыхания воздух. Но не сидеть же сложа руки! И потом, с той стороны рано или поздно тоже начнутся раскопки. Если рыть сразу с двух концов, спасение наступит быстрее.

Алекс подыскал себе железную полосу, которой сила взрыва придала форму, близкую к форме мотыги, и стал ею долбить сухую земляную корку. Кончита встала с ним плечом к плечу со своим орудием труда. За работой старались молчать, экономили силы и воздух, которого становилось все меньше. Чтобы не работать в темноте, Максимов подобрал два еще тлевших обломка дерева и воткнул их в стены тоннеля. Свет импровизированные лучины давали слабый и постепенно гасли – им тоже недоставало драгоценного кислорода.

Через полчаса Кончита совсем обессилела, дышала широко раскрытым ртом. Максимов велел ей отдохнуть, и она без возражений села под стеной, обняв руками острые колени. Сам он продолжал размахивать своей мотыгой, но удары делались слабее и беспорядочнее, он наносил их по инерции, в мозгу все мутилось и заволакивалось туманом. В конце концов, неуклюжее орудие вывалилось из рук, и он плюхнулся на землю рядом с Кончитой, вытянув ноги. Грудная клетка разрывалась, воздух был отравлен углекислотой, и Максимов решил, что уже не сумеет отдышаться – умрет от того, что легкие разорвутся, как разорвался сегодня наполненный паром котел.

Но все ж кое-как отдышался. О продолжении работы не могло быть и речи – тело отказывалось повиноваться, налилось тяжестью, а красный туман в голове все сгущался.

– Оставь… – тягуче прозвучал голос Кончиты. – Нам уже не спастись. Мы умрем в этой норе, никто к нам не придет…

Максимов и рад был бы возразить, однако воля его ослабла так же, как и тело. Он сделал вялую попытку встать, но только выскреб пятками две ямки в песчаном полу.

В бедро что-то давило, мешало сидеть. Он вслепую пошарил рукой (палки, воткнутые в стены, уже дотлели, тоннель наполнился густой чернотой). Фляга! Не с водой, правда, а с бурбоном, но, может, это сейчас и лучше. Жажду не утолит, зато на пустой желудок вконец одурманит, и умирать от удушья будет не так страшно.

– Хочешь? – Он протянул флягу Кончите.

Та не стала ломаться, сделала три изрядных глотка, привалилась затылком к стене. Максимов в один присест ополовинил флягу, остаток приберег.

Крепкий напиток с привкусом обожженного дуба подействовал почти сразу. В висках зашумело, а тяжесть в теле стала совершенно неподъемной – даже глаза не открывались. Хотя к чему им открываться, когда все равно ничего не разглядеть?

– Скажи, Алекс, – проговорила Кончита заплетающимся языком, – почему Хорхе меня предал? Почему он спутался с этой мымрой?

– Не знаю, – ответил Максимов, усиленно борясь с накатившей дремой. – Нелли говорит, что у них, по всей видимости, схожие политические убеждения. Он тоже ненавидел королеву Изабеллу, потому и взялся помочь…

– Нет, нет! – с неожиданной энергией вскричала Кончита. – Все это вздор, Хорхе никогда не интересовался политикой. Я знаю истинную причину. Ему стало скучно тянуть свою лямку, скучно жить со мной… Он по натуре был авантюрист, его всегда тянуло на приключения. Мечтал… как бы это сказать… подергать смерть за саван. А что я могла ему дать? Ничего, кроме покоя и уюта. И тут появилась эта…

Она всплакнула, потянулась за флягой. Максимов то ли из мужской солидарности, то ли просто по пьяной лавочке стал горячо заступаться за Хорхе, которого и в глаза никогда не видел:

– Ты несправедлива. Если бы он тебя не любил, то не стал бы защищать от разбойников… то есть, тьфу!.. от разбойницы. Хотя… – в затканную хмелем голову пришла новая мысль, – знал ли он, что Сильвия действует в одиночку? Возможно, она дурачила его с тем же успехом, что и нас. Внушала ему, что за ее спиной стоит целая орда недоносков, которым ничего не стоит убить тебя. Да, я уверен, что это был шантаж! Как мы и предполагали с самого начала… Хорхе был поставлен перед выбором: отдать тебя на растерзание шакалам или выполнять их условия. И он выбрал то, что подсказывало ему сердце…

Собственная теория не казалась Максимову безупречной, но он излагал ее со всей возможной убедительностью, дабы скрасить бедолаге Конни последние минуты жизни. Она и так настрадалась, пускай же уйдет с верой, что муж до последнего мгновения хранил к ней великую любовь.

Кончита молча слушала, булькала бурбоном, с жадностью допивая его из фляги, и пребывала вовсе не в умиротворенном расположении духа.

– Я убью эту мегеру! – закричала она в пьяном угаре. – Я отомщу ей за всех: и за Хорхе, и за себя…

Фляга полетела на пол, отскочила, завертелась у ног Максимова. Он поднял ее, выцедил жалкие капли, что оставались на донышке.

Гнев пополам с бурбоном оживили Кончиту, выдернули из прострации. Она вскочила, ее зашатало. Максимов попробовал утихомирить разбушевавшуюся подругу по несчастью, но она отпихнула его и взялась растопыренными пальцами, без каких-либо приспособлений, процарапывать ход наружу.

– Конни… – Он, к стыду своему, ощутил, что почти не владеет речью. – Ну что ты делаешь?.. – И вдруг сам себя прервал: – Тихо!

Хруп, хруп, хруп! – проникало сквозь земную твердь (или, правильнее сказать, мякоть?), словно исчадие ада, хрустя костями грешников, медленно выбиралось из недр. Кончита застыла, ее пыл иссяк, да и не мог он длиться долго – лошадиная доза спиртного и нехватка воздуха валили ее с ног. А вот Максимов, наоборот, как будто возродился, стоял, напряженно прислушиваясь. Он-то сразу смекнул, что никакое это не исчадие – просто кто-то раскапывает завал, стремясь добраться до пленников.

– Э-эй! – заорал, тратя последние силы. – Сюда!

