Андрей Шопперт, Александр Чечин

Мяч круглый, поле скользкое

Глава 1

Событие первое

Блондинка приезжает в автосервис на «икс-шестой».

— Вам, дамочка, наверное, трубу надо протереть, гламурный воздух в колёсики закачать?

— Нет, у меня другое… проверьте герметичность гидравлического привода и ось сателлитов дифференциала.

Все ведь знают, как начинается один из шедевров граждан Ильфа и Петрова. Шедевров — два. Есть ещё не шедевры… но не будем о них. Один из двух, «Золотой телёнок», начинается так…

Может, кто не читал? Очень зря! Давайте-ка мы вам кратенько, буквально на десяток страниц перескажем содержание. Не надо? Ну, как хотите — но всё же должны вам кое-что напомнить. Собственно, вот:

Пешеходов надо любить. Пешеходы составляют большую часть человечества. Мало того — лучшую его часть. Пешеходы создали мир. Это они построили города, возвели многоэтажные здания, провели канализацию и водопровод, замостили улицы и осветили их электрическими лампами. Это они распространили культуру по всему свету, изобрели книгопечатание, выдумали порох, перебросили мосты через реки, расшифровали египетские иероглифы, ввели в употребление безопасную бритву, уничтожили торговлю рабами и установили, что из бобов сои можно изготовить 114 вкусных питательных блюд.

Зачем напомнили? Сейчас.

По трапу самолёта на обетованную землю, раскинувшуюся вокруг города А., сошёл человек со шрамом на шее. Гражданин не имел на голове фуражки с белым верхом, какую по большей части носят администраторы летних садов и конферансье. Фуражка была обычной, из серого материала. Скорее всего, это был драп — но гражданин, принадлежащий к лучшей части человечества, давшей миру таких замечательных людей, как Гораций, Бойль-Мариотт, Лобачевский и Гутенберг, а также выделившей из своей среды таких завзятых пешеходов, как Пушкин, Вольтер, Мейерхольд и Анатоль Франс, в мануфактуре разбирался слабовато. По образованию он был теплотехник. Ещё, несмотря на лежащий в кармане двубортного пиджака красный диплом, пешеход был вечным студентом. В далёком 1956 году гражданин со шрамом на шее поступил в Киевский политехнический институт, где с частыми перерывами кое-как учился до 1964-го, написав в итоге прошение об отчислении. Документ о высшем образовании он получил в Одесском политехническом. Чего вдруг? А выгнали из Киева. Попал в Одессу, там восстановился и окончил в позапрошлом году. Между прочим, приличный старт молодой жизни — иные одесские теплотехники со временем даже избираются в Государственную Думу. Впрочем, у нашего героя не имелось на лице ни монументальных очков, ни неподражаемой бороды, да и год, слава Богу, на дворе был 1969-й — никакими думами и не пахло.

Шрам вот у гражданина был. Свежий — да что там, свежайший. Минут за тридцать до этого, зайдя в туалет самолёта Киев — Алма-Ата, он узрел свою бледную физиономию с двухдневной рыжей щетиной. Горестно вздохнув, прошёл к своему месту, достал из коричневого портфеля бритву, ну, ту самую, что изобрели другие пешеходы, и вернулся к туалету. Занят! Кому-то больше надо. Кем-то оказалась грузная дама в гороховом платье. Зайдя после неё в кабинку, лучший представитель человечества ощутил сильную эмоцию, которая едва не заставила его произнести: «Вот дерьмо», — но был он интеллигент, и потому выразился так: «Мать твою! Шоб вона сказилась!». Источником эмоции был острый нюх — и это он успел расшифровать ещё только половину новой информации. Зато после того, как до обонятельных нейронов в составе эпителия дошла вторая компонента, гражданин чихнул. Сигнал ушёл по аксонам в обонятельную луковицу, где был переключён на митральные или пучковые клетки в гломерулах. Дальше информация о запахах отправилась в центральную часть мозга — пириформную кору, миндалину, обонятельный бугорок, энторинальную кору. А уж оттуда разлилась дальше — в гипоталамус, таламус, гиппокамп, орбитофронтальную кору. Гражданин ничего не знал об этих сложных путях, и слово «гиппокамп» наверняка написал бы с ошибкой — мы же знаем, что пешеход был теплотехником, а не ухогорлоносом. А вот чихнул он, как самый настоящий горлонос. Истово.

Ситуация была ясна как день. Осквернив воздух, гороховая дама поспешила замаскировать следы своего преступления — выплеснула на себя и куда попало, пожалуй, целый пузырёк духов «Торжество». Почему именно их? Ну, других не было. Как узнал гражданин? А у жены был в точности такой пузырёк, и доводил мужа до зубовного скрежета. Жену пешеход любил, а гороховую даму — не очень; потому, когда обонятельный бугорок стал от этого амбре совсем плоским, он чихнул ещё раз, потом ещё и ещё. В перерывах пешеход коротко и ёмко поминал грузную даму, так комплексно оскорбившую его пятое чувство, на некоторых европейских языках. Нет, то были не немецкий с английским, и даже не идиш — поминал на русском и украинском. Це ведь Европа.

Деваться гражданину было некуда: зажав нос, он принялся без мыла соскребать с себя рыжую щетину. На щеках получилось, а вот когда перешёл к шее — пришлось повернуть голову, и пальцы с носа соскочили. Ну, вы помните про гипоталамус и таламус. Пешеход чихнул и порезал себе горло. Кровь не хлынула как из ведра — это вам не кино от тарантины. Не зафонтанировала. Просто выступила. Смыл гражданин, чертыхаясь. Снова выступила. Снова смыл. Снова… По счастью, дама в гороховом платье оставила в держателе частичку правды. С полстраницы. Гражданин оторвал, послюнявил и заклеил порез. Вот так обычный пешеход и стал человеком со шрамом на шее.

Мужчина улыбнулся своему отражению в зеркале. Сверкнули железные передние зубы. Не цинга — удар бутсы. От улыбки кусочки правды отлетели, но кровь уже остановилась. Потерев пальцем ямочку на подбородке и осмотрев длинный, розовый, с чёрными запёкшимися капельками шрам, пешеход тяжело вздохнул и всё же произнёс: «Вот дерьмо».

Так при чем тут Ильф с Петровым? Гражданин со шрамом, будучи пешеходом, всегда хотел стать автолюбителем, автовладельцем и… автохамом? Нет — в то время автохамов ещё не изобрели. Просто автовладельцем, ну и, как все автовладельцы, немного автомехаником. Сидеть со степенными мужиками в гаражах, пить из трёхлитровой банки светлое выдохшееся пиво, закусывать принесённой Петровичем воблой или Палычем таранькой, на худой конец, Агафонычем бочковыми огурцами, кислющими, чтобы аж скулы наружу выворачивало. Как пуговица в свадебном варенике, в одной рыбинке обязательно должны попасться крепко просоленные червячки, а то ни грамму не интересно. Главное, однако — не таранька, не её пикантная начинка, даже не сомнительная жидкость в банке. Главное — умный разговор автомехаников. Представлял потомственный пешеход его себе примерно так:

— Слушайте, у меня в карбюраторе опять искра исчезла.

— Да ну! Вот ведь.

— А у… ик… меня… ик… музыки… экономайзер поздукивает. То поздукивает, то позвистывает.

— Да ну, вот ведь… Незадача.

— Э! Ерунда. Я вот вчера давление в шинах замерял — так в правых колёсах на десять паскалей больше, чем в левых.

— Да ну. Вот ведь. Бывает…

Тут и он, Васильич, тоже скажет своё:

— А у меня, представляете, мужики, то трамблёр глохнет, то штаны троят.

— Да ну… Вот ведь. Невезуха.

Мечта! И не техничкой работал — вполне уважаемым человеком был, но с «Волгой» никак не срасталось. А тут сначала сказали — надо, а потом поманили. Да не «Волгой» — другая река. Пообещали «Турью». Машина гораздо престижней даже, чем «Чайка». Только два автомобиля во всём СССР могут сказать, гордо стукнув себя бампером по столбу, что они круче. Это — «Вагран», да ещё новый, только появившийся ЗиЛ-114 «Исеть»[1]. Эти реки другого класса. Высшая лига. Даже, пожалуй, Кубок Чемпионов.

Человек со шрамом и тут бы подумал — соглашаться ли; но в дело вмешалась жена Ада.

— Там ведь квартиру дадут?

— Дадут.

— Машину дадут?

— Дадут.

— Дочке Свете садик дадут?

— Дадут.

— А чего же ты выкобениваешься?

Нет, не было этого разговора. Жена потомка польских графов была женщина смирная, мужа очень любила, никогда ему ничего не указывала, да и не просила. Муж железобетонный — даже слезами нельзя прошибить. Только вот за много лет совместной жизни ключик Ада всё-таки подобрала. Когда расхристанный и в одежде, и в чувствах супруг пришёл домой, выслушала всё про всех чиновников и прочих тупых карьеристов и спросила, как о чём-то решённом:

— Когда самолёт?

— Я один сначала слетаю, — сказал пешеход и отправился на вечернюю пробежку.

Нашлёпавшись подошвами по грязным, только освободившимся от снега улицам Днепропетровска, пешеход перестал себя накручивать. Уже почти успокоившись, решил:

— Съезжу, посмотрю… если что, так и пошлю подальше.

— Что вы сказали, товарищ? — повернулся к нему мужчина в коричневом пальто, которого пешеход никак не мог обогнать — тот шёл каким-то виляющим шагом.

— Иди… — увидел у мужчины протез. С войны, наверное. — Разрешите, я вас обгоню.

— Конечно, молодой человек, — инвалид посторонился.

Бегун обогнал его и окончательно успокоился. На следующий день он поехал в Киев, отбил по указанному в выданной ему бумажке адресу телеграмму и купил билет на рейс из Киева до Алма-Аты.

Спускался с трапа гражданин со шрамом на шее последним. Специально всех пропустил. Куда ему спешить? Встреча на двенадцать назначена, а сейчас — восемь вечера. Гостиница обещана. Доберётся. Язык до Киева доведёт, а уж из Киева до койки — точно.

— Валерий Васильевич? — к трапу, у подножия которого мужчина попрощался с ёжащейся на ветру стюардессой, подошёл человек.

Валерий Васильевич рост имел высокий — 187 сантиметров. Подошедший был чуть выше и в два раза шире в плечах. Человек со шрамом решил пошутить. Ну, уж как мог.

— Так точно.

— О, замечательно! Привыкаете уже. А звание у вас какое? — не улыбнулся бугай.

— Лейтенант запаса. Артиллерист, — институт ведь закончил с военной кафедрой.

— Ошибаетесь, Валерий Васильевич. Вот у меня в папке приказ. Теперь вы — капитан Комитета Государственной Безопасности. Действующий. Не пугайтесь — это чтобы стаж вам шёл. Работать будете, где и договаривались с Первым.

— Неожиданно…

— Ох, мать твою, капитан… Сколько ещё неожиданностей тебя ждёт.

Глава 2

Ретроспектива первая

— Помогите мне избавиться от комплексов.

— А у вас какие?

— Зенитно-ракетные.

Есть такая штука на свете — обстоятельства непреодолимой силы. Часто на них любят ссылаться люди слабовольные и ленивые. Ни тем, ни другим Валерий Лобановский не был, но непреодолимая сила на его жизненном пути всё же возникла. Приняла она облик квадратного человека в черепаховых очках, будто вросшего в похожий на памятник архитектуры письменный стол. Из-за стёклышек, как из амбразуры, строго смотрели маленькие сердитые глаза. Обладатель внушительной внешности приподнял очки над огромным носом, напоминавшим то ли таран, то ли бушприт, и поглядел на Валерия совсем уж неласково. Лобановский мысленно содрогнулся, но собрался с духом и выпалил:

— Вот как хотите, Александр Максимыч, а не поеду! Что у нас — крепостное право, что ли? Обменяли учёного хлопа на пару хат? Так я в обком пойду! А то в ЦК сразу, к Семичастному[2]…

— Ох, Валера, Валерочка, — заговорил похожим на гул парового котла голосом хозяин кабинета. — Кабы я по жизни вот так упирался — сидел бы я сейчас в этом мягком кресле? Хрен! По сей день бы паровозы в Ростове чинил, или шпалы в Заполярье укладывал. Движение, Валерий Васильевич — это жизнь. Мы с тобой сейчас где? Правильно, на заводе, где делают штуки, которые движутся быстрей всего на свете. А кто заводом командует? А Сашка Макаров, цимлянский слесарь, самое что ни на есть приземлённое существо. Вон меня как земля к себе тянет — тебе и до подмышки не достану. Однако двигаюсь! Пусть из-за стола за другой стол, а коли скажут — Максимыч, ты теперь не тут, а там-то нужен — Максимыч подпояшется, ключи с плоскогубцами в узелок завернёт и двинет. Потому что делаем, Валерочка, не то, что нам по вкусу. Делаем то, что нужно.

— Да кому нужно-то? Вот мне это не нужно! В гробу я видал Алма-Ату эту вашу! И город-то дыра дырой, и команда каждый год одной ногой на вылет, да и Тишков этот ещё… В игрушки он играет! Песенки пишет, книжки-малышки рисует, теперь вон до футбола дотянулся, мало ему в жизни развлечений… В солдатики пусть поиграет! — молодой тренер от возмущения поперхнулся, прокашлялся и вцепился в желтые вихры.

— Что ж, и Высшая лига тебя не привлекает? — дождавшись, пока Лобановский переведёт дыхание, прищурился Макаров.

— Чего я там не видел! Сан Максимыч, да я же наш «Днепр» через три, много через пять лет туда же вытащу! Вот попомните мои слова…

— А мне, Валера, всё одно, что высшая, что низшая. Ты выведешь, играть там будешь, веселиться, а с киевскими мне придётся утрясать, чтоб мы где чего лишнего не взяли, чтоб не перешли им дорогу ненароком. Потом с донецкими. Потом с одесскими. Посуди сам: мне на старости лет нужна эта вся катавасия? Я, дорогой, в Политбюро ногой дверь не открываю. Максимыча вызовут, скажут — исполнять, Максимыч под козырёк, и пошёл. Время у самого себя отнимать пошёл. Вместо того, чтоб ракеты строить и трактора.

— Ну, знаете… Не хотите — не буду выводить! А только товарищ Подгорный…

— Эка вспомнил!!! Что, скажешь, раз в Верховном Совете наш земляк, то и нам везде зелёная улица? Вот молодой ты ещё, Валера, а уже змей. Успел и Семичастным, и Подгорным мне погрозить… так и до ООН дойдёшь. А был бы Брежнев[3], и его бы кооптировал себе на помощь? Нет, друг дорогой, коли ты такой любитель в лучах светил погреться, то у Тишкова под крылом оно тебе всяко теплей будет. Ты же умный парень, Валерий Васильич! Только ведь и я не дурак. Боишься ты. Ковырялся тут во второй лиге перочинным ножичком, ставил опыты, катался как сыр в масле на щедрой родной Украйне — горя не знал, а тут на-ка, бери настоящую шашку, рубай, только сам себе ноги смотри не укороти! И ведь понимаю тебя, как не понять? Меня в твои годы Лихачёв на завод поставил — думаешь, я не боялся? А когда с завода через год сняли и укатали в Воркуту — что, опять не боялся? А потом в войну оттуда достали, отряхнули угольную пыль, и опять на завод — на, хлопец, рули! Тут, милый мой, два пути только было — или хватайся за эту оглоблю и тяни, или сам в землю ложись! Потянул… Сам видишь, куда дотянул. Сколько ночей зубами чечётку выбивал, слушал, не застучат ли сапоги на крыльце? А тянул. И вот теперь ко мне пащенок один заявился и права качает — не хочу, не желаю, до ЦК дойду! — Макаров с ужасным грохотом хряпнул кулаком по столу, вскочил и рявкнул тепловозным тифоном: — Встать!!! Я тебя, холера, прикажу сейчас в ящик заколотить и вместе с грузами на Байконур отправить! Дано тебе задание — ехать и возглавить этот «Кайрат», чур ему в ноздри — значит, поедешь и возглавишь! Дожили… Ему команду Высшей лиги дают, сам Первый секретарь за него просит, а он трясется как манная каша… Тьфу! Человечки! А где человеки-то? Вырастай, Валера! Становись человеком! Не справишься — так другой раз умнее будешь, небось, не ушлёт тебя Тишков за Полярный круг северную магистраль строить. Другие времена… — старик сардонически усмехнулся и измерил глазами длинную фигуру «человечка».

Лобановский пришибленно молчал. Очень хотелось ещё сказать что-нибудь дерзкое, но не поворачивался язык. Ему действительно было страшно! Валерий Васильевич не был «сынком», не был чьим-то выдвиженцем — он честно построил свою карьеру игрока, нашёл наилучшее применение своему таланту, много думал и усердно тренировался. И всё же на родной Украине он действительно всегда чувствовал себя как у Христа за пазухой. Спорить с этим глупо! Играть закончил довольно рано даже по советским меркам, но почти не сидел без дела — немного отдохнул и получил хорошее назначение, да не в ДЮСШ, не в какую-нибудь колхозную команду, а во вполне пристойный даже для опытного тренера «Днепр», клуб второй лиги, с отличным стадионом, под шефством мощной организации. Он давно составил себе план: сперва пяток лет в Днепропетровске, потом пригласят в Киев, там лет за десять подготовит состав, соберёт метлой все союзные трофеи, поставят на сборную… а команда-то уже есть! Давай, Валера, «Золотая богиня» ждёт только тебя! И всё это — не уезжая из родного края, где он всех знает и все знают его, без суеты, без ругани и дрязг с новыми руководителями каждую пару лет, без вечных скитаний по каким-то квартирам из маневренного фонда, пусть и хорошим, но не своим. Квартирам, где не будет картины с любимым днепровским пейзажем, которую тридцать лет не снимают с гвоздя, куда её повесил ещё отец. Валера был абсолютно уверен, что со своим умом и умением работать достигнет всего, что задумал — только бы не мешали, только бы не лезли знающие все обо всем лучше всех. Вызов? У каждого свой. Принимать этот, который ему навязали, он не хотел. Очень боялся сломать свой план. Очень не любил, когда приходится менять план на какую-то отдельную игру, а уж чтоб тот, что на всю жизнь…

— Ладно. Ладно. Разошёлся. Прости старого, Валерочка. Только я ведь не граф Орлов какой, ты не думай. Правду тебе сорока на хвосте принесла — очень помог мне Тишков, наших спецов, которые на Байконуре работают, из вагончиков в хорошие дома переселил. Кучма[4] теперь оттуда вообще вылезать не хочет, а раньше при любом удобном случае сюда улетал, и попробуй-ка опять на полигон выпихни. Да только разве я не нашёл бы иного способа его за это отблагодарить, кабы за этим дело стало? А я смотрю на тебя — ты за год столько наворотил! И тренировки новые, и класс учебный, и поле второе выпросил, и в вычислительный центр даже забрался, мне говорили, метлой тебя оттуда не выгонишь… Только из дровосеков игроков ты ведь не сделаешь — так, игрочишек. Других взять неоткуда — «Динамо» нужны, «Шахтёру» нужны, «Черноморцу» нужны, и я тут не помощник. Не тот вес. Будешь, значит, воспитывать сам, а сколько времени уйдёт? Я же вижу: уже и теперь тебе в плечах тесно! На что я не болельщик, а понимаю кой-чего… Там-то готовая команда с мастерами — может, не очень уж хороша, но ты же на то и тренер! Руки приложишь — узнает про тренера Лобановского вся страна! А и гадить тебе Тишков никому не позволит — не тот человек, ни чёрта, ни Бога не боится. Только и ты его не огорчи. Не думай плохо за глаза. Давай, позвоним ему сейчас вместе?

Старик читал Валерия, как открытую книгу. Ещё бы — с его-то опытом… Не умея разбираться в людях, в директора завода-гиганта не выйдешь, а и выйдешь — не задержишься. Но как же всё-таки не по себе! Маслов. Бобров. Бесков. Симонян. Качалин[5]. Ошенков. Севидов. Пономарёв. Блинков. Вот какие люди тренируют сейчас в Высшей лиге. И даже среди них, среди этих глыб каждый год кто-то проваливается, кого-то увольняют — а уж медалей так и вовсе хватает только на троих. Куда, с какого краешку примоститься к этой компании Валерке Лобановскому, который ещё недавно сам бегал в поле, а кое-кто из плеяды зубров на него покрикивал, и даже поругивался? Это тебе не во второй лиге давить пятерню какому-нибудь вчерашнему школьному физруку. Это экзамены, которые придётся сдавать профессорам и академикам каждую неделю, а то и по два раза. Да потруднее тех, что были у него в институтах — тут не пересдашь через годик, не возьмёшь академ… Тут каждая осечка грозит отчислением. Страшно.

— Вот прямо так и позвоним? Первому секретарю?! — хватался за соломинку. Всё надеялся хоть как-то оттянуть. На гром с неба рассчитывал, что ли? Или на то, что влетит в окно директорского кабинета кузнец Вакула верхом на чёрте, или, может, на крылатой ракете, упрячет его в мешок с паляницами и унесет, гулко хохоча?

— Вот так прямо. Пётр Мироныч так и сказал — для тебя, мол, Александр Максимыч, я всегда на месте, — глаза Макарова за толстыми стёклами уже смеялись. — Или, может, чайку-кофейку спросить? Дух переведёшь, с мыслями соберёшься…

— Ох… Давайте уж звонить.

Глава 3

Ретроспектива вторая

Если у вас нет собаки — её не отварит сосед (корейская народная мудрость).

Приходит узбек домой, а жена его спрашивает:

— Как дела, Умар?

— Плохой день сегодня, Зульфия. В партию меня не приняли.

— Как не приняли?!

— Спросили, состоял ли я в банде Кур-баши. Я сказал — да, состоял, вот и не приняли.

— Зачем же правду сказал? Мог бы и скрыть!

— Как мог скрыть? Сам Кур-баши спрашивал.

В Стране Советов было очень много предприятий, населённых пунктов, газет, колхозов, магазинов — словом, всего. Колоссально много. И всему этому, конечно, требовались названия. Порою фантазией «крёстные отцы» богаты не были — так появлялись во всех уголках огромного государства десятки «Ударников», «Заветов Ильича», «Маяков». Ну, почему бы и нет? Звучит ведь, да и идеологически грамотно, а что в области уже есть три «Красных знамени» и два «Авангарда» — так это сами виноваты. Догоним ещё, и по шее надаём. Ну, то есть, перегоним, конечно. Строго в порядке соцсоревнования.

Были и примеры похлеще — особенно буйно, конечно, соцкреатив цвёл в двадцатые и тридцатые годы, но и до конца шестидесятых многое созданное и наречённое в те времена дожило, вполне процветая. Как вам, например, официальный партийный и комсомольский орган предприятия Марково-Сборное им. Колотилова, что в Ивановской области, зовомый «Красный торфосос»? Незабвенный завод «Электроугли» и принявший от него имя подмосковный город? Или, скажем, помпезная Аллея Пролетарского Входа в самой столице Союза? И ведь по сей день никто не знает, где же пролетарский выход.

Впрочем, СССР в те годы ещё не мог похвастаться высоким уровнем информационной связности, и о большинстве подобных занятных вещей знали только люди, живущие в соответствующих городах и весях, работающие на описанных предприятиях или непосредственно задействованные в производстве указанных печатных изданий (ибо широкой востребованностью среди читателя они сплошь и рядом не отличались). На фоне такого многообразия истинных перлов название колхоза «Политотдел» в Ташкентской области выглядело сравнительно скромно, хотя, наверное, многие и хмыкали, пытаясь сообразить, а чего именно отделом он является. Колхоз был богатый и известный среди специалистов в области сельского хозяйства, а порой и не только — например, аграрии из Узбекистана как-то сумели поразить самого Никиту Сергеича Хрущёва вместе с менее высокопоставленными посетителями ВДНХ, вырастив и доставив на выставку в полной неприкосновенности шестиметровую кукурузу. А был однажды и уникальный шанс, что о «Политотделе» заговорят миллионы людей в Москве и Тбилиси, Ленинграде и Киеве, Одессе и Баку — даже тех, кто в жизни не интересовался проблемами орошения хлопковых посадок, динамикой прироста веса породных цыплят и прочими вещами, на которых в селе Дустлик съели не одну собаку. Не случилось.

Один уважаемый во многих уголках Средней Азии человек по имени Андрей Буирович Чен Ир Сон по вполне понятной причине не любил обсуждать съедение собак — зато о «Политотделе» он мог вести беседы бесконечно. Не менее уважаемый Ман-Гым Григорьевич Хван, много лет возглавлявший колхоз-миллионер, был амбициозен. Его вотчина процветала, зарабатывала колоссальные деньги и щедро тратила их, на глазах превращаясь из кучки бедных кишлаков в благоустроенный, красивейший агрогород. Хван приглашал лучших архитекторов, выстроил дворец культуры в виде уменьшенной копии Большого, превосходивший по вместимости главный республиканский театр имени Навои. Устроил великолепный пионерлагерь на берегу Чирчика, добился того, что газ в Дустлик провели чуть ли не раньше, чем в сам Ташкент. В колхозных столовых подавали лучший во всей советской стране куксу — пусть и оспорить это могли очень мало где. Факт есть факт! А ещё председатель обожал футбол и создал замечательную команду, возвёл стадион-шеститысячник, который в дни матчей ломился от зрителей.

Так получилось, что в колхозе жили и работали преимущественно советские корейцы — те, кого с Дальнего Востока в 1937-м депортировали в Среднюю Азию. Андрей же Буирович Чен Ир Сон был, вероятно, самым искушённым в футболе советским гражданином корейского происхождения — много лет играл центрфорварда в лучших командах Казахстана, закончил тренерские курсы, а в 50-60-х годах был в командировке в КНДР, где фактически создал сборную и обучил тренера Мен Рэ Хёна. Тот в 1966-м сотворил сенсацию и вывел северных корейцев на чемпионат мира, а там уж они заставили нервно почёсываться не кого-нибудь, а целого Эйсебио. Сам же Андрей Буирович, вернувшись с родины исторической на родину советскую, принял предложение Хвана и в 65-м возглавил колхозный коллектив. В это время футбол в Дустлике был на таком подъёме, что председателю пришлось срочно организовывать строительство нового стадиона, уже на 15 тысяч зрителей. Эта цифра, между прочим, превосходила население посёлка — но за «Политотдел» съезжалась болеть вся округа, и команда, игравшая тогда в Первой лиге, то есть всего на ступеньку ниже советской элиты, редко расстраивала публику. С приходом же Чен Ир Сона, уже на второй год его работы, явление галактического масштаба оказалось близко как никогда: «Политотдел», ведомый капитаном Михаилом Аном и забивным форвардом Богданом Кесло, пробился в финальный «турнир трёх» за право выйти в Высшую лигу. И вот тут случилось, пожалуй, самое огорчительное событие во всей жизни Андрея Буировича. Намного хуже первой порции настоящего кимчхи, съеденной им по приезде в КНДР — от той-то всего лишь пару дней пылали непривычные к такой дьявольской остроте губы. На этот раз у тренера занялась огнём вся широкая корейская душа. Его пригласил к себе Хван и обиняками дал понять, что республиканское руководство не очень-то восхищено перспективой появлению в элите конкурента «Пахтакору». Легконогий конь Чхоллима запнулся на полном скаку и пробороздил мордой колхозное поле. В «вышку» отправилась луганская «Заря».

Ещё год Чен Ир Сон работал в Узбекистане, но и из него, и из игроков будто выпустили воздух. Оставив «Политотдел» на помощников, Андрей Буирович перебрался в Алма-Ату, где начинался его долгий и причудливый футбольный путь. Работал на кафедре физподготовки в госуниверситете и, конечно, как на работу ходил на все матчи местных клубов — и АДК во второй лиге, и элитного «Кайрата». Только сейчас наконец он смог как следует оценить игру команды, по которой уже почти десять лет сходила с ума казахская столица. Что сказать? Крепкие мастера. Вот только это можно произнести с почтением, а можно — и обронить с иронией. Высшая лига, а, вернее, класс «А», первая группа (чуть не каждый год переименовывают и регламент перекраивают, чёрт ногу сломит… Пусть уж будет просто Высшая — все равно в футболе только так и называют!) — это целых двадцать две команды, и крепких мастеров в них хоть отбавляй. Да только всегда есть те, кто покрепче других, и до «Кайрата», как пошучивали болельщики из Европейской части страны, «аппендицита чемпионата», такие почти не доезжают. Остаётся придумывать, как выходить из положения. В Алма-Ате вот придумали — одними из первых перешли на зонную защиту, пластались за каждый мяч, пропускали мало, особенно в родных стенах. Злопыхатели ворчали — «кайратовский бетон», мол, никакой красоты и полёта мысли. Так где ж творцов добыть? Нет, был один — Сергей Квочкин, правый краёк, кумир и идол, вечный лучший бомбардир. Это крайний-то! Разве его дело — рекорды бить? Но, с другой стороны, а куда деваться, если в центре вечно разобраться некому?

Здесь стоит заметить, что в чемпионате СССР результативность вообще была довольно невысокой. Нет, лидеры забивали много, порой, даже очень — но средний показатель тяжеленной гирей тянули ко дну аутсайдеры. Во значительной степени это, конечно, было обусловлено постоянным оттоком талантов в столичные и главные ведомственные клубы — случаи, когда кому-то наподобие Виктора Понедельника удавалось сделать успешную карьеру на периферии, были уникальными. Пожалуй, и Квочкина вполне можно было бы поставить с ним в один ряд, кабы его не игнорировали тренеры главной сборной страны. А ведь он, играя, на той же позиции, что и знаменитые Месхи, Метревели, да тот же Лобановский — крайнего нападающего — забивал больше, чем эти живые легенды! Но нет — из всех национальных команд Сергею удалось лишь раз съездить в турне с совершенно неофициальной сборной клубов, и на этом — как отрезало. Казахские болельщики его боготворили, товарищи по команде ещё смолоду привыкли уважительно называть Прокопычем, да и сам он ни разу не подавал виду, что в «Кайрате» его что-то не устраивает и он желает большего. Он был местным — уроженцем Усть-Каменогорска, и хоть из Северного Казахстана пришлось однажды перебраться в Южный, он чувствовал, что тут везде его родная земля, и сердечно любил её. Земля отвечала взаимностью, щедро даря силы немолодому уже футболисту, а уж он отрабатывал и за себя, и за того парня, а порой — и за всё склонное к впадению в вегетарианство нападение.

Вот наконец в 68-м году тренер Александр Андреевич Келлер сумел выстроить какое-то подобие осмысленной игры впереди — Квочкин и Тягусов по краям, Абгольц в середине. Только стало что-то получаться — на тебе, поплыл «бетон». А как не поплыть? Кайратовская защита играла почти в неизменном составе аж с шестидесятого года, когда Алма-Ата впервые попала в «вышку». Век футболиста не так уж и долог. Двужильным когда-то Каминскому и Федотову пошло на четвёртый десяток, ещё один аксакал Степанов и вовсе был отчислен за пьянку, кое-как пылил за АДК, догорал как свечечка. Легенда, много раз второй бомбардир команды после Квочкина. А по позиции — последний защитник, между прочим! Что за команда? Кто угодно забивает, только не те, кому положено. Ладно: худо-бедно положил рыжий центрфорвард свежевыпеченный девять мячей за сезон. Да и то ещё как: два раза по три забивал в одном матче. Один раз наказал «Динамо» из Кировабада, которое только ленивый не лупил. Другой раз, правда, наклал «Шахтёру», хотя и у того сезон не задался — на соседних строчках ближе ко дну закончили. А ещё? А и всё. Три гола в трёх десятках игр. Да от Квочкина дежурные пять. Келлер даже и дожидаться конца сезона не стал — подал заявление, оставил команду на безотказного Ерковича, алма-атинскую легенду, с которым Чен Ир Сон ещё успел поиграть вместе в пятидесятые, да и укатил в Киргизию. Докашляли год. Тут и поступило Андрею Буировичу предложение, от которого отказаться было ну никак не возможно. Бери, говорят, команду! Экстра-класс, высшая лига. Красивая, насыщенного жёлто-чёрного цвета, совсем мало б/у. Взял. А как теперь нести?!

Глава 4

Ретроспектива третья

Интервью с Пеле:

— Скажите, сеньор Эдсон, а когда родится новый Пеле?

— Никогда. Видите ли, мои родители остановили производство.

Отличились на соревнованиях грузинские футболисты: они трижды поднимались на пьедестал почёта, и трижды организаторы их оттуда сгоняли.

Только стал было Андрей Буирович осваиваться, с игроками знакомиться, как опять новость поганая: Волох уезжает. Не бог весть какой форвард, но форвард же. Четыре мяча. Собирался в ЦСКА, сам Бобров позвал, а оказался в конце концов в Минске, поближе к старику отцу. Ну, Бог с ним. Все равно не удержать. Дальше ещё хреновее: на первом зимнем сборе совсем расклеился Станислав Каминский, столп обороны. И тренироваться толком не может. Даже культурнейший Андрей Буирович от таких новостей изменился в лице и сказал «мать твою». Потом, заранее покраснев, совсем уж тихо добавил «щибаль». Отец его, Бу Ир Сон, очень любил это слово произносить по поводу и без, но сыну настрого наказал — ни-ни. Слушался Чен Ир, сын Бу Ира, много лет завета — но тут никуда, щибаль, не денешься. Полетели в Сухуми без Стаса. Новички? Хорошая шутка. В это межсезонье столичные да западные клубы гребли со всех окраин как не в себя — слух прошёл, что высшую лигу скоро сокращать будут, вот и подсуетились, начали тоненькую прослоечку «крепких мастеров» со всей страны соскребать и на свой икорный бутерброд пятым этажом намазывать.