Ухватил свою мотыгу и давай лупить ею наотмашь куда придется. Сам не соображал, что делает, мог и Кончиту ненароком зацепить, но мысли уже совсем перепутались, рассудок угас, как давешние головешки, остался только инстинкт самосохранения.

Замах, еще замах… Земля впереди зашуршала, осыпаясь, и в глаза ударил луч газового светильника. Максимов на секунду-другую лишился зрения, мотыга выпала из рук, больно стукнула по плюснам. Но кто бы придал значение ничтожной боли, когда в казавшейся непреодолимой преграде вскрылась брешь, и оттуда вместе со светом хлынул живительный воздух.

Кончита с протяжным «а-ах!» взмахнула руками, как умирающий лебедь крыльями, и растянулась на бугре свежевывороченного грунта. В прорытую дыру просунулся до плеч дон Ольмос с горящей лампой.

– Так и знал, что вы здесь! – молвил он удовлетворенно.

– Кто вам сказал? – прохрипел Максимов.

– Аналитический склад ума. – Дон Ольмос постучал себя согнутым пальцем по лбу. После короткой заминки прибавил нехотя: – Справедливости ради, надо признаться, что служанку вашу привели в чувство… ей изрядно досталось, но она жива и даже при памяти. Сказала, что вы побежали за Сильвией в подземелье и не вернулись. Никудышным бы я был сыщиком, если бы не понял, что именно произошло, особенно когда увидел засыпанный тоннель. На ваше счастье, со мной пятеро дюжих жандармов, мы живо вас откопали…

Луч фонаря упал на лежавшую без движения Кончиту, и дон Ольмос оборвал свои разглагольствования.

– Что с ней? Она мертва?!

Он кувырком вкатился через дыру, умудрившись при этом не выронить светильник. Склонился над Кончитой, отвел рассыпавшиеся по ее лицу волосы. Максимова, уже начавшего понемногу приходить в себя, поразила нежность, сквозившая в действиях детектива, которого он прежде считал законченным себялюбцем и надутым индюком.

– Сеньора! – взвыл тот в трагическом отчаянии. – Не покидайте меня, я этого не вынесу!

Погруженная в забытье Кончита причмокнула, и ее руки обвили шею Ольмоса.

– Да жива она, жива, – пробухтел, отвернувшись, Максимов. – Дайте ей огуречного рассолу, и будет как новенькая…

* * *

Ее величество Изабелла, закоченев, во все глаза смотрела, как вытекает из разбитой бутыли желтоватая жидкость. Смотрела и Сильвия, но с совершенно иным чувством – с изумлением и разочарованием. Губительный пироглицерин и не подумал взорваться!

– Первосортное оливковое масло, – нарушила тишину Анита, выглядевшая в сравнении с собеседницами спокойной и чуть насмешливой. – Конни обожает заправлять им салаты. Пришлось позаимствовать для благого дела.

– Вы и это знали? – округлила глаза королева.

– Я не имела права подвергать ваше величество даже малейшей опасности.

– Но как?.. – взвизгнула Сильвия в ярости. – Как?..

– Да, в общем, на тайну Мадридского двора это не тянет… прошу прощения, ваше величество… – Анита покашляла, обдумывая, не сказала ли бестактность. – Когда господин Тищев вывел из строя фотографическую камеру, мне подумалось: чего он опасался? Подумаешь, получили бы его портрет… Вот тут-то и возникла догадка: не спрятал ли он чего-нибудь возле дома, а потом испугался, что тайник мог попасть в кадр… На следующее утро я потихоньку обшарила палисадник и обнаружила хитро припрятанную бутыль, а с нею и серебряный самородок. Самородок я оставила, а жидкость из бутыли осторожно вылила в канаву и сожгла. Вам ведь известно, что пироглицерин взрывается только от удара, а будучи подожженным, сгорает, как обычный керосин?

– Вы все это время водили меня, как болонку на поводке! – простонала Сильвия, схватившись за голову. – Я воистину была дрессированной собачкой!

– Не расстраивайтесь! С вами было непросто… Помогла случайность. Когда вы ударили меня по голове, мне привиделось, будто я в Кельтской пещере и мне рассказывают, что на самом деле бандолерос было куда меньше. Вот после этого мысли мои направились в нужное русло. Вы играли очень ловко, и я долго не могла поверить, что сеньора Лусия и ее камарилья – лишь фантом. Помните, как мы вылавливали мешки с деталями из реки? Вы привели нас туда, зная точное место, ведь Хорхе вместе с вами устраивал это хранилище. Но вам надо было подчеркнуть, что вокруг – сплошные враги, а вы – их первейшая мишень. Вы, как заправская циркачка, бросили в кусты сначала одну петарду, потом вторую, чтобы создать впечатление, будто по нам ведется прицельный огонь. А бумажные оболочки этих петард я по наивности приняла за клочки пыжей… До сих пор не могу себе простить!

– Как же вы установили истину? – спросила королева, уже отошедшая от волнения, связанного с разбитой бутылью, и вновь принявшая свой независимо-надменный вид.

– Письмо из Мадрида. Коллеги дона Ольмоса прислали ответ на его запрос, а я не удержалась и заглянула в пакет. Все сразу стало ясно. По отправленному нами фотографическому снимку… тому, что был сделан автоматическим аппаратом, когда безумная старушка заглянула во двор дома моей сестры… определили, что она когда-то работала няней в зажиточных семьях, в том числе у русского по фамилии Тищев. Больше мне ничего и не было нужно. Я перемолвилась с доном Ольмосом, и мы решили устроить ловушку. Он нарочно сделал вид, будто не торопится прочитать письмо, и я положила пакет в гостиной на видное место, но перед этим подстроила так, что об этом узнал весь дом. Далее я проследила за нашей ловкачкой и увидела, как она стянула пакет с полки. Теперь у меня появились веские доказательства.

– Это не доказательства! – Сильвия вскинула голову. – Подумаешь, письмо!

– Вот-вот! Мне тоже показалось, что надо продлить игру, чтобы поймать вас, что называется, на месте преступления. Времени было мало, ее величество уже прибыли в Аранжуэц, поэтому пришлось на ходу сочинять этот скетч с обвинением Кончиты. В нем была масса нестыковок, весьма откровенных… но я надеялась, что все сойдет, ведь вы настолько уверились в своем превосходстве над нами, глупыми, что многого не замечали.

– Все равно не могу понять, как вам удалось меня провести!

– У нас с Конни богатый актерский опыт, – усмехнулась Анита. – Сколько раз в детстве обманывали доверчивую публику!

Разговор затягивался, и ее величество изволила проявить признаки нетерпения. Топнула обутой в замшевую туфельку ножкой и изрекла:

– Довольно! Мое любопытство удовлетворено, а подробностями пусть занимается полиция. Негодяйка получит по заслугам.

Сильвия смерила ее взглядом, полным презрения.

– Негодяйка – это вы. А я – лишь орудие возмездия, которое, как ни жаль, дало сбой.

– Почему я должна это выслушивать? – возмутилась королева. – Где моя стража? Пусть ее наконец схватят и отведут в тюрьму.

Она потянулась к шнурку, спускавшемуся с потолка по правую руку от трона, но Сильвия с силой толкнула ее в бок и опрометью бросилась в раскрытые двери.

Королева-пышка поскользнулась в луже масла и мячиком покатилась к трону. Анита метнулась к ней, чтобы помочь подняться, но та свирепо заревела:

– Ловите ее, черт бы вас подрал! Не дайте ей уйти!

Анита, мгновение помешкав и убедившись, что с королевой ничего страшного не произошло, дернула за шнурок, вызвала охрану и пустилась вдогонку за Сильвией.

Здесь надобно сделать небольшую ремарку. Сомнения в наличии серебряных залежей под Аранжуэцем одолевали Аниту почти с самого начала раскопок. Ключом к разгадке послужила взятая у библиотекаря книга. Там, на одной из страниц, был приведен план королевского дворца, нарисованный архитектором Хуаном де Эррерой. Дворец, по первоначальному проекту, представлял собой хорошо укрепленный замок, и Эррера учел такой нюанс, как потайной ход, по которому монарх и его семейство в случае необходимости могли беспрепятственно покинуть свою резиденцию. Ход начинался в одном из подсобных помещений и должен был, пройдя под землей, выйти на поверхность на берегу Тахо, где, надо полагать, предусматривалось круглосуточное дежурство верного человека с лодкой.

Однако строительство по чертежам Эрреры не было доведено до конца, и прокладку подземного хода забросили на середине дистанции. Когда к власти в Испании пришел Филипп Пятый, он поручил другому архитектору – Сантьяго Бонавиа – в корне перестроить замок и превратить его в роскошный дворец в стиле барокко. Достраивать ход сочли ненужным, а поскольку он никуда не вел, то и возиться с его засыпкой поленились. Все, что сделали, – изъяли единственную книгу, в которой он упоминался. И решили, что теперь можно не беспокоиться.

Каким образом экземпляр книги попал к Сильвии? На этот вопрос Анита ответить не могла, да и не пыталась. Важно, что недостающее звено в логической цепи встало на свое место. Как любил выражаться Алекс, и ежу было понятно, что королева приедет в Аранжуэц с многочисленной стражей. Дворец строго охраняется, двери заперты, окна под присмотром. Как проникнуть в укрепленную фортецию? Проще всего – через подземный ход, о котором все забыли. В итоге возник великолепный план: надо прокопать еще один тоннель, чтобы там, под землей, недалеко от берега Тахо, сомкнуть его с заброшенным проходом, который и приведет прямо во дворец, незаметно для охранников. И ведь этот план Сильвии удалось осуществить!

Анита, покинув королеву и пробегая через залы и комнаты, не слишком усердствовала. Во-первых, мешали комья ваты, подложенные под платье (надо же было как-то соблюсти комплекцию ее величества), а во-вторых, почему, собственно, она должна гоняться за преступницей? Для этого есть специально обученные люди. Вон они выскакивают, как тараканы, из всех закутков и теснятся в дверных проемах, встревоженные звонком, но не знают, что делать и кого ловить. При виде сеньоры, чья фигура и одеяние мало чем отличались от королевских, они замерли с недоуменными лицами и в почтительных позах.

– Она там! Держите ее! – подсказала им Анита и махнула рукой в сторону распахнутой двери, ведущей в кладовую. – Это лазутчица, она хотела убить ее величество!

Стражники, толкаясь, загремели длинными ружьями, кинулись выполнять приказ, словно он был отдан самой Изабеллой.

В то же время Сильвия стремглав мчалась по совершенно темному подземному ходу. Он был облицован каменными плитами, от времени и сырости они начали крошиться, и после каждого шага в воздух поднималась пыль. Она лезла в нос и рот, порошила глаза. Сильвия опустила веки – все равно из-за непроглядного мрака в зрении не было надобности. В спешке два или три раза больно ударилась о стены на поворотах. Но это не остановило ее, вперед гнала надежда на то, что, может быть, еще удастся вырваться. Главное, выскочить на поверхность, покинуть дом Кончиты и затеряться в какой-нибудь из деревушек, которых так много вокруг города. А там – дать знать отчиму, он поможет нелегально переправиться в Португалию или Францию, и она спасена!

Дыхание от быстрого бега сбилось, она почувствовала, что не может больше выдерживать взятый темп, перешла на шаг. Чутко прислушиваться мешали стучавшие в висках молоточки. Она открыла глаза, обернулась. Нет, сзади, кажется, никого, не видно света, не слышно топота, погоня отстала. Сильвия прикинула: где-то рядом уже должно быть боковое ответвление – то самое, что ведет к свободе. Приложила ладонь к стене, стала напряженно шарить. Вот и оно! Сама пару часов назад прокопала лопатой этот лаз, соединила два прохода.

Она протиснулась в узкую дыру и буквально ввалилась в шахту, прорытую паровой землечерпалкой. Теперь снова бежать! Времени нет, могут настигнуть…

Но что это? Впереди блеснул огонек. Да не один, а целых три… пять… семь… Навстречу по тому же тоннелю двигалась группа людей. Сильвия остановилась, внутри у нее все оборвалось. Она различила во главе процессии дона Ольмоса с высоко поднятой газовой горелкой. За ним шли вооруженные жандармы в мундирах.