Мрачные вышли сборы. Прямо-таки печальные. Келлер за предыдущий год команду совсем ухайдакать нагрузками хоть и не успел, но близко к тому. Анатолий Федотов, когда-то чуть ли не самый быстроногий защитник в чемпионате, еле ползает. Квочкин засекается как хромая кобыла, сам себе даже шипом икру распорол — на кочке подскользнулся. Сегизбаев Тимур, капитан команды, тоже в раздрае, а на него ведь все смотрят. Не вдохновляет капитан. Только и радости, что полузащитник молоденький, Олежка Долматов, растёт на глазах. Хорошо оборонцам помогает, где те не добегают. Ну, пусть так — но в атаке-то что делать будем? Без Квочкина и Абгольц сразу опал, как кукуруза после града. Довелось Буировичу такое бедствие в Дустлике видывать. Вернулись в Алма-Ату. Холодина страшная! Учёные говорят — самая морозная зима за всю историю наблюдений. Этак и озимый «Кайрат» вымерзнет на корню, чего доброго.

Товарищеский турнир «Подснежник» никто не любит, но нужен он всем. Это только Киев, или там «Спартак», ну, ещё пара-тройка самых центровых клубов, могут по Европам тёплым турне в зиму устраивать, а кто попроще — изволь, набирай форму вот таким макаром. Десятки команд в Грузии и окрестностях Сочи собираются, от высшей до второй лиги. По группам мудрецы из «Советского спорта» раскидают, а потом — самое страшное. Распределение, где кому играть. Иным повезёт — Гагра там, или олимпийская база в Эшере. Хоть как-то за стадионами следят. А другим вполне может выпасть какое-нибудь совхозное поле под Адлером, где, наверное, в остальное время картошка растёт. Тут живыми бы уехать, да ног столько же увезти, сколько привезли. Андрей Буирович очень боялся этого жребия, ведь на второй сбор в Сухуми с ним прибыло настоящее сокровище. Теофило Хуан Кубильяс Арисага — так эта великая ценность называется. Ну, или Трофимка, как ребята сразу прозвали. Потрясающая воображение история: мальчик из Перу увидел по телевизору певицу из группы «Крылья Родины» и влюбился. Ну, мало ли подростковых сердец каждый день разбивается о голубой экран? Не всякий ведь девятнадцатилетний парнишка способен взять и прилететь через полмира добиваться у своей любви взаимности. Этот — смог[6]. И тяму хватило, и денег. Восходящая звезда перуанского футбола, уж и взрослый контракт на приличную сумму успел подписать, и год из него отработать. Теперь, правда, денег у него нет — ещё в Москве обворовали. Долетел до Алма-Аты, благо, билет успел купить, пока при кошельке был — и привет. Сам Первый Секретарь Пётр Миронович Тишков вынужден был в судьбе Трофимкиной участие принять. Привёз и сдал Буировичу — принимай, мол, да посмотри, вдруг к делу сгодится. Говорит ведь, футболист. Принял. Посмотрел. Охренел. Вот так подарок судьбы!

С жеребьёвкой «Подснежника» вышло лучше, чем могло бы. «Арарат», «Заря» старая знакомая — это «вышка». Прицепом — сухумское «Динамо» и команда «Мешахте» из городка Ткибули. Ну хоть на ком-то можно опробовать намётки — а то ведь так и не понятно до сих пор, во что с этой командой играть! Ясно одно — в защите точно четверо, в нападении — никак не более троих, потому как некого. Трофимка — он, конечно, настоящий бриллиант, и дриблинг, и обводка, и удар — всё при нём, но привык играть под нападающими, как бы в подыгрыше, а кому тут подыгрывать? Абгольц — крепкий, толстоногий, выносливый, десяток кругов по стадиону делает просто для заминки, даже не запыхавшись, но чувство рывка — ну очень слабое. Конечно, с кем сравнивать — но вот от Арисаги отстаёт не на полшага даже, а на целых два, когда пробуют сдвоенный центр нападения вместе играть. Вроде бы наладилось какое-то понимание у перуанского чуда с Долматовым — опускается, принимает мяч от Олега из центра, а дальше хочет сразу обострять, и тут хоть ты убейся! Так быстро думать, как он, только Квочкин и умеет, вот только бегать уже не может. Болельщики Сергея «Горбылём» прозвали — он когда по флангу мчался, плечи чуть не выше головы поднимал, и пёр как бык, только песок в стороны хвостами летит. Теперича не то, что давеча. Не летит. Сыплется. Злой Серёжа — на тридцать два годка своих, на поляну сухумскую бородавчатую, на погоду промозглую. Сегизбаева стал в середину поля ставить — вроде оживает понемногу капитан. Он помоложе — глядишь, тоже связка с Кубильясом получится. Защита вот не радует. Каминский так в Казахстане и остался, может, и вообще закончит теперь. Наигрываются с Федотовым Асылбаев Владимир, Дышленко Валентин, Ищенко Борис. Ребята не шибко опытные — не «бетон» пока, ох, не «бетон». Зато по ним можно географию страны изучать: Караганда, Семипалатинск, Чимкент. Только и гордости, что, считай, доморощенный коллектив. Мастерства бы ещё немного прибавить.

Андрей Буирович, к смущению своему, был не очень силён по части последних новинок футбольной техники. Так уж получилось, что работать ему всю жизнь по большей части приходилось с командами, которые надо хотя бы научить бежать в одном направлении, ну и добиться, чтоб игроки своё место на поле знали. Сидя безвылазно в КНДР и в узбекском колхозе, не очень-то поднатореешь в современных достижениях. Конечно, доставал книги, бывал на семинарах — трудолюбивая корейская натура, тактику на «ять» знал. В футбол играть — не куксу с прихлюпом трескать. Понимать надо кое-что. И всё же актуальных знаний очень не хватало, и особенно не хватало помощников. Всё те же вечные Еркович да тренер дубля Межов. Хорошие мужики и энтузиасты, но… Чен Ир Сон даже пытался выяснить какие-то импортные тонкости у Трофимки, часами просиживая с ним и долговязой переводчицей с испанского, но почти всё, что удавалось почерпнуть, было либо непонятно, либо не очень применимо, либо и вовсе чёрт знает что такое. Наверное, родиться надо в Латинской Америке, чтоб такие танцы на полной скорости изображать, с паузами, с подшагами, да ещё с белозубой ухмылочкой. Ну, по крайней мере, хорошо получалось на Арисаге защитников тренировать один в один отбирать. Вернее, отбирать-то у них получалось пока хреново, но сам процесс Буировича радовал. Что-нибудь из этого точно должно получиться. У парня-то и второе прозвище уже есть — «как Пеле», и не без повода. Стало быть, почти у Самого мячик забирать учатся. Куда как полезно.

Где-то в середине марта Чен Ир Сон второй раз в жизни сказал слово «щибаль». Трофим Арисага загулялся по набережной в лёгкой курточке и простудил задницу. Есть у человека в районе, где спина начинает называться по-другому, такое место, из которого у его далёкого предка рос хвост. Называется этот рудимент — «эпителиальный копчиковый ход», и если неудачно посидеть на холодном, или ещё как-то спровоцировать там воспаление, то этот ход, который обычно имеет волосяную толщину, превращается в наполненный гноем шарик и начинает вызывать крайне неприятные ощущения. Грубо говоря, ни сесть, ни лечь, и ходишь как пингвин с яйцом. Нет, штука не страшная — опытный хирург избавит тебя от неё за полчаса. Вот только заживает она долго, ведь место это очень подвижное, и побеспокоить ранку при ходьбе — раз плюнуть. В общем, надежда всего казахстанского футбола выбыла из всех планов тренера на ближайшие контрольные матчи. «Уж лучше б хвост у него там рос», — ругался про себя Андрей Буирович. В глаза не говорил — хоть тот наверняка и не понял бы. Деликатный человек. А серия игр получилась довольно унылая. 0:2 от «Арарата», 1:1 с «Зарёй», причём забил дальним ударом Долматов. Не очень-то порадовали и игры с «мальчиками для битья» из ГССР: еле-еле с минимальным счётом переползали сухумцев, от «Мешахте» и вовсе пропустили, но хоть сами кое-как затолкали два. Были запланированы и ещё две встречи — снова с армянами, и напоследок с ЦСКА. Те же самые 0:2 с «Араратом» — Чен Ир Сон уже умаялся внушать нападению азы. Ну не бегут ноги, куда надо. И, наконец, тошнотворные, мучительные 0:0 с армейцами. Как ни странно, почти повод для гордости — не пропустили ни от Федотова, ни от новичка «цэсковцев» Абдураимова. Андрей Буирович много раз видел в деле кумира всего Узбекистана и, на минуточку, лучшего бомбардира прошлого чемпионата. Похоже, оборона «Кайрата» начала подавать признаки жизни — продыху Берадору не дали ни на минуту. Ну, и надо же найти, за что чуть-чуть похвалить команду по итогам сбора! Хоть так. Орден Сутулого бы вручить, да выслуги нет. И самому себе тоже — заслужил. Щибаль.

Впереди — перелёт домой (господи, опять через Москву! Сколько тысяч лишних километров за год наматываем?..), коротенький отпуск, буквально дня три, и подготовка к первому матчу сезона. Хоть тут подвезло: едет в Алма-Ату минское «Динамо». У кайратовцев с минчанами давнишняя обоюдная неприязнь. Отрицательные эмоции — они ведь тоже эмоции, и тоже мобилизуют. Да и врач вот говорит: у Трофимки уже снова в заднице ровно столько дырок, сколько по конструкции предусмотрено, и ни единой больше. Скоро можно будет употреблять по назначению. Эх, ай-гу! Помечтать бы, да намечтать себе, что дома ждёт ещё какой-нибудь сюрприз от Тишкова — Джордж Бест там, или хоть Аспарухов Георгий… Неужто им певицы меньше нравятся?

Глава 5

Ретроспектива четвёртая

Мы ежом в футбол играли

Полторы недели!

Месяц что-то заживляли

Вратарю Емеле!

— Асуждон Степанв, на выхд! — гаркнул старшина в широченных галифе и фуражке размером с таз для варенья. Чего это? Вроде сегодня в баню должны были вести всю хату, а до этого — как водится, дрова колоть. У нищих слуг нет. Хочешь мыться — изволь сам и обеспечить. Вадим поскрёб отросшую за неделю почти до состояния короткой бородки щетину, потом — бок, нагрызенный вечными клопами, наверняка ещё дореволюционными. Бывший тюремный замок крепости Верная всё-таки. Со вздохом встал с нар и пошёл к двери, у которой уже нетерпеливо притопывал носком высокого сапога вертухай. Поди, все запасы у свояка-каптёра в местной бывшей кавчасти выгреб. Будённый местного разлива, мать его. Где только таких разливают, и, главное, чем разбавляют?

— Вадим Николаевич? Вас-то нам и нужно. Проедемте-ка, — без приветствий и раскачки припечатал какой-то мужичина в штатском, когда старшина ввёл Степанова в кабинет следователя. Даже испугаться не успел — тут же развернули, и конвой, состоящий уже из трёх человек, продолжил шествие по коридорам знаменитого изолятора на Сейфуллина. Старшина косолапил рядом, не подавая вида, что знает его сто лет и миллион раз стоял в оцеплении во время игр на «Центральном». Тут его вотчина, тут он — царь, бог и кумир. Сюда Вадима закрыли за асоциальный образ жизни. Какой там «асоциальный»? Пожить-то не успел — месяц как закончился сезон во второй лиге. Ну, гулеванил немного — так четыре же должно пройти, прежде чем за тунеядство забирают? Пристроился бы куда-нибудь, кочегаром там, плотником… Теперь вот сожаления горькие гложут.

Не знал Вадим, что это жена его Вера, измученная пьяными выходками мужа, не прекращавшимися уже два года, пошла к подруге, у которой отец служил в Алма-Атинском УВД, и попросила что-нибудь сделать с благоверным. Сил нет уже никаких — то на неделю в притоне у картёжников зависнет, то радиолу на толкучку отволокёт, то на кухне ножки у табуреток отпиливает и в городки играет… Пока числился в команде — сперва в «Кайрате», потом, когда выперли оттуда, в АДК — хоть на игры собирался, с этим у него строго было, удивительно даже. А как кончился сезон — святых вон выноси! Ни дня без стакана! Да хоть бы одного — но когда у Вадьки одним-то обходилось? Вот и решилась Вера. Думала, подержат месяц, ну много два — а он, сатана, милиционеру в глаз засандалил, когда забирали, и нате: год по суду! Сама не рада уж была. А что делать? Спасибо, Викентий Назарыч, отец подруги, как-то устроил, чтоб в колонию не отправляли. В СИЗО-то день за два идёт, коли вести себя прилично будет и от работы отлынивать не станет. А там, глядишь, и скостят чего по УДО. Обещал… Так понесла во вторник передачу — а ей и говорят: перевели вашего мужа в особый профилакторий, сообщим дополнительно. Совсем пала духом женщина.

А Вадима в тот день вывели за ворота изолятора и таки доставили в баню. Да не в ту убогую, куда зеки строем ходят — в самонаилучшую в городе, на улице Тулебаева. Там ничего не понимающего осуждённого переняли у конвоиров два огромных банщика, до скрипа отмыли, а потом один заломил ему руки за спину, а второй насильно напоил какой-то омерзительной жижей, отдававшей то ли навозом, то ли грибами. Али навозом с грибами? Затем отчаянно матюгающегося экс-футболиста нарядили в чистое, вывели на крыльцо, сунули в руки паспорт и захлопнули за ним дубовую дверь. Степанов машинально открыл серую книжечку. Внутрь была вложена голубенькая бумажка — «бес сом», как в тутошних краях говорят. Постояв ещё немного и попытавшись уложить происходящее в голове, Вадим заключил, что на сухую эта загадка не решается, да и гадостный привкус во рту требовалось смыть. Бывший арестант пожал плечами, ковырнул ступеньку носком новенького кеда и направил свои стопы в ближайший гастроном.

Через полчаса, отстояв очередь и обретя чекушку «Московской Особой» вкупе с половиной круга «чайной», Степанов утвердился на скамеечке под облетевшей яблоней. Он млел, предвкушая подзабытое чувство душевной полноты и равновесия. Ещё через пятнадцать минут он, согнувшись пополам над урной, блевал так, что в глазах мгновенно полопались сосуды. Тот, кто увидел бы его в этот момент, непременно вспомнил бы стихотворение про пьяниц с глазами кроликов. Тех самых, беленьких, подопытных. Продышавшись, Степанов набрал в рот чуть-чуть водки, надеясь выполоскать противную кислоту, но скорбная сцена моментально повторилась. В промежутке между жесточайшими желудочными спазмами Вадим вспомнил дрянь, которую в него влили в бане. Точно, грибы с навозом. Пока он, пыхтя и обливаясь потом, вполголоса материл экзекуторов в белоснежных передничках, из-за ближайшего дома появился утрешний штатский.

— Ай-ай, Вадим Николаевич. Мы ведь выдали вам такой аванс! Думали, пришло время вам взяться за ум — а вы туда же. Придётся снова проехать…

Не имея сил ни сопротивляться, ни даже возразить, измученный алкоголик, влекомый под локоток энергичным мужчиной, прошаркал к какой-то красивой машине, дал усадить себя на широкое сиденье и отключился. Очнулся он голым и привязанным к дощатой лавке в каморке, опять похожей на баню, только деревенскую. Привязан он был неудачно — пятой точкой вверх, а потому на мир мог смотреть только сбоку. С этого боку перед ним стоял долговязый мужик с внешностью Кощея Бессмертного, наряженный в просторную вышитую рубаху, с перехваченной красной лентою гривой и узкой, острой бородой ниже груди. Проткнув Вадима навылет прозрачными глазами, глубоко ввалившимися в тощее, кирпичного цвета лицо, «кощей» достал из деревянного ведра у стены… хворостину. О событиях дальнейших минут умолчим из соображений приличий. Наконец, когда просоленных виц в ведре убыло примерно наполовину, всласть прооравшегося и истекающего слезами, слюнями и соплями Степанова оставили одного, от лавки, однако же, не отвязав. Теперь он мог только думать — тем более что лёгкость в уме настала чрезвычайная. Ну, в той его части, которая не была загружена потоками информации от вопящих благим матом нервных окончаний в области задницы.

Думать помог ещё один персонаж, появившийся на сцене где-то через час, когда голое тело уже начало прилично холодить. Аккуратно накрыв Вадима простынкой и постаравшись не сильно потревожить излупленные места, этот довольно ещё молодой дядька с каменной физиономией и коротким ёжиком угольно-чёрных волос уселся верхом на низкий стул напротив его лица и завёл с несчастным длинный, путаный, сбивающий с толку разговор. Когда Степанов поведал о себе даже то, чего не знал, и совсем перестал что-либо понимать, черноволосый хлопнул в ладоши, и в комнату ввалились давешние банщики. Бревенчатый домик огласил заячий крик некогда бесстрашного капитана футбольного клуба «Кайрат», но стоило мужчине, несомненно, бывшему гипнотизёром, щёлкнуть у него перед глазами пальцами, как Вадим подавился воплем, будто за горло схватила железная рука. Его отвязали, облачили в какую-то длинную домотканую хламиду, отвели в каморку с топчаном, но без окон, и закрыли за ним дверь на засов. Степанов обессиленно рухнул на лежанку и вырубился — как свет потушили.

— Анатолий Михалыч, нам бы это… форму как-то начинать набирать, а?

Со дня экзекуции прошёл месяц. Далеко не все события этого месяца Вадим Степанов отчётливо запомнил — да, может, оно и к лучшему. Через какое-то время его переселили в комнату, которую так и тянуло назвать «горницей» — большую, светлую, с сильным запахом свежего дерева и тремя широкими лавками у стен. В ней уже обитали двое, и оба оказались знакомыми. Оба — футболисты: Володя Лисицын, вратарь, с которым Степанов немало отыграл вместе за «Кайрат», и бывший звёздный форвард «Спартака» Юра Севидов — тот несколько лет назад сбил пешехода и сел в тюрьму. Оба — компанейские ребята, не дураки заложить за воротник. Когда-то и закладывали вместе. Сейчас все трое и вспоминать об этом боялись — казалось, что кошмарный Кашпировский умеет читать мысли, а не менее устрашающий «кощей»-Доброслав располагал бесконечным арсеналом народных средств, подобные мысли накрепко отбивающих. От некоторых, самых простых, болели спина и задница. От других казалось, что с тебя заживо снимают кожу. От третьих ты превращался в старый бурдюк, который вывернули наизнанку и усердно отчищают песочком и слесарной щёткой с медной щетиной. И это ещё пока не довелось ребятам допрыгаться до встречи с главным врачом — самим Александром Романовичем Довженко[7]. Судя по тому, что его имя даже Кашпировский произносил исключительно вполголоса, тот был существом поистине чудовищным, чем-то наподобие гоголевского Вия. Даже можно было бы сказать: «хтоническим» — кабы не шибко образованным футболистам случилось где-то подцепить такое заковыристое слово. В общем, у «кроликов» начала вырабатываться стойкая идиосинкразия не только на употребление горячительного, но даже и на его вид, запах и мыслеобраз. Каждый из них успел побывать в вытрезвителях и профилакториях — но там умели только мучить телесно. Кашпировского с его бесконечными беседами, переворачивающими и просеивающими через мелкое сито всю голову, там не было. А как жаль!

— Форму, говорите, Вадим Николаевич? Вам дрова колоть уже недостаточно?

— Чего там дрова! Печь в избе отличная, а нас трое здоровых мужиков — что нам стоит наколоть? В охотку-то, да на морозце, полешки от одного взгляда разлетаются! Я тут что подумал… Нам бы лыжи, а?

— Лыжи? Хм, хм… А ведь Але… Доброслав мне говорил, что хочет вас в лес начать водить. Тоже, знаете, такие… процедуры. Не бойтесь, никаких наказаний — если, конечно, повода не дадите, хе, хе. Ну что ж! Попрошу купить вам лыжи.

Лыжи, привезённые на следующий день, сибиряк Степанов забраковал сразу и бесповоротно. На таких только по стадиону да по укатанной лыжне рассекать, а тут — лес! Сугробы по грудь высотой. Обескураженный завхоз снова заявился в магазин спорттоваров, не надеясь на успех — но повезло. Можно сказать, по глупости. Не завхоза, а какой-то головы в закупочной организации. Как в эту голову вскочило заказать в Алма-Ату десять пар широченных охотничьих лыж? Кому они тут нужны?! А вот поди ж ты: нашлось, кому. Вадим в тот же день сшил ременные крепления на валенки, и троица вместе с жутковатым Доброславом отправилась в еловый лес — восстанавливать дыхалку, ну и на «процедуры». Процедуры были очень странные: приведя бывших и будущих спортсменов на поляну с торчащим посредине высоким обломанным стволом, Доброслав заявил, что он волхв, и что они сейчас будут совершать служение древним богам. Прыснувший Севидов немедленно отхватил посохом по горбу. Остальные двое сочли за лучшее не выдрючиваться: у них уже сложилось сильное подозрение, что воспаление всей кожи сразу «кощей» умеет вызывать безо всяких биохимических реакций, одним взглядом из-под косматых бровей. Ну, по крайней мере, становилось чуть понятнее, почему они ходят в домотканине, откуда все эти терема, лохматые треухи, тулупы, резные балясины и наличники с какими-то звериными харями, и прочие анахронизмы. Непонятно было, при чём тут Кашпировский, который никаких косовороток и лаптей не носил, приезжал и уезжал не на тройке с бубенцами, а на «Турье» с водителем, да и обычными для просвещённого XX века таблетками с уколами вовсе не брезговал. А впрочем, главное — результат. Трое бывших алкашей и асоциальных элементов уже искренне считали, что наделали в жизни много ошибок, очень хотели их исправить и больше не совершать. По указанию волхва футболисты принялись ползать на коленях вокруг обломанного дерева, воздевать руки к солнцу и падать ниц, повторяли за ним слова тягучей, бесконечной и непонятной песни, разгрызали теплые угольки от костра, на которые Доброслав чего-то нашептал, и творили ещё много всякой ерунды — и в какой-то момент увлеклись. На закате по лесу раскатился «Бояне гам», уже довольно стройно исполняемый на четыре голоса под треск стреляющих в огне еловых веток.

— Нет, Доброслав, ты делай, что хочешь, а я на голицах в лес больше не пойду, — втолковывал Степанов через несколько дней «художественному руководителю» их реабилитации. — Тут снег сухой, ногу вперёд двинул, опёрся — а она назад и уехала! Не бег получается, а срам один. И смола твоя — толку от неё хрен да маленько. Обшивать надо лыжи!

— Чем это обшивать?

— Да шкурой! Я понимаю, что лосиного, и уж подавно кабарожьего камуса тут не достать — но лошадей-то в Казахстане завались! Можешь мне найти шкуру с ног? Ты не думай, я с батей в детстве всё Прибайкалье истоптал, все тонкости знаю. Будем втрое больше во славу Перуна каждый день пробегать!

Доброслав, он же Алексей Александрович Добровольский (правда, настоящее имя он от пациентов скрывал — для пущего психологического эффекта), ещё не успел в своих духовных исканиях прийти к наркоманской теории, что зверь лесной человеку брат побольше, чем иной другой человек, и в тот же день добыл искомое на алма-атинском базаре. Результат его так восхитил, что он здесь же посвятил Степанова в ученики волхва с присвоением имени Ратибор. Остальные двое пока столь серьёзных заслуг перед родноверием не имели и обходились обращением «ребятишки», хоть Доброслав где-то в глубине своей буйной растительности и сам был ещё молодым парнем, всего тридцати лет от роду. Волхву уже сообщили, что при успехе этого эксперимента с исцелением следующая группа будет гораздо более многочисленной, и надо было готовить инвентарь, поэтому Доброслав и Ратибор взяли топоры и отправились в лес вырубать из той самой сломанной ели Перуна, а «ребятишек» усадили возиться с лыжами. Трудотерапия, понимаете. Как выразился Тишков, когда ему кратко докладывали о деятельности, развёрнутой волхвом-диссидентом Алёшенькой — «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы „Грани“ не распространяло».

В марте пациентам объявили, что их реабилитация подходит к концу. В санатории-профилактории появилось ещё несколько новых домиков, то и дело стали приезжать машины, откуда выгружали субъектов в разной степени распада личности. Кое-кого Вадим даже узнавал, но ассоциировались эти люди с самыми неприятными временами в его жизни, и возобновлять такие знакомства он не рвался. Пятого апреля ему исполнялось 33, и он надеялся, что в этот день уже точно будет дома с женой и как следует отпразднует — морсом и взваром, конечно же! Предаваясь таким приятным мыслям, Степанов вышел, как у них принято было говорить, за околицу и присел на скамеечку в прореженной и расчищенной рощице с удобными тропинками. Как он недавно узнал, по соседству с их «деревенькой» был другой санаторий — не для пьяниц, а просто для пожилых и восстанавливающихся после болезни людей. Аккурат за этой рощицей он и стоял, и в ней любили гулять выздоравливающие. На другой лавочке неподалёку сидел высокий старик, а вместе с ним — женщина в косынке и маленькая девочка. Видимо, приехали навестить папу и дедушку. А может, и прадедушку. Старика Степанов уже знал — это был герой Войны, генерал Николай Александрович Гаген. Обменявшись с ним кивками, Вадим прикрыл глаза и откинулся на спинку, впитывая дар Ярилы.

— Дядька! Дядька! А ты гном?

Рядом с Вадимом стояла генеральская внучка (правнучка?) и дёргала его за штанину.

— Чего, шпингалет?

— Дядька гном, смоти! У мея в книське пъо тебя на-и-со-но-во!

Девочка вскарабкалась на скамейку рядом со Степановым, развернула у него на коленях большую мягкую книжку-альбом с красочными картинками и принялась что-то щебетать, тыкая в нарисованных героев пальчиком. Страницы были немножко искаляканы цветными карандашами — очевидно, его новая знакомая готовилась стать великой художницей.

— Во! Ето ты!

На иллюстрации, которую малышка гордо сунула Вадиму в самую физиономию, был изображён какой-то мужик в кольчуге и с огромным топором. Мужик был ужасно плечистый, с широким красным лицом, могучим орлиным носом и сросшимися над ним кустистыми бровями. А ещё у него на вооружении имелась чёрная борода чуть не до пупа, заплетённая в косички. Степанова разобрало веселье: действительно, эту рожу он видел с утра, когда умывался на дворе над жбаном с чистой колодезной водой. В первые дни пребывания в санатории он и думать боялся о том, чтобы бриться — уж больно горела кожа от Доброславовых снадобий, а потом как-то и привык. Жёсткая как проволока чалдонская бородища с седым клоком посередине отросла уже на добрую ладонь, и Вадим приучился её аккуратно подстригать и расчёсывать, чтобы не выглядеть лешим, хоть волхв и морщился на такое попрание естественной мужской красоты.

— Выходит, я… — Степанов со смехом погладил егозу по светленькой головёнке. Детей у них с женой не было. Вадиму вдруг нестерпимо захотелось немедленно оказаться дома. Это — ошибка, которую необходимо исправить как можно скорее.

— А считать ты умеешь? — вспомнил, как мать учила младшую сестрёнку.

Степанов поставил девчушку перед собой и взял её малюсенькую ручонку в свою лапищу:

— Жили-были в домике маленькие гномики:

Тики, Пики, Лики, Вики, Чики…

— Вадим толстенными своими сардельками принялся загибать розовые пальчики.

— Раз, два, три, четыре, пять

— проделал то же со второй ладошкой.

— Стали гномики стирать!

— потёр кулачками девочки друг о друга.

— Исё!!!

В день, когда «Кайрат» вышел из коротенького предсезонного отпуска, игроки собрались в раздевалке Центрального стадиона, обмениваясь рассказами от том, где побывали, что повидали и сколько усидели. Все, кто остался в команде после прошлого сезона, были на месте. Ох и повезло тогда — кабы не странный регламент с одной всего вылетающей командой из двадцати двух, могла б и беда стрястись! Неужто руководство и капли гордости не имеет? Уж какого-нибудь ещё новичка бы могли добыть. Нет, Трофимка — он, конечно, Трофимка, слов нет! Да только с его талантом совершенно буквально находить приключения на свой зад… как на такого полагаться? Нет, на звёзд надеяться не приходится — но хоть какого бы ещё калеку в нападение! По республике-то пошерстить… Судача об этом и о другом, футболисты и не заметили, как в раздевалку вошёл Чен Ир Сон, и с ним — трое крепких мужиков. Выдвинув вперёд одного из них, сурового вида бородача, Буирович торжественно провозгласил:

— Вот, ребята, пополнение вам прибыло!

— Это ещё что за Ермак Тимофеевич? — фыркнул кто-то из уголка, занятого молодёжью. — Сибирь покорять нас поведёт?

— Пасть прихлопни-ка, пехота — галка залетит в ворота, — не задумываясь ответил привычной частушкой Вадим Степанов. Он слыл великим мастером сочинять подобные экспромты по поводу и без, и порой до слёз веселил товарищей складными остротами. Ну, сейчас не очень гладко получилось — так ведь сколько практики не было?

— Атаман… — выдохнул рыжий здоровяк с носом-картошкой на круглом нерусском лице. Витька Абгольц.

— Витька. Стой… — Вадим хлопнул себя по ногам и притопнул:

— Раз играли мы в футбол,

А Витёк, зараза,

Стрельнул мячиком мне в глаз,

Целых, гад, три раза.

— Стёпа!!! — заорал жгучий красавец брюнет, похожий на киноактёра. Серёга Квочкин.

— Ну что, казачки? — ощерился капитан железными передними зубами. — Поиграем в футбол, чертяки?

Глава 6

Событие второе

Стоят школьник и пенсионер на остановке. Пенсионер чихнул. Школьник:

— Будьте здоровы.

— Спасибо.

— Да не за что.

— Да не стоит.

— Не умничай.

— Да пошёл ты!

Шло совещание по подготовке к весеннему севу. Пётр слушал цифры по селектору о готовности областей и думал: какого хрена время теряет, что может изменить? Порычать на карагандинцев, дать команду пару тракторов лишних сделать в Павлодаре, чтобы им помочь? У него 14 миллионов населения — и вот из-за двух тракторов терять почти целый день. И не бросишь слушать. В этом же кабинете сидят все руководители республики и строчат ярко-красными шариковыми ручками в блокнотах — надо пример показывать. Когда, наконец, партия и вообще все кому не лень прекратят руководить колхозами и совхозами? Когда студентов, школьников и целые рабочие коллективы перестанут на месяц гнать на битву за урожай? А ещё ведь и армия.

И тут открывается дверь, на пороге в полный рост вырастает Филипповна и призывно машет рукой. Какая-то хрень… Он секретарю как-то недавно разрешил отрывать себя от таких бесполезно-полезных оперативок только в случае, если кто из Политбюро или министров союзных домогается. Дисциплину ведь надо с себя начинать. А тут граблями загребает, да истово так! Народ из оцепенения вышел, стал поглядывать.

— Масымхан Бейсебаевич, — обратился к предсовмина Бейсебаеву, — Проводите пока без меня, что-то случилось, видимо. Если надолго, то потом по Караганде подготовьте предложения.

Вышел Пётр в приёмную. Трубка снята не на правительственном телефоне, а на красном. Всё чудесатей и чудесатей. Он этот номер давал далеко не всем — и, точно, как-то ещё зимой Тамаре Филипповне сказал, мол, если по красному звонят, то это важно.

— Тишков слушает, — прикрыл трубку, — Тамара Филипповна! Стакан чаю горячего, и, как совещание закончится, слесарей в кабинет. Там холодно.

— Пётр Миронович, это вас я беспокою — Хитрый Михей, — мелко захихикала красная трубка.

— Неожиданно.

— Не отвлёк от важного совещания? Ваша секретарша больно уж неохотно решилась вас позвать.

— Теперь уж чего… Слушаю вас, Михаил Иосифович.

— Сосед у меня по лестничной клетке есть. Вот встретил сегодня, и о вас вспомнил. Как у вас с Лобановским дела продвигаются?

— Прилетит завтра.

— Решили всё-таки брать молодого? — ещё страньше. Сам предложил, а тут чуть не отговаривает.

— Молодым везде у нас дорога. Старикам — отставка и почёт!

— Вот про стариков и хотел с вами переговорить.

— Слушаю внимательно.

— Соседа моего зовут Борис Аркадьев.

— Хороший сосед! Сколько же ему? Он ведь ещё при царе играл?

— Семьдесят на днях. У него тут с «Пахтакором» разногласия вышли — расстались. Пригласили его в ярославский «Шинник», да думает пока, браться, или нет. Может, к себе заберёте старичка, подлечите в своём волшебном санатории? Климат в Средней Азии ему нравится. А вдвоём с Лобановским они больше дров наколют, — а голос-то чуть дрогнул.

Что Пётр знал об Аркадьеве? Ничего. Практически. Был такой тренер — вроде, сначала в «Динамо», а потом в ЦСКА, или тогда по-другому команда называлась? ЦДКА? Неважно. Учитель Якушина, и вечный соперник. В Англии после войны нашумел. И всегда почти у него в СССР команда была чемпионом — но вот как-то попалось мнение, с поздним Тихоновым его сравнивали. То есть, собирал сливки со всего СССР — за счёт этого и лидировал. Ещё слыхал, будто улучшил он систему «дубль-вэ». Всё. А, нет — ещё написал пару книг, и эти книги стали настольными у лучших тренеров Европы. Чего же, мать её, мы всем проигрываем, если они у нас учатся?

— Михаил Иосифович, а они с Лобановским не подерутся? Два тилихента всегда найдут причину проредить волосы на голове собеседника.

— Могут. Но ведь вы-то рядом!

— Хорошо. Пусть едет. Устроим в санаторий для начала. И просьба, раз позвонили, у меня будет. Не нравится мне начальник команды наш — рохля. Боевого парня надо, футболиста. Чтобы пробивной был весёлый, девкам нравился. Грузин, например.