Стон отчаяния вырвался у Сильвии. Она повернулась, чтобы бежать назад, но увидела, что жерло, соединяющее два прохода, тоже освещено. В него с факелами в руках лезли королевские гвардейцы. Путей к спасению больше не было.

– Давайте без глупостей! – крикнул дон Ольмос. – Деваться вам некуда.

Сильвия прижалась спиной к крепежному столбу и снова закрыла глаза. Нащупала в кармашке платья маленький складной ножичек, раскрыла его и резанула себя по левому запястью.

* * *

С окончания описанных выше событий прошло двое суток. В «доме на куличках» водворилось умиротворение – впервые с того памятного дня, когда Анита и Алекс прибыли сюда из Барселоны. Кончита, отойдя от хмельного дурмана, возблагодарила небо за то, что все завершилось так удачно. Она пожертвовала монастырю сакраменток пятьдесят эскудо, но уходить в монахини раздумала. Взгляды, которыми она обменивалась с доном Ольмосом, давали понять, что мирская суета еще не окончательно опротивела ей.

Веронике оказали первую помощь. Пожилой врач сказал, что она родилась под счастливой звездой – удар пришелся вскользь, кости черепа не пострадали, лезвие лопаты лишь сорвало лоскут кожи с темени. Было наложено несколько швов, Веронику хотели оставить в лазарете, но она выпросилась домой и лежала теперь в своей кровати с забинтованной головой, принимая почести, как подобает героине. То был уникальный случай: не она прислуживала господам, а они ей, поднося еду и питье. Она смущалась, краснела, хотя в глубине души, конечно, блаженствовала.

Что до Сильвии, то и ей не дали умереть. Взрезанные вены быстро перетянули жгутом, кровотечение остановилось, после чего задержанную препроводили в жандармский участок. Там она провела всего одну ночь, и наутро ее, как опасную законоотступницу, перевезли в Мадрид, в тюрьму Линарес. Дон Ольмос по своим каналам узнал, что ее величество Изабелла, довольная приемом, который оказали ей власти Аранжуэца, еще до окончания следствия и суда решила явить милость и избавить злодейку от казни. В аппарате судебного ведомства уже готовили указ, согласно которому Сильвия должна была закончить свои дни на каторге в Южной Америке.

– Сомнительная милость, – высказала Анита свое мнение Максимову, когда они вдвоем гуляли по берегу Тахо и обсуждали недавние приключения. – Она умрет там через год от лихорадки или малярии.

– Согласись, она это заслужила. Убила Хорхе, свою бывшую няньку, покушалась на правящую особу… В России ее в лучшем случае сгноили бы в Сибири.

– Все так. Но мне жаль, что ум и воля, заложенные в ней, не получили достойного направления. Когда я перебираю в памяти ее поступки, то прямо-таки восхищаюсь! Невероятно, что все это делала одна-единственная женщина, такая хрупкая на вид. Вспомни, как она перевоплощалась в совершенно разных персонажей… как стреляла в ночи по нашим окнам и заставила нас поверить, что дом осаждает целое полчище! Как ловко она ввела нас в заблуждение, когда у тебя на глазах брала в библиотеке «Историю Тартесса»… Все было настолько тонко рассчитано, что просто диву даешься!

– Но тебя она не обманула…

– Мелкие промашки. Ты сказал мне, что когда нашел ее в старом доме, то в печи, кроме бумаг, горело какое-то тряпье. Я и сама это определила по запаху, хотя пришла туда много позже. В топке уже ничего не осталось, кроме золы. Я подумала: зачем разбойникам при отступлении сжигать тряпки? А это была одежда сеньоры Лусии, в которой Сильвия приходила к нам будто бы покупать дом Кончиты. Ей требовалось избавиться от маскарада, а куда все это денешь, чтобы жандармы после не наткнулись? Только в огонь…

– А я как-то не придал значения. Посчитал, что важнее всего – бумаги, которые сгорели там же.

– Сильвия нарочно подстроила так, чтобы клочок с картой уцелел. Это было еще одним доказательством того, что бандиты ищут серебро… Нет, все-таки она умница!

– Она убила Хорхе, – напомнил Максимов со всей суровостью. – Конни вряд ли разделяет настроения ее величества. Она бы с радостью приговорила эту бестию к смерти и сама бы привела приговор в исполнение.

– За Хорхе числится изрядная доля вины. Эта, как ты говоришь, бестия сумела подчинить его себе, и он долго плясал под ее дудку. Так долго, что успел сконструировать нужную ей машину и разработать план подземных коммуникаций. Потом-то, после разговора со мной, он прозрел, восстал против нее и, как следствие, нарвался на пулю. Пожалуй, во всей сложной игре, которую затеяла Сильвия, это было единственное действие, продиктованное не рассудком, а эмоциями.

– Наверное, она решила, что и без него справится?

– Наверное. Она была настолько убеждена в собственной безошибочности, что с помощью трупа Хорхе устроила для нас смертельную западню. Позже пыталась отравить нас ядовитыми яблоками… Но вскоре сообразила, что выгоднее иметь нас в качестве живых союзников, нежели мертвых врагов.

– Раз она смогла подвести провода к телу Хорхе, значит, разбиралась в технике?

– Но не до такой степени, чтобы в одиночку собрать паровую машину. Тут ко всему прочему нужна была еще и физическая сила…

Увлекшись беседой, они перешли по мосту на другой берег реки, и там их догнала знакомая карета с двуглавыми российскими орлами. Откуда только она вынырнула! Анита и глазом не успела моргнуть, как две храпящие лошади преградили им путь, а с подножек соскочили юнкера с вынутыми из ножен саблями.

– В чем дело, господа? – холодно спросил Максимов. – Вы имеете к нам претензии?

– Извольте пожаловать в экипаж, – ответил один из здоровяков, по-вологодски окая.

– Зачем это?

– Их высокородие кличут. Не извольте перечить, извольте повиноваться.

Максимов, оскорбленный тоном и содержанием приказа, потянулся к карману с револьвером, но в грудь ему уперлись сразу два клинка. Третий великан, сидевший на козлах, полуобернулся и вытащил из-за пояса пистолет.

– Лучше подчиниться, Алекс, – сказала Анита. – Эти господа за просто так нас не отпустят.

– Эт точно! – оскалился вологодский увалень. – Полезайте!

Дверцу кареты толкнули изнутри, она приотворилась, и Алекс, косясь на обнаженные сабли, ступил на подножку.

– Быстрее, господа, быстрее! – прозвучал из темного нутра голос статского советника Тищева. – Уж больно живописную картину мы с вами являем…

Анита и Максимов, очутившись в карете, присели на обтянутый сукном диванчик. Василий Антонович сидел напротив них в углу, привалившись к дверце, и напоминал нахохленную сову.

– Степан, трогай помалу, – скомандовал он кучеру, и карета покатилась по дороге вдоль берега.

Максимов посмотрел в наполовину зашторенное оконце.

– Куда мы едем?

– Никуда. Покатаемся… поговорим… Нам есть что обсудить.

– Если вы полагаете, что мы способны повлиять на судьбу вашей падчерицы… – начала Анита, но господин Тищев невежливо ее перебил:

– Знаю, знаю… Ни на что вы не способны повлиять. Все, что от вас зависело, вы уже сделали. И сделали, надо признать, превосходно. Кто бы еще мог похвастать, что переиграл Силюшку?

Как необычно прозвучало это «Силюшка» на фоне проплывавших мимо испанских пейзажей! В полутьме кареты Анита вгляделась в затуманенный лик Василия Антоновича, и в сердце кольнуло что-то сродни жалости.

– Я бездетен, господа, – прокряхтел он и задымил пахитоской. – Двух жен пережил, троих детей похоронил…

– Как же так?..

– Горькая доля! Видать, на роду написано. Никто из моих ребятишек дольше года не прожил, все во младенчестве перемерли… А Силюшка мне вместо дочки. Растил ее как родную.

– Как она у вас оказалась?

– Длинная история… Был я дружен с одним испанцем, он меня однажды из пучины морской вытащил, когда я тонуть вздумал. Плыли мы тогда из Генуи в Валенсию, а буря скорлупку нашу в щепки разнесла… Словом, я ему жизнью обязан. Он карлист до мозга костей. Все мечтал Изабеллу с трона спихнуть. Ну и доигрался – в мятежные годы голову сложил.

– А Сильвия?

– Она – потомица его единственная. Он ее с какой-то француженкой прижил, та потом в Тулузе пьяному матросу под нож подвернулась. Осталась девчонка малолетняя без матери, да и отец, можно сказать, каждый день со смертью в салки играл. Знал, что не зажиться ему на свете… Вот и попросил меня за ней приглядеть. Заезжал изредка проведывать, гостинцы привозил. Погиб, когда ей и двенадцати не исполнилось, так что помнит она его плохо. Я ей за обоих родителей был, она ко мне привязалась, и я к ней тоже…

Статский советник замолчал, стал пускать дым колечками.

– Вы с ней жили в Португалии? – спросил Максимов негромко.

– Поначалу – да. Рабочее место у меня было в Лиссабоне, при дипломатической миссии. А потом, когда меня в Мадрид направили, я и ее с собой взял. Она уже взрослой стала, но никуда от меня не отлучалась. Куда я, туда и она.

– Я давно подозревала, что Сильвия понимает русскую речь, – вставила Анита. – Уж очень внимательно она прислушивалась, когда мы с Алексом говорили по-русски. А когда в Аранжуэце появились вы и проявили интерес к нашему дому, факты сопоставились сами по себе.

– Да, нашла коса на камень! – вздохнул Василий Антонович. – Я ее предупреждал, чтобы она с вами поаккуратнее… Чуяло сердце, что неприятностей от вас не оберешься. А тут еще эту кормилицу нелегкая принесла, и меня, как назло, рядом не случилось, пришлось Силюшке на ходу импровизировать.

– Ну, по части находчивости она любому сто очков вперед даст! Да и по части ловкости тоже.

– Ловкости ее циркачи обучили. Она после смерти папаши с горя из дома сбежала. Сами знаете, в этом возрасте все юнцы строптивы, хоть мужского, хоть женского полу. Пристала к какому-то шапито, полгода по городам и весям странствовала, трюками разными овладела, в том числе с гримом да с переодеваниями… Насилу я ее отыскал и домой вернул. С той поры она остепенилась, в разум вошла, книжки стала читать. Я однажды на обложки глянул, а там все мудреное что-то: Кампанелла, Аристотель, Сен-Симон… Спрашиваю: и охота тебе эту заумь штудировать? А она отвечает: я – испанка и хочу, чтоб в моем государстве порядок образовался. Вот и вычитываю, как его лучше обустроить.

– Не припомню, чтобы где-то у Аристотеля или Сен-Симона говорилось о том, что для наведения порядка надо взорвать пироглицерином действующую королеву, – съехидничал Максимов, все более смелея.

Василий Антонович посмотрел на него с осуждением.

– Напрасно ерничаете, молодой человек. В моей Силюшке такой пламень горел, что она и себя бы не пощадила, лишь бы цели достигнуть. Что до королевы Изабеллы, то другой такой развратницы, прости Господи, свет еще не видывал! Да что я вам буду пересказывать, вы и сами наслышаны…

– А что бы изменилось, если бы вы ее укокошили?

– Что изменилось? Да всё! Трон бы к первенцу ее перешел, Фернандо. Тому от роду и года нет, не успел еще материно распутство перенять. Пока бы он подрастал, страной бы его отец правил, на правах регента. Его светлость герцог Кадисский – достойнейший муж, он бы весь теперешний бардак мигом прекратил, настали бы в Испании тишь да благодать…

– Как же, помню! – кивнула Анита. – Вы эти суждения нам недавно за ужином излагали, только в иной форме, менее откровенно. Прощупывали, да? Хотели понять, нельзя ли нас из невольных помощников сделать сознательными?