— А вы откуда знаете?

Пётр ничего не знал. Кроме того, что на подобный вопрос обязательно нужно ответить так, чтобы у контрагента и мысли не возникло, что он не в курсе. Вторую жизнь живёт, научился.

— Сорока на хвосте…

— Я этой сороке! А, ладно. Хорошо.

— Почём?

— От сердца…

— Дорого.

— Жордания Андрей Дмитриевич, — всхлипнула красная трубка.

— И…

— Забирайте.

— Как?

— Пришлю.

— Факсом?

— И фасом, и профилем, — блин, осторожней надо.

— Товарищ Якушин, ещё мелкая просьба. Нужна легенда лет пятидесяти. Воспитателем. Они ведь, ну, футболисты, по моим наполеоновским планам будут почти весь сезон на базе жить. Вот нужен человек, которого все знают и уважают.

— Подумать надо… Много таких. Стоп, есть именно то, что вам нужно. И мне обидно за ветерана, бросили — а ведь настоящая легенда. Слышали фамилию Карцев? Василий Карцев?

Пётр не слышал. Ну, не фанат, и даже не болельщик.

— Это который…

— Точно! Тот самый, что первый мяч англичанам забил в 45-м. У него здоровьишко-то слабое, к туберкулёзу предрасположен. Сейчас в Рязани на радиозаводе работает монтажником. Подлечите?!

— Пусть летит срочно! И вы не пропадайте. А что там с жеребьёвками мутят? Слухи дошли.

— В еврокубках? Ну, некоторые футбольные ассоциации из-за Праги не хотят играть с румынами и ГДР.

— А СССР?

— Сначала рыпнулись, но сейчас о нас нет разговора.

— И чем закончится?

— Да вроде румыны вообще снялись. А немцы ругаются. Нам без разницы.

— Хреново. Своих, даже если они засранцы, бросать нельзя. Я звякну Густаву Видеркеру, попробую уговорить. До свидания, Михаил Иосифович.

А потом спрашивают, почему все союзники в девяностых от СССР отвернулись. Это не они отвернулись, а мы их бросили. Надо иметь своего человека на большой должности в ФИФА и УЕФА. Были же там Колосков вроде, и Гранаткин?

Событие третье

К врачу приходит пациент с обгоревшими ушами.

— Что случилось? — спрашивает доктор.

— Смотрел по телевизору футбол, а жена гладила белье. Рядом с телефоном стоял утюг, и когда раздался звонок, я схватил его вместо трубки.

— А другое ухо?

— Этот болван через две минуты опять позвонил!

— А, товарищ Лобановский! Заходите, разувайтесь, — вошедший оглядел чуть заляпанные по весенней поре ботинки, даже стал нагибаться, — Да шучу, Валерий Михайлович, заходите.

— Кхм, Васильевич…

— Да пофиг. Шучу. Заходите, Валерий Викторович, присаживайтесь.

— Кхм. Кхм… Васильевич я.

— Да без разницы. Вон на стульчик падайте.

— Я…

— Да не обращайте на меня внимание. Шучу плоско. Хотите стишок про шутников расскажу?

Маленький мальчик решил пошутить —

Папочке в супчик мышьяк подложить.

Оба скончались от приступа вмиг:

Папа был тоже великий шутник!!!

— Я…

— Другое дело. А то вы вошли с такой постной рожей и такой решимостью на челе, что мне боязно за вас стало. Вот сейчас, думаю, члену Политбюро нагрубите, и отправим вас тогда тренировать команду пингвинов на Сахалин.

— Пингвины только в Антарктиде живут, — нашёл в себе силы длинный нескладный мужчина.

— Перевезём немного. Вам императорских?

— Товарищ… — совсем сдулся, а то ведь вошёл как на Голгофу. Пётр решил чуть снизить накал борьбы. Звонил ему из Днепропетровска Александр Максимыч Макаров — директор очень оборонного заводика, объяснил ситуацию.

— Вот что, Валерий Васильевич. Сейчас Филипповна принесёт чаю с «Гулливерами», и мы с вами обстоятельно потолкуем о внедрении в наших палестинах схемы «дубль-гэ».

— Дубль…

— Всё. Это была последняя шутка.

Вошла Тамара Филипповна с подносом, на котором стояли две кружки с улыбающейся дивчиной, и двумя столбиками большущих конфет «Гулливер». Лобановский вскочил со стула, на который Пётр указал. Вежливый. Интеллигент.

Секретарь поставила поднос на стол, посмотрела н стоящего напротив, Лобановского, прямо глаза в глаза — для пущей ломки стереотипов Пётр уговорил её сегодня прийти в туфлях на высоком каблуке. Изобразив улыбку, произнесла:

— Хоть раз в год настоящий мужчина пожаловал, а то ходют одни гномы… Пётр Миронович, вы его хоть не ссылайте сразу в Нарьян-Мар, — и гордо удалилась.

Пётр мысленно поаплодировал. Актриса! Конечно, пять раз репетировали. Сбить надо у будущей звезды наступательный настрой, сломать все препоны и заслоны, что он нагородил у себя в гипоталамусе. Вроде получилось. Вот теперь и в самом деле можно поговорить.

— Угощайтесь. Да вы присаживайтесь! Вы ведь, наверное, понимаете, что я не специалист в футболе. Да даже не болельщик. Если вам каких сказок про меня и олимпийскую сборную рассказали, то не верьте. Ну, подлечил чуть, да немца добыл. Вот и все заслуги, — Пётр демонстративно развернул конфетку и стал хрустеть вафельной начинкой, мотнув головой собеседнику — присоединяйся, мол.

Лобановский тоже ошкурил «Гулливера» и хрустнул, потом зашвыркнул пару раз из кружки. Пётр приучил за пару лет Филипповну, что кипятка подавать не надо. Градусов пятьдесят — вполне достаточно. Непейвода поняла буквально: где-то раздобыла лабораторный термометр, и теперь чай всегда был ровно пятьдесят по Цельсию или сто двадцать по Фаренгейту. На термометре были две шкалы. Ну, муж непростой человек — достал из Нового Света, надо думать.

— Знаете, Валерий Васильевич, один мудрец сказал: человек может достичь только той цели, которую он перед собой поставил. А наш классик Николай Островский добавил: «Необходимо поставить себе определённую цель в жизни… Конечно, надо иметь достаточно здравого смысла, чтобы ставить себе задачи по силам». Ну и добью вас Сенекой. Тем самым, римским. Люцием Младшим. «Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным». А вы знаете?

Лобановский почти пришёл в себя. Почти. Открыл рот. Закрыл. Вздохнул.

— Знал.

— Ого! Помешал я вам? Дайте подумать. Три года на то, чтобы вытащить «Днепр» в первую лигу. Год или два там. Потом пригласят в киевское «Динамо». Два года на подъём команды, потом собрать все звания в СССР и побороться за Кубок Кубков или Кубок Чемпионов. Выиграть или в финал попасть, а там и сборная СССР. Лет десять жизни. Много ведь! Давайте раза в три сократим эту прелюдию?

— С «Кайратом»-то?

Ох ты! Не весь пыл они с Непейводой из хохла выбили.

— А и с «Кайратом». Одному вам, естественно, не справиться — один в поле не воин, а путник. Да ещё вы и не знаете теперь, в какую сторону кормило воротить. Вот с цели и начнём. Чемпионат не выиграть. Шестое-восьмое место. Это максимум, а минимум — не вылететь. Стоп, — видя, что Лобановский хочет высказать своё единственно правильное мнение, выставил руку Пётр. — Кроме чемпионата проводится ещё и кубок СССР, и вот за него стоит побороться. Сначала там слабачки попадутся, а у вас команда есть. Вот когда столкнётесь с настоящими соперниками, то уже и подтянете «Кайрат», и пополнение вольётся. Кстати, насчёт пополнения — там ведь у нас вторая лига составлена так, что это, по существу, чемпионат Казахстана. Любого человечка из любой команды, кроме павлодарского «Трактора», можете забирать. Будут препоны чинить или сами игроки кочевряжиться — можете меня беспокоить, вам я дам номер секретного телефона, по которому меня почти всегда можно найти.

— А что с «Трактором»? — насупился Гусь.

— С Павлодаром-то? А хочу их тоже в Высшую, ну, или хоть Первую лигу вывести. Там скоро из «Уралмаша» подъедут Крайше Юрий Иванович, ранее известный как Ханс-Юрген — заслуженный мастер спорта, олимпийский чемпион, и Штрайх Ефим Христианович, он же Йоахим — игрок молодёжной сборной. Ещё в «Тракторе» уже тренируется хороший парень из «Баварии» Пауль Брайтнер. (Он же «Красный Пауль» — про себя добавил Пётр.)

— На такую маленькую республику две команды в Первой лиге! Не много? — жадный, что ли?

— В Грузии и двух миллионов населения нет, а там две команды. У нас четырнадцать миллионов… Получается, нужно семь команд.

— …

— Шучу! Шести будет вполне достаточно. Ладно, теперь серьёзно. Немцы пусть в своём котле варятся. Может из ФРГ или ГДР кого ещё выцепим для них, да тренера им хорошего найдём. В общем, забудьте о «Тракторе» — не ваша это проблема. А вот весь остальной Казахстан — ваш. Найдите селекционера, пусть ездит, просматривает команды, игроков. Ну, и все они побывают в Алма-Ате. Тут есть команда АДК — вот на матчи с ней и приедут. Сходите и вы, посмотрите.

— Непременно, — хрупнул «Гулливером» и испугался громкого звука. Тилихент.

— Теперь по вашим помощникам. Тренер же не может один работать — а потому нашли вам в помощь человечка. Завтра должен прилететь. Даже предлагать не буду с трёх раз угадать — всё одно даже близко не подойдёте и с сотого. Потому назову без всякого выпендрёжа. Это… Это… Ладно. Это — Борис Аркадьев.

— Ось це так… Мать того за ногу!

— Вот. Не подерётесь?

— Конечно же, подерёмся. Он не будет меня слушаться, а я не смогу ему указывать.

— Я переговорю с живой легендой. Человеку 70 лет — не тот запал. А на вторых ролях и под прикрытием авторитета — вполне. Ну, и подберу я плюшки, чтобы корифей вас слушался, Валерий Михайлович…

— Васильевич. Да пофиг! — потеребил свою ямочку на подбородке. — Понял вас — опять нос не по ветру держу.

— Ну, типа того. Кроме этого корифея будет у вас, Валерий Васильевич, ещё одна легенда в штабе — Василий Михайлович Карцев.

— Карцев? Что, тот самый? Динамовец? — опять за ямочку схватился.

— Тот самый. Первый гол бриттам. 1945 год.

— А сколько ему лет?

— Якушин сказал — 49, а интернета у меня нет проверять.

— Чего нет? Интерната? — Ёшкин по голове.

— Интерна. Это из медицины термин — молодой врач, которого можно гонять по всяким разным поручениям.

— А… А у меня будет, кроме этих легенд? Интерн? — точно, хохол. Жадный какой! Шутка.

— Не все плюшки — только начал выдавать. Ещё и, как в мультике, «хватит» запищите. Вместе с Аркадьевым приедет Жордания Андрей Дмитриевич. Ветеран войны, возглавлял Тбилисское «Динамо». Он будет начальником команды.

— Тоже старенький. Начальник команды — это хлопотная должность…

— Ну, шестьдесят пять лет. Ещё недавно тренировал кутаисское «Торпедо». Мы ему намекнём, чтоб привёз с собой ученика — пробивного грузинского мачо.

— Мачо? Не слышал такой фамилии, — сунул руку в рыжую шевелюру.

— Мачо — это по-испански, или по-мексикански, крутой парень.

— Ну, не помешает. Ещё сюрпризы?

— Теперь ещё круче. При вашей команде будет создан первый в мире аналитический центр. Я тут с Громыко переговорил — пришлось пообещать кое-чего, но это моё дело. А вот результат — это уж ваше. Во всех странах мира, без всякого исключения, атташе по культуре будут скупать спортивные журналы, где есть статьи про футбол, и отсылать сюда. Здесь, рядом с вашей базой, будет построен этот самый аналитический центр, и там будет сидеть десять выпускников Московского института Международных Отношений. Десять основных языков они знают. На первое время хватит — хоть и не думаю, что очень много полезной информации про футбол можно сейчас получить у китайцев или арабов. Главные же новости — из Бразилии, Испании, Италии, ФРГ, Франции, Голландии, это они точно не пропустят. Люди будут подобраны хоть немного разбирающиеся в футболе, ну, или, по крайней мере, рьяные болельщики. Они переведут статьи, отсортируют мусор, а остальное дадут вам — будете читать на сон грядущий. Потом нужно будет подобрать ещё людей, хоть из ваших знакомых, хоть просто назовите фамилии не слишком известных тренеров — их мы привлечём сортировать информацию. Также будут покупаться книги. Ну, с этим не так быстро — сами посмотрите приоритеты. Может, там просто беллетристика и хвастовство. Как-то так.

— Десять выпускников МГИМО будут сидеть целыми днями и переводить футбольную периодику? — округлил глаза Лобановский.

— Конечно. Валерий Васильевич, вы ведь в курсе, что многие успехи Аркадьева — это именно знание языков? Угораздило родиться в интеллигентной семье, и он говорил, вернее, говорит, аж на трёх. В отличие от прочих тренеров, ходил в Ленинку и почитывал журналы. Впрочем, это всё несерьёзно, примитивно. Должен быть именно аналитический центр. Потом туда добавим людей, которые будут работать с видеоматериалом, но об этом позже. Нам выигрывать Кубок Кубков УЕФА, Суперкубок, Межконтинентальный кубок. Причём мы с бароном Биком выступим спонсорами этого соревнования и будем проводить его здесь. Начиная с этого года.

Вот этот кусочек истории Пётр знал точно. Сейчас он проводится в нормальном формате, но скоро почти угаснет из-за финансовой составляющей, а потом спонсором станет «Тойота», и кубок станут проводить в Японии. Хрен им, а не Кубок «Тойоты»! Будет — Кубок Гагарина.

— Межконтинентальный кубок будет играться в Алма-Ате? — даже не заметил, как целого Гулливера в рот затолкал. Интересно, как теперь выкрутится.

Проглотил не жуя — только кадык заходил, и свежий шрам на шее проступил.

— Точно так.

— Фантастика какая-то…

— Самое паршивое в достижение цели — это дилетантство. Всегда и везде побеждают специалисты и деньги. Вот и будем выращивать специалистов, и зарабатывать деньги. Будем снимать эти матчи, дополним интервью, обзором от специалистов, и станем продавать по всему миру. Выручка серьёзно превысит затраты. Пока мало кто считает деньги в футболе — мы будем на острие.

— Неожиданно, — вспомнил Лобановский встречающего его в аэропорту бугая.

— Ещё есть бонус. Первые два месяца вы будете жить всей командой в пионерском лагере «Чайка». Там сейчас срочно котельную строят — ещё прохладно по ночам. Потом, как дети начнут заезжать в пионерлагеря, переедете на новую базу — она сейчас строится. Футболисты должны весь сезон жить отдельно от семей и не нарушать режим. Выходной — после местного матча. Семьи, кроме того, будут приезжать на автобусе. Пустим до лагеря два рейса.

— Так некоторые гранды и делают.

— Привыкайте, вы теперь тоже гранды. Да, ещё небольшой бонус: у вас каждый день будет часовой урок английского языка. Каждый день, даже в поездках по стране. Кубок ведь выиграем, поедем за рубеж — а там репортёры, а ни вы, ни игроки не спикаете. Исправлять надо.

— Даже не верится во всё это, — Лобановский потёр шрам на шее.

— Привыкайте! И не становитесь дилетантом. Да, Валерий Михайлович, как и было сказано, за вами закреплён автомобиль с шофёром — «Турья». Выиграете кубок — получите личный «Вагран».

— Васильевич. А ну да, вам пофиг. А если кубок…

— Тогда, конечно, Васильевич. До свидания.

Глава 7

Ретроспектива пятая

Правила пересечения перекрёстка для автомобилей БелАЗ:

1. Убедиться, что поблизости нет другого БелАЗа.

2. Продолжать движение.

Люблю играть в футбол с трехлетним сыном. Наверное, потому что я — хороший отец. А еще, потому что все остальные меня обыгрывают…

— Хо-о! Футболистики идут. Рёма, вон этого красивого наруби сегодня, пожалуйста, на киндюк. Покушаем хоть вечером, а то я здешнюю колбасу из конины есть не могу. Больно на хрен копчёный похожа, прости Господи.

— Здорово, Шлагбаум, — ухмыльнулся, обернувшись к бойкому залысому мужичку с висячим носом-сливой упомянутый «красивый». — Сегодня в Авоську тебя переименуем.

— Нет, ты посмотри на него — какой гренадзёр-бомбардзёр! — мигом закипел защитник минского «Динамо» Иван Савостиков. Подобных намёков на свою фамилию он не терпел. — Я же говорю: не футболисты вы, а футболистики. Пальцем тронешь — котится, лапчонками машет, мамочку зовёт. Вот, помню, я в финале Кубка…

— И что, выиграл? Кубок-то? — осклабился совсем уж издевательски Сергей Квочкин. Он-то знал, отлично знал, как у Ивана с товарищами до сих пор свербит во всех местах из-за проигранного в 65-м «Спартаку» дикого двухматчевого финала. К тому же, в прошлом году «Кайрат» принимал Минск летом, и во втором тайме он всего за две минуты дважды усадил Савостикова и Рёмина в галошу, вырвав для алма-атинского клуба важную победу. Отношения между кайратовцами и белорусскими динамовцами всегда складывались тяжело — у обеих команд была зубастая во всех отношениях защита, и в очных встречах редко обходилось без болезненных ушибов, а то и чего похуже. Квочкину после той игры минчане пообещали при первом удобном случае испортить его модельную физиономию. Похоже, не забыли зарок.

— Тьфу, курвиско… Ты, Горбыль, до финала-то хоть раз дойди, а потом пасть раскрывай!

— Может, и дойду ещё, али колобком докачусь… Петь буду: «Я от Рёмушки ушёл, и от Савушки ушёл»…

Тут заиграл «Футбольный марш» Блантера, и игрокам пришлось закончить такую увлекательную перепалку. Впрочем, желаемый эффект был достигнут: уши грели все, кто в ней не участвовал, и теперь двадцать две морды — у кого весёлые, у кого свирепые — демонстрировали полную психологическую готовность начать новый розыгрыш чемпионата с огоньком.

Едва закончившаяся зима 1969 года была суровой во всех краях Союза. Восьмого апреля кое-где с полей ещё скалывали лёд, готовя их к первому туру. Хоть Алма-Ата — город и южный, а зимы в континентальном климате случаются такие, что средняя полоса позавидует. Тем более — предгорья! Кое-где на поле Центрального стадиона, конечно, уже начала пробиваться травка, но вообще игроки поёживались, предвкушая острые ощущения от объятий с матерью-Землёй в её первозданном, обнажённом виде. Команды двумя колоннами протопали к центру поля, выстроились, послушали гимн, Сегизбаев и Малофеев обменялись вымпелами, и игроки побежали по местам.

Разные, но очень сильные чувства переполняли обоих тренеров. Для Андрея Буировича Чен Ир Сона это был первый матч в высшей лиге советского первенства, и его, немолодого, сорокасемилетнего мужчину, повидавшего в жизни всякое, явственно потряхивало. Александр же Александрович Севидов тренировал на высшем уровне уже много лет, очередной, уже восьмой сезон стоял во главе «Динамо» — казалось бы, ничего такого, что могло бы его удивить и заставить потерять самообладание в такой момент. Ан нет: накануне этой игры к нему в тренерскую зашёл… сын Юрий. И сразу чуть не выбежал обратно в поисках врача — отец схватился за сердце и, как рыба, принялся беззвучно открывать рот и пучить глаза. Не каждый день неожиданно встречаешь родного сына, который вообще-то должен в это время сидеть в тюрьме. Не знал Сан Саныч, что Юра уже почти полгода как освобождён — приговор пересмотрели, сочли, что прямой его вины в смерти человека, попавшего под колёса севидовского «форда», всё же не было. Почему не знал? А потому, что по просьбе Петра Мироновича Тишкова всё было устроено кулуарно, и Юрий прямо с закрытого заседания суда был отправлен в Алма-Ату, а потом — в одно особое учреждение, где за зиму стал фактически другим человеком.

— Юра, но как же так?! Как они посмели не дать тебе связаться с родными? Мать плачет, письма от сына и так редко приходили, а тут совсем перестали! Я не знал, что делать… По линии «Динамо» запросы делал, комитетчиков знакомых просил — никто ничего!

— Папа… Папочка, прости, прошу тебя, прости, родной. Сам пробовал ругаться, требовать, воевать… Потом понял: надо было так. Маме только не говори пока, хорошо? Мы скоро на Запад, выезд будет длинный. Я упрошу, меня отпустят на денёк — сам приеду, сам всё ей расскажу. Календарь смотрел — вы же на майские в Минске будете, так? Вот после «Локомотива» и отпрошусь, мы в Москве тридцатого играем, а потом перерыв будет восемь дней.

— Ну, Юрка… А завтра-то будешь играть? Хоть посмотрю на тебя, а то ведь забыл уже, как ты и бегаешь-то!

— Нет, пап, не буду. Мы только неделю как с реабилитации, я, Вадик и Володя. Вот нас Буирович пока в дубль отправил, форму набрать, матча три, наверное, тут сыграем, а на выезд уже с первой командой. Здоровье-то теперь — охо-хо, лучше, чем до… ну, до того. А вот в футбол, наверное, заново придётся играть учиться. Через два часа встреча у нас — подходи, посмотришь, расстроишься.

— Ну, как Кузьма Иорданов говорил — «руки-то помнят»… А у тебя — ноги помнить должны, хе-хе.

— Ну пап!!!

— Что «пап»?! Как в тюрьму садиться — папа не учил! Терпи теперь. Зарабатывай уважение заново.

Конечно, Юрию Севидову не пришлось долго зарабатывать уважение строгого отца. В тот же день в матче дублирующих составов он забил в ворота «Динамо» два мяча и после второго, не удержавшись, полез на трибуну — обнимать сияющего родителя. Минчане даже не знали, как обижаться на такое. В концовке гостям удалось отыграться, и неловкость была замята — после игры отца и сына окружили игроки обеих команд и долго качали. Взлетая в хмурое алма-атинское небо, Юра улыбался и сжимал в руке тёплый заговорённый уголёк, который на прощание вложил ему в руку Доброслав.

Матч первого тура чемпионата-1969 в Алма-Ате был для минского «Динамо», как это ни удивительно, не первым. Ещё четвёртого числа минчане успели отыграть встречу, условно отнесённую к туру третьему, в Ташкенте — там, в Тбилиси, Баку и ещё кое-где поля набрали готовность раньше всех. Сезон планировался очень длинный и тяжёлый, и составителям расписания пришлось пойти на множество ухищрений, дабы утоптать все игры в какую-то вменяемую сетку. Получилось не то чтоб очень хорошо — почти у всех команд в календаре игр зияли дыры по десятку и более дней, но в те времена расписания составляли живые люди с расчерченным ватманом, карандашами и арифмометрами, а не всеведущие машины, способные проводить сложнейшие расчёты с десятками неизвестных за считанные минуты. В общем, ропщи, не ропщи, а расписание свёрстано, подписано и разослано. Дальше в него может вмешаться только погода — но этим вторничным вечером она не подвела алма-атинских болельщиков. Уже неделю как не случалось минуса даже ночью, а накануне в обед и вовсе вжарил без малого тридцатник на солнце! Правда, этим утром чуть накрапывало и весь день было облачно, так что пальто и кепки собравшиеся на Центральном стадионе тридцать тысяч человек всё-таки не забыли.

— А вы говоррили, Опанас Олегович, что новички какие-то будут… — хмурился на северной трибуне высокий мужчина с костлявым длинным лицом.

— Ховорил, и не отказываюсь. Сын вчера на матче дублёров был, там якийсь длинный за нас две баночки вколотил. Не хлопчик вже, звичайно под команду мастеров взят. Суворов, шо ли, трясця його матери…

— А негрритёнок?

— Тут брехать не буду, Иваныч, не знаю точно. Бачив негра где-то рядом со стадионом — тут зуб золотой прозакладываю. Ось цей, — широколицый гражданин в богатой шляпе и золотых очках щёлкнул ногтем по правому верхнему клыку. Его он потерял пару лет назад — обломал о дробину, глубоко засевшую в бедре добытого в горах улара. — Ох, смачненька пташка, та жирна, як тот поросюк… — мечтательно пробормотал он, захваченный приятным воспоминанием.

— Кто? Негр?!

— Та ни. Негр — тот тощий был. Спортивный такий на вид. Я и подумал — ну точно товарищ Тишков нам футболиста достал заграничного, поют же в него в «Крыльях» и чёрненькие, и беленькие, и всякие разные. Але с тих пор не бачив, не знаю. Вроде, в контрольных матчах не играл ниякий негр. Зато вот шо тебе фактически кажу — зустрил сегодня, як на игру шёл, Степанова Вадима. Не узнал бы ни за шо — бороду отрастил як в товарища Вершигоры, с кем я в партизанах був. Так он сам подошёл — я ж йому декилька рокив тому харный харнитур на кухню справил, а он мне — абонемент, ось с тих пор-то я и в болельщиках хожу. Поручкались, пытаю — Вадим, ты шо, в лесничие подался? Я ж с ним и на охоте бывал, он до полювання дюже злой. Регочет — узнаешь, мол, скоро, Олехович, на футбол только ходить не забывай. Так шо, я розумию, поиграет ещё за наш «Кайрат» Стёпа — але, звичайно, не сегодня.

— Ну, увидим. Ррадостно за Вадима, но ведь он уж старр. Перрспектива у нас пока… как этто… нихьт фонтан, — поёживаясь, буркнул костлявый.

— Капелюхи долой, Карл Иваныч, капелюхи долой! Химн играют.

Чего-чего, а уж холодно футболистам этим вечером не было, хоть и одеты они были по сравнению с публикой очень легко. С первых минут началась такая рубка, что все мгновенно взмокли, а скоро к поту прибавилась и кровь из первых ободранных коленок и локтей. Зрители погукивали — командная игра у обеих сторон пока не клеилась. Атаки захлёбывались при первой же попытке обострить поближе к штрафной. Один раз минчанин Толейко выбрал момент и бабахнул метров с тридцати — ближе пока не подпускала свежезалитая порция «бетона». В воротах у «Кайрата» привычно и хладнокровно действовал Вячеслав Бубенец — шаг вправо, вытянутая в сторону длиннющая рука, и мяч уходит выше перекладины. Угловой.

Дело шло к середине первого тайма, и Квочкин с Рёминым успели уже прилично задолбать друг друга. Сергей разок побарахтался в песочке прыжковой ямы, куда улетел, перепрыгнув распластавшегося в подкате минского бека и запнувшись при приземлении. Динамовец же шмыгал слегка опухшим носом, втягивая красноватую соплю — воткнулся лицом в выставленную горбом лопатку оппонента, когда тот очень удачно укрыл от него корпусом мяч. Толейко поднял руку, коротко разбежался и подал. Мяч пришёл на голову Малофееву, но пробил форвард гостей неудачно — скорее, слегка погладил его виском. Круглый, почти не изменив траекторию, полетел дальше и канул за лицевую ближе к противоположному угловому флажку. Бубенец уже подобрал за сеткой другой и готовился пробить от ворот, как вдруг истошно заверещала сирена арбитра Руднева.

— С поля! Оба!

— Сергеич, да ты чего?! — в один голос завопили Квочкин и Рёмин. Они успели напихать друг другу по бокам ещё в штрафной, когда ждали подачи углового, но на эту возню судьи обычно внимания не обращают. А вот потом, возвращаясь к месту своей постоянной дислокации, соперники синхронно попытались поподличать ещё и ногами. Шипы выброшенных вбок бутс столкнулись и громко лязгнули. Защитник и нападающий остановились, уставились друг на друга бешеными глазами — тут-то между ними и вклинилась крепкая фигура Руднева в чёрной футболке с белоснежным воротничком.

— Мы ж ничего не сде…

— «Не сде»! А я вот и дожидаться, пока вы «сде», не хочу. Шеяки друг другу посворачиваете, или ахилл кто кому посечёт… Первый тур сезона! Праздник в стране! А они… Вот теперь идите, товарищи спортсмены, и досматривайте праздник по телевизору.

Двадцатая минута! Почти весь матч впереди! А ещё это — автоматическая дисквалификация на две следующие игры. «Динамо» недосчитается железного защитника основы, а «Кайрат» — самого опасного игрока в нападении. У бровки синхронно бесновались Севидов и Чен Ир Сон. Кажется, даже жестикулировали одно и то же — впрочем, сейчас даже тот, кто ни с одним невербальным языком не знаком, мог бы прочитать то, что тренеры пытались просемафорить своим невоздержанным подопечным.

До конца первого тайма обеим командам так и не удалось больше изобразить ничего заслуживающего упоминания. У хозяев на правый фланг ушёл Сегизбаев, и между обороной и атакой образовалась гигантская дыра, которую без малейшего успеха пытались заткнуть молодой Долматов и Геннадий Глеб — переехавший в Казахстан, кстати, именно из Минска, правда, бывший не «динамовец», а «торпедовец». Другой ренегат — свежепереманенный белорусами Олег Волох — пробовал на надёжность своих недавних одноклубников, но Ищенко и Дышленко раз за разом удивляли его невиданной ранее цепкостью. Сзади у «Динамо» был вынужден теперь прикрывать и свой фланг, и центр Савостиков, поскольку Зарембо из середины сдвинулся налево. В общем, ничего не происходило. Хорошо ещё, что воздух поросших еловым лесом и яблоневыми рощами предгорьев Алатау весной богат кислородом — иначе кто-нибудь из зрителей всерьёз рисковал бы вывихнуть от такого зрелища челюсть.

И хорошо, что никто из игроков «Кайрата» за исключением дублёра Славки Хвана не знал по-корейски — но того в раздевалке на сей раз не было, и Андрей Буирович, мысленно извинившись перед духом отца, решился произнести не только «щибаль», но и «ёнмоко», «кэджащик», и даже «сукхэ». Последнее некоторые из игроков всё-таки поняли, хоть и с точностью до наоборот, и насторожились. Цимес ситуации был в том, что «сукхэ» по-корейски буквально означает «кобель», но применяется, в общем-то, в тех же ситуациях, когда русский человек с сердцем выдохнет «ссука!». Как уже было сказано, игроки, никогда ранее не слышавшие от Чен Ир Сона ни одного крепкого слова, вздрогнули, а стоявший в дальнем углу и старавшийся притвориться забытым уборщицей халатом Квочкин и вовсе спал с лица. Вдыхая густой и солёный от пота воздух и выдыхая его вместе с рвущимися на волю эмоциями, Андрей Буирович ещё не знал, что совсем скоро ему придётся не только привыкнуть сыпать этими страшными словами с лёгкостью возницы, чья запряженная бестолковыми волами телега с полными корзинами риса завязла по самые оси на раскисшем поле, но и разучить многие совсем уж чудовищные выражения. А ведь сам виноват. Но об этом чуть позже.

Во втором тайме зрители в какой-то момент повскакали с мест. Нет, игроки не подарили им повода ни ликовать, ни рвать на себе волосы — просто с гор повеяло холодком, и по открытым трибунам стадиона принялся гулять довольно неприятный ветерок. Вот публика и решила, что переминаться с ноги на ногу всё ж приятнее, чем наминать зады твёрдыми лавками, которые к тому же ещё и становились ощутимо прохладными. Их бы опыт да Трофимке Арисаге! Только тем утром врачи наконец признали бедолагу вполне излечившимся и допустили до занятий в полном объёме. Понятно, о том, чтобы выпустить его на поле, не могло быть и речи. А команды тем временем мучились. Уже, шипя и плюясь, как забытый на плите чайник, ушёл с поля набегавшийся с языком на плече Савостиков, уступив место Словаку (это фамилия такая, а не гражданство — легионеров в чемпионате СССР ещё не было). Уже запорол свой единственный хороший момент Витька Абгольц — получил мяч на линии штрафной, когда накрыть его оттянувшаяся на Тягусова защита уже не успевала, но поспешил с ударом, и динамовский голкипер Катейва без труда дотянулся до мяча. За десяток минут до конца игры соперникам надоело уже даже грубить — ну, или, может быть, просто вымотались.

Говоря начистоту, в заключительной фазе матча обе команды впали в пошлейшее ватокатство. Вот вам иллюстрация: пока полевые изображали активность и осторожно двигали мячом, чтобы, не дай Бог, чего-нибудь не натворить, во вратарской «Кайрата» Бубенец, дабы уберечь своё могучее тело от переохлаждения, исполнял что-то напоминающее карикатуру на гопак — медленно-медленно приседал, потом так же неспешно вставал и раскидывал руки, тряся кистями. Он был одним из немногих вратарей в советском футболе, кому случилось забить мяч — однажды подловил вот так же валявшего дурака от скуки кипера карагандинского «Шахтёра» Шершевского и закинул ему за шиворот метров с девяноста. На сей раз судьба не вернула ему должок — никто из минчан так и не рискнул больше ударить по его воротам хотя бы издалека. 0:0 — более ненавистного счёта для болельщиков, выходящих со стадиона, не существует. В такой момент фанат яростно рубит воздух рукой и говорит разные нелогичные вещи вроде — «да лучше б нам наклали, хоть голы б поглядеть». Потом, в конце сезона, посмотрев на очки и места в итоговой таблице первенства, он, возможно, и переменит своё отношение к этой игре, в которой одно очко его любимая команда всё-таки заработала — но сейчас он крайне фрустрирован, настроен резко негативно в отношении встречных собак, заборов и автобусных остановок, и, возможно, даже скажет дома жене некоторые слова, коим место на пресловутых заборе или остановке, а не в приличном доме. В общем, нет ничего хуже, чем игра «по нулям».