– Если б это удалось, все куда проще было бы, – не стал увиливать господин статский советник. – И затея бы выгорела, и Силюшка на свободе осталась, и вам бы за подмогу перепало.

– Извините, но политическими убеждениями не торгуем! – гордо вскинулся Максимов.

Василий Антонович грустно хохотнул и, приоткрыв дверцу, выбросил окурок на дорогу. Карета продолжала медленно тащиться вдоль берега.

– Где уж мне уж! Да и что теперь сослагательными наклонениями жонглировать? Что сделано, того не воротишь…

Установилась тишина, лишь поскрипывали рессоры под днищем. Внезапно Анита издала смешок, но не грустный, а сардонический.

– Интересный вы человек, monsieur Тищев! Свалили все на падчерицу. Она и книжек начиталась, и, за родную страну радея, пошла королеву убивать. А мне думается, все не совсем так. Вы ведь сами ее к этому подтолкнули!

– С чего вдруг? – Статский советник еще больше нахохлился.

– Вы нам сейчас рассказали полуправду. Кое о чем умолчали и кое в чем слукавили.

Анита раскрыла свой ридикюль, лежавший у нее на коленях, и вынула оттуда маленькую гравюру в кипарисовой рамке – портрет толстощекого господина в камзоле с драгоценной перевязью на груди.

– Имею честь рекомендовать: король испанский Фердинанд Седьмой, отец ее величества Изабеллы. Скончался семнадцать лет тому назад. Взгляни, Алекс. Не находишь ли ты в его чертах сходства с… кем-нибудь из наших общих знакомых?

Максимов взял гравюру, приблизил к окошку, из которого сочился свет.

– Погоди-ка… Эти глаза, форма губ… Есть в нем что-то от Сильвии!

– Вот и мне так показалось. Специально купила этот портрет в лавчонке на Бычьей площади. И, кажется, угадала… Не правда ли, monsieur Тищев?

Как изменился господин статский советник после этих слов! Распрямился, метнул молнии из-под густых бровей и вместо размякшей опечаленной совы стал походить на готового к нападению коршуна.

– Не ведаю, на что вы намекаете, сударыня! – отчеканил он. – Потрудитесь объясниться.

– С превеликим удовольствием. – Анита спрятала портрет короля Фердинанда в ридикюль и достала взамен листок хрусткой бумаги, покрытый витиеватыми литерами, выведенными почерком казенного писаря. – Коллеги дона Ольмоса добыли не так много информации о прошлом сеньориты Сильвии. Ее биографию будто нарочно кто-то подчищал… Однако все нити вели к его величеству Фердинанду. Вот, можете ознакомиться с результатами сыска. – Она показала бумагу господину Тищеву. – Его величество, как известно, был большой баловник, а законных детей имел только от четвертой жены – Марии Кристины. Но, возможно, были и незаконные? Поскольку Мария после его скоропостижного ухода из жизни осталась регентшей на престоле, побочных отпрысков пришлось прятать, чтобы с ними, не ровен час, не приключилось чего-нибудь нехорошего. Вот и Сильвию отправили в соседнюю Португалию и поручили попечительство над ней малозаметному, да еще и иностранному, чиновнику. То есть вам. Так?

– Фантазии!

– Полиции известно о ваших контактах с бывшим премьер-министром Нарваэсом, который в январе этого года попал в немилость и был отправлен королевой в отставку. Не заключили ли вы с ним соглашение? Вы устраняете Изабеллу, а он, пользуясь своим авторитетом, помогает посадить на трон Сильвию, дочь короля Фердинанда. Ведь сын Изабеллы, о котором вы только что упомянули, по мнению медиков, обречен, он не сегодня завтра отойдет в лучший мир. А муж королевы герцог Кадисский не имеет законных прав на престол и не цепляется за власть, она ему не нужна…

Василий Антонович уничижительно зафырчал:

– Вы нагородили черт-те что! Какая мне разница, кто придет к власти в Испании? Я – гражданин России!

– Так-то оно так, но, по слухам, в родных пенатах за вами водится столько грешков, что вы не спешите туда возвращаться. Вам бы и на Пиренеях не нашлось прибежища, если бы не тесная дружба с русским посланником в Лиссабоне господином Ломоносовым. Он вас, можно сказать, обогрел, пристроил на должность… Да? Но это до поры. Придет указание из Петербурга, и он вас выставит. А займи Сильвия королевский трон и вернись Нарваэс в правительство, вам была бы обеспечена такая сладкая жизнь, что лучше не придумаешь!

Василий Антонович посопел, достал прыгающими пальцами из портсигара новую пахитоску, хотел зажечь, но, выведенный из душевного равновесия, сломал ее и, коротко чертыхнувшись, бросил под ноги.

– Я не собираюсь комментировать ваши домыслы, сударыня. Хочу только заметить, что сейчас вы перешли за грань дозволенного. И это вам дорого обойдется!

– Как же вы намереваетесь отомстить нам за погубленную мечту? Учтите, что если ваши дуботрясы покрошат нас саблями в капусту и бросят на дно Тахо, то вам это даром не пройдет. Дон Ольмос знаком с моими выводами и знает о вашей роли во всей этой истории. Кроме того, на нашей стороне королева Изабелла, которую мы спасли от верной гибели…

– А вот тут вы просчитались! – скривился господин Тищев. – Очень надо королеве за вас заступаться! В ее интересах поскорее предать эту историю забвению. Никто и знать не должен, что готовилось покушение и тем более что существует еще одна претендентка на престол. Не удивлюсь, если ее величество сама вскоре захочет от вас избавиться… потихоньку, без лишнего шума… Я ей подсоблю.

– Каким образом?

В руках у Василия Антоновича появился извлеченный из-за пазухи конверт.

– Я тоже для вас кое-что припас. Прочтите! – Он вынул из конверта письмо и протянул Аните.

– Почерк мой… – Она развернула письмо, и смуглость разом сошла с ее лица, оно стало бледным. – «Смею высказать мнение, что немедленное заключение союза с ведущими европейскими державами против России позволит Испании вернуть ведущие позиции на международной арене…»

– А ну дай! – Максимов выхватил у нее листок. – «В данный момент мощь России изрядно ослаблена, что создает предпосылки для удара по ней… Я, будучи по крови испанкой, всегда была предана своей стране и готова служить ей впредь верой и правдой. Мой супруг искренне ненавидит режим кровавого царя Николы и готов всеми силами с ним бороться. Как военный инженер, он обладает сведениями, из коих можно извлечь немалую пользу при составлении плана военной кампании…» Что за дичь! Ты же этого не писала?

– Конечно, нет!

Максимов разорвал письмо и скомкал обрывки.

– Рвите, рвите! – хихикнул Василий Антонович. – Не составит труда состряпать новое. Камердинер мой, Антипка, – мастер непревзойденный, он в молодости червонцы подделывал, да так, что не отличишь! Я его из кутузки вытащил, так он теперь за мной ходит как привязанный. Что ни велю – все сделает.

– И сами-то вы прохиндей, и слуги у вас под стать… Но где вы взяли образец почерка?

– Силюшка постаралась. Покуда с вами под одной кровлей жила, порылась на досуге в вещичках да и нашла кое-что… – Василий Антонович подмигнул Аните и выволок из-за пазухи пачку писем, перевязанных розовой ленточкой. – Узнаете?

– Конни, Конни! – проговорила Анита удрученно. – Вот уж не думала, что твоя сентиментальность меня погубит…

– В эту липу никто не поверит! – загорячился Максимов. – Моя репутация…

– От вашей репутации, Алексей Петрович, рожки да ножки остались. Я уже отослал донесение по дипломатической линии, оно спешным порядком переправлено в тайную полицию, им занимается лично генерал-майор Липранди, чиновник особых поручений. Так что песенка ваша спета. Мне ведомо, что имения ваши в Псковской губернии будут в ближайшие дни конфискованы, а все ваши банковские счета подвергнуты аресту. Зная усердие его превосходительства, могу с уверенностью сказать, что он отрядит в Испанию специальных агентов для вашей доставки на родину и предания суду. Отныне, господа, вы нищие изгои! Вам нигде не будет покоя…

Побагровевший Максимов схватился за револьвер.

– Я вас застрелю, сударь!

– Не советую, – не моргнув глазом ответил Василий Антонович. – Вы только усугубите свою вину… и без того тяжкую. Степан! – окликнул он кучера. – Придержи лошадок. Господа нас покидают…

Эпилог

Поверить в то, что все угрозы и предостережения, прозвучавшие из уст статского советника, – правда, было невозможно.

– Как так? – бормотал обескураженный Максимов. – У нас отобрали поместья, лишили денег, чести… оклеветали… Я этого так не оставлю!

Он за один присест настрочил прошение, где подробно изложил обстоятельства, при которых вместе с супругой был оговорен В. А. Тищевым, и настоятельно потребовал снять ложные обвинения. Собирался отправить это послание сразу в три ближайшие российские миссии – в Лиссабон, Париж и Рим. Но Анита, прочитав вышедшие из-под его пера эмоциональные строки, велела все сжечь.

– Имя королевы Изабеллы не должно быть упомянуто ни единым словом! Если любое из твоих писем перехватят, разразится грандиозный скандал и мы окажемся в его центре.

– Почему?

– Сильвия – это испанская Железная Маска. Подозреваю, что Изабелла знает об этом, потому и даровала ей жизнь. Все-таки единокровная сестра… Но если все выплывет наружу, у оппозиции появится еще один козырь, и какой! Страну разорвут на части, но раньше прикончат нас. Тищев прав: мы слишком много знаем, и в интересах Изабеллы, чтобы мы замолчали навсегда. Так что в Испании нам оставаться никак невозможно.

– В Испании оставаться невозможно, в Россию путь тоже заказан… Куда же нам деваться?

Анита переговорила с Кончитой, обрисовала ей ситуацию без прикрас и высказала соображение, что сестре тоже надобно покинуть насиженное место. Как знать, вдруг и она по причине своих родственных связей попадет под каток репрессий с какой-либо стороны?

Кончита, пунцовая и смущенная, ответствовала, что дон Ольмос сделал ей предложение и она уезжает с ним в Париж. «Дом на куличках» будет продан, теперь уже на полном серьезе.

Известие о скоропалительном замужестве сестры слегка огорошило Аниту, но она рассудила, что для Конни так будет лучше: сменит обстановку, избавится от постылого одиночества и тягостных дум о Хорхе, ну и окажется под защитой человека, пусть немного эгоистичного, но все же ответственного и заслуживающего доверия.

Конни, в свою очередь, предложила ехать вместе во Францию. Анита показала ей пустой кошелек.

– На что мы там будем жить? Деньги, которые мы взяли с собой в путешествие, кончились, наши счета в банках заблокированы. Нам и доехать до Парижа будет не на что, не говоря уже о том, чтобы снять там жилье…

Кончита стала с жаром уверять, что не бросит ее в беде. Сбережения Хорхе еще не иссякли, плюс что-то удастся выручить с продажи дома. Половину общей суммы Кончита намеревалась отдать Аните. На первое время этого должно было хватить.

Благородный порыв сестры Анита отвергла. Сказала, что в Париже агентам генерал-майора Липранди не составит труда похитить и увезти изменников, объявленных вне закона. Да и королева Изабелла, если захочет, легко подошлет наемных убийц.

– Куда же вы поедете? – растерялась Кончита.

– Если б я знала! Самое лучшее – как можно дальше от Европы. Но с нашими финансами мы даже до Африки не доберемся. На пароход нас не возьмут, да это и опасно, там тоже могут быть чистильщики. Разве что нанять рыбацкую лодку? Но куда она нас довезет?

Они сидели в гостиной, погруженные в безрадостные размышления. Максимов помогал все еще не оправившейся после травмы Веронике паковать багаж. Дон Ольмос отсутствовал – он с утра отбыл в Мадрид с отчетом о проделанной работе. Его миссия успешно завершилась, и в Париж он возвращался триумфатором. Воодушевленный своей победой, он обещал Аните похлопотать при дворе за нее и за Алекса, но она понимала, что к его мнению никто не прислушается. Что значит слово иностранца, который вскорости отбудет к себе домой и, возможно, больше никогда здесь не появится?