Всего через сутки после матча, который не принёс радости, кажется, ни одному человеку на свете, кайратовцы узнали, что Андрей Буирович Чен Ир Сон работать с ними больше не будет. Нет, ни один самодур-руководитель не снял бы тренера после одного-единственного матча — тем более, и не сгорели ведь в пяток мячей, а вполне пристойного результата добились с командой, которая до этого в гостях обыграла «Пахтакор». Не был самодуром и Пётр Миронович Тишков, да и футболом он интересовался постольку-поскольку — но ситуация сложилась так, что Буировича в рамках какой-то сложной международно-политической комбинации, инициатором которой он нечаянно стал сам, пришлось в срочном порядке уступить товарищу Ким Ир Сену[8]. Северокорейскому лидеру вдруг снова потребовалось поднимать в своей стране футбол, и он решил опереться на привычный авторитет.

Сообщил команде эту новость лично Тишков, объявившийся на вечерней тренировке, когда игроки уже принялись удивляться, куда запропастился всегда предельно пунктуальный кореец. Оказалось, что старый тренер уже в аэропорту и ждёт самолёта — ему предстояло очередной раз, нимало того не желая, посетить столицу СССР, ведь прямых рейсов из Алма-Аты в Пхеньян, понятное дело, не существовало. Кроме того, Первый секретарь заявил, что уже почти договорился с новым наставником. Не пожелал пока назвать имени, чтоб не сглазить, но заверил, что тот непременно всем понравится. Сегизбаеву, сидевшему ближе всех к митингующему Петру Мироновичу, показалось было, что он ещё вполголоса добавил что-то наподобие «а не то я ему, поганцу, глаз на жопу натяну», но, поразмыслив, Тимур решил, что ослышался — не пристало ведь главному человеку в республике так выражаться, в самом-то деле? Заметим тут, что он всё-таки не ослышался — но извиняло Тимура Сегизбаева то, что он очень мало знал о повадках Первых Секретарей вообще, а товарища Тишкова — в частности. Напоследок Пётр Миронович добил ещё и известием, что, скорее всего, команде придётся подождать нового наставника несколько дней, пока тот будет решать текущие вопросы и добираться до Алма-Аты. Это значило, что готовиться к следующему матчу игрокам придётся под присмотром присутствовавших здесь же перепуганных Ерковича и Межова — считай, самостоятельно. И вот это было архихреново: в гости к «Кайрату» ехал московский «Спартак».

— Кто читал «Спартака»? — неожиданно спросил Тишков.

— Я читал, — встал, нарушив зависшее неловкое молчание, Вадим Степанов. К книгам он пристрастился в «профилактории», обнаружив, что в сутках куча времени, которое раньше он тратил чёрт знает на что.

— Тогда назначаю тебя Крассом, — криво усмехнулся Первый Секретарь, пожал Степанову руку, что-то быстро шепнул на ухо и вышел. За ним следом кинулись тренеры. Кайратовцы изумлённо молчали.

— А ну, игрочки-подельнички, на первый-десятый рассчитайсь[9], — неприятным голосом произнёс Степанов.

Глава 8

Интермеццо первое

— Хотите сохранить деньги? Храните их в разной валюте и в разных банках! Доллары — в консервной, евро — в стеклянной, рубли — в деревянной.

Песня:

— Главней всего — валюта в доме, все остальное — ерунда.

Его фамилия возникла в середине восемнадцатого века на землях Австрии. В переводе — «Железное копьё». Так могли прозвать сильного, боевого и храброго человека. Таким был и Юрий — далёкий потомок первого Айзеншписа.

— На! — Юрий согнулся от тычка в солнечное сплетение прямой ладонью. — Слушай сюда, жидёнок, — прямо в нос впечаталось колено.

— Чего на… — только и успел прохрипеть едва вошедший в камеру Айзеншпис, как получил ещё один удар в живот — на этот раз кулаком.

Его выпрямили, схватив за шкирку, и дохнули в лицо гнилыми зубами:

— Сорока тут на хвосте принесла, что к нам в хату жирного кабанчика сунут. Не сбрехал вертухай. Ты, что ли, Айзендрищ?

— Айзеншпис, кх, кх, — чуть не вырвало от второго удара.

— Погодь, Тощий. Чё ты прицепился к хлопчику? Он сам всё понял. Сейчас поделится с братвой неправедно нажитым — вон баул упитанный какой, — с дальней у самого окна двухъярусной кровати встал среднего роста мужичок с худым, очень бледным лицом. Лицо было непростое. Показательное. Особых примет на нём было как грязи: на правой щеке — огромная волосатая родинка, а на левой — шрам, он начинался ещё на лбу и буквой «С» доходил до подбородка. На подбородке примета тоже имелась — то ли ожог, то ли кожу сдирали. Пятно бугристое, розовое.

Протискиваясь между шконками и большим длинным деревянным столом, мужик двинулся было по направлению к Юрию, но вдруг остановился. Было от чего: в этот же проход с третьей от окна шконки поднялся бритый налысо бугай и проход перегородил. Уткнувшись в широченную спину, обладатель волосатой родинки и хотел бы прикрикнуть, типа: «лыжню», но не решился. Бритый в хате авторитетом не был и в чужие дела не лез, но трогать его опасались. В первый день, когда на него наехали, ещё полгода назад, он походя сломал три челюсти и вынес десяток зубов, отобрал у бородавчатого заточку и предложил нарисовать второй шрам для симметрии. Отсидел пятнадцать суток в карцере — теперь у лысого и смотрящего как бы перемирие. Можно завалить ночью, а можно и не завалить — вокруг бугая собрались несколько человек, которые в камере жили своей жизнью, не сильно подчиняясь местным неофициальным властям. Перемирие, в общем.

— Юра? Айзеншпис?

Новичок стоял против света и лица бритого почти не видел, но узнал сразу. Чуть не десять лет знаком был.

— Дядя Саша! Сан Саныч! — он отодвинул ногой сумку, рукой урку и двинулся, улыбаясь и протягивая руку, к бритому бугаю.

Обниматься не стали — обменялись крепкими рукопожатиями.

— Братва… — дёрнулся Тощий.

— Юра, если есть, дай им чаю и сигарет. Ну, порядок? — Сан Саныч развёл руками.

— Конечно, — Айзеншпис расстегнул молнию на зелёной брезентовой сумке и, порывшись, достал блок «Мальборо» и большую пачку индийского чая со слоном.

Присвистнув, Тощий вырвал из рук Юрия грев и через второй проход двинулся к окну. Туда же отступил и смотрящий, чего-то пробурчав про мусоров поганых.

После того, как распалась из-за пьянок и жадности невесть что возомнивших о себе пацанов созданная, по сути, им группа «Сокол», получившая название по престижному району Москвы, Юрий Шмильевич Айзеншпис не канул в небытие, а занялся спекуляциями. Оказалось, что это приносит денег даже больше, чем хлопотные полуподпольные гастроли первой в стране рок-группы — ну, «Крыльев Родины» ещё и на горизонте не было. В этом «бизнесе» Юра был не новичок — он знал всех, и все знали его.

Сердцем чёрного рынка была улица Горького. Золотые слитки, шубы, мохер можно было найти на Неглинке. Аппаратуру — на Садово-Кудринской. Пластинки, катушки с плёнкой, даже магнитофоны импортные перепродавали за кинотеатром «Россия», а на бульваре перед рестораном «Узбекистан» можно было сдать или купить валюту.

За пару лет Айзеншпис стал одним из самых известных в столице валютчиков. Одежду молодой статистик покупал исключительно в магазинах «Берёзка», душился самым дорогим французским парфюмом, вечерами устраивал кутежи в самых пафосных ресторанах. Одним словом, Айзеншпис был богат, успешен и знаменит, и абсолютно не сомневался в том, что ведёт правильный образ жизни.

Естественно, что вся эта деятельность не могла не остаться без внимания со стороны правоохранительных органов — причём не только МВД, но и КГБ, который контролировал весь валютный рынок страны и периодически проводил на нём карательные акции. Айзеншпис, однако, был почему-то уверен, что никогда не попадётся. Как на него вышли органы — Юрий не мог понять. Так или иначе, три дня назад он был задержан на пороге своего дома, когда у него в кармане имелось восемнадцать тысяч рублей, что составляло зарплату среднего служащего за десять лет работы. Эту сумму он получил за килограмм золота, проданный утром по дороге на работу в Центральное статистическое управление. Предъявили Юре обвинение по 88-й статье — «Нарушение валютных операций», и 158-й — «Спекуляция в особо крупных размерах». По советским законам это было самое страшное преступление. Ему грозило десять лет лишения свободы.

— Иди ось сюда, Юрок, — дядя Саша потянул его за собой. — А сумку свою запхни под шконарь.

Айзеншпис проделал всё это и сел, сложив руки на коленях. Не знал, что делать.

— А я тебе ещё тогда говорил — пластиночки эти до добра тебя не доведут. 158-ю заработал?

— В особо крупном, и 88-ю ещё.

— Ох, твою ж… бабочку. Далеко пойдёшь, — Сан Саныч хмыкнул, крутнув бычьей шеей. — Да и надолго. Валютчиков не любят в нашей стране.

— А кого любят? — Юра продемонстрировал свою кривую улыбку — правый уголок рта поднимался гораздо выше.

— Как нога-то? — махнул здоровущей пятерней дядя Саша.

— Мениск? Да нормально почти. Даже пробовал бегать по утрам.

— И…

— Боюсь ускоряться.

— Понятно.

Сан Саныч, он же дядя Саша, он же Александр Александрович Милютин, был тренером Айзеншписа по лёгкой атлетике. Юра пришёл в секцию в семь лет и подавал очень большие надежды. Уже в пятнадцать он выполнил норматив первого взрослого разряда — а потом было падение и травма мениска. Вроде и вылечил, а скорость ушла. Бросил, да — и занялся музыкой. Не играл, фарцевал дисками и плёнками. Денег у родителей не просил, а чтобы купить магнитофон «Комета», даже заложил в ломбард свой костюм с выпускного. Заработал и выкупил. Теперь всегда висит в шкафу. Память.

— А вы за что сидите, статья какая? — чтобы поддержать разговор, спросил он бывшего тренера.

— Я не сижу нигде, ну вот разве на шконаре. Я под следствием. Сто сорок девятая, — неохотно выдавил из себя информацию тот.

— Поджог? И сколько сейчас за это дают?

— Восемь.

— Лет?! Да вы шутите! — статья была редкая, обычно шла довеском к какой-нибудь более серьёзной.

— Вторая часть. Она до десяти, — пояснил дядя Саша.

Надо отдать Юрию Айзеншпису должное: вступив на скользкую дорожку, он внимательно, чуть не наизусть, выучил уголовный кодекс РСФСР, а потом — и УПК. Не остановился: прочёл комментарии суда к УК и выучил на всякий случай статьи АПК, что могли его коснуться. Именно потому статья бывшего тренера его сильно удивила: в СССР не набралось бы и сотни человек, кто получил вторую часть этой статьи — то есть поджог чужого имущества с человеческими жертвами.

— Это что же: вы подожгли, а там кто-то сгорел?

— Угу.

— Расскажете? — Юра уселся поудобнее.

— Да я и не делал ничего! — скривился бывший тренер.

— Тогда чего вы здесь, и, я так понял, давно? — Айзеншпис обвёл взглядом не сильно широкую, но длинную камеру с двухъярусными кроватями или нарами вдоль стен и только одним предметом мебели — огромным столом, прикрученным к полу.

— Ну хорошо, слушай. А поверишь ты или нет — это уж твоё дело, — Сан Саныч взял со стола свою кружку, глянул в мутный напиток — остывший крепкий чай — и, допив последний глоток, поставил кружку на стул. — Может, покурим?

— Пойдём, — Юра нагнулся к сумке и вытащил пачку «Мальборо». — Вы же не курите? И нам не давали!

— Закуришь тут. Вон к роботу пойдём.

— К чему? — не понял молодой статистик.

— К двери. Там курят.

Они прошли в «курилку».

— Шёл я с работы — ну, точнее, с концерта после работы. Девятое ноября было, накануне Дня Милиции. Я хоть и не мент, а всё же динамовец, и даже целый майор. Ну и вот: иду я домой, осень, мокро, противно. Дождик небольшой накрапывает, снежинки пролетают. Я уже до своего дома дошёл, и вижу: в первом подъезде (а я в шестом живу), на последнем, пятом этаже, дым валит из окна. На улице никого, а до ближайшего телефона с километр, наверное, бежать. Вот я и кинулся в этот подъезд. В КПЗ потом шутили — за медалью поскакал. Вбежал в подъезд, и наверх по ступеням. Быстрее хотел. Пока добежал до пятого этажа — даже запыхался, сердце закололо. Стал в дверь стучать — глухо, а из-под неё уже дым сочится. Я в соседние квартиры забарабанил — тоже никто не отвечает, хотя в одной из квартир вроде бы музыка играет. Ну, я опять стал барабанить в ту, где горит — и вдруг мне крики оттуда послышались. Тогда я разбежался, дверь попытался плечом вышибить — да куда там, сделана на совесть. Ногами попробовал выбить — немного поддалась. Тут на шум снизу какой-то пацан лет пятнадцати выскочил. Я ему кричу — вызывай, мол, пожарных, и, если есть, топор принеси. Ну, он исчез, а я ещё несколько раз в дверь саданул ногой. Опять немного поддалась. В это время мне пацан туристский топорик принёс и сказал — телефона у него нет, потому он к другу теперь побежит в последний подъезд. Ну, и убежал.

Я попытался топориком замок отжать — не сразу, но удалось. Дверь раскрылась, а оттуда дымина! На шум снизу две женщины поднялись — я им закричал, чтобы принесли мокрое полотенце и ведро с водой. А дым из квартиры так и валит! Причём вонючий, едкий такой — видно, линолеум горел, или пластмасса какая. Я сунулся было в квартиру, но тут же закашлялся и выбежал назад, в слезах весь. Еле откашлялся. Прибежали женщины. Я полотенце сунул в ведро, обернул вокруг рта, завязал сзади на узел. Потом сам водой облился, второе ведро взял в руки, и опять в этот жёлтый вонючий дым сунулся. Ну, теперь полегче было.

Прямо дверь вела на кухню, но там ничего не горело и никого не было. Тогда побежал по коридору, дверь в комнату открыл — а оттуда как ухнет пламенем! Еле пригнуться успел. Я назад отпрыгнул, кричу: «Есть здесь кто-нибудь?!». В ответ только пламя воет. Ведро воды туда плеснул, и сам туда сунулся. Смотрю — диван горит, занавески, стенка мебельная, и ковёр на стене пылает. Жара такая, что даже через мокрую одежду чувствуется, а лицо прямо трескается, да к тому же дым этот вонючий.

И тут я возле дивана на полу женщину увидел — платье на ней и волосы обгорели. Лежит такая красная, голая, лысая бабища. Я её за ноги схватил и поволок в коридор. Тяжёлая и неудобная какая-то — мокро-липкая вся. Дотащил её еле-еле до выхода, без сил на бетон повалился. На лестничной клетке уже толпа собралась, правда всё женщины и дети — хоть бы один мужик.

— Ой, да это же Катька! — вдруг запричитала одна тётка.

— Она одна живёт, или ещё кто может в квартире быть? — спрашиваю я её между приступами кашля.

— Дочка у неё ещё есть, Вера, — отвечает и суётся в дым. Правда, тут же с кашлем выскочила.

Я им кричу — принесите ещё воды. Стоят, переглядываются, сучки. Как заору на них! Мигом исчезли, и сразу несколько вёдер воды принесли. Я полотенце снова намочил, облился, с собой ведро взял и опять в это пекло полез. В это-то время и услышал — во дворе сирены завыли. То ли пожарные, то ли скорая. Уже хотел было назад выскочить, но что-то подтолкнуло вперёд. Я снова в эту горящую комнату. У меня квартира такой же планировки — сразу побежал к двери в смежную. Открыл её. Интересная какая-то квартира, все двери закрыты… У меня так всегда настежь.

В этой комнате огня не было, только из-за дыма ничего не видно. Огляделся и увидел эту Верку, прости её Господь. Спит на кровати. Я её потряс — без толку. Отключилась. Взвалил я её на плечо и потащил к выходу. Тяжёлая деваха, килограммов под семьдесят. Ноги подгибаются… Она ещё, как назло, в шёлковой спальной рубашке — скользит и с плеча сползает. В коридоре я её всё-таки уронил — дальше решил, как и мамашу, волоком тащить. За руки взял, потянул, а у неё нога под кресло попала и застряла. Пришлось перехватывать, разворачивать. Взял её, корову, за ноги. Рубаха у неё задралась, а там такая жопа здоровенная… В общем, вытащил я её на лестничную площадку, а там как раз пожарные поднимаются. Не очень-то и спешат — чуть ли не вразвалочку идут. Обматерил я их и сел к перилам отдышаться. Кашель так и душит, а в подъезде, чувствую, тишина какая-то нехорошая стоит — хоть и народу набилось человек с десяток.

Пожарные в своих комбинезонах зелёных в квартиру ломанулись, а я пошёл посмотреть, что со спасёнными мною женщинами. Тётка жутко выглядит: вся в копоти, красная, как рак варёный. Лицо всё обгорело, а на титьках кожа вообще полопалась. Страшно… Зеваки на лестнице на неё во все глаза и вылупились, и хоть бы кто-нибудь попытался помочь! Искусственное дыхание там сделать, или хоть наготу прикрыть. Оторвался я от этого кошмарного зрелища, к Верке-сучке повернулся. Выйду — убью её, суку! Блядина. Лежит, манду свою выставила, ляжки — не обхватишь. Я над нею склонился, послушал — сердце вроде бьётся. Похлопал по щекам — не приходит в себя. Начал я ей искусственное дыхание делать, руки туда-сюда разводить, челюсти разжал, язык вытащил. Уже собирался рот в рот дыхание делать, но тут кто-то меня от неё решительно отстранил. Обернулся, смотрю — врачи наконец пожаловали, да с ментами. Ну, слава Богу, думаю! Теперь пусть сами что хотят, то и делают. Отошёл в сторонку, прислонился к стене — отдышаться не могу. На лестничную клетку дым всё тот же из квартиры валит — жёлтый, вонючий. Кашель пробил. Я сквозь толпу протолкался и на один этаж спустился. В двери тётка стояла — попросил воды мне попить принести. Выпил, чуть полегче стало — но, видно, перенапрягся и дымом этим вонючим отравился. Подташнивает, голова кружится. Тут ко мне мент подошёл. Я-то тоже в форме был — с концерта же торжественного. Только вот раз в году и надеваю. Ещё и фуражку где-то потерял.

— Ты, — спрашивает, — пожар заметил?

— Ага.

Ну, мои данные записал, и как да что там происходило. А мне что-то всё хуже и хуже — чувствую, сейчас вырвет. Поднялся я наверх — там уже обеих баб на носилки положили и навстречу мне попались. Я у людей спросил, не видел ли кто мою фуражку. Мне её какая-то тётка подала, и я следом за носилками вниз пошёл. Только вышел я на улицу — и точно, вырвало. Прямо наизнанку вывернуло. Зато сразу полегчало. Пока до квартиры своей добрался — уже нормально себя чувствовал, замёрз только. Дома мокрую одежду с себя сбросил, в горячую ванну залез, а согреться не могу. Вылез, прямо голый на кухню прошёл, стакан водки из холодильника налил. Проглотил, и назад в горячую ванну — а перед глазами всё титьки обгоревшие да полопавшиеся торчат. Жуткое зрелище. Тут меня развозить начало — вылез, и в кровать. Думал, не засну — а отключился почти сразу.

Утром проснулся — почти нормально себя чувствовал. Пошёл на работу, а где-то после обеда позвонили из прокуратуры, попросили зайти, так как тётка эта умерла, которая с обгоревшими титьками. Ну, я без задней мысли туда и пошёл — а там на меня сразу давай давить! Как, мол, я там оказался? И откуда на двери мои отпечатки пальцев? Дают почитать протокол допроса девки этой — Верки. А она, представляешь, говорит, что это я их поджёг! Я, дескать, хотел трахнуть её мать и её саму, а они мне будто бы не дали. Я их и знать-то не знаю! Так, видел мельком иногда во дворе, даже не здоровался. Я пытаюсь рассказать, всё как было — а следак, козёл, гнёт своё. Что, мол, я там делал, в том подъезде? Короче, ушёл он из кабинета, дальше влетают два мента и застёгивают мне браслеты. И козёл этот тут же — вот постановление об обыске, и вот постановление о заключении меня под стражу, так как я могу, используя своё служебное положение, повлиять на ход следствия. Отвезли меня в КПЗ, заперли в камеру. Одного. Правда, и камерка маленькая — одни двухъярусные нары стоят, да очко, или, как в тюрьме говорят, светка. Тут дня три-четыре вообще не трогали. Потом вызвали в следственную камеру и дают ознакомиться с результатами обыска. Нашли они у меня три патрона от пистолета Макарова, и возбудили на меня 218-ю за хранение огнестрельного оружия и 149-ю, часть вторую, по факту поджога и смерти гражданки такой-то. А я, когда вытаскивал этих баб поганых, даже подумал — вполне ведь могу заработать медаль, «За отвагу на пожаре». Вот, заработал… Правда, вместо медали как бы срок не обломился.

— Нда, интересный рассказ, — Айзеншпис грустно улыбнулся. — И что же, вы не смогли ничего доказать? Ну, там, что вы по времени не могли их поджечь.

— Пытался! Тем более что экспертиза показала, что пожар возник, или как там, начался, с комнаты, а не, как говорили сначала, с коридора. Тогда мне стали втирать, мол, я зашёл, поджёг, а потом вышел, а ключи выбросил.

— Слушайте, а вы сами-то что думаете? Из-за чего там у них пожар возник?

— Судя по экспертизе, их и на самом деле подожгли. Вот только кто и зачем — понятия не имею, — Сан Саныч сник, голову опустил.

— Подождите, подождите! Вы же сказали, что пожар начался с комнаты, и тут же говорите, что подожгли. Что-то тут не вяжется, — Юрий заинтересовался необычным делом всерьёз.

— По заключению судмедэкспертов обе бабы, и мать и дочь, пьяные в дугу были. На допросах Верка говорила — пили одни, а потом легли спать.

— Как же тогда вы могли в квартиру к ним попасть? Как она и следователь это объясняют?

— Да никак. Ключ подделал! — Тренер безнадёжно махнул рукой.

— Интересно получается, — Айзеншпис чуть не присвистнул.

— Угостишь, землячок? — к нему тянулась рука с четырьмя пальцами и одним обрубком.

Юрий достал пачку и сунул в инвалидную руку сигарету. Рук сразу стало десять, потом ещё десять. За пять секунд пачка кончилась, двоим ещё и не хватило.

Чудо случилось на второй день.

Защёлкали, зазвенели ключи в огромной железной двери, и на пороге нарисовался вертухай.

— Айзен… мать твою, Айзеншмысь… Айзеншпис! На выход, с вещами.

— Чего вдруг? — спросил у тренера.

— А я знаю?

— Дядя Саша, если на волю, то я по твоему делу попробую помочь.

— Себе помоги. Удачи.

Интермеццо второе

Приехав из Казахстана в Россию и устроившись на работу шеф-поваром, Алихан долго не мог понять, почему в плов вместо баранины нужно класть рыбу, и потом катать это всё в ролики.

Ускорение вдавило пассажиров в кресла. Самолёт поднялся в воздух, и сразу почти ухнул в небольшую воздушную ямку, но выровнялся. Дальше уже летел ровно, с совсем и незаметными перегрузками. Самолёт был огромен — просто монстр какой-то, причём в центре салона кресла были сняты, и там разместили конструкцию, напоминающую барные стойки в заграничных ресторанах. Вот только бармена с серьгой в ухе и не хватало для полноты картины. А за перегородкой ещё и спальня была с кроватями настоящими — прямо как в сказке какой-то.

Пассажиров на весь громадный борт было совсем немного. Вместе кучковались три старичка, а чуть отдельно — нет, даже совсем отдельно, позади этой барной стойки, ближе к хвосту — сидел молодой человек с горбатым греческим носом и чёрными как смоль волосами, а рядом с ним — веснушчатый и рыжий милиционер по полной зимней форме, с ушанкой и с погонами капитана на широких плечах.

Старички тоже были одеты по-зимнему, но, зайдя в салон, пальто сняли, остались в пиджаках — примечательно, что у всех троих оказались коричневые, хоть и разного оттенка. И даже галстуки у всех были повязаны.

Самый деятельный из старичков, с совершенно седыми, зачёсанными назад волосами и чёрными бровями, был явный грузин — хоть и не повторял через слово «слушай, да», но акцент имелся, да и нос тоже. Далеко не рязанский кнопочкой.

Прочие пассажиры были коротко стрижены и явно хорошо знакомы друг с другом, но всё же разница в возрасте чувствовалась. Одному было около пятидесяти, хоть и начал уже седеть, а второй определённо разменял седьмой десяток, да и давненько разменял.

Минут пять все сидели молча, а потом грузин не выдержал:

— Слушай, да, Андреич, ты мнэ скажи. Там совсем всё плохо, да, что нас ыз гробов подоставали и вызут туда?

— Сам ничего не соображу. Хитрого Михея разве поймёшь! Знаю только одно: Тишков за что берётся, так идёт к цели, все преграды на пути сбивая, как фигуры городошные. Одно олимпийское золото чего стоит.

— Ха! Нэ хочешь лы ты сказать, что он из «Кайрата» надумал сдэлать базовую команду для чэмпионата мыра? — грузин, сидевший через проход от собеседника, попытался даже привстать, но ремень вернул его назад в кресло.

— Нет, там не из кого — либо старики, либо молодёжь, к тому же не слишком перспективная.

— А мы что, не старики? — покрутил головой самый молодой ветеран.

— Всэх нэ записывай, да! Мнэ ещё дэсяток дэвах дай — всэх окучу, — поднял палец к потолку салона «Боинга» грузин, очевидно, призывая изделие американского авиапрома в свидетели.

Молодой старичок прыснул, потом фыркнул, хрюкнул, и наконец заржал в полный голос.

— Чэго, да? Сомнэваешься, да? — схватился за кинжал на поясе джигит. Ни пояса, ни кинжала не было, да и не схватился — только опять попытался вскочить, но вновь был остановлен проклятым ремнём.

— Не, Андро Димитрич, не сомневаюсь. Представил только: стоят десять… Не, дэсять, — спародировал акцент «молодой», — баскетболисток, а ты вокруг ходишь с тяпкой, и по колено им землю нагребаешь.

— Слушай, да, какой тяпкой?!

— Ну, мотыгой. Ты же окучивать их собрался?

Загоготали на весь самолёт уже втроём. Из-за шторки высунулась усатая рожа «проводницы», оглядела веселящихся пенсионеров и вновь скрылась.

— Уморил, Василий… Погоди: не просто стоят-то баскетболистки, а в стартовой позиции, как в спринте. А товарищ Жордания — в футбольных трусах и пиджаке, вот этом, и с тяпкой.

— Ах, вай, бессытыдники, да!

В это время к веселящимся пенсионерам всё же подошёл усатый стюардесс и поинтересовался почти вежливо:

— «Пепси», «фанта», «тархун»? Или вина могу красного налить.

— Мне сказали — накормят, а то с этими срочными сборами да переездом из Рязани я и поесть-то не успел, — первым прекратил ржать и откликнулся на вызов «молодой» Василий.

— Естественно, товарищи, я плов уже поставил разогреваться.

— Плов? Не синюю курицу со слипшимся рисом? — выглянул из-за стойки горбоносый парень.

— Вы бы, гражданин, присели пока — самолёт высоту набирает.

— Насижусь ещё! — махнул рукой похожий на грека человек и вновь исчез за стойкой.

— А выно грузинское? — отстегнулся и Жордания.

— Казахское. Красное полусладкое. По сто грамм для аппетита, — развёл руками усатый бугай.

— Давайте, — за всех решил явно старший тут — Андреич.

— А мне? — опять появилась по-гречески горбоносая личность.

— Вы, молодой человек, тоже футболист? Из какой команды? Я вас что-то не видел раньше, — Борис Андреевич Аркадьев вытащил из кармана очки.

— Из «Динамо», — буркнул молодой человек и канул обратно, явно дёрнутый в кресло рыжим попутчиком.

— Нэсыти! И мэне два плова — я с этыми перэлётами туда-суда, почты двое суток нычего нэ ел, да.

— И мне два, — опять высунулась горбоносая сущность, — я с этими посадками тоже почти сутки не ел.

— Вас легче из самолёта выкинуть, чем прокормить, — проворчал себе под нос майор Миша и скрылся за шторкой. — Нашли, блин прислугу.

— Борис Андреевич, а как думаешь — переходы ведь запрещены во время сезона, или этим разрешат? Ну, не зря же нас туда собирают? — спросил Аркадьева заслуженный мастер спорта Василий Михайлович Карцев.

— Нет. Такой вой все тренера подымут! На свои силы придётся рассчитывать.

— Гусь, говоришь… Хрень и полная ерунда получается, — вздохнул Карцев.

— Ну, через четыре часа всё узнаем. О, а и правда ведь, пловом пахнет — аж слюной захлебнуться можно. Как в Ташкенте.

— И нэ говоры.

Глава 9

Ретроспектива шестая

— Представляешь себе, директор лишил меня премии за то, что в рабочее время я был на футбольном матче.

— А от кого он узнал?

— Так он сидел рядом со мной.

Эрнст Гугович Кальтенбруннер был ещё той сволочью.

То, что он был начальником Главного управления имперской безопасности РСХА, обергруппенфюрером СС и генералом — хреново. То, что он один из главных организаторов Холокоста — и вовсе ужасно. Но ещё он активно мешал жить одному очень хорошему человеку.

Мешал, конечно, не напрямую. Обергруппенфюрер СС Эрнст Гугович даже и не догадывался о существовании этого гражданина, а если и догадывался, то как о чём-то расплывчатом и отдалённом. Ну, есть где-то. И что?

Кальтенбруннер оглядел сидящих за столом людей. Мотнул головой, прямо как любимый — э нет, пылко ненавидимый детворой штабс-капитан Овечкин, и легонько хлопнул по столу.

— Прравду вам говоррю, мне Миллерр сегодня сказал.

— Да так не бывает. Хто вин, и хто мы! Всех достоинств, шо с вас ростом.

— Значит, ты Миллерру не верришь? — на худом скуластом лице Кальтенбруннера заходили желваки. Друзья друзьями, но обвинять прилюдно во лжи он не позволит.

— А ему хто казав? — человек с высокими залысинами в пижонских золотых очках провёл пятернёй по редеющей причёске и почти смело взглянул на стоящего у стола вестника.

— Много будешь знать — никогда не состарришься. Он заместитель — чего бы ему не знать, — раскатистое «р» выдавало в человеке не истинного уроженца данной местности.

Эрнст Кальтенбруннер был австрийцем, по отцовской линии происходил из кузнецов горной деревни Михельдорф. Прадед, Карл-Адам Кальтенбруннер, служил чиновником в аудиторской палате и писал стихи. Не посмотрели на происхождение — надели мешок на голову и повесили. Австрийцы и выдали американцам. Домой пробирался.

Стоящий сейчас перед столом Карл Кальтенбруннер тоже был потомком поэта Карла-Адама — праправнуком. Его дед перебрался в Баварию, осел в Мюнхене, и о других родственниках почти забыли. Ну, есть где-то. И что? Однако напомнили семейные связи о себе. И не в Германии напомнили. Отнюдь.

— Карл Иваныч, так погано ведь всё! И так команда, шо ни год, плетётся у дупе, прости Господи, а теперь навить взагали з Высшой лиги вылетит. Як же можно цю Балерину тренером ставить?! — залысый снова пригладил клочок волос на голове.

— Гусём ещё называли киевляне, — вставил самый молодой участник собрания футбольных болельщиков дома № 15 по улице Гоголевская.

— А ты, Алимка, почём знаешь? — перевёл сосредоточенный взгляд на молоденького казаха товарищ в щегольских очках.

— Я ж в Киеве служил. Водили как-то нас всей ротой на футбол, смотр художественной самодеятельности мы выиграли. Я там песню на казахском пел. Вот местные и кричали: Гусь, Гусь, давай. Он тогда гол с углового забил.

— Ты врри, да не завиррайся. Там угол же отррицательный, — сурово покачал головой мастер механического участка Карл Иванович, или Иоганнович, Кальтенбруннер.

— Да хоть параллелепипед. Я своими глазами видел, — вскочил молодой болельщик.

— И як же вин забил? — заинтересовался залысый, он же завсклада готовой продукции Шанойло Опанас Олегович.

— Он метров на десять отошёл, к самым дорожкам. Как разбежится! Как даст со всей дури! И полетел мячик высоко, чуть не к центру поля, а потом вдруг в воздухе сам повернул, и впритирочку со штангой — в пустые ворота. Вратарь-то выбежал, думал побороться в штрафной. Вот тогда стадион и заорал: Гусь, Гусь!

— Слыхав я о цём ударе. «Сухой лист» называется, — поддержал Алимку Шанойло.

— «Сухой лист». Чудно… Вот бы посмотреть. К нам когда приезжали, ни разу такого не изображал, — Карл Иванович потеребил узел галстука и всплеснул руками: — Вот не даёте главную-то новость выложить, перребивальщики.

— Так хутарь, — завскладом сделал приглашающий взмах рукой. Типа, садись, Иваныч, в ногах правды нет — как нет её и чуть выше.

— Прриказ готовят. С понедельника «Кайррат» заберрут у железнодоррожников и нашей Мебельной фабррике перредадут, — Кальтенбруннер уселся, но обозревать всех сверху вниз не перестал. Как и дальний родич, чтоб его второй раз повесили, он был ростом под два метра.

— Ось це несподиванка, — прихлопнув обеими мясистыми ладошками по столу, совсем сбился на ридну мову Опанас Олегович.

— Вас? — Кальтенбруннер тоже перешёл на язык отеческих осин. Или в Баварии осины не растут?

— Неожиданно, кажу.

— Миллерр сказал. И будут трренирроваться и жить в нашем пионеррском лагерре «Чайка».

— А стадион чего? Не понял? — Шанойло снова ударил пухлыми ручищами по столу — доминушки выстроились в «рыбу».

— Ну, Готлиб Рейнгольдович — замдирректора, а не главный трренер «Кайррата».

— Ох, не подобается мени це. Пацана-Гуся тренером ставят, тай со стадиона ще, нивроку, погонят…

— Опанас Олегович, ну не гоните вы волну раньше времени. Всё не так уж и плохо, — нахмурился Алим Байшалов, младший из болельщиков по возрасту, но самый искушённый в футбольных вопросах. Как-никак, до армии занимался в детской школе, да и сейчас ещё поигрывал за заводских физкультурников на первенство города. Кроме того, из всей троицы он ещё и единственный говорил по-русски без малейшего акцента — рос в детдоме, где в послевоенные годы остались жить эвакуированные со всей страны. Теперь, закончив техникум, работал на Мебельной, сменным технологом, а недавно вот перевёлся в новый цех, где запустили производство электрогитар.

— Ось це «неплохо» в тоби? Ох, не дай Бог побачити, шо в Алимки назваеться «плохо», — иронически улыбнулся Опанас Олегович. Шанойло отлично знал, как в жизни бывает «плохо». В войну его колхоз на Сумщине дотла сожгли немцы, и он ушёл в партизаны, где два года искренне считал, что дела идут «хорошо» по той простой причине, что его всё ещё не убили. Однажды отряд, где Опанас был автоматчиком, устроил набег на небольшой немецкий аэродром, куда прилетела «тётушка Ю» с продуктами и патронами, и ему в том деле удалось захватить пленного — длинного унылого заправщика. Ну, это он подумал, что заправщика — больно уж от немца бензином смердело, однако тот, как выяснилось, был гражданским инженером из интендантства, приехавшим инспектировать новое топливохранилище. Командир отряда нашёл немца полезным, партизаны забрали его с собой, и в ту же ночь его куда-то увезли. Снова встретил этого человека Шанойло через пятнадцать лет в Алма-Ате. Карлу Кальтенбруннеру было не к кому возвращаться в Германию. Ещё в лагере для военнопленных инженер с дипломом Мюнхенского университета стал бригадиром строителей и выучил русский. Когда немцев отпускали из плена, Карл Иваныч уже был незаменимым специалистом. Прасковья Калинична Мешалкина, завкадрами фанерного комбината, где он тогда работал, зубами вцепилась в сотрудника и как-то сумела договориться с НКВД, чтобы Кальтенбруннера не стали насильно репатриировать, а потом и выхлопотала ему паспорт.

— А разве плохо? Сыграли же вничью со «Спартаком»!

— Если б не та дурра, которрую Долматов с трридцати метрров вколотил, да кабы не Масик…

«Масик» — такое забавное прозвище носил вратарь «Кайрата» Вячеслав Бубенец. Несмотря на громадный рост и устрашающую внешность, человеком он был очень весёлым и добродушным — как, впрочем, большинство здоровяков. Любимой его шуткой было облапить своими обезьяньими граблями кого-нибудь со спины и щекотать, приговаривая: «Ну что, масик, попался?! Вот я тебе…». Со временем и его самого стали называть Масиком, что неизменно приводило великана в восторг. Та игра со «Спартаком» состоялась фактически без тренера — на скамейке пытался как-то руководить партнёрами Степанов, и от громоподобных матюгов Атамана, казалось, увядала совсем ещё слабенькая травка в радиусе десятка метров. Бубенец стоял от скамейки дальше всех — видимо, в силу этого он сумел максимально сохранить самообладание. Уже в первом тайме Масик взял не меньше пяти мёртвых мячей. Били ему и Хусаинов, и Папаев, и молодой наглый брюнетик Ловчев с немодной уже шевелюрой «под битлака». Спартаковцы топтали кайратовскую защиту как хотели. Последнего защитника играл Володя Асылбаев — годом ранее он фактически напрямую сменил на этой позиции Степанова, и теперь Вадим выдирал целые клочья из бороды, видя, как мечется его «наследник», пытаясь угнаться сразу за всеми звёздными спартачами, и не успевает… В прошлом году Асылбаев был награждён призом журнала «Смена» как один из 11-ти лучших дебютантов Высшей лиги, и он на самом деле подавал большие надежды — но опыт, опыт, опыт! Для центрального защитника опыт — это куда больше половины успеха. По пальцам рук можно сосчитать тех, кто на этой позиции смолоду считался звездой. Степанов дорого бы дал, чтобы сейчас каким-нибудь чудом передать Володьке хоть немного своей накопленной за годы чуйки. Теперь он точно знал — чудеса на свете случаются, но чтоб вот так, на заказ… Свисток судьи Баканидзе, отпустивший команды на перерыв при неправдоподобном счёте 0:0 показался всем игрокам хозяев истинной музыкой сфер. О том, что через четверть часа снова надо лезть в эту мясорубку, никто старался не думать.

— Чего это «дура»?! — горячился Алим. — Карл Иваныч, вы же инженер! Должны знать — за каждым ударом стоит расчёт…

— Я, Алимка, однажды водонапоррную башню пострроил без ррасчётов. Когда надо, и не так ррас-кор-ря-чишь-ся, — с удовольствием отчеканил угловатое слово Кальтенбруннер. Как многие немцы, освоившие русский в зрелом возрасте, он очень любил шикануть весёлым простонародным выражением или поговоркой, как бы сам себе выставляя оценку за добротно проделанную работу. Учить языки — это ведь тоже работа. Если с умом учить, конечно.

— Ну и пусть дура! Но красивая!

«Красивая дура» посетила поле Центрального стадиона Алма-Аты на 48-й минуте игры. В отсутствие дисквалифицированного Квочкина передняя линия «Кайрата», дырку в которой затыкал молодой Бауржан Баймухамедов, не просто сидела на голодном пайке. Им вообще за всю первую половину игры считанные разы удалось перейти на чужую сторону поля. И вот наконец развели после перерыва — мяч пару минут попрыгал между игроками в середине поляны, и за него сумел зацепиться Абгольц. Мощный, широкий, похожий на ту самую водонапорную башню, некогда выстроенную Карлом Иванычем, он сместился на левый фланг и буром попёр на Логофета. Спартаковец попытался поставить ему корпус, но Рыжий Витька буквально затоптал его и продолжил свой носорожий забег по бровке. Опомнился он уже около углового флажка, когда понял, что бежать дальше некуда. Сзади поспешал Тягусов, вопя «оставь, оставь!», но Абгольц, на которого уже бежали московские беки, принял другое, парадоксальное решение. Он выдал длиннющий «черпак» назад и в центр, а там, не доходя даже до дуги, пририсованной к штрафной площадке, к круглому сходу приложился набежавший Долматов. Мяч полетел как из гаубицы. Спартаковский вратарь Кавазашвили видел всё — и момент удара, и траекторию, и даже белки выпученных от дикого напряжения глаз Олега, но поделать ничего не сумел. Снаряд упал в правую девятку, и тридцать тысяч человек взревели в один голос. «Кайрат» открыл счёт голам в сезоне-1969.

— Ось об том я вам и кажу, товарищи. Каб я був дурный, зараз бы тоже як тот Алимка щеки дул. Ой, «Спартак», ой, ничья! То Масика уся команда цилый рик теперь горилкой поить повинна. А може вин так всякую недилю усих за вусы тащить? Сами знаете, шо дулю. И який с Гуся тут помощник? Оборону наставлять — це старый, хитрый ум потрибен, як в дида Ковпака.

Позорный по такой игре для «Спартака» счёт сохранялся всего пять минут. На 53-й Осянин качнул Асылбаева и стукнул из-под него с пятнадцати метров — Бубенец не среагировал, не видя бьющего. 1:1 — и трибуны, успевшие уже размечтаться, испуганно заткнулись. Этой поддержки сильно не хватало кайратовцам. Пришлось ещё кислее, чем в первом тайме — москвичи оскалили свежеокровавленные клыки и впали в неистовство. Только минут через пять этого душераздирающего зрелища стадион наконец ожил и принялся делиться своей энергией с отбивающимися из последних сил хозяевами поля. Прямо на глазах набирались уверенности в движениях Асылбаев и Дышленко, по-молодому забегали измученные ноги Федотова, принялись цепляться за полузащиту соперника, не давая ей свободы, Долматов и Глеб. Ну и, конечно, исполином держался в воротах обожаемый всеми Масик. Минут за пять до конца гости сняли осаду — сил штурмовать эту цитадель у них больше не было, и Абгольц чуть не наказал их за то, что рано решили согласиться на ничью, но на этот раз Логофет всё же сумел с последний момент смахнуть мяч с ноги немецкого гренадёра. 1:1. На скамейке «Кайрата» кучей выжатого белья осел Вадим Степанов. Неужели товарищей так впечатлила повторённая в перерыве баечка про Красса и его любимую забаву, с некоторой добавкой элементов блатного фольклора? Надо будет обязательно поделиться наработкой с новым тренером. Скорей бы уж приехал…

— Ты, Опанас, вечно всех хорронишь ещё живыми. Как там рродственничек поганый сказал в Нюррнберрге: «Glück auf, Deutschland!» (Счастливо выбраться, Германия!). А я тоже скажу, хоть и не в Нюррнберрге мы, а в Алма-Ате — Glück auf, «Кajrat»!

— Слышал, отказали тебе опять в приёме в партию? — покачал головой Шанойло. Когда речь заходила о серьёзных вещах, вдруг выяснялось, что он тоже умеет изъясняться на вполне чистом русском языке.

— Меняй, говоррят, фамилию. У жены бери. Вот тогда…

— А ты?

— А вы?

— Не вы, говоррю, мне фамилию давали — не вам и менять. Я за того палача и фашиста отвечать не должен. Я к Тишкову пойду.

— Так и сказал? — присвистнул, сдёрнул золотые очки залысый.

— Так и сказал.

— Пойдёшь?

— Пойду.

«Ну что это, в конце концов, такое — Карл Иванович Мешалкин?!» — добавил про себя Кальтенбруннер.

Интермеццо третье

Во времена СССР за хоккей мы были спокойны, а вот футболисты были непредсказуемы. Сейчас непредсказуема хоккейная сборная, зато за футбольную мы совершенно спокойны.

Звонка по красному телефону Пётр ждал, потому прервал на минуту совещание по строительству канала от Эмбы до Аральска и вышел в приёмную. Должна была звонить из Краснотурьинска Горбаневская Наталья Евгеньевна — бывшая диссидентка, а ныне соавтор почти всех песен группы «Крылья Родины» на английском языке. Наталья только что стала мамой во второй раз, и Пётр позвонил ей спросить, согласна ли она переехать в Алма-Ату, чтобы кроме написания песен ещё и обучать футболистов и тренеров «Кайрата» правильно спикать. На команду, естественно, нашли бы и другого преподавателя, но… Всегда ведь есть «но»: она нужна была в Алма-Ате — страшно неудобно по телефону песнями обмениваться, особенно когда английского не знаешь. Группа уже переехала, а главный помощник по написанию хитов в Краснотурьинске, с грудничком возится. Для «Кайрата» можно найти человека, а вот для «Крыльев» — не так просто, если вообще возможно. А так — два в одном.

Звонила, однако, не Горбаневская — голос был мужским и незнакомым. И это по красному-то телефону, номер которого всего пара десятков человек знала!

— Добрый день, товарищ Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, — час от часу не легче.

— И вам не хворать. Представьтесь.

— Товарищ Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана…

— Давайте короче — Пётр Миронович.

— Товарищ Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, Пётр Миронович… — и молчание.

Сюр полнейший. Ладно, вдруг что важное хотят донести до Петра этого Мироныча.

— Вот, так гораздо короче. Слушаю вас.

— Товарищ Первый секретарь ЦК компартии Казахстана, Пётр Миронович, это Шестернёв…

— Да? — и кто это?

— Шестернёв Альберт…

— Что-то знакомое. А, футболист?

— Да, это я, Альберт, футболист.

— Слушаю тебя, Альберт Футболист, — так это ведь тот самый товарищ, из-за ступора которого СССР лишился медалей чемпионата Европы. Монетку кидали, а он вот так же завис. В результате ход перешёл к итальянскому капитану, и Скуадра Адзурра отправилась в финал. Видимо, переживал сильно — на олимпиаде Пётр его толком и не запомнил.

— Меня туда позвали…

— Уже неплохо. Куда позвали? Кто позвал? — и это капитан сборной! Почему? Ну, вестимо, другие есть заслуги, кроме красноречия.

— Эленио Эррера, в «Рому» итальянскую.

— Ого. Я слышал, Бышовца хотели купить за целый миллион. А тебя за сколько?

— За шестьсот тысяч. На два года. Я тогда всё про их тактические схемы, про катеначчо вызнаю и Якушину передам — я ведь защитник.

— Что такое «катенача»? И откуда у тебя этот телефон?

— Так Михаил Иосифович и дал. Меня тренер-то бы отпустил, ну Бобров который, Всеволод Михалыч, да он в Федерацию звякнул — а там такой ор подняли…

— Так что такое «катенача»?

— Катеначчо. Это система обороны. «Замок» переводится. Вот этот самый Эррера и придумал — так у него «Интер» два раза Кубок Чемпионов взял и один раз в финале ещё играл, всё за три года.

— Стало быть, Всеволод Бобров даёт добро на твой переход. А в сборную они тебя будут отпускать?

— Ну так это… в контракте пропишем ведь.

— Что Гранаткин?

— Прямо сразу Гранаткин?

— Хорошо, Павлову позвоню — он Гранаткина подготовит. Слушай-ка, Альберт Футболист, а ты не слыхал про такого Айзеншписа? Мысль всё обдумывал одну, человечки нужны для воплощения. Вот эта фамилия на ум пришла, и случай подходящий.

— Кхм…

— Не понял.

— Так вся Москва гудит! Его позавчера арестовали. Валютные операции. Конечно, знаю Юру, он нам с женой пластинки доставал. Так-то хороший парень, не жадный. Иные за свежие пласты вдвое дерут.

— Ну-ну. Хорошо, Альберт Футболист. Я думаю, правильно будет тебя шпионить за этим «катеначчом» отправить. Жди вызова к Гранаткину.

Позвонил Павлову. Думал, даст команду, и все забегают, засуетятся. Забегали, мать его за ногу — только в Алма-Ате, а не в Москве.

Павлов перезвонил через час и сообщил, что в столице крику и ругани столько — в децибелах не измерить. Оказывается, страстный футбольный болельщик Гречко решил в этом году из ЦСКА сделать чемпиона, и его енералы спортивные все клубы какие могли прошерстили — особенно «Пахтакор» ободрали, аж троих лучших футболистов в армию призвали. А тут Петрушка у него решил капитана увести!

— Вы, Пётр Миронович, с маршалом сами утрясайте.

Позвонил Гречко — того нет. Куда-то ускакал. Ну, подумать тогда есть время.

Дома слонялся из угла в угол. Соображал. Девки на него рычать начали — сядь, типа, достал уже.

— Что случилось-то? — спросили за ужином.

Рассказал про неудачный гешефт.

— Так ты, папа Петя, Эванджелисти позвони!

— Линде? Она ж ещё маленькая, наверное?

— Папа Петя, ты тупица неподражаемый. Франко Эванджелисти. Президент этой самой «Ромы» — но это ладно. Помнишь, дядька со смешными усиками, главным был на показе мод в Италии? Вот он самый и есть — замминистра туризма и зрелищ. Карточка у тебя должна его быть, точно тебе её совал и в гости звал.

— Синьор Франко! Точно. И он на самом деле президент футбольного клуба «Рома»?

— Как вот стране не развалиться? Одни тугодумы в правительстве.

Нашёл переводчика утром и позвонил. И чудо свершилось.

— Да, мы готовы заплатить шестьсот тысяч за Альберто Шестиньёфф. У нас его после Евро называют «Il Masso» — глыба! Ах, футболиста вам взамен? Но проблемо! Тут Эррера с одним молодым на ножах, всё выгнать хочет. Берите впридачу — очень хороший игрок. Джулиано Таккола, нападающий. Он сейчас в Эфиопию и то согласится переехать, лишь бы подальше от дона Эленио. А уж в Москву, где ваш потрясающий Дом Моды… Санто чьело! А будет артачиться — так у него жена Розина есть, волоком притащит!

— Итальяшку? — Гречко, видно, затылок чесал, или ещё что волосатое — по телефону не видно, но звук характерный.

— Это «Рома», Андрей Антоныч. Там дерьма не держат. Ну и прояви ты уже чуткость, помоги советской футбольной науке. Нам в будущем году чемпионат мира выигрывать.

— А, бл…, хрен с тобой. Давай поменяемся. И это… ты давай приезжай, тут намечается кой-чего.

Так и на этом не закончилось. Ещё и Шелепин влез.

— Торговать нашими спортсменами за деньги! Вы, товарищ Тишков, совсем спятили!

— Это будет лучшая пропаганда советского спорта, а значит, и всего Советского Союза. Шестернёв — один из лучших защитников мира, а «Рома» — знаменитый клуб. Его будут хвалить журналисты, а вместе с ним — и СССР.

— Так вот, значит?

Так. Сто раз пожалел, что связался. Эту бы энергию, да в мирных целях.

Глава 10

Событие четвёртое

Идёт панихида. В зал вбегает взмокший человек, подходит к гробу и что-то сует в ноги покойнику.

— Что это ты? — спрашивает знакомый, когда тот встал рядом.

— Весь город обежал. Нигде цветов нету. Так я ему шоколадку…

Машина попала в пробку. Бывает, оказывается, и в шестидесятых годах. Случилось не потому, что машин много — просто упёрлись в похороны. Хоронили, судя по всему, ветерана войны. Шли за гробом в орденах люди. Плохо… С каждым годом их будет становиться всё меньше, начнут вылезать из ниоткуда «ветераны», которые в войну ещё титьку сосали — ан нет, воевали, поголовно были сынами полка. Уже и не проверишь — отцы-то полков давно похоронены. Грустные и гнусные мысли в черепную коробочку залезли. А ещё говорят, встретить покойника — к удаче. Чего-то вроде в «Мёртвых Душах» было. Ну, Гоголю видней — его ведь при эксгумации без головы нашли в гробу. Про чертей и всякую нечисть писал — вот и отомстили, башку на сувенир забрали. Сейчас то ли снизу, то ли сверху видит всё.

Тьфу, блин, какая ерунда в голову лезет! Ехал Пётр не один в машине. Вёз нового тренера «Кайрата», представлять команде. Примерно представлял, что сейчас начнётся, если его там не будет. Тренеру тридцать лет, он ничем себя ещё не проявил — финал «Подснежника» с «Днепром» не в счёт, хоть знатоки и заметили. А тут — команда Высшей лиги, да ещё возрастная, некоторым годков больше, чем тренеру. Да ведь ещё не с начала сезона, а вдруг, и после, скажем так, неплохо сыгранных двух матчей. Не уступили одному просто крепкому сопернику и одному настоящему гранду. Вот завтра — снова гранд: московское «Торпедо». Как товарищ Лобановский за один день, вернее, за полдня чего-то натренирует?

Сидит вот на заднем сидении, рожи корчит — думает, его не видно, но зеркальце «Ваграна» как раз туда направлено. Нет, он не Тишкову корчит, конечно. То нос наморщит, то щёки раздует — волнуется человек, думает, чего балбесам футбольным вещать будет. Всё, что Тишков делает сейчас для алма-атинского футбола, ведь за один день не сыграет. Это процесс. На года. Хотя лучше бы — на полтора года. Успеть чего к чемпионату мира в Мексике. Там Уругваю проиграли, чуть не хватило. Может, это «чуть» вот сидит как раз сзади и хари неизвестно кому строит? Теофилка, Севидов, два экс-немца в «Уралмаше», Воронин, Сабо. Даже и не «чуть», а целое «чуть-чуть».

В раздевалке встретились, а из-за пробки опоздали — помощники тренера и Степанов уже отправили ребят переодеваться. Вон дублям скоро играть. Торпедовские уже по полю носятся, разминаются.

Наверное, во всех раздевалках одинаково. Вонь пота, кислый запах нестиранных гетр. А ещё — воздух, спёртый от тесноты и дыхания десятков здоровых мужиков. Можно бы и больше построить, но тренеру тут с народом между периодами, или таймами, беседовать — значит, должно быть не безразмерное. Достучаться до лоботрясов нужно за эти пятнадцать минут. Мысли свои невысказанные высказать, идеи невоплощённые в головы внедрить, да ещё всех родственников по зоологической линии припомнить, почти у каждого. Ну, разве вон тот запасной не провинился… а, нет, тоже не без греха. Чего не вскакивал каждые пять минут и не разогревался? Мало ли. Сломают, тьфу-тьфу, кого. Хоть вот балбеса вингера левого. Только польза команде будет. Мяч, бляха-муха, если по нему пнуть, то полетит. А если всё время бегать от мяча, то как его, муха-бляха, пнёшь-то? В таком вот духе.

Сидели кайратовцы насупленно. За три дня второй раз первый человек в республике их посещает, а они за пять дней забили один мячик, и тот сдуру. Так в газетах вчера и прописали. Зрелищ писакам подавай. «Спартак» ведь! На чемпионство нацелился. А вынь да положь — накидай тому ежей за пазуху, да ещё без Теофилки, на которого все надеялись. Ну, вот завтра с «Торпедо» состав почти сильнейшим будет — и Теофилка, и Севидов, и Степанов. А сейчас Тишков накрутит ни за что хвосты — и с другим настроением мужики выйдут. Номер отбывать, а не рвать это «Торпедо», с этим не к ночи помянутым Стрельцовым.

— Молодцы вы, ребята, честно, не ожидал. Уже команду дал — вам от ЦК премия будет, да не деньги какие, а спортивные костюмы «Адидас». Вам и жене, у кого есть, ну а у кого нет — сложнее. Спросите, может, подруга примет.

— А если две подруги? — пробубнил товарищ с карими казахскими глазами.

— А хрен с ним. Валерий Васильевич, запишите у товарища размеры. Будет ему два костюма.

— Правда, что ли? — сразу все заволновались. — А у меня сестрёнка!

— Стоять! Бояться! Смелость города берёт. Вот как тебя звать, молодец?

— Магзамов Юрий…

— Ещё завтра отличишься — и серёжки каждой из двух невест куплю.

— Ну ты, Юрка, и гад…

— Всё. Всё, мужики. Побалагурили, и хватит. Я вам тут человечка привёл.

— Балерину? А что, его выгнали из «Днепра»? За нас теперь будет играть?

— Так старый!

— Атаман ещё старше.

— Эдак скоро и семидесятилетних в команду брать будут.

— Молодцы, — Пётр похлопал в ладоши. — Валерий Васильевич будет у вас главным тренером. Ещё нашёл ему помощников — сегодня прилетают. Вон тот курносый, — он указал на ещё одного казаха, — угадал. Семидесятилетнего ассистента Валерию Васильевичу я нашёл. Аркадьев.

— Ну ни хрена себе!

— Не весь хрен ещё. Начальником команды едет Жордания.

— Ну и банда ветеранчиков собирается…

— Кроме того, воспитателем у вас будет Карцев. Тот самый. Кто историю футбола знает? Первый гол в 1945 году англичанам на «Уэмбли».

— А Бескова с Якушиным тоже привезёте?

— А зачем? Вы их скоро сами увидите. Кто в сборную попадёт — тот улыбающегося Якушина, а кто расчихвостит московское «Динамо» — тот плачущего Бескова.

— Ну, за это стоит побороться…

— Всё, товарищи беки-хавбеки, оставляю вас с вашим новым тренером. Да, напоследок. В БДТ я вам билеты купил.

— Что за БДТ?

— Валерий Васильевич расскажет…

Событие пятое

— Ой, Розочка, я ездила в санаторий и познакомилась с интересным мужчинкой! У нас с ним таки очень много общего: гастрит, гипертония и плоскостопие.

— Пётр Миронович, — Аркадьев железными зубами разгрыз вафельную начинку «Гулливера», — вы всерьёз думаете, что, пригласив в команду уровня Первой лиги молодого тренера, который едва год проработал во Второй, и трёх выживших из ума стариков, да собрав несколько игроков-алкоголиков, можно чего-то достигнуть на высшем уровне?

Штелле тоже шумно откусил от большущей шоколадной конфеты, глотнул чаю. Поставив кружку на поднос, встал, прошёлся до окна. Убедившись, что весна сильно запаздывает, и за последние десять минут так и не наступила, начал:

— В чемпионате точно за год ничего особо значимого достичь не сможем. Нужно войти в семёрку в нашей группе — значит, с гарантией остаться в Высшей лиге. Ну, если в группе сильнейших восьмыми-десятыми станем, и то неплохо. А вот побороться за Кубок СССР, специалисты говорят, вполне возможно. Якушин меня просветил, что большая часть клубов «вышки» в этом году сосредоточится на чемпионате из-за новой дебильной системы — четыре ведь команды целых выбывает. Так что в 1/16 мы поступим наоборот: пошлём самый сильный состав. Ну, а дальше уже ваше участие в тренировочном и воспитательном процессе даст свои плоды, и «Кайрат» всех будет рвать, как тузик грелку.

— Смеётесь, Пётр Миронович! Что можно сделать из слабого состава с прибавкой бывших пьяниц за месяц, ну, пусть даже за два?

А что им сказать? Что знает, в отличие от аксакалов, кто такой Лобановский и чего достигнет? Что знает, кто такой Кубильяс? Что в этом году, конечно, опоздал, но в следующем определённую селекционную работу проведёт? С их же и участием.

— Не все это плюшки. «Кайрат» буквально к середине сезона получит лучшую в стране тренировочную базу — она уже строится. Там будет два поля — одно обычное, просто огороженное рабицей, а второе — для игры пять на пять, или даже шесть на шесть. С подогревом газона зимой, с пластиковой крышей. Стены тоже сделаем из оргстекла, и туда снизу будет дополнительно заканчиваться тёплый воздух, но помещение получится не закрытым — под крышей останется зазор, да и сами стены не сплошные, так что воздух будет легко обновляться естественным путём. Кроме того, там будет бассейн под открытым небом с подогреваемой зимой водой. Соорудим и манеж — в сильные холода можно и там заниматься.

— Вот это правильно, — не выдержал Аркадьев сыпящихся плюшек. Нельзя зиму проводить в помещении — когда футболист бегает по дереву или бетону, то в ногах работает совсем другая группа мышц, чем когда он тренируется на газоне.

— Так мне ваш Хитрый Михей и сказал. Продолжу: там же будет построено общежитие на сто человек, а ещё — гостиница на пятьдесят двухместных номеров. Будет медицинская часть, тренажёрный зал. Сейчас специально нанятый моим другом бароном Биком специалист скупает по всей Европе тренажёры для ОФП.

Теперь на следующий год. Вы ведь все бывали на «Ацтеке»? Нет? Ну, расскажите, Борис Андреевич, соратникам. Построим на нашем стадионе такие же стены и крышу, или как это называется — потолок, что ли? Над зрителями, чтоб дождик их не мочил. Всё ж и у нас по осени бывает. Да и снегом поле меньше будет заносить.

— Подождытэ, Пётр Мыроныч, вы что, собыраытес слэдующэй зымой тут готовыться к сэзону? — Жордания тоже встал и в окно выглянул — нет, и он весны нэ увыдэл.

— Конечно. Прекрасные условия создадим — сухое тёплое поле.

— Нэт. Это ущэрбная практыка, — Андро Дмитриевич оглядел старичков, ища поддержки — те дружно затрясли головами. Паркинсон! Что поделать.

— Нужны спарынг-партнэры. Сыльные. И нужно нэ вариться в собствэнном соку — европэйскые команды, или южноамырыканскые. Нужно ездыт на турныры зымой, — и от избытка чувств захрустел «Гулливэром».

— Южноамырыканскые? — Пётр тоже захрустел. — Разорите вы меня нахрен. Ладно! Только не Южную предложу, а Центральную. Мексика устроит? Там у меня гостиница и пансионат выкуплены. Построим рядом поле для тренировок. Спарринг-партнёров найдем, организуем там что-то типа кубка Либертадорес, то есть, четыре их лучшие команды с континента и четыре из Европы — «Наполи» и «Аяксы» всякие, да пару наших. Понятно, «Кайрат», и позовём ещё кого из грандов. «Спартак»?

— И вы сможете это устроить? А что такое «Либертадорес»? — захрустел и Аркадьев.

— Турнир клубный, — мать вашу, Родину нашу, а с какого года этот кубок-то был? Раз спрашивают, то ещё точно не начали проводить. Вот так попаданцы и палятся — лезут не в своё дело, где полные профаны. Оправдание только одно: хотели ведь как лучше.

— «Либертадорес»… Нет, не слышал. Какой-нибудь мелкий, видимо. «Либертадорес» — это, думается мне, «освободители» по-испански. Венесуэла, наверное — любят там громкие названия всякой ерунде давать, — Аркадьев, покивал своим мыслям, — Венесуэла, точно. Слово-то знакомое, вот вспомнить не могу… ну да ладно. И вы всё это сможете устроить?

— Чего не сделаешь добрым словом, и даже добрым словом и пистолетом — то легко можно сделать призом в полмиллиона долларов.

— Да-а, — присвистнули все трое.

— Этого мало, — бросил свистеть Жордания. — Зыма дылынная, одын турныр на несколько днэй ничэго нэ рэшит. Нужно хотя бы три, четыры таких.

— Ого. Четыре турнира по полмиллиона долларов, — вновь засвистел Карцев.

— Ну, это жирно будет. А что, если провести ещё Кубок СЭВ? Пригласить чемпионов всех соцстран. А после него — Кубок Варшавского договора, туда позвать лучшие армейские команды. Ну, а «Кайрат» будет вне конкурса, — почесал репу попаданец.

— Вот это перспектива! Даже про болячки свои уже забыл, — расплылся в улыбке Карцев. — Уже хочется бежать ребят готовить.

— Нет, товарищи аксакалы-саксаулы. Никуда, никого готовить вы сейчас не побежите. Сейчас вас отвезут в Киикпайское ущелье — это недалеко от Алма-Аты. Там у нас реабилитационный центр и санаторий. Недельку над вами доктора поколдуют, потом решение вынесут — оставлять вас дальше лечиться, или на свободу с чистой совестью.

— А «Кайрат»?

— «Кайрат» сейчас улетит на выездное турне. Вот вернётся, и начнёте его дрессировать.

Интермеццо третье

Решили мужики в деревне баню построить, но не могут договориться, какой пол в ней делать. Одни говорят: из струганых досок, чтоб в босые ноги заноз не загнать. Другие: из неструганых досок, а то босыми ногами по струганому скользко ходить… Никак не договорятся — пошли к парторгу. Парторг подумал и решил:

— Доски стругать, но класть струганой стороной вниз.

— Эс ист кальт. Ди Зонне шайнт нихт. Эс регнет.

— Чого? Ты, Карл Иваныч, кинь цю дурацкую привычку по-немецки матюкаться. Я зараз почну украинською садити. Алим вон по-казахски. Та ще бесида получится, — Шанойло зябко передёрнул плечами. Такое ощущение, что там, на небе, чего-то перепутали. Сегодня уже шестнадцатое апреля, уже абрикосы должны отцвести — а на улице холодина, снег толком не растаял, и то снежинки пролетают, то вот, как сегодня, моросный холоднючий дождик. Они, конечно за своим любимым столом под навесом собрались. Сами и сделали в позапрошлом году — упросили на фабрике выдать им на субботник два листа оцинкованного железа. Не дали бы, но замдиректора Миллер Готлиб Рейнгольдович живёт вон в соседнем доме, и иногда составляет компанию заядлым доминошникам. Так что почесал кадык, помял ухо, подёргал себя за нос и, поправив пальцем на переносице очки, молвил: «Субботник ведь. Опять же, не для себя, для города — ну, пусть для двора. А, ладно, спишу на благоустройство. Только вы это, как следует присобачьте-то. Не дай бог кто решит ноги приделать — потом замучаешься объяснительные писать».

— Да я как акын: что вижу, то и говоррю. Холодно. Солнца нет. Дождик идёт.

— Так бы и казав. А то — регнет якийсь. Думал, рыгать тоби тянет — так вроде всё ж гарно! Ты давай, кажи про парторга, — Опанас Олегович хитро улыбнулся и перемешал костяшки. — Миллер придёт?

— Обещал. Ну хоррошо. Готлиб Рейнгольдович и ррасказал. Сидели они сегодня на совещании у дирректора. Прроблема ведь: фрранцузы наррисовались, хотят пять тысяч гитарр на прробу — но обязательно высшего класса, из яблони. Где столько доски взять сухой? А заказ хорроший, упускать жаль. Они обещают ррасчитаться частично деньгами, а частично детской одеждой. Ну, наши и загоррелись.

Прриехали министр лесопромышленности Никифорров, прредседатель Госкомлесхоза Джакипов. Был ещё Канат Исаевич Байбаев, ну, главный технолог наш — Алимка знает. И паррторг, конечно. Сидят, ррешают, где столько сухой доски взять… Тут без стука дверрь отворяется в кабинете дирректора, и входит огрромный мужик. Под два метрра, и в плечах не обхватишь. Поздорровался и говоррит:

«Кто тут Абдрашев?»

«Я», — встаёт паррторрг.

«У меня устный приказ Тишкова. Сегодня подойдёте в ЗАГС и смените фамилию на Гиммлер. Я прослежу».

«За… за… зачем?» — заикается.

«А Пётр Миронович узнал, что вам немецкие фамилии не нравятся. Сказал — нужно помочь человеку избавиться от этой фобии».

«У меня нет фо… фоби… и».

«То есть, Первый секретарь ЦК врёт? Вы его во лжи обвиняете? Товарищи, вы все слышали?» — оглядел притихших начальников.

«Что вы! Я понял. Сегодня в ЗАГС», — совсем испугался парторг.

«Пойдёмте. Мы на машине, подвезём вас. Вам теперь с немецкой-то фамилией тут не место. Вы слесарь — вот и пойдёте по специальности работать на участок к Кальтенбруннеру».

— И что, увели? — затряс головой улыбающийся Алимка.

— Завтрра ко мне слесаррем пятого разрряда выходит на работу Гиммлерр Габбас Кабиррович.

— Да… Крутенек товарищ Тишков. Чого угодно ждал, но шоб такого! — Шанойло засмеялся трескучим смехом простуженного человека.

— Продуло, что ли, Опанас Олегович? — поинтересовался Алимка, когда смех перешёл в кашель.

— Та усе футбол же ж! Але стоило того. Я такого доси ще не бачив… Цей Арисага, вин не людина, вин бис. Який там Пеле! Наш Трофимка — найкращий.

— Правда. Эх, обещали по телевизору в воскресенье повторить. Нужно не пропустить, — потёр руки молодой. — Опанас Олегович, пустите?

— Об чем разговор! Тильки это, пити не будемо. В мени жинка, сами знаете, медик. Дюже цего не любит.

— Второй-то как негритёнок забил! Один всю команду торпедовскую обошёл. Те только с открытыми ртами и смотрели, как он мимо пробегал. И не стал издали ведь бить — и вратаря обыграл. В пустые мяч закатил. Сказка…

— А мени перший мяч сподобався. Але ж наш Степанов — це гений. Як вин спасував Трофимке-то! Прямо на ногу, под удар.

— Так и Аррисага ему через пять минут ответку выдал один в один, только на дрругом фланге. Там и я бы забил! Врратаррь закррыт своими же защитниками, а половина воррот голая. Разоррвали втроём всю оборрону торрпедовцам. Лайзанс вынимать не успевал! И ни Стррельцов пролезть не может, ни Шустиков кого из наших прриторрмозить. Не то «Торрпедо». Без Иванова, Ворронина, Батанова — сдулись.

— Иванов ведь тренером у них теперь. Молодой, как наш прямо. А вы заметили, Гусь-то спокойно как игру вёл? Не бегал, не кричал, как Буирович. Сидит на скамейке, чуть раскачивается только.

— Понятно, волновался. Перрвая игра. Во сколько повторряют? В пять? Чувствую, в горроде ни одного человека не будет вечерром. Все по знакомым будут сидеть, телевизорр у кого есть. 5:1! С «Торрпедо» московским! С ума сойти.

— А дали в них три игры на выезде, «Зенит», «Шахтёр» та «Локомотив».

— Четыре — с «Пахтакором» же ещё, — поправил Алимка.

— Та це вже писля дюжого перерыва, 9 мая, в День Победы. Як «Пахтакор»-то в День Победы не победить!

— Интерресно, по телевизорру будут показывать эти игрры?

— Придет программа — узнаем. С «Зенитом» могут и показать — у них там своё телевидение.

— А надо Тишкова попросить, чтоб все матчи на плёнку записывали, а потом показывали, — предложил молодой казах.

— О, це тоби треба сходити, Карл Иваныч! Вы ведь теперь друзья с Першим секретарём. Вон он як за тоби заступився, тай дорогу ты в ЦК знаешь. Пойдёшь? — засмеялся-закашлялся завскладом.

— А что? Надо — схожу.

Глава 11

Событие шестое

Два студента сидят в университетской библиотеке и читают книги. Один у другого спрашивает:

— Ты что книгу вверх ногами держишь?

— А ты что, Фрейд, что ли?

— А при чем тут Фрейд?

— А где ты у книги ноги видел?

— Юрий… как вас по батюшке?

— Шмильевич, — чернявый и горбоносый молодой человек прилип к двери в кабинет. Нечасто попадаешь на приём к члену Политбюро и Первому секретарю ЦК.

— Да вы присаживайтесь, гражданин Айзеншпис: сейчас длинный и неприятный разговор будет.

Смотри-ка — не на краешек стула присел, а основательно эдак угнездился. Пётр ещё раз оглядел потенциального скаута. Ну чего — в крайнем случае, разочаруется в одном человеке, но вот предчувствие говорило, что выбор сделал правильный. Думал, кого послать за границу, чтобы был пробивной да предприимчивый. Вспоминал, кто потом всплывёт после и в период перестройки, и всех почти отбросил — либо молодые, либо сволочи конченые. Тут и вспомнил про Айзеншписа — из страны не удрал, кучу талантов в люди вывел. Один Цой чего стоит! А «Технология», а Билан? Умер, правда, рано — не увидел, как Дима Евровидение выигрывал.

— Знаете, что плохо, гражданин Айзеншпис? Вот я тоже кучу денег заработал — даже в тысячи раз больше, чем вы, и продюсеры мы оба. У вас — группа «Сокол», а у меня — «Крылья Родины». Только тратили эти деньги мы по-разному. Я детдома строил, заводы для страны покупал, колхозам помогал на ноги встать, а «Крылья» вон стране славу добывают. Вы же пьянки-гулянки устраивали, развалили этот самый «Сокол» именно из-за асоциального поведения. Хоть рубль в детский дом перевели? Или протез инвалиду войны купили? Лекарство умирающему ребёнку достали, используя свои связи, импортное? Нет. Просто паразит. Умный, предприимчивый паразит. Валюту купил, дороже продал — и в ресторан, кутёж закатывать, деньгами сорить, халдеям месячную зарплату на чай совать. Сволочь, в общем, последняя. Нет, государство тоже виновато — сделало из этой валюты фетиш. Ну, я с этим ещё поборюсь. Чтобы такие навозные жуки, как вы, Юрий Шмильевич, не появлялись, нужно разрешить свободное хождение валюты. Пусть разные сволочи их скупают, эти доллары, да лишние деньги аккумулируют. Государству вдвойне выгодно — взял мошенника, а у него всё заначенное аккуратненько в зелёные пачечки сложено. Ну да ладно — я вас сюда притащил не лекции по экономике читать и не к совести взывать, для этого менее занятые люди есть. Как думаете, гражданин Айзеншпис, зачем вас сюда привезли?

Молодой бизнесмен, мать его, затылок чесать не стал, и разводить руками — тоже.

— Видимо, что-то поручить хотите, что остальным советским людям непросто сделать — только вот таким жукам навозным.

— Рад, что мы договорились. Шучу! Самокритика — это чудесно, но повеселились, и хватит, — Штелле пересел за приставной стол напротив Айзеншписа. — Давай я тебя буду просто Юрой называть, а ты меня Петром Мироновичем, для экономии времени.

Кивнул, дальше подбородок почесал, а потом и пальцами по столу пробежался. Волнуется всё же.

— Хочу отправить тебя вместе с Альбертом Шестернёвым в Италию. В Рим. С вами будет ещё один человечек — сейчас его подбирают. Это будет журналист-международник, окончивший МГИМО и в совершенстве владеющий итальянским и английским. В Рим полетите вместе, и жить станете тоже вместе. Я там домик купил хороший недалеко от стадиона, где Альберт будет играть. Это Стадио Олимпико, или «Олимпийский» по-нашему. Там есть улица Фарнето недалеко — вот там и поселитесь. Два этажа, один — Шестернёву с семьёй, второй — вам. От посольства СССР в первое время будет машина с водителем, потом арендуете себе, или купите. Там видно будет. Переводчик этот будет вас учить итальянскому и английскому и помогать в твоей, Юрий, работе.

— Вы хоть скажите…

— Вот молодёжь! Вечно вы спешите. Конечно, расскажу — но сначала ещё чуть о плюшках. Понадобятся деньги. Вы будете устроены журналистами в газете «Известия», и ты, и тот кого найдут из МГИМО, но это для твоей работы — не деньги. На все расходы будете получать у атташе по культуре в посольстве необходимую денежку. Это мои личные, и если я узнаю, что они пошли не туда, куда надо, а на проституток или там дорогой коньяк — обижусь. Сейчас, конечно, не тридцатые годы, участь Троцкого или батьки Махно тебе не грозит. Просто у тебя найдут кило героина и посадят лет на пятьдесят. У них там за-ме-чательные законы! И ещё про блядей. Сифилис полностью излечить нельзя — только заглушить, и он передаётся по наследству. Лучше найди подругу, коммунисточку-зажигалку. Там в Италии сейчас модно быть коммунистом.

— А хотелось бы сходить хоть раз в публичный дом, — впервые улыбнулся Айзеншпис. Правая сторона поднялась чуть пониже левой. Некрасивая улыбка, не вызывающая расположения к человеку.

— Ну, сходите с журналистом. Предохраняйтесь только и не пейте ничего — ещё клофелином угостят. И предохраняйтесь, снова говорю! Но только раз, и потом — разгромную статью в газету, с подзаголовком: «Их нравы».

— Правда, что ли? — глаза квадратные.

— Конечно, правда! Это запретный плод сладок, а когда оно работа — то совсем другое отношение. Ладно, хватит о проститутках — больно много им внимания. Противно ведь! Все, кому не лень, лапали, заражали всякими гонореями и прочими молочницами. И хищными животными. Противно и страшно. Теперь о работе, — Пётр достал из стола шариковую ручку и листок бумаги. — Записывай. Я вам организую видеомагнитофон, сможете прямо на дому записывать с телевизора матчи чемпионата Италии в их высшей лиге. Аутсайдеров всяких не надо — из первой шестёрки. Кроме того, матчи, что будут проводиться в рамках Кубка Кубков и Кубка Чемпионов УЕФА. Плёнки раз в неделю будете передавать атташе по культуре в посольстве. Есть вопросы?

— Это ведь целые сумки, наверное, плёнок! Они кучу денег стоят.

— Правильный вопрос. Вот целыми сумками и будете передавать. Деньги он же вам на житье-бытьё и плёнки будет раз в неделю выдавать под расписку. Это не всё — магнитофон сам пишет, на кнопку давить много ума не надо. Вам надо стать своими в кругу тиффози — это итальянские футбольные болельщики. Но драться и крушить с ними витрины магазинов и кафе не нужно, а надо слушать и записывать, то, что они говорят о тактике и стратегии своих команд и соперников. Просто записывать пока — а вообще, вам с этим журналистом нужно тоже стать тиффози, начать разбираться в футболе. Ещё нужно выйти на так называемых скаутов — это люди, которые разыскивают молодые дарования и продвигают их, за вознаграждение, конечно, в хорошие клубы. Нам бы очень не помешало заполучить штуки три-четыре таких дарований, желательно, из бедных провинциальных семей. Даже не так: три-четыре в алма-атинский «Кайрат», и ещё столько же — в павлодарский «Трактор», для них лучше в провинции Больцано искать, там немцы сплошные живут. Лет пятнадцати-шестнадцати, в крайнем случае — семнадцати. Цель — ассимилировать их и сделать советскими людьми. Если вдруг у них будут родители-коммунисты и захотят тоже переехать — это вообще идеальный вариант. Вот тут и помогут тиффози — они варятся в этой кухне, всё знают лучше любых скаутов.

— Язык точно необходим, — строча по бумаге ручкой, покачал головой Айзеншпис.

— Конечно, но есть и плюс. Типа — мы тут новенькие, хотим как вы, мы из СССР, сделайте нас самыми лучшими ТИФФОЗИ! Люди, а особенно фанаты, всегда на такое клюнут. Всё расскажут и покажут. И, раз про это заговорили, то ещё будет одно задание: среди болельщиков нужно найти журналистов, уговорить или проплатить, чтобы написали восторженные или аналитические статьи о Шестернёве, и вообще о советском футболе. Нужно сделать Альберта кумиром и, самое главное, сделать так, чтобы он вошёл в моду. Кстати, о моде! Перед тем как уехать, зайдёте все втроём на Кузнецкий мост и к Дмитрию Габанову, оденетесь поэффектней. Вам должны завидовать и подражать в той Италии.

— К Дольче? — с придыханием.

— К Дольче. Вот и тиффози так же должны реагировать. Ну, в общем, и всё. Есть вопросы? Хотя стоп: ещё пара советов. Жену, ну, или подругу на первое время, надо искать не на дискотеке, а в библиотеке. Приедешь — запишись, как хоть немного язык освоишь. И второй совет: найди книгу «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги в той самой библиотеке, переведи её на русский, ну, и выучи наизусть. Книгу издадим здесь, с твоими комментариями, работает это, или нет. Ну вот — теперь точно всё. Вопросы есть?

— Пётр Миронович, а можно просьбу? — как-то смутился.

— Слушаю.

— Я в тюрьме встретился со своим тренером по лёгкой атлетике. Его обвиняют в поджоге со смертельным исходом, а Сан Саныч этого не делал. Он не такой, — возбудился-то. Может, и вправду хороший человек?

— Вид спорта?

— Лёгкая атлетика. Вы знаете, какой это замечательный тренер?! Я бы точно выиграл первенство СССР, если б не травма мениска. Он двух чемпионов воспитал, и ещё мастеров много.

— А следователь не хочет разбираться?

— Он уже полгода его топит и специально в тюрьме держит, сломать надеется. «Пресс-хата» у них называется.

— Фамилия?

— Александр Александрович Милютин. Он в «Динамо» тренировал.

— Хорошо, разберусь — я тут как раз для «Кайрата» тренера по ОФП ищу. Пусть будет Милютин, если и в самом деле не виноват.

— Да он…

— Сказал же: разберусь. Да, Юра, у тебя ведь всякие бумажки остались припрятанные. Прикинь по совести, сколько тебе пригодится, а остальное отнеси в детский дом. Ну, это совет — а там, как знаешь.

— Спасибо вам. Отнесу.

Интермеццо четвёртое

Заключенный рассуждает:

«Какая это все-таки странная вещь — закон: вот меня посадили за то, что я украл буханку хлеба, и теперь им приходится выдавать мне по буханке в день бесплатно».

Тощий, он же Владимир Тимофеевич Скоробогатов, нащупал под подушкой шило, крепко обхватил ручку сразу вспотевшими пальцами и стал медленно подниматься со шконаря. Тихо не получилось — или это его накрученные нервы скрип досок под ним превратили в громкий, на всю хату скрежет? Сел и затаился, прислушиваясь к ночным звукам. Много звуков… Храпят, стонут, кашляют, чешут покусанные вшами и клопами тела. Обещали баню и прожарку послезавтра — но это только от вшей, да и то ненадолго, опять заведутся. Поверье, или как это называется, есть у братвы, что вши от нервов случаются. Ну, Тощий-то сейчас вон мокрый весь от переживаний — столько их теперь заведётся, метлой можно будет смахивать. Не каждый день крадёшься в ночи человека убивать.

А сам, гнида лысая, виноват! Не дал такого гуся жирного общипать… Они губы раскатали, а всего и получилось — блок папиросок американских, да пачка чая-«индюхи». Забрал боров старый под своё крыло этого Айзендрища. Может и успели бы раскрутить, подставу какую организовать — но еврейчика через два дня увели, а ещё через день, то есть вчера, двоих из прихлебателей мента этого на этап дёрнули. Осталось их трое — это не сила уже. Вот и решил Миша Меченый: надо валить сегодня ночью паскуду эту. Тянули спички они с Тимохой и Пёстрым. Понятно, ему, как самому невезучему, короткая досталась.

Как мочить — понятно: тоненькое шило в сердце. Следа почти не останется. Коновалы ментовские признают сердечный приступ — им тоже лишние головняки и разборки не нужны. Волновался мусор, вот сердце и не выдержало. Ну, не совсем мусор — тренер в «Динамо», но ведь майор милиции по документам. Один хрен — мусор! Даже хуже: ментов тренирует, чтобы они за братвой быстрее шлёпали, ушлёпки.

Тощий чалился на втором от окна шконаре, но с другой стороны стола. Нужно обойти поляну, а потом ещё протискиваться до места борова лысого. Цирк прямо! Каждые три-четыре дня бреет себе голову мент. Котовский, бля! Или Никитка-кукурузник.

Встал и, придерживаясь за столешницу, пошлёпал — в одних носках, чтобы шума кирзачами обрезанными не наделать. Стал пробираться к Котовскому. Как там его? Милютин? Паршивая фамилия какая… То ли дело у него — сразу понятно, что Вовка по жизни хочет быстро обогатиться. Менты не дают! Третья ходка уже светит, и если первые были просто кражи, то тут они сторожа трубой по голове огрели — а это уже грабёж. Другая статья, тяжельше, да группой лиц по предварительному сговору. Адвокат дежурный дал папироску и буркнул — мол, третья ходка, грабёж, группа, с применением оружия или других предметов, используемых в качестве оружия… как бы не семерик светит, а то и весь червончик. Статья так с этими буквами — вообще до пятнадцати.

И придурки же они с Пёстрым… Нужно было валить из Москвы сразу, залечь на дно, затихариться на пару месячишек. Нет, по бабам и на подвиги от шальных денег потянуло — ломбард ведь подломили. Одного золотишка чуть не два кило, да серебра пуд, не меньше.

Обогнул конструкцию эту, стал пробираться к борову. Ну, вот и добрался… И лежит удобно — на спине. Прямо выставил грудь — вот сюда, Тощий, бей. Размахнулся… Ну, главное в ребро не попасть. Уже рука вниз пошла, когда на втором ярусе дедок кашлянул прямо Вовану в ухо. Бля! Рука дрогнула, и вместо груди шило вонзилось мусору в бицепс. Тот взвизгнул, как-то подобрался и, узрев перед собой Тощего, ногой отправил его через всю камеру к двери. Свет ночью в хате никто не выключает — не светло как днём, экономят мусора на электричестве, но видать-то всё отлично. Неудавшийся убийца ударился несильно — там, на вешалке, висело несколько пальто и телаг, даже полушубок один армейский. Вот они его и приняли. Тощий выхватил из кармана заточенную ложку и, приподнявшись, сделал неуверенный шаг в сторону майора. Мог бы и на месте оставаться — этот бугай уже летел к двери, на ходу выдёргивая шило из руки. Кровь брызнула.

Вован сделал ложный замах, надеясь — вот сейчас мусор отшатнётся, и он ему чиркнет по животу, кишки наружу выпуская. Не пошло… Мент рукой отвёл заточку и со всей дури пнул Тощему в живот. Вот на этот раз телаги с полушубками не спасли — прямо головушкой встретился Вован с железной дверью, и свет в глазах начал меркнуть. Последним краешком сознания он увидел, как боров шагает к нему с намерением всадить шило в глаз, но тут на плечах у Милютина повисли уже два его другана.

Словно ждали за дверью попкари. Заскрежетал замок, и окровавленного Сан Саныча повалили вбежавшие дюжие молодцы. Он и не слишком сопротивлялся. Вытащили, заломив руки, из камеры и так, согнутого, повели по коридору. Следом ещё двое волокли и несостоявшегося убийцу.

Притащили Милютина к оперу в кабинет. Только тот начал чего-то визжать на майора, как зазвонил телефон. Видно было, как вытянулось лицо у капитана, а потом и он сам вытянулся.

— Есть, товарищ полковник. Так точно, у меня. Кровь на левой руке и на животе. Колотая рана — может, артерия какая задета. Много крови… Есть в лазарет!

Милютин только тут обратил внимание на руку — и правда, ручеёк крови продолжал бежать. Хреново. Верно, жилу какую пропорол, сучонок.

— Перевязать бы, — мотнул он головой положившему трубку оперу.

— Конечно, товарищ Милютин, — почти спокойно проговорил капитан и нажал на звонок. Появился сержант здоровенький, тот, что сюда Сан Саныча тащил.

— Кондейко, отведи товарища Милютина в лазарет. Потом, как перевяжут — в кабинет к зам по оперработе.

— А как я с этажа-то…

— Я распоряжусь. Пропустят вас.

— Понятно.

— Не «понятно», а «так точно»! Выполнять, — и, повернувшись к Милютину, почти приветливо спросил: — Заявление писать будете, товарищ майор?

— Обойдусь.

— Не держите зла. Работа, — развёл руками капитан.

— Сучья у тебя работа. Меняй, а то и сам станешь…

— Пройдёмте, товарищ майор, — поторопил попкарь.

— Пойдёмте, товарищ сержант.

Глава 12

Интермеццо пятое

Бабушка говорит внуку:

— Ты мне, деточка, объясни по-научному: почему я сначала молнию вижу, а потом гром слышу?

— Да здесь все понятно, бабушка. Глаза-то у тебя впереди, а уши — сзади.

— Пионер, в борьбе за дело коммунистической партии будь готов!

— Всегда готов!

Ребята и девочки вскинули руки в салюте, и Теофило поднял свою вслед за пионерами. Теперь и он стоял с красным галстуком на шее — на одну маленькую ступеньку приблизился к своей мечте. Теперь нужно вступить в комсомол. Зачем? За надом. Оказывается, Леонсия — комсомолка, и даже подала заявление на вступление в коммунистическую партию, а рекомендацию ей дали два самых великих, по мнению Арисаги, человека. Фидель Кастро и Пётр Тишков.

— Папа, я хотеть камсол! — Теофило потряс сидевшего с закрытыми глазами на соседнем кресле в самолёте футболиста.

Сидел, думал, готов ли он стать комсомольцем. Вспоминал вот про пионеров. Спросил вчера Папу.

— Вот два «Зениту» забьёшь — тогда примем тебя.

Папа — это не отец. Отец Трофимки остался в Перу, как и все его братья и сёстры. Большая семья, и до того, как он подписал контракт с «Альянсой» — очень бедная. Папа — это Степанов. Очень трудная фамилия. Стье… па… ньёф. Не получалось сначала у Теофило. Стрипанья. Стирпаньо. Спиртаньев. Последняя вариация была уж совсем за рамками, и бородач простонал, глотая слёзы, выступившие от смеха: «Зови меня Папа. Шефство я над тобой, горе ты луковое, возьму». Так Папой и зовёт.

— Комсомол? Вон у нас комсоргом Олег Долматов. Долма. К нему иди.

Ушёл. Только Степанов задремал, как Трофимка снова его разбудил.

— Он сказалть, чтобы я пойшёл.

— Куда?

— Не знайть.

— Пусть напишет, — может, хоть пять минут дадут поспать. Игра с «Зенитом» вымотала так, что Вадим еле ноги до самолёта дотащил. Он их тащил, не они его.

Вадим Степанов успел сто раз пожалеть, что милостиво разрешил пацану в любое время обращаться с вопросами. Ладно бы спрашивал, как пройти в библиотеку, или там, где в Алма-Ате всегда можно достать свежего пива… тьфу, ёшкин! Нет, вот на этот вопрос он точно отвечать бы не стал, да ещё и сразу сдал бы его Кашпировскому. Нехрен нахрен, смолоду дурить. Так ведь он, поросёнок, лезет с удивительными вещами типа «кто выступал с речью на II Съезде ВЛКСМ?».

Третьекурсник Алма-Атинского института физкультуры Олег Долматов считался в команде знатоком иностранных языков. Он мог совершенно чисто произнести: «Ландон из зе кепитал оф Грейт Бритн», и даже, поднатужившись, сумел бы выдать шедевр уровня «итс хаф паст фо о’клок». С испанским было хуже. Нет, отдельные слова-то он знал — ну, «буэнос диас» там. «Адиос» — типа, до свидания. «Грасияс» ещё — это так всегда Трофимка благодарит.

— Чего написать?

— Кудьято идтито?

— Ах, это… А ты грамотный? Четыре класса? Учиться тебе надо. Зачем написать? Папа велел? Придурок. Ладно, щас вот я ему напишу… на испанском.

Олег вытащил блокнот, нацарапал и вырвал страничку. Трофимка принял, подозрительно посмотрел на комсорга и ушёл на своё место, еле разминувшись со стюардессой… а, нет, не разминулись. Он в листок смотрел, она — на поднос с чаем. Встретились два одиночества. Облили Лобановского чаем. Ну, ладно, не облили — уж и помечтать нельзя… Но кресло, где он сидел, всё же пострадало. Жаль, на Гитлера не попало. Дошла из «Днепра» новость, что его там так за чрезмерные нагрузки обозвали.

Изучив вручённую бумажку, Арисага искренне удивился. Потряс за руку Степанова:

— Нет, Папа, это я понимайть! Только там не знай этот ответ. Я там бывайть много-много, мучисимас бесес. У меня бабуля там живейть. Но там не знай.

— Бабуля?!!

Поражённый Трофим Арисага смотрел, как захлёбывается хохотом бородач. Что такого? Действительно, у него есть бабушка, и она живёт в селе Ньяуи, это совсем недалеко от древней столицы Империи Инков, ныне города Куско. Хоть Теофило Хуан Кубильяс Арисага и происходил из колена чёрных рабов, привезённых в Перу испанцами, в его генеалогическом древе имелась и тоненькая индейская веточка, подарившая ему кечуанскую вторую фамилию — Арисага. С отцовской-то стороны предок был в холопах у латифундиста сеньора Факундо Кубильяса — оттуда и взялась первая. Долма почти совсем правильно написал название места, куда он ездил в гости к любимой бабушке по этой линии (ну, на самом деле, прапрабабушке, но это он уж точно не сумел бы выговорить по-русски). Ну, забыл маленького червячка над первой буквой — невелика беда. Правильно-то писать так: Ñahui. Бабуля Теофило была, пожалуй, самой известной жительницей этой горной деревеньки — ей насчитывалось сто двадцать два года от роду, она ещё помнила рабство, которое в 1855-м отменил президент маршал Кастилья, и всем в округе она была знакома просто как Мама Антония. Старушка была чистокровной кечуа — а если уж совсем начистоту, то инка, поскольку далеко не все из этого народа растворились в веках, что бы ни думали там себе этнографы. Тем более что и слова такого — «этнограф» — в Ньяуи никто в жизни не слышал. Мама Антония носила вязаную шляпу, похожую на миску, непрестанно перемалывала листья коки здоровыми, как у десятиклассницы, зубами, каждый день поднималась в горы за родниковой водой, чтобы сварить себе чашечку согревающего эмольенте, и по выходным собирала в своём дворике всех соседей, чтобы вместе с ними посмотреть, как играет за «Альянсу» её любимый сколько-то раз правнучок. Привезённый Теофило телевизор, единственный на всю округу, она считала вместилищем добрых духов и после каждого матча приносила ему жертву, сжигая в чашечке горсть самой лучшей коки, а потом накрывала связанной собственноручно узорчатой салфеткой — до следующей недели. В то время перуанские селяне только начинали привыкать к чудесам, которые несло в их дома электричество, и старались не тревожить эту могущественную сущность слишком часто и попусту.

Подписав в 66-м взрослый контракт с «Альянсой», Теофило совсем было решил, что жизнь удалась. В семнадцать лет он уже был игроком основы столичного клуба, всё чернокожее перуанское меньшинство относилось к нему лишь с чуть меньшим почтением, чем к Иисусу, и в первый же сезон он стал лучшим бомбардиром чемпионата страны. Для полного счастья ему не хватало только поцелуя от главной негритянской певицы Перу Сузаны Баки, ну и вызова в сборную. Вот тут была какая-то закавыка: главный тренер, сеньор Маркос Кальдерон, почему-то решительно игнорировал самого талантливого молодого футболиста страны. Да, в Перу наступала рецессия после нескольких лет правления президента Белаунде — добрейший профессор архитектуры как-то не предусмотрел, что нахапанные кредиты, на которые, в частности, и была построена ЛЭП до Ньяуи, придётся рано или поздно отдавать. Сборная Перу из-за недостатка средств даже отказалась от участия в чемпионате Южной Америки 1967 года — но разве это повод так оскорблять не то что восходящую, а уже стоящую в зените звёздочку?

Потягивая из чашечки эмольенте (хоть и привёз травы из Куско, а все равно так вкусно, как у бабули, никогда не получалось заварить), Теофило вполглаза смотрел эфир канала «Панамерикана». Было очень скучно: политика, политика, политика… Впрочем, и на «Америке», и на «ТВ Перу» всё то же самое. Внезапно интервью с дородным господином в белоснежной тройке оборвалось на полуслове, и вместо него начался какой-то концерт. Как и любой уважающий себя перуанский негро, Кубильяс в юные годы считал, что в мире есть одна богиня, и имя ей — Сузана Бака. Её песни гремели из окон в любом негритянском квартале Лимы, и не было в стране ни одного чернокожего тинейджера, который не знал бы хоть пяток наизусть. Теофило судьба наградила щедро: летом он побывал на приёме в президентском дворце и был представлен небожительнице, и даже удостоился чести приложиться к изящной ручке цвета древесины камбара. Когда перехваченное от эмоций горло отпустило, и он сумел вздохнуть полной грудью, парень внезапно учуял густой дух писко, исходящий от живой иконы. Потом он осознал, что Сузана вообще еле стоит на ногах — а, вернее, только и держится в вертикальном положении благодаря тому, что её крепко держит под руку какой-то генерал. Очарование унесло как порывом горного ветра Пуэльче. Арисага знал слишком много добрых, но безвольных людей из нищих негритянских, да и индейских трущоб, которые отдали писко всё, что имели, включая и саму жизнь. Сам он никогда в жизни не брал в рот горячительного, и даже на приёме держал в руке бокал чича морада, благо этот напиток из чёрной кукурузы и ананасов был цветом совсем как красное вино. Теофило неловко поклонился певице и её спутнику и сбежал с приёма, боясь, что дальше его могут ждать ещё большие потрясения. Даже спустя несколько месяцев он немедленно переключал канал, если на экране появлялась Сузана. Вот и в этот вечер он уже потянулся было к телевизору, но вдруг увидел, что поёт совсем не Бака, а какая-то высокая, стройная, белокожая брюнетка.

Следующие два часа Кубильяс боялся даже моргнуть. Концерт оказался выступлением группы «Алас де ла Патриа» — как пояснил в перерыве между песнями диктор, из Советского Союза. Ничего не знал об этой стране Теофило Хуан Кубильяс Арисага, кроме того, что она есть где-то в другом полушарии, и что там живут «комунистас», которых всё время ругали в политических телепередачах. Теперь он узнал, что в этой стране ещё есть самая невероятная женщина на свете — Сиомара Анисия Орама Леаль. Кроме неё, в группе пели ещё две пышные русские дамы с именами, которые футболист ни за что не сумел бы повторить, и темнокожая Керту Дирир, похожая на инкского идола, которого он видел недалеко от бабушкиной деревни. Нет, у неё не было оскаленных клыков и вывернутых ноздрей, но почему-то она показалась парню жуткой и опасной, как чёрный лесной ягуар. А вот Сиомара… Кубильяс даже не смог бы объяснить, что такого было в этой девушке с иссиня-чёрными волосами и сияющей, как мрамор статуи святой Розы Лимской, кожей. Просто и она сама, и её песня показались ему сотворёнными где-то не в этом мире. Невозможно было себе представить, что от этого дикого ангела несёт виноградной водкой, а мерзкий старый урод в мундире шепчет ему на ухо какую-то пошлятину, и ангел игриво хлопает его в ответ по жирной щеке.

Cambio dolor por libertad,

Cambio heridas por un sueño

Que me ayude a continuar…

Меняю боль на свободу, меняю раны на мечту, которая поможет мне не сдаться. Теофило повторял эти строки всю ночь, а из утреннего выпуска новостей узнал, что в стране случился переворот. Новым президентом объявил себя генерал Веласко — Арисага сразу узнал это одутловатое усатое мурло. Через час он стоял в аэропорту имени Хорхе Чавеса и просил продать ему билет куда угодно. Хунта уже успела закрыть авиасообщение почти со всеми странами мира, но парень тряхнул кошельком и сумел попасть на последний рейс на Буэнос-Айрес. Когда стюардесса уже собиралась закрыть дверь, на лётное поле с воем выехала машина с мигалками и встала перед самолётом. По трапу взбежали двое дюжих солдат и, как мешок с дерьмом, закинули в салон бывшего президента Белаунде. Теофило Кубильяс этого уже не видел — он спал и смотрел самый удивительный сон в жизни. В этом сне он стоял у алтаря и держал за руки неземное создание с волнистыми чёрными волосами и огромными белыми крыльями.

Событие седьмое

Наши футболисты в очередной раз порадовали болельщиков. На этот раз это были голландские болельщики.

Футболист после матча хвастается:

— Я сегодня два гола забил!

— Неужели выиграли?

— Нет, ничья. 1:1.

В кресле самолёта, летящего из Ленинграда в Донецк, Валерий Лобановский пытался собрать мысли в кучку. Получалось с огромным трудом. Всё, что он знал о футболе, рухнуло в пропасть после последних двух матчей. Ну, радоваться надо — доверенная ему команда расчихвостила одного очень крепкого соперника, а другого, гранда отечественного футбола, вообще стёрла в порошок. Не в лучшей форме сейчас «Торпедо» московское — тоже тренера поменяло, ушли основные игроки, но ведь «Торпедо». Там Стрельцов, да много кто. А тут алкоголик и пацан вчерашний их просто в клочки разорвали! И точно не слушали того, что он им перед матчем говорил. Один русский не знает, второй — сам себе генерал. Ну да и ладно — дома победили сдувшегося лидера. Но вот гостевая игра с «Зенитом», после длиннющего перелёта, почти без нормальных тренировок неделю… Это ни в какие ворота. Артёма Григорьевича Фальяна, в прошлом году возглавившего ленинградцев, Лобановский не знал — тот всё время каких-то детей тренировал, а потом, год или два — «Арарат». «Зенит» под его руководством вчера представлял собой ужасное зрелище. Еле ползали игроки. Начало сезона? Так у всех начало. Можно выделить полузащитника Садырина и ветерана Бурчалкина — ну, ещё хоть чуть-чуть шевелились братья Юмакуловы. Играли от обороны — и это на своём поле. С итальянцев пример берут? Так надо тогда, как в «Кайрате», оборону если не талантливую, то хоть натасканную иметь, а у них — дыра на дыре. Арисага спелся со Степановым, к ним подтянулся ещё один ветеран, отсидевший два матча дисквалификации — Квочкин. Во втором тайме, плюнув на все указания, что он дал, к нарушителям примкнули и двое остальных игроков нападения — Тягусов по левому краю и Абгольц в середине. И эти обструкционисты принялись играть в какой-то дворовый футбол… Кучей носятся по полю за мячом. Так никто и никогда не играет по мастерам! Хотя, было время, у того же Аркадьева в его улучшенной «дубль-ве» тоже были блуждающие футболисты — но это отдельные, а тут впятером заряжают по поляне, порушив все линии к чёртовой матери.

И при этом произошло то, чего в принципе произойти не могло: защита «Зенита» посыпалась, а полузащитники настолько оттянулись к своим воротам, что стали им мешать. Кроме того, пушечные удары подтянувшегося вперёд защитника Степанова просто калечили зенитовцев — не забил ни разу, но зашугал до смерти. Забивал вёрткий и скоростной Арисага. Два мяча-красавца — говорят, пообещали принять его в комсомол, если он пару «Зениту» ввалит. Может, ему ещё и значок «Ленинский зачёт» пообещать за два гола «Шахтеру»? Третий мяч на счету разыгравшегося ветерана Квочкина. Этот до последнего держался, а потом тоже стал туда-сюда носиться, а Тягусов и Абгольц местами менялись. Типа, запутать хотели защитников? Этот матч нужно записать на плёнку и показывать на семинарах с пояснением: вот так нельзя играть в футбол. Но — 3:1… Да и то, просто здоровья у этой сумасшедшей пятёрки не хватило — последние несколько минут почти стояли, только что друг друга под руки не поддерживая. Как провидчески пропыхтел в перерыве знатный акын Степанов, «Нам намеченную нить будет трудно сохранить…». По сути, с «Зенитом» только пять человек и играли в конце, и Лисицын, первый раз поставленный в ворота после огромного перерыва, не подвёл. Три опаснейших удара на угловой переправил. Пропустил разок — так когда один против троих играешь, то рано или поздно всё равно пропустишь.

А что бы было, кабы чуть побольше здоровья у этой банды? Чтобы «Зенит» вот так встал, а не они? Ещё штуки три бы закатили?.. Нужно будет налечь на физподготовку. Его игроки до последних минут должны быть свежими и делать всю игру в конце, когда вот так остановится соперник. Дайте только вернуться… Ну и понять нужно, как работает эта «система», которую его архаровцы нынче стихийно выдумали. Что-то там проскальзывало у голландцев…

Интермеццо шестое

Плюс пять — для лета холодно, для зимы тепло, для тюремного срока — блин, неожиданно…

Девиз надо придумать. Например, так: «Каждый день по чуду». Не тянет на девиз? А если так: «СССР — страна чудес!»? Получше. Нет, всё одно — полностью ситуации не обрисовывает.

Александр Александрович Милютин в тюремном лазарете Бутырки был аккуратно перевязан, и даже на кушетку уложен. Ночь, тускло лампочка горит над дверью с полуоблупленной красной краской. Адреналин после стычки с бандюком и встречи с опером стал из крови выводиться — чем там? Если выдают надпочечники, так выводят почки, наверное, ну, или печень — фильтр для всякой гадости? Не медик — хоть приходилось и вывихи вправлять, и кровотечения останавливать. Стал тренер засыпать, но не дали. Пришёл сержант, этот бугай с украинской фамилией (не запомнил Милютин), и, покхекав, проговорил:

— Гражда… това… подслед… Мил человек, пойдём со мной. Там вещички твои принесли, до начальства треба ходить.

Сан Саныч по привычке опёрся на локоть, вставая, и выпал в осадок — так болью резануло. Сержант дёрнулся к нему, но Милютин махнул и встал с помощью другой руки.

— Пройдёмте, — сержант посторонился.

Потом шли по этажам, дверями железными перекрытым, потом — по переходам. Везде двери — непросто сбежать из Бутырской тюрьмы. Майор был давненько во внутреннем дворе — водили на встречу с одним бывшим спортсменом. На самом деле — памятник архитектуры. Башенка красивая, окна в лепнине или украшениях, да ещё в центре Москвы… Не могут перенести, что ли, а тут какой музей сделать?

Завели в кабинет к полковнику. Ночью сидит, бумаги перебирает. А нет, не бумаги… Закрыл папку. Дело его. Не уголовное. Надзорное, или как это называется? Словом, с которым по этапам гоняют и в тюрьме сидят.

— Присаживайтесь, товарищ Милютин. Сейчас следователя вашего привезут, — полковник впился глазами в тренера.

— Что, опять? — устало, выдохнул Милютин.

— Команду получили… С самого… Самей не бывает. Узнать «просят», — полковник усмехнулся своей шутке, — просто он дурак, или цель у человека какая.

— Не понял ничего, — Милютин мотнул головой. Странный какой-то разговор…

— А и ладно. Главное, чтобы мы поняли — а то через два часа докладывать. Вас сейчас в баню проводят, если есть одежда чистая — поменяйте. Туда отвезём.

— Куда — «туда»? — баня… Уже хорошо.

— На площадь Дзержинского. Красивая. Вот — в красивое здание на красивой пощади. Два часа у нас, так что не спешите — всю грязь тюремную с себя смойте. Да, Александр Александрович, вы лихом-то не поминайте. Видели ведь контингент? Чего с ними в торжество правосудия играть? Большинство неисправимы. Почему честные люди должны страдать? Выйдет — и опять, как ваш крестник, Тощий который, сторожа, ветерана войны, по голове трубой с залитым внутрь свинцом. Бывают щепки. Вы вот, надеюсь… Ну да сейчас следователя вашего поспрошаем. Не возвращайтесь. Нет тут ничего хорошего, — полковник оглядел спартанский кабинет со шкафами, древними, как сама Бутырка. — А мне вот нет хода на волю. До свидания.

После бани вывели Сан Саныча во дворик, загрузили в «воронок» и повезли. И правда, на площадь имени Дзержинского — бывшую Лубянскую. Повели по этажам, почти втолкнули — сначала в большую приёмную, а потом в кабинет с интересной табличкой на кожаной двери.

Лысый, невысокий мужчина, очень похожий на похудевшего Хрущёва, вышел из-за стола и протянул руку:

— Семье уже сообщили, что вы через час вернётесь. Ненадолго. Хочет с вами один человек побеседовать — он, можно сказать, и инициировал интерес к вам, товарищ Милютин. Вчера бы освободили, но меня не было в Москве. Хотел лично извиниться.

— Вы, товарищ генерал-полковник? Вы-то при чём? — удивился тренер.

— А изучаем сейчас всё по вам. Тут всякие интересные бумаги всплыли… Вы ведь динамовец — получается, что я и мои подчинённые хреново работаем, нечутко к мнению людей прислушиваемся. Шучу! Просто и в самом-то деле, могли ведь поднять ваш вопрос, но решили не давать ходу ходатайствам и заявлениям. Я после этого поругал зама — пусть теперь поднимет зад от стула, почитает другие. Вдруг вы не один по сфабрикованному делу сидите?

— По сфабрикованному?

— Да, звонили тут с Бутырки. Афанасьев, следователь ваш, признался — ему скоро майора получать, вот и не хотел висяк на себя вешать. Каламбур… Ну, теперь если только на зоне погоняло «майор» получит. Сейчас все его дела перетряхивает прокуратура.

— Вот вам билет до Алма-Аты — самолёт в час дня. До дома вас, товарищ Милютин, доставят, и машина будет стоять у подъезда. Отвезёт в аэропорт, а в Алма-Ате вас встретят. Ну, извините, и до свидания, — председатель КГБ снова протянул динамовскому тренеру руку.

Глава 13

Интермеццо седьмое

У генерала, идущего во власть, спросили, знает ли он, как поднять экономику.

— Конечно, — ответил генерал.

— И как?

— Экономика… ПОДЪЕМ!!!

Дом, в который их поселили, был странный. Можно бы назвать теремом древнерусским — но чуть не дотягивал он до этого громкого имени. Петушка там, на коньке, не хватало, ставен с сердечками на окнах, да и вообще резьбы нигде почти никакой не было, а которая нашлась — чёрт знает на что была похожа. И крыт был не лемехом деревянным, а тонким листовым железом, гнутым под черепицу, и в такой же красно-коричневый цвет покрашенным. А вот сложен был из брёвен — да не простых, а явно обработанных на токарном станке. Красиво. Борис Андреевич ничего подобного раньше и не видел. Всех троих ветеранов поселили в одном домике-тереме, но каждого — в отдельной комнате, с выходом в общую залу. Если по коридору пройти дальше, в эту залу не заходя, то там был туалет, ещё дальше — ванная с отдельной душевой кабинкой. Имелась и кухня, однако кормили их в общей со всеми постояльцами этого реабилитационного центра столовой.

Кормили, кстати сказать, ужасно. Что-то овощное, большими кусками. Самое интересное, что хлеб был кукурузным — сбылась мечта Никиты, мать его, Сергеича. Кроме того, давали салаты, но не солёные и даже не сладкие, а пресные и невкусные. Поневоле вспомнишь шутку, мол, ничего слаще морковки в жизни не ел. А ещё мужик, заросший неопрятной, пегой какой-то бородой, заводил их в помещение, которое называлось «фито-бар», и заставлял из огромных, как бы не полулитровых, кружек пить всякие отвары и настои. Были среди них и приятные, кисловатые, но большей частью либо безвкусные, либо горькие.

С кружками вообще интересно! Первые пять дней, ну, может, и шесть — время-то в этом реабилитационном центре неслось со скоростью пикирующего бомбардировщика — кружки были обычные, белые, а тут утром приходят ветераны советского футбола, а на барной стойке стоят эти же кружки, а на них — их физиономии. И это не фотография какая, а рисунок, да не поверх сделан, а внутри глазури, как на дорогих фарфоровых сервизах. Когда и как успели? Чудно!

Обследовал Аркадьева, Жорданию и Карцева немолодой врач с высоким лбом и длинными, зачёсанными назад волосами, начинающими седеть. Говорил он, чуть растягивая гласные, певуче так получалось. Не сказал в итоге ничего, кроме стандартного медицинского: «Алкоголики — это наш профиль. Будем лечить». Андро попытался возмутиться, мол, он не алкоголик никакой, но Александр Романович Довженко — так доктор представился — хмыкнул и спросил:

— Стало быть, печень у вас, товарищ, сама собой такая выросла? А покалывает иногда ведь, правда? Да вы не старайтесь выглядеть лучше, чем есть. Врать лечащему врачу — это какая-то извращённая форма суицида.

От одной болезни их за один день излечили. Спросили так, словно ответ знали: изжога бывает, мол? Так у кого в старости-то не бывает? У вас, говорят, больше не будет — и таблетку дают странную, как бы в полиэтилен завёрнутую. Карцев стал эту оболочку снимать, а второй доктор, который молодой и сердитый — Кашпировский, дал ему по рукам и палец ко лбу приставил: «Тут, — говорит, — за вас подумали. Ваше дело телячье, обоссался и обтекай». Может, и не совсем этими словами, но смысл в точности такой. Капсула нужна, чтобы лекарство не сразу в желудке начало растворяться, а чуть позже. Выпили по одной — и всё, нет изжоги. Таблетки странные, однако, давать не перестали, для закрепления успеха продолжили пичкать каждый раз перед едой.

Утром злой Кашпировский выгонял всех ни свет ни заря на пробежку. Первые три дня они были втроём, а потом случилось очередное, как бы это одним словом выразить, удивительное событие. Заходят после зарядки и душа в фито-бар перед завтраком, а там троица другая стоит, и вид у неё — краше в гроб кладут. И рожи бледные, но знакомые. Футболисты, точно. И Жордания узнал. Двоих из «Зенита» когда-то отчислили, Аркадьев помнил ту историю с Севидовым. Тогда в стране прошлись по многим любителям, хм, спортивный режим нарушать. Вот они были точно из той серии. Один — так вообще легендарная в футболе личность. Немесио Немесьевич, он же Михаил Михайлович, он же просто Миша, Посуэло. И Мишей этот сын сбежавших из Испании коммунистов стал зваться не просто так, а потому, что и по физиономии, и по поведению был точной копией Михаила Квакина из фильма «Тимур и его команда». Тоже любил летом по чужим садам за яблоками лазать. В тот злополучный день, когда Юрий Севидов сбил на машине академика, Миша как раз с ним водку пьянствовал. Года четыре про него не слышно было — вот объявился.

Второй — его товарищ по «Зениту» и любви к зелёному змию Василий Данилов, защитник. Некогда игрок сборной СССР, участник и даже вроде как призёр чемпионата мира 1966 года — ну, это когда наши настояли, что и за четвёртое место медали надо давать. Третий чуть постарше — тоже выгнали пару лет назад за нарушение режима, но из киевского «Динамо», Валентин Трояновский. Потом ещё за «Черноморец» вместе с Лобановским играл, но и там не задержался. Понятно, новый тренер «Кайрата» о друге вспомнил.

16-го апреля день был пасмурным. Вообще, весна на всей территории СССР запаздывала, из-за этого и чехарда с турниром «Подснежник» на Кавказе получилась, да и тут вот, местные говорят, должен уже абрикос цвести, а у санатория ещё кое-где снег не растаял.

Встреча с московским «Торпедо» началась в пять часов. Тридцатитысячный стадион был забит под завязку — накануне в местной газете вышла статья, в которой сообщалось, что футбольную команду «Кайрат» возглавил молодой тренер Валерий Лобановский, и что в матче сыграет восходящая звезда алма-атинского футбола Арисага. Трёх ветеранов и трёх алкоголиков привезли на автобусе на стадион вместе с другими обитателями чудного санатория, причём некоторые находящиеся на излечении надели парадные мундиры — бывшими военными оказались. Целая толпа генералов, увешанных орденами и медалями, в автобус набилась — столько сразу и в Москве на параде не увидишь.

А матч вышел замечательный! Их, именно их «Кайрат» разорвал торпедовцев — 5:1, и три мяча забил этот самый Трофимка Арисага. Нет, им говорил Тишков, что приехавший самостоятельно в Казахстан аж из Перу Теофило Кубильяс Арисага — второй Пеле, но Аркадьев только усмехался. Скольких уже футболистов журналисты, и даже специалисты вторым Пеле окрестили — а эта копия очередная только блеснёт в паре матчей, и исчезает, ну, или, в лучшем случае, становится просто неплохим футболистом.

Этот Трофимка поражал. У него была какая-то фантастическая скорость, и плюс к этому — невероятное чувство мяча. Казалось за целую минуту знает, где круглый окажется, и иной раз чуть не через всё поле несётся туда. Народ ещё чего-то играет, чего-то возится, а этот хвост задерёт и летит, как стоячих обходя и своих и соперников. Тут вдруг бах — и коричневый шарик оказывается именно там, Трофимке только чуть подправить его надо. Кроме трёх мячей он и пас настолько выверенный отдал Вадиму Степанову, что и больной криволапостью бы забил — а подлеченный в том же санатории Степанов обладал, без преувеличения, самым мощным на сегодняшний день ударом во всей Высшей лиге. С десяти-то метров и вместе с вратарём заколотит. Нет, эти двое и сборную СССР украсили бы сейчас! А она ведь, как ни крути, чемпион Олимпийских Игр.

Вечером будущие кайратовцы все вшестером сидели в столовой, обсуждая матч за кружками фито-чая, когда произошло очередное чудо. Уже и привыкаешь к ним в Алма-Ате, а тут раз — и стоишь, выпучив глаза, и челюсть по земле волочится.

В столовую вошли два негра. Ну, в Алма-Ате их есть немного — из Америки их целый колхоз сбежал, некоторые в городе осели, потому просто удивились и продолжили прерванный разговор. И тут вдруг Бориса Андреевича как током шибануло! Он стянул очки и уставился на новых пациентов. Конечно, многие в СССР, а особенно те, кто связан с футболом, знали, что Тишков для своего Краснотурьинска, где раньше командовал горкомом, раздобыл стареньких звёзд — Гарринчу и Вава. Но это где-то там, на занесённом снегами Урале… Даже иные Фомы неверующие слетали на стартовый матч команды «Крылышки» в кубке, чтобы посмотреть на великих. Играют! Потом ту встречу даже телевидение показывало. И всё же это там, в снегах — а тут вот они в пяти метрах. Те самые. Немолодые, не в лучшей форме, спившиеся и сдувшиеся. А вот нет: вон бодренько скачет на своих кривых ногах Гарринча и ржёт как конь стоялый. Взяли фито-чай и уселись за соседний стол, третьим с ними — переводчик. Тут им и еду принесли: хлебушка чёрного, масла по кусочку, да по два яйца крутых. Вава что-то переводчику сказал, на эти яйца указывая, и все трое снова заржали.

Аркадьев не удержался — подошёл поздороваться. Доводилось встречаться. Ну, может и не узнали, но приветливо покивали и руки протянули для приветствия. Аркадьев вернулся к столу, а Жордания и спрашивает — мол, чего они на яйца показывают и ржут. У них там, в Бразилии, другие, что ли, куры несут? Тут как раз переводчик встал и пошёл к стойке — Андро его за рукав ухватил и спрашивает, чего, мол, бразильцы над нашими яйцами смеются.

— А… это шутка такая. Вава говорит: вот это яйцо недавно вылезло из зада, теперь оно через рот окажется в животе, а потом снова вылезет из зада, но уже сарделькой.

— Ха-ха. Грубовато, но и в самом деле смешно… А чего они тут?

— Раз в месяц у них здесь процедуры на неделю. Лечат от старости и алкоголизма.

— Понятно.

Ушёл переводчик, а Карцев и говорит:

— Мужики! Их двое, и нас шестеро. Давайте завтра товарищеский матч сыграем, четыре на четыре? Интернациональная команда против русской.

— Это как? — не понял Аркадьев.

— Ну, два бразильца, испанец и грузин против четверых русских.

— А захотят они? — уже потирал руки Жордания. Ещё бы! Сыграть в одной команде с Гарринчей и Вава.

— А сейчас и узнаем.

Глава 14

Интермеццо восьмое

Плывут по реке две утки. Одна говорит:

— Кря-кря-кря!

Другая:

— Блин! Я то же самое сказать хотела!

Вава вообще-то русских побаивался. Они все колдуны, а особенно — их вратарь Яшин. В 1958 году, на групповом этапе чемпионата мира в Швеции Бразилии, чтобы выйти в следующий круг, нужно было во что бы то ни стало выиграть у сборной СССР. И вот для этого ему, именно ему — ведь он нападающий «селесао», требовалось забить мяч, а лучше — пару, в ворота непробиваемого Яшина. Того самого Чёрного паука, который в последние годы показывал все мыслимые и немыслимые способы спасения своих ворот от голов противника. Перед матчем он истово помолился Деве Марии, и чудо случилось: в ключевом матче Вава удалось дважды пробить голкипера советской команды. После второго гола бразильские игроки так обрадовались, что начали подкидывать автора в воздух, однако после одного из подбросов партнёры не сумели его поймать — Вава всегда был парнем плотненьким. Тот рухнул на поле и от сильного удара о землю потерял сознание. Вернуть назад его удалось только с помощью подоспевшей медицинской группы. Конечно, это разозлившийся колдун Яшин обратился к своим тёмным — нет, вообще чёрным богам, и те наказали маленького ничтожного бразильца за такую дерзость.

Из-за той травмы ему пришлось пропустить следующие матчи. К счастью для Вава, Дева Мария, которой он продолжал ежечасно молиться, вновь оказалась благосклонна к нему: залечила травму, и он смог вернуться в состав сборной в полуфинальном матче. Там, конечно, тоже с её помощью, форвард один разок заставил французского вратаря вынимать мяч из своих ворот, а в финале он стал гвоздём программы с двумя голами в ворота хозяев чемпионата шведов. Матч закончился со счётом 5:2, и Бразилия завладела Золотой Богиней.

Эдвалду Изидиу Нету, он же Вава, одного из русских, что предложили им сыграть в футбол, знал. Ну как знал? Сам того не заметив, этот худой мужчина с лицом римского кесаря многое изменил в жизни семнадцатилетнего бразильца. Случилось это на олимпийских играх 1952 года в Хельсинки. Это потом за те две золота на первенствах мира он получит в своей стране, где любят награждать футболистов звонкими именами, сразу два прозвища: Стальная Грудь и Лев Чемпионата. И ведь они точно отражают стиль его игры — не обладая головоломными финтами Гарринчи, игровым интеллектом Диди или универсальностью Пеле, Вава мог похвастать разве неудержимостью, азартом, умением оказаться в нужный момент на острие атаки и превратить минимальный шанс в голевую ситуацию, а голевую ситуацию — в гол. Те времена ушли — сейчас он другой. Совсем недавно был его последний матч на родине — игра в чемпионате штата Рио с «Фламенго». «Португеза», за которую выступал Вава, как и ожидалось, проиграла — 1:4. Зрители встретили приветствием, а проводили свистом. Что они увидели? Тридцатипятилетнего, погрузневшего, очень усталого, неторопливо перемещавшегося ленивыми перебежками по полю ветерана, которому резвые молодые защитники «Фламенго» под злорадный гогот своей торсиды не позволяли даже принять пас. Для каждого из них возможность блокировать легендарного «бикампеона» была чуть ли не целью. Как же — оттёр от мяча самого Вава!

Теперь в СССР, в Краснотурьинске, его снова любят, его снова встречают на поле радостными криками. Пусть это не совсем тот футбол, и он не помолодел на семнадцать лет — но он чувствует, что вот в этом «санатории», как его называют русские, к нему, пусть медленно, по крохам, но возвращаются молодость и сила. К нему возвращается прежний неудержимый Вава — Стальная Грудь.

А в 1952 году на олимпиаде в Хельсинки произошло вот что. Их сборную поселили в большом отеле на берегу озера в лесу — их там было несколько. В первую ночь семнадцатилетний футболист от волнения почти не спал. Решив, что лучше будет подышать свежим утренним холодком, чем ворочаться в душной комнате, он оделся и побежал по тропинке. Много тропинок — заасфальтированы, бордюрчики покрашены белой краской. Есть даже таблички с надписями на нескольких языках — к сожалению, не на португальском. Почему «к сожалению»? Да Вава просто заблудился. Свернул на одну тропинку, потом ещё и ещё на одну — и вдруг понял, что не знает, где он, и как вернуться к своему отелю. Бежал и думал — тренер утром на завтраке не найдёт его, будет сильно ругаться… И тут ему попался на тропинке этот мужчина.

Паренёк потрусил к нему. Человек стоял и кидал с дорожки, которая тут подходила к самому озеру, кусочки хлеба плавающим у берега птицам. Отрывал от большой белой горбушки и, размахнувшись, бросал в воду. Птицы столпились в паре метров и гоготали, отбирая друг у друга угощение.

Вава подбежал к мужчине и спросил на единственном языке, который знал, на родном — португальском, где отель, в какой стороне. Тот ответил по-английски, но паренёк не понял. Тогда — ещё на одном языке, потом ещё и ещё. Нет, ни одного из этих языков Вава не знал.

— Кантри? — мужчина ткнул пальцем в него. — Ланд? Паи?

Вава догадался: тот спрашивал, из какой он страны. Как раз «страна» на португальском звучит похоже на одно из этих слов — «паис».

— Бразил.

— О, Бразил, — мужчина осмотрел паренька и, призывно махнув рукой, затрусил по дорожке. Пару раз он, ориентируясь по указателям, сворачивал, и, наконец, они выбежали к отелю. Вава пожал руку этому доброму человеку и побежал на завтрак. Еле успел.

Потом он увидел его по телевизору, в битве титанов. СССР играла с Югославией. 5:5. Это была великая игра! Ничего красивее и ужаснее Вава в жизни не видел. Оказалось, этот мужчина и был главным тренером русской сборной. Тогда Вава решил, что нужно выучить хоть пару языков. Так и случилось — сейчас он неплохо знает английский, всё же играл за американскую команду из Сан-Диего. Ну, и испанский — там тоже выступал, а также и в Мексике.

И вот ведь где довелось встретиться вновь! Семнадцать лет прошло. Мужчина лет сорока пяти через переводчика предложил сыграть в футбол — четыре на четыре, за бразильцев ещё будут играть бывший испанец и грузин. Кто такой грузин — они не поняли. Джорджия — американец, наверное?..

— Нужно пять на пять, — развёл руками Гарринча. — Вратарей найдёте?

— Хорошо. Будут вратари, пусть и ненастоящие.

Интермеццо девятое

— Врачиха у нас здесь?

— Не врачиха, а медсестра.

— Это в клипах «Виагры» — медсестра, а вы — врачиха.

— На воротах? Интересно. Что, вот прямо сегодня, в пять вечера? Слушайте, может и мне? Нет, не в футбол… Я говорю: может, и мне посмотреть приехать? В пять… Стоять, бояться! Не, это я не вам, Анатолий Михайлович. Это я себе. Сюрприз будет. Не скажу! Что же это за сюрприз, если вы про него знать будете? Без меня не начинайте.

Пётр положил трубку. Пока разговаривал в Кашпировским, мысль одна замечательная в голову влезла. С чёрного хода. Не, не через то самое место — просто с этим севом замордовался, и вот мозг независимо от хозяина отдушину нашёл. Клип снять! И песню вспомнил сам, без хозяина головы. Была такая: «Нужен гол». Как там… Текст не очень уверенно помнил, но слова там так себе были, а вот припев — нормальный: «Нужен гол, нужен гол, восклицает стадион. Так забейте же красиво, я люблю такой футбол». А сейчас, через пять часов, и замечательный видеоряд будет! Просто бомба.

Позвонил домой.

— Маша, ты помнишь песню «Нужен гол»? — Пётр напел Цыгановой припев.

— Певец из тебя, папа Петя, однако… Если ты и всё остальное так же делаешь, как поёшь — понятно, почему страна развалится.

— Ты не умничай. Помнишь?

— Так себе. Ну, музыку точно напишу.

— Ну и замечательно. Говорухин у нас дома, или где? — снимать ведь видеоряд нужно.

— Нет, уехал на студию.

— Ясно. Бери машину и дуй за ним. Да из-под земли мне найди! В пять вечера в реабилитационном центре будет проходить матч века. Нет, сюрприз будет. Сказал же — сюрприз! Бери его, он пусть хватает всю свою команду — игру нужно записать. Потом нарежем и сделаем видеоряд. По дороге попробуй слова повспоминать. Что там: «Верим мы в команду нашу и в российский футбол»? Нескладушка. «Верим мы в команду нашу и в советский наш футбол»… Ох, перевелись поэты на земле русской. Конечно, помогу! Ну, сам не справлюсь — русского поэта Пастернака привлеку. Как умер? Ну ладно, русского поэта Бродского. Нет? Ну, Галича. Как, и он Гинзбург?! Вот ведь… Шучу. Вечером сядем, напишем.

Да… Даже и не думал Тишков, что тут столько народу обитает. Посмотреть матч века собралось сотни две человек. Трибун, понятно, нет — так собрали со всего парка неприколоченные скамейки, из санатория и спортзала табуреток, стульев и лавок принесли. Как по заказу, погода, весь день пасмурная и слякотная, решила — хватит народ травмировать. Весна пришла, весне дорогу! Разогнала она тучи, и солнышко, пусть и вечернее, нежаркое, порадовало воробьёв и двуногих обитателей Киикпайского ущелья.

Стоит и о командах сказать. Собрались две команды по пять человек. Южные ворота защищал голкипер сборной Мира, он же врач, он же парапсих и гипнотизёр Анатолий Михайлович Кашпировский — за фамилию не самую посконную туда упекли. На месте центрального защитника маячила немолодая фигура бывшего главного тренера тбилисского «Динамо» и кутаисского «Торпедо», заслуженного мастера спорта СССР, заслуженного тренера СССР Андро Дмитриевича Жордания. В полузащите были Немесио Немесьевич (Миша) Посуэло, мастер спорта СССР, и просто Гарринча, он же Манэ, он же Мануэл Франсиску дус Сантус — двукратный чемпион мира и двукратный же серебряный призёр Чемпионата Южной Америки. Центральным нападающим был Вава, он же Эдвальдо Изидио Нето, он же Стальная Грудь. У этого регалий поменьше — всего лишь двукратный чемпион мира. «Всего лишь».

За сборную СССР выступали по сравнению с этими монстрами просто лохи.

На воротах стоял… Ну, эту позу можно и так назвать. Волхв Алёшенька, он же диссидент Александр Александрович Добровольский, в определённых узких кругах известный также как Доброслав. Стрелок Ярилы, блин. Правым полузащитником был Борис Андреевич Аркадьев — заслуженный мастер спорта СССР, заслуженный тренер СССР. На левом фланге маячила фигура Василия Савельевича Данилова — бывшего игрока сборной СССР, участника и почти совсем настоящего призёра чемпионата мира 1966 года. В нападении был совсем уж нетитулованный Валентин Николаевич Трояновский — чемпион СССР, мастер спорта СССР.

Снимали это действо аж два оператора, аж на две японские камеры, во главе с будущим… ну, много титулов. В общем, Станиславом Говорухиным.

Ну а свисток к началу игры подал ни много ни мало тренер алма-атинского хоккейного клуба «Автомобилист» Виктор Васильевич Тихонов — четырёхкратный чемпион СССР, мастера спорта СССР. Подвернулся Тишкову под руку — тот его в машину с собой и затащил.

Интермеццо десятое

Чёрный колдун-маг в восьмом поколении наведёт на ваших соседей порчу: звонки и сопение по телефону в 3 часа утра, сожжение почтового ящика. Наложит проклятье перед дверью.

Вава вообще-то русских побаивался. Они все — колдуны, а особенно — их вратарь Яшин. Тот сейчас был далеко — но уж лучше бы он, потому что в воротах соперника, сборной ветеранов СССР, играл не мнимый или неразоблачённый колдун Яшин, а настоящий длиннобородый Доброслав. Самый страшный колдун в мире! У Вава от одного его вида, или при слове «водка», начинала нестерпимо болеть задница и чесалась вся кожа. И ладно бы он просто стоял в рамке — так он ещё всяких своих колдовских оберегов по всем воротам развесил, пучки какой-то, без сомнения, волшебной синей травы, клочки шерсти. Какое там бить по воротам — в том направлении и смотреть-то было страшно.

Бросили монетку. С центра поля решили не начинать — поле-то небольшое. Монетка, чего уж гадать, упала орлом, а, значит, начинать будут соперники, и от ворот по мячу первым ударит этот колдун. Ещё бы он себе, и не наколдовал! Доброслав поддал мяч, а тот, вместо того чтобы лететь к старому тренеру Аркадьеву, завертелся и кинулся прямо на Вава. «Осатанели! Хоть бы начали, как люди!» — испугался бразилец и не глядя махнул ногой куда-то приблизительно в область коричневого шарика. Тот, ясное дело, повёл себя странно: впечатался в перекладину, отскочил на скользкое поле и обратно прилетел в ноги к Вава. Совсем уже перепуганный двукратный чемпион мира снова попробовал пнуть этот сверхъестественный мячик — и не попал, тот прокатился мимо. Нет… Так дальше играть нельзя. Вава пошёл к судье, размахивая руками, но тот и не думал свистеть. Мячом завладел высокий левый вингер и со всей дури пробил по воротам с пятнадцати метров. На счастье, не попал. Вава попытался объяснить судье, что соперник должен играть честно — пусть уберут обереги с ворот, а лучше вообще заменят вратаря. Ни португальского, ни испанского, ни английского судья не знал, и вообще смотрел на бразильца как на пустое место, сердито поджав губы — так что пришлось продолжать игру. Мяч от ворот разыграл Гарринча и зигзагами своими пошёл по левому флангу. Недалеко ушёл — очень техничный отбор совершил тот самый вингер, и тут же выложил филигранный пас на своего нападающего. Ну, не вратарь сборной Бразилии в воротах — врач. Он прыгнул и даже достал, но взять удар с такой дистанции — утопия. Залетел. В ворота. Повели русские.

Вава — он хитрый. Придумал кое-что: подошёл к русскому испанцу Мишье и предложил поменяться местами на поле. Тот себя в грудь начал бить, что он бек. «Ай бек», — кричит, думает, что Вава глухой. А когда тот его попросил сначала на английском, а потом на родном вроде для него испанском — только руки разводит. Что это за испанец — родной язык не знает? Хорошо, на помощь пришёл Аркадьев и объяснил испанскому русскому, чего от него Вава хочет. Поменялись — и сразу игра наладилась.

Правда, пока она налаживалась, проклятые русские колдуны успели ещё раз ворота сборной Мира поразить. На этот раз старенький совсем Аркадьев ударил с тех же метров пятнадцати, но легонько. Мяч, понятно, Кашпировский отбил, вот только прямо под ноги Вальянтина — и тот не упустил возможности поквитаться со злым доктором. Точнехонько в девятку положил. Вообще, русские были непростые. Если и уступали им с Гарринчей — то тем молодым и здоровым чемпионам, а не теперешним тридцатипятилетним пьянчужкам, хоть и вылечившимся.

Однако дальше ему с русским испанцем удалась замечательная трёхходовка. Вава от ворот послал его в атаку, а сам потихоньку потрусил сзади. Понятно, двое русских пошли на отбор. Тут Мишья аккуратно толкнул мяч назад пяткой, а умный и хитрый Вава не стал бить по заколдованным воротам — он передал мяч почти не прикрытому Манэ. Тот колдуна, конечно, тоже побаивался — и всё равно, показав, что будет бить в правый угол низом, пустил круглого в левую девятку. Доброслав на уловку никак не повёлся, но мяч остановить не смог. Не Яшин. Тот значит, сильнее колдун? А ведь Яшину Вава две штуки забил — может, и этому можно? Нет, пусть уж Манэ — а то опять уронят его. На этот раз могут и до смерти.

Потом они долго возились в центре. Если бы были в настоящих бутсах, то ноги бы переломали друг другу — но играли в новеньких утеплённых адидасовских кроссовках. Падали, конечно — шипов-то нет, но обошлось без травм, хоть и устряпались все как свинюшки. В какой-то момент мяч выкатился из этой кучи прямо под ноги не полезшему в общую свалку Аркадьеву, а тот шанса не упустил. Совсем плохо стало: сборная Мира проигрывает русским 1:3.

Отыгрались быстро — Гарринча прямо от ворот продемонстрировал свой дриблинг. Не разучился! У ворот опять сделал ложный замах, и снова Доброслав на него не среагировал. До мяча, посланного низом в правый угол, однако, не дотянулся, хоть и прыгнул, и с каким-то бряканьем упал в грязь.

На перерыв ушли при счёте 4:4, а потом еле ползали. Всё же игра нервная, да и кроссовки скользят по грязи. И всё-таки не зря он колдуна опасался! Положил тот на него свой недобрый глаз. Уже под самый конец игры, когда двое русских вингеров шли к воротам, перепасовывая друг другу, а Манэ и испанский русский Мишья оказались позади, Вава бросился под мяч, понимая что злой доктор такой не возьмёт — но мяч с ноги Вальянтина сорвался и прямо бразильцу в нос угодил. Наколдовал Доброслав напоследок… Кровь хлынула, но ворота он отстоял, а пока ему нос лечили — и время вышло. Ничья — 7:7! Такую игру можно показывать по телевизору. Так и покажут — целых две камеры снимали.

Потом их награждали вымпелами и грамотами, а сеньор Тишкофф заявил: если раньше все их знали, как великих футболистов, то теперь они прославятся на весь мир как артисты. Песню будут петь.

— Ми не пети, — развёл руками Вава.

— Пети, Пети, — коварно засмеялся Тишкофф и показал кривой палец.

Глава 15

Интермеццо одиннадцатое

Человек в противогазе косит траву. Идет мимо баба:

— Ты что, милый, в такую жару в противогазе?

— Я комсомолец, я не могу без трудностей.

— Папа, мать их, я больша не хотитья спатья сидья.

Трофимка всё не мог успокоиться. На следующий день после победного матча с «Зенитом» тренер отвёл их в этот самый БДТ. Смотрели сэра английского Уильяма Шекспира спектакль, называется — «Король Генрих IV». Степанов и сам ничего не понял — нет, в программке-то прочитал, дескать, хотел король этот лысый организовать крестовый поход, а тут бароны всякие бунт учинили, ну и побил их король и всех казнил, а в конце поехал новое восстание гасить. Костюмы рыцарские красивые, а чего они там кричат друг на друга, и кто против кого — ни хрена не понять. И спать неудобно — голова свешивается на грудь или на плечо, и начинают то Долма, то Балерина толкаться. Хорошо Трофимке: он сидел за вратарём Бубенцом, ну, Масиком, и тренеру его видно за этим гигантом не было.

— Ты мне поматерись ещё! Ишь, привычку взял… Молод ещё…

— Я двойка гол бил? Бил. Камсола вступати когдато?

— Вот неугомонный… Прилетим домой, устроят ребята собрание — и примем. Сколько орденов у комсомола — выучил?

— Нету.

— Как нету? Есть.

— Орден — челвек. Камсол — не челвек.

— Темнота… Иди вон к Долме, спроси у него, — спать не хотелось. Выспались. Самолёт в десять утра, Лобановский их в семь разбудил, пробежались — а тренироваться и негде. Пошли досыпать — ещё часик урвали. Ноги с непривычки гудели. Эх и они дали жизни на стадионе! Всё Трофимка: носится как угорелый, пойди успей за ним. Под конец язык у всех на плече лежал. А Арисага — молодец, что сказать! Создал этот сумбур и получил полный простор для своих финтов. В большого мастера вырастет, если не поломают. Ну да он, Вадим, присмотрит за негритёнком. Снова хорошую книгу вспомнил, в профилактории читанную: мы в ответе, дескать, за тех, кого приручили.

В Донецке шёл отвратный весенний дождь, и холодина была ничем не лучше ленинградской — а ведь три часа на юг летели.

А ещё организаторы охренели в конец: поселили команду в Доме колхозника. У них, видите ли, в городе слёт передовиков-шахтёров со всей страны, и все нормальные гостиницы заняты! Эту-то не хотели давать — бегал Гусь Тишкову звонить. Вот получили — а как и где теперь тренироваться? И так у «Шахтёра» на день отдыха больше, и они дома второй матч играют. До этого разгромили полувысосанный армейскими вампирами «Пахтакор» — 3:0. Сейчас вот время есть и восстановиться, и потренироваться — а у них перелёт, и вот этот вот Дом колхозника, где в огромной комнате стоит тридцать штук кроватей. А дубль вообще частично на раскладушках поселили — даже такие места казарменные кончились. Ну, хоть «Шахтёр» выделил автобус. Приехали — а поле всё раскисшее, и на него не пускают: дают, мол, просохнуть. Ползают в грязи работницы, какие-то пучки травы приживляют. Как оно просохнет, блин, если дождь идёт? Тренировались на маленькой, ещё сильнее раскляканной поляне. «Шахтёра» видно не было — где-то на нормальном стадионе занимается.

Дубль сыграл нормально — вничью, 2:2, сгоняли. Оба мяча Севидов забил, и Лобановский его наметил за основу поставить.

С утра было солнце. Вот что бы утром не играть? Нет! Играют-то ведь не для себя, а для зрителей. Ну, есть сермяжная правда, и зрителей действительно привалило, несмотря на очередной весенний дождь. Полный под завязку стадион «Локомотив». Больше их, чем в Алма-Ате — тысяч сорок народу. Любят тут футбол — так а где его нынче не любят? Зенитовский громадный «Киров» ведь тоже под самые ноздри забили — как бы не сто тысяч наблюдали, как они с Трофимкой мордой ленинградцев возили по ковру. Слава Богу, не вышло ещё там на сей раз, как в пятьдесят седьмом, когда поднакачавшиеся для пущей бодрости болельщики зенитовские так разгромом от «Торпедо» огорчились, что на милицейское оцепление с дубьём кинулись. Обнюхивают их теперь перед входом на стадион, что ли, во избежание? Но болели классно, надо признать. Сто тысяч в один голос, с первой минуты и до последней. Хорошо, Трофим по-русски пока слабо понимает — плевал он на все ихние подначки и проклятия. Ну, посмотрим, как тут будет. Всё-таки известен горняцкий обычай: вышел на-гора — изволь принять бутылёк. Немало, поди-ка, народу захочет после смены в забое на футболе развеяться. Ладно, не будем заранее думать о людях плохо.

Сыграли гимн, и игра началась. Резво горняки стартовали — Вадим даже прикрикнул на полузащитников, чтобы чуть назад оттянулись. Левый-то отошёл, а Трофимка неугомонный всё лезет вперёд. Их бы тренер с Витькой Абгольцем местами поменял — может, лучше бы стало, а так вон дыра какая получилась. И тут рёв над стадионом поднялся — прикрытый соперниками Вадим и не видел, что случилось. Гол?! Трофимка забил? На третьей минуте? Но чего гомонят-то все? Нарушение? Толкался? Хрень какая! Не засчитали. Вообще судья Степанову сразу не понравился — сам из себя мордатый, чернявый, на местного уроженца Кобзона сильно похож, а глазки будто бы бегают. Купили, небось, шахтёры. Ходят про них такие слухи.

Дальше мечтать горняки не позволили — накатывали и накатывали. В один момент, они еле-еле устояли — пришлось мячи просто на отбой в аут отправлять. Вернулись все, выдержали первый натиск — и снова. И опять. Так дальше пойдёт — точно закатят. Ну вот… Евсеенко вышел один в одного с защитником, продавил его до белой точки в штрафной и пробил. Ну нафиг! Взял Масик. Эх, подержал бы, дал дух перевести — а он сразу же как запулит в своей любимой манере от ворот до ворот! Пару лет назад ведь забил так, и как раз «Шахтёру», только карагандинскому. Не засчитали, правда, ему — записали как автогол вратаря горняков.

Мяч, между тем, пролетев почти всё поле, попал прямо в ноги Абгольцу, и тот умно поступил: не стал бить, а катнул Арисаге, оставляя защиту не у дел. И тут на нём внаглую сфолил донецкий защитник Губич, причём, сволочь, умышленно ведь в ногу бил! Степанов уже подбежал и всё видел в подробностях. А судья молчок — только потом, уже когда мяч к вратарю попал, свистнул, и показывает штрафной, а не пенальти. Степанов, как капитан, прибежал разбираться — а этот индюк тычет пальцами, показывает, что нарушение было в метре от черты. Ссука. Какой метр, вон даже след виден! И точно ведь — метр, да только с другой стороны.

А бесполезно — чуть самого с поля не отправили. А Трофимка хромает. Даже вон к скамейке пошкандыбал, ногу приволакивая. Вадим подошёл к Губичу и на ушко вежливо сказал:

— Сломаешь мне Трофимку — я тебе челюсть сломаю в восьми местах, даже если потом пожизненно дисквалифицируют.

Этот урод только ощерился:

— Это у вас все Балерины, а мы в футбол играем.

— Смотри, я предупредил.

Ну, не забиваешь ты — забьют тебе. Быстрая контратака после неудачно поданного Сегизбаевым штрафного — и один, мать его, ноль.

А ведь только десять минут прошло.

А ещё через десять — ситуация точно под копирку: Масик выбил, Абгольц отдал красивейший пас Арисаге, и того срубают в штрафной. Весь стадион видел, что в штрафной, а «Кобзон» опять руками машет и показывает рядом с еле заметной в грязище чертой. Снова штрафной?! Стоп! А Трофимка-то валяется и встать не может.

— Удалять надо, — почти спокойно подошёл Вадим к судье.

— Игровой эпизод! Подкат.

— И пенальти не будет? — ещё спокойнее спросил Степанов. Всё же Кашпировский не зря деньги получает. Не только полечил, но и научил кой-чему.

— Я сейчас тебя удалю! — визжит мордатый.

— Ладно. Парни! — заорал Вадим на весь стадион. — Уходим в раздевалку.

— Ты что, Атаман? Поражение же засчитают техническое.

— Судья куплен, не видите, что ли? Мы два раза должны были бить одиннадцать метров, а нам хрен с маслицем, и Трофимку на носилках унесли. Что дальше? Тебя, Витька, уволокут? Идём отсюда.

Дождавшись, пока одноклубники потянутся с поля, мотнул головой Губичу и указал глазами на вход в подтрибунку — не тот, который в раздевалки ведёт, а соседний. Молодой горняк и не хотел бы, а ноги сами пошли за Степановым — только затравленно посмотрел на товарищей. Почуяв недоброе, за ним в проход нырнули длинношеий запасной Зима и огромный Капсин. Через минуту под крики «Врача!», «Молчи!», и просто «Аааааыыыы!!!» оттуда вышел капитан «Кайрата», потирая сбитый кулак и капая кровью из свёрнутого набок носа на бороду. Один. Обвёл пребывающие в замешательстве трибуны мрачным взглядом из-под нависших дремучих бровей и потопал в раздевалку.

Первым появился Лобановский. Молча. Посидел рядом и спросил, тихо так:

— Все согласны?

— Не будем голосовать. Все решили, — пробухтел добродушный Масик.

И кто потом только не прибегал! Даже первый секретарь горкома Донецка.

— Люди деньги заплатили — вы что?! Да я вас всех!

— Замените купленного судью, удалите Губича и назначьте два пенальти, иначе не выйдем.

— Лобановский! Тренер! Мать твою!

— Замените купленного судью, удалите… что говоришь, Вадим? А-а-а… Нет, это уже неактуально… и назначьте два пенальти. И верните здоровье лучшему полузащитнику страны.

— Да вы у меня сейчас, ссуки! Все!..

Масик до футбола был боксёром. Удар получился классный. Нет, не кулаком — от этой гири партиец мог и не встать. Пальцем в солнечное сплетение — и приобнял первого секретаря. А ведь и не видел никто. Уполз, согнувшись, чего-то шипя, а Лобановский за ним дверь в раздевалку на ключ запер. Ломились. Стучали, грозили, даже пытались выбить. Милицейский полковник какой-то разорялся — ну, это он себя полковником называл. Кто его знает? Может и полковник, конечно — а может, и подполковник всего лишь. Как через закрытую дверь проверишь? Только Степанов угрожающе прогундосил в заткнутый комьями ваты нос:

— Ты, полковник, не ори:

Не пойдём мы до игры.

А ещё у нас под лавкой

Припасёны топоры.

За дверью изумлённо захлебнулись, а потом загалдели вдвое громче и противнее. Колошматить в неё, правда, больше никто не пытался. И то хлеб.

Вышли из раздевалки ночью. Двое ментов стояли в стороне, но не рыпнулись. Пошли пешком в гостиницу, благо не так далеко. Там тоже менты, и тоже не лезут.

Утром узнали: судью арестовали, а командам назначили переигровку в Москве. Четвёртого мая. А ещё, говорят, из Киева прилетел сам Первый секретарь ЦК КПУ Семичастный разбираться.

Ну, пусть разбираются. Хреново то, что Трофим точно на месяц выбыл. Как, блин, без него играть теперь? Не уберёг. Надо было после первого раза ещё Губичу челюсть ломать — остальным бы урок был. Ну, отсидел бы пару матчей штрафа… А так — нет Трофимки. Беда.

Интермеццо двенадцатое

Девушка возвращается с тренировки по карате. В тёмном переулке ей навстречу — угрюмого вида мужик с растопыренными руками. Пытается зайти то справа, то слева. Недолго думая, с криком «кия!» девушка с разворота бьёт в мужика ногой. Громкий звон. Мужик:

— Твою мать! Долбаные каратисты! Третье стекло до дому донести не могу!..

Один мужик устал уже намёки подавать одной девушке. Не выдержал и пишет ей СМС:

«давай хоть за деньги переспим».

Она ему: «у меня нет денег».

Он ей: «я плачу!»

Она ему: «не плачь, всё у тебя будет хорошо».

Сиомара Анисия Орама Леаль, известная также в Мексике как Ракель Ольмедо, была на десять лет старше Трофимки. Он ещё на горшке сидел — хотя вряд ли в перуанской деревушке сидят на горшках… значит, бегал и играл в горах с пацанами в индейцев — хотя вряд ли индейцы играют в индейцев… тогда крутил хвосты тощим перуанским коровёнкам, обгладывающим редкие побеги чахлой травки на горных склонах, когда Сиомара уже дебютировала в качестве оперной певицы в музыкальном театре Кубы. В 1963 году двадцатипятилетняя артистка решила переехать в Мексику и связать свою жизнь с кинематографом — в 1967 году она дебютировала в фильме «Дон-Жуан 67». Её заметили и пригласили на одну из главных ролей в сериале «Дом друзей».

На счастье — ну, как сказать, «на счастье»? В жизни-то случилось как раз несчастье: в городке Каибариене, где она родилась, и где продолжала жить её семья, сломал ногу отец, и нужно было привезти ему антибиотики — началось воспаление. Вот приехала уже довольно известная певица и актриса на Кубу и узнала от подруг по Музыкальному театру Гаваны, что в СССР набирают певиц в ансамбль. В съёмках в Мехико как раз наступило затишье, и Сиомара решила попытать счастье в Москве. Чем чёрт не шутит? Так и попала в «Крылья Родины», или «Алас де ла Патриа». И ни разу об этом не пожалела.

Этот негритёнок со своим признанием в любви выбил Сиомару из колеи. Всё ведь в жизни наладилось! Гастроли, записи клипов и концертов, съёмки в кино, поездки по всему миру, популярность, о которой никто даже и мечтать не мог. Ну, может, люди чуть больше обожествляли Керту Дирир — так Сиомара сильно и не завидовала. Керту, она вообще не от мира сего. Эдакий конкистадор с мечом в руке — нет преград. Подошёл, взмахнул рукой, и преграда развалилась, разрубленная пополам. Ещё и влюбилась в их мэтра Тишкова. Нет, мужчина высокий и весёлый, лидер, но не во вкусе кубинки. Ей нравились чернявые мачо с тонкими усиками и жгучими чёрными глазами.

Теофило не был чернявым — он был чёрным. Эдакий пухлощёкий, наивный мальчонка — ну вот разве цветом глаз на её идеал походил. Невысокий, даже чуть ниже Сиомары — ну, ладно, вровень. Но она-то всегда на высоченных каблуках, чтобы быть одного роста с Керту и Джанеттой, дылдами этими. При первой встрече, да ещё и при папе Пете, она сболтнула первое, что пришло в голову, чтобы избавиться от придурочного негритёнка — типа, она такая вся великая-превеликая, аж круче новогодней ёлки, и ей под стать только чемпион мира по футболу.

Думала — кирдык, как Тишков выражается. Нет! Завертелось. Мальчишка решил стать чемпионом мира. Сиомара спросила страстного болельщика Богатикова, может ли стать чемпионом сборная Перу.

— Где это? Ладно, шуткую. Ни, не станет. Даже призёром николи не будет.

Успокоилась певица — а Теофило финт выкинул. Принял гражданство СССР и заявил, что с его помощью советские футболисты станут чемпионами мира.

Опять пошла к Юре.

— СССР с Теофило в составе? А кто такой Теофило?

Плюнула на знатоков. Купила всякие спортивные газеты за рубежом, и с тревогой обнаружила, что СССР — это не Перу: недавно стали четвёртыми на Мире, потом на Европе то же самое, и взяли золото олимпиады. Вот ведь чертёнок! Так и правда может чемпионом заделаться.

Тот матч она смотрела на большом французском цветном телевизоре — картинка была, правда, чёрно-белой. И вот когда этот горбоносый урод врезал по ногам её «жениху», что-то ворохнулось в душе кубинки. Красиво ведь мальчик играл! Сиомара в детстве смотрела футбольные матчи у них на городском стадионе, с отцом и братьями ходила. Так, как Трофимка, там не умели. А какие он роскошные мячи забил в Алма-Ате!

И тут какая-то сволочь ломает ногу этому простодушному мальчику. Даже слёзы выступили у певицы. Она подошла к телефону и набрала номер Маши.

— Можешь позвать папу Петю? — сходу выпалила.

— Что-то случилось? — Маша — она, как и все Тишковы, с придурью, вечно во всё влезть надо.

— Надо!

— Хорошо.

— Пьётр Мирьоныч! Вы сейчас футбол смотрьите? — даже не поздоровавшись, набросилась на папу Петю.

— Нет, песню с Машей вам пишем. А что?

— Там Теофило ногу сломальи. Накажьите этого гада!

— Твою ж… Хорошо, невеста, сейчас поразбираюсь.

— Я не невесья… — гудки.

Надо Керту звонить, и ехать в этот Донецк.

Глава 16

Интермеццо тринадцатое

Матч ЦСКА — «Динамо». Полный стадион. Юный фанат, размахивая шарфом, орет:

— ЦСКА, сделай «Динаму»! ЦСКА, сделай «Динаму»!

Сидящий рядом интеллигент не выдерживает и говорит ему:

— Молодой человек, «Динамо» — не склоняется.

— Перед ЦСКой все склоняются.

Если бы кто-то нарочно постарался выбрать самую неудачную дату и время для футбольного матча в СССР, то и тогда не сумел бы справиться лучше, чем составители календаря чемпионата-1969. Наверное, они вписали эту игру в календарь из самых лучших побуждений — но они были квалифицированными инженерами-плановиками, специально привлечёнными для этой задачи из совсем не связанных со спортом учреждений. Страшно далеки оказались от народа эти мудрецы. Тридцатое апреля, полвосьмого вечера. Как отказаться от соблазна пораньше начать праздновать Первомай в кругу семьи или друзей? Ещё и концерт «Крыльев» на это время поставили в телепрограмму — контрольный выстрел. В итоге на трибунах центрального стадиона «Локомотив», вмещавших тридцать тысяч человек, собралось от силы три. Зато уж эти точно были самыми преданными — не смущало их ни то, что «железнодорожники» уже давно плетутся пятым колесом в телеге московского футбола и порой даже вываливаются из Высшей лиги, ни то, что игроков калибра Бубукина, Соколова или Маслаченко в команде сто лет как не видели. Кто-то прискакал на стадион прямо со смены в депо или на дистанции, ещё благоухая машинным маслом и креозотом, кто-то прервал законный отсыпной после поездки. Отборная бригада, образцовые болельщики.

Впрочем, как минимум один человек заявился на эту встречу просто потому, что любил футбол больше всего на свете. Где бы в столице СССР ни играли — дядя Кеша всегда был там. На все стадионы города у него имелся абонемент, притом бессрочный и вручённый самим директором арены. Откуда он брал время на это? А просто Кириллу Капитоновичу было девяносто четыре года, и он вполне мог себе позволить отдавать всё, сколько ни есть, оставшееся ему время любимой игре. Да! Это с него Лев Абрамович Кассиль списал болельщика во «Вратаре республики». Вернее, дело было так: дядю Кешу он сперва выдумал из головы для сценария фильма «Вратарь», а потом однажды встретил его на трибуне стадиона «Динамо». Потому-то персонажи из кино и написанного позднее романа вышли не особенно похожими друг на друга. Первый — чистый плод воображения писателя, а второй — почти фотографический портрет отставного слесаря, который уже и в те годы был немолод и слыл докой футбола, одним из крупнейших во всей Москве.

— Ну, дядя Кеша, рассказывай, чего сегодня интересного будем смотреть, — допытывались у патриарха менее искушённые болельщики.

— Эх, ребятишки, самое-то интересное ковалы юзовские испортили. Слыхали ведь уже про новичка, ну, который амовцам три сунул, да петроградским две? Бес его знает, откуда такое диво выскочило, да ещё и в Верном, да только я днями с Валькой Ивановым после игры толковал — говорит, кое-что особенное. Гонял их этот Арисагин как псов шелудивых больше часа, пока не притомился. А сам ведь мальчонка ещё, усы не растут!

— Ушам своим не верю. Дядя Кеша нового игрока признал — да не видя, по одним слухам! Самого Иванова-то года три по первости щенёнком называл, а, Кирилл Капитонович? Откедова такая любовь?

— Цыть! Дядя Кеша много видел, дядя Кеша много знает. Вот ты, Митька, в тридцать седьмом годе, поди-ка, ещё и нос выбивать толком не умел — да и нынче не очень-то научился, я погляжу, хе, хе… А я тогда уж на законной пенсии был, вот. В спорткомитете сторожем подрабатывал, дабы не заскучать. И премировали меня за исправную работу билетом — сборная басков к нам приехала. А там игрочищи! Все сливочки, братец ты мой, конфетки ландриновые. И был у них форвард такой, левый инсайд, Сидор Лангара. Три раза лучший бомбардир Испании — не хрен пёсий, а? Сам здоровый, ноги как у коня, а на наружность — грузин грузином. И как пошёл этот Сидор наших сидорят уму-разуму учить! Бежит — аж щебёнка во все стороны, игрочки от него отлетают, ровно щепочки от топора. А удар! Такими б ножищами лес валить, никакого топора не надобно. Шуты — как из трёхдюймовки. Ох и наклал он нам тогда, прости Господи! Девять матчей сыграли баски, и семнадцать штук Лангара вколотил. А ведь наша, фабричная порода — из токарей вышел. Я вот тоже, помню…

— Дядя Кеша! — соседи знали: если этот фонтан сейчас не заткнуть, то старик, хитро ухмыляясь, такого наплетёт про свои футбольные подвиги ещё в царское время, что лапши с ушей они потом наснимают на месяц плотных обедов. — Помилуй, говори толком! Не про Сидора речь ведь.

— Я-от те дам — старших перебивать… Ладно. Не хошь про Сидора — потолкуем про Трофима. Вот послушал я Вальку, что он про этого дьяволёнка сказывал — будто снова на Лангару посмотрел. И бежит он, и бьет, и отдаёт, что верхом, что низом — кому другому б не поверил, да Иванов не из брехунов. Ну и опять же: видел я уж такого игрока, вот этими вот глазами. И приёмчик знакомый описал Валентин у него: будто с ноги на ногу мячик переложить хочет, бутсу занесёт, бек шмыг туда, а этот на одной развернулся — и в другую сторону! Сидор-то, я слыхал, потом в Мексику перебрался, вот и этот тоже откуда-то из тех краёв — уж не родня ли ему?.. Не-е, братец, бывают на свете, кого Боженька в темя поцеловал. А эти чумазые, чтоб ни дна им, ни покрышки, парню чуть ногу не оттяпали, да ещё и судью купили! Вот четвёртого пойду, погляжу ихнему тренеру, Олежке Ошенкову, в глаза его бесстыжие, поспрошаю, как такое мог допустить. Налётчики, а не команда. Мне, может, жить-то на свете осталось всего ничего, какие-нибудь пол… века, хе, хе… а они мне этакое диво узреть не дают, свинята!

— Ну, коли так… Ты, Кирилл Капитонович, тогда и на нас с Николаем билеты достань, ладно? Пойдём, посвистим этим костоломам неумытым. Но сейчас-то на кого смотреть будем?

— Ну, про своих вы и сами знаете. А вот Балерина кого поставит… Нут-ко, программку дай-ка сюда… Смекаю, вместо Трофимки — небось, Севидова-сынка, кого с кутузки зимой выпустили. Тот с мячиком побегать любит, подержать. Телегой болельщики зовут — больно возить мастак. Ну, Горбыля, понятно. Атаману, говорят, шахтёры по едалам навстромляли да нос подправили, так что, возможное дело, и его не будет. Ай, так у них Немец Рыжий же есть! Ну и посмотрим на двоих. У вас — герр Кох, у них — герр Абгольц. Стало быть, выходит вам вот нынче Пруссия против Саксонии, или там Тюрингии какой.

Событие восьмое

Муж собирается на субботник, а жена злится.

— Опять придешь поздно и пьяный, знаю я тебя.

В три часа ночи раздается звонок. Жена открывает, муж еле на ногах, гневно кричит:

— Ну что, накаркала?

В холодильнике холодно. Был как-то Сан Саныч в большом таком. Срочно их подняли, с тренировки сорвали и бросили мясо разгружать — словно во всём «Динамо» в Москве некому больше. Он тогда простыл. Правильно, лето, да после тренировки, а тут — ползай внутри промёрзлой камеры, развешивай огромные туши на крючья… Потом выскочишь и воду из фонтанчика на станции пьёшь, пока не забулькает в животе — а вода тоже ледяная. Сильно простыл — ангина, соплей полный нос. Даже уколы назначили. С тех-то пор Милютин говядину недолюбливал. А ещё помнил, как по грязному заплёванному полу этого промышленного холодильника волоком туши тащили — пойди подними её! Это потом на крючья вчетвером уже, с кряканьем и завыванием.

В Алма-Ате было хуже, чем в том холодильнике. Не минус, конечно — все же конец апреля, и юг, хоть и в горах. Но промозглый ветер, сырость… Дождя как такового нет, но в воздухе висит мокрая мерзость. Ощущение, что вернулся назад во времени, и опять в том холодильнике на станции. Только побольше холодильник — вон даже трамваи ходят, перезваниваясь друг с другом. На улицах людей нет, а редкие прохожие укутаны в плащи и куртки.

Поселили в гостиницу. Сходил Сан Саныч вниз, поел, душ принял и спать завалился на чистые простыни. К Тишкову только на следующий день утром. Проснулся оттого, что солнце в глаза било. Или это опять он в тюрьме? Там лампочку никогда не выключают — горит и днём, и ночью, чтобы попкарю было видно всё в глазок на двери. Бдели за порядком.

Так не в камере… Проснулся, и к окну. А там — другой мир! На небе разве редкие облачка, и солнце бьёт из всех щелей, да жаркое! Прямо за те два часа, что он проспал, мир перевернулся. Уж не весна, а лето настоящее.

Вышел тренер на улицу, вдохнул воздух свободы полной грудью. Вот целый день на воле, а все не осознал — то машины, то самолёт. Неба-то и не видел. Красиво: на горизонте горы с белоснежными шапками, и лучи закатного солнца их, эти шапки, в розово-оранжевый цвет пытаются раскрасить. Где получается, а где сверкающий снег сопротивляется и белым с голубыми тенями сверкает, поражая зевак. Местные привыкли к красоте этой, видимо — не стоят, раскрыв рот, не любуются. А вот в тюрьму бы их всех, в Бутырку, чтобы осознали, чего можно потерять. Усмехнулся Милютин немудрёной, зато своей шутке, и на людей оборотился. Днём, когда его по городу везли к гостинице, улицы пустынны были. Погода мерзкая, и на работе все. А сейчас пришли со смены, поели холодного супа с холодной же жареной картошкой — и на улицу. Спешат. Субботник. Послезавтра Первомай. Бордюры белят, листья с газонов выметают, на обочинах грязь прилипшую скребками отдирают от асфальта. Даже вон и сам асфальт на самосвале привезли — ходят рабочие в странных рыжих жилетах, лопатами и ручными трамбовками пытаются образовавшиеся за зиму ямы заделать.

Деревья, утром серые и неживые, вдруг буквально за эти три часа, пока он спал, зелёненькой дымкой окутались — почки от тепла полопались. И воздух этими почками запах, а ещё — пылью, известью, горячим асфальтом. Свободой!

Тишков был высокий и нестарый. Одет элегантно, костюм серый не мешком, а вполне по фигуре, короткая стрижка, а глаза такие голубые и недобрые. Словно на провинившегося первоклашку строгий учитель смотрит:

«Ну, доколе, ты, Петров, будешь ходить с соплёй зелёной под носом? Неужели трудно вынуть платок и убрать эту пакость с морды лица? Как тебя такого будут девки целовать?»

«Ништо, Пётр Мироныч! Сопливого вовремя целуют. На вздохе».

— Александр Александрович, вы на нашу Советскую власть не обижайтесь. Это не она вас в казематы упрятала. Это дурак, карьерист и враг этой самой Советской власти. Думаю, теперь он года три будет на власть негодовать. В Нижнем Тагиле зона металлургическая — освоит профессию формовщика. Сталевара не потянет — мозгов не хватит.

— Да я и не обижаюсь. Знал, что правда кривду победит, — Сан Саныч осторожно отхлебнул чай из кружки — боялся, что горячий, как зеки любят. Не успел привыкнуть к такому. Нет, как раз нужной температуры, и конфеты огромные вафельные, вкусные. Умеют ведь, если захотят.

— Медаль сейчас вам выхлопотал за геройство на пожаре.

— Вот уж нахр… За эту сволочь, что меня оговорила!

— Вы же не сволочь спасали, а человека. Или не бросились бы в пламя, зная что алкашка и дура там? — Тишков вздохнул глубоко, поморщился: — Всё же обижаетесь на власть-то…

— Бросился бы. Характер дурной… В Берлине под пули кидался, тут вот с чинушами от спорта вечно ругаюсь. Сами, сук… гады, ничего не могут, и нормальным людям мешают работать. Показатели всем немедля нужны, да разряды для галочки.

— В точку. Половина энергии у нас в стране — для галочки. Поборемся. Поможете?

— Так я не футболист… Может, вам кого другого, а я назад к пацанам? — Сан Саныч побаивался всего нового. Реакционером был — обозвал его как-то таким прозвищем один из чинуш спортивных динамовских.

— Хватает у нас футбольных наставников — они про мячики и будут думать. А вам надо из этих футболистов спринтеров сделать.

— Спринтеров — в смысле, рывок с ускорением поставить?

— Рывок так рывок. А как спринтеров сделаете, то нужно стайеров готовить из них же. Даже не стайеров, а марафонцев. Полтора ведь часа бегать.

— Разные мышцы, и по раз…

— Вот и договорились. Сейчас вас назад в гостиницу. Завтра демонстрация — и домой, за семьёй и вещами. А 9 мая здесь парад будет. Бессмертный полк пройдёт. Чтоб здесь как штык, и со всеми орденами и медалями, в том числе и пожарной. До свидания, Александр Александрович.

И когда успел согласиться? Что-то упустил он этот момент.

Событие девятое

Во время футбольного матча, на трибуне стадиона, жена спрашивает мужа:

— За что этого зрителя так ругают соседи?

— Он бросил бутылку в судью.

— Так ведь не попал!

— За то и ругают.

— Конфуз, товарищи. Как мы играли весь матч? Будто на чудо уповали. Что ж, чудо случилось, но ведь это мало того, что антинаучно — надеяться на чудеса, но ещё и совершенно недостойно футболистов высокого уровня. Ранее у меня не было повода в вашем уровне усомниться — я видел мастерство, видел самоотдачу, видел творчество. Что командная игра в целом пока не построена — это уж дело моё, и я над этим должен и буду работать. Но почему я сегодня увидел одиннадцать человек, которые не хотели играть в футбол, а предпочли заняться копкой огорода и постановкой драматического спектакля под названием «Последний полёт умирающего лебедя»?

— Сам по театрам таскает, и сам же теперь спектаклем ругает… — пробурчал Квочкин. Ему пока было трудно свыкнуться с мыслью, что Валерка, двумя годами его младше и едва ли намного авторитетнее как игрок, нынче его тренер. Играли ведь вместе в той «как бы олимпийской» сборной клубов, Балерина там чуть ли не самым сопляком был. Когда Квочкин за неё бразильцам забивал, этот ещё в «подай-принеси» числился. А теперь! Нет, умён, конечно, что сказать, кругозор сумасшедший. Но замысла на будущее, озвученного Лобановским после игры с «Зенитом», Сергей не оценил. Что значит — «менять позицию по ситуации»? Как он встанет за Долму в центр полузащиты, или за Витьку на острие? Ясно, по ходу