Дзенькнул дверной звонок, Анита вскочила из-за стола, опрокинув чашку. Вероника побелела как полотно, а Максимов вооружился «Дрейзе» и «Мортимером».

– Если пришли нас арестовывать, я превращу их в сито! – посулил он вполголоса.

– Убери оружие, Алекс, – попросила Анита. – Если это за нами, то они все равно нас арестуют. Я не хочу, чтобы пострадала Конни.

С видом Жанны д´Арк, идущей на эшафот, она прошла в прихожую и отворила дверь. Перед ней стоял моложавый усач с офицерской выправкой, но в гражданском костюме – свободном клетчатом пиджаке и брюках в обтяжку. В правой руке он держал кожаный саквояж.

– Разрешите войти? – Это было произнесено без вопросительной интонации, и Аните ничего не оставалось, как впустить его.

Войдя, посетитель распорядился:

– Заприте дверь. Никто не должен знать, что я приходил к вам.

– Как вас зовут? – Анита торопливо защелкнула замок.

Гость не походил ни на агента тайной полиции, ни на ассасина, поэтому у нее немного отлегло от сердца. Во всяком случае, не убьет и не отправит в острог.

– Мое имя – Франсиско Серрано-и-Домингес. Не вижу смысла скрывать его, меня в этой стране хорошо знают.

– Генерал Серрано? – Анита подняла брови. – Да, я слышала о вас…

– К вашим услугам, сударыня. – Он четко, по-военному, поклонился ей и вышедшему из гостиной Максимову. – У нас мало времени, поэтому буду говорить коротко. Вы должны сей же час уехать отсюда.

– Мы занимаемся подготовкой к отъезду, – ответил Максимов. – Планировали выехать завтра утром… но пока не знаем, куда именно.

– Ждать до завтра нельзя, вам грозит опасность. – Генерал замялся. – Исабель… то есть я хотел сказать, ее величество произнесла сегодня вскользь несколько слов… в общем, вы понимаете. Кроме того, пришла нота из Петербурга, вас просят задержать и передать официальным лицам, которые прибудут со дня на день.

– Это для нас не новость, генерал, – сказала Анита, понурившись. – Облава ведется со всех сторон, и я не вижу возможности уйти от нее.

– Я помогу вам, – Франсиско Серрано протянул Максимову саквояж. – Возьмите. Это на дорогу.

Максимов раскрыл саквояж – тот оказался набит золотыми реалами.

– Но как мы уедем?..

– Через полчаса за холмом вас будет ждать моя одноколка. Лишние вещи бросайте, берите с собой только самое нужное. Кучера зовут Луис, он домчит вас до Малаги. У него есть документ, подписанный мной, поэтому ни один пост вас не остановит. В порту вас будет ждать моя личная яхта с пятью матросами и шкипером. Все они – проверенные люди, свое дело знают и лишнего не сболтнут. Вы сядете на яхту, и вас доставят на Мадейру. Там вы можете перевести дух, но задерживаться дольше двух недель не советую. Лучше уехать за океан… Но тут уже я вам посодействовать не смогу.

– Вы и так делаете для нас очень много! – воскликнула Анита в волнении. – Зачем? Вы нам ничем не обязаны…

Генерал опять испытал некоторое замешательство, что не вязалось с его командным голосом и решительным настроем.

– Если бы не вы, с Исабель… с ее величеством могло бы случиться непоправимое. Вы спасли ей жизнь, и я считаю себя обязанным отплатить вам тем же.

– Одобрит ли ее величество ваш благородный поступок?

– Она о нем не узнает. Вы ей не скажете, я тоже, а мои люди немее всех немых.

– Благодарю вас, сударь! – Максимов порывисто пожал генералу руку. – Если у меня будет возможность вернуть вам долг…

– О долгах забудьте. Мы в расчете. – Речь сеньора Франсиско вновь стала четкой и отрывистой как взмахи клинка. – Не теряйте времени. И – удачи!

Он развернулся через левое плечо, отпер замок и вышел из дома.

– Ты ему веришь? – Максимов приподнял тяжеленный саквояж. – Уж очень все… сказочно.

– Придется верить. Для нас это единственный шанс! – Анита сама перешла на рубленый слог. – Собираемся, Алекс!

Дальше все завертелось, как цветные бумажки в лотерейном барабане на ярмарке. Вероника кое-как покидала недособранное в чемоданы, Анита и Максимов обнялись и расцеловались с прослезившейся Кончитой и почти бегом покинули «дом на куличках».

Кончита провожала их до самой одноколки, которая, как и обещал генерал, стояла за холмом. Сестры еще раз обнялись. Анита честно предупредила Конни, чтобы та не ждала писем в скором времени. Сейчас важно затеряться, сбить с толку преследователей. А после… Что будет после, не знает никто.

– Ну хоть когда-нибудь… когда сможешь… пришли весточку. Я хочу знать, что с тобой все в порядке, – и Кончита, прижимая к мокрым глазам платочек, сунула Аните листок с парижским адресом дона Ольмоса.

Так и расстались.

Одноколка, управляемая молчаливым Луисом, доставила трех русских в Малагу. Была уже вторая половина апреля, солнце на южном побережье Пиренейского полуострова светило и грело совсем по-летнему.

Яхта с предсказуемым именем «Изабелла» взяла пассажиров на борт и без проволочек отчалила от испанского берега. Свежий ветер играл снастями, туго натягивал паруса.

Анита стояла на палубе и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрела на удалявшуюся землю. Землю своего отечества, так неласково обошедшегося с блудной дочерью. В горле щекотало, приходилось то и дело проглатывать едкий сгусток.

Что-то подсказывало ей, что она видит родные места последний раз в жизни.

1

Bigote – ус (исп.).

2

Приятного аппетита (исп.).

3

Ломайте дверь, парни! (исп.)

4

Дура (исп.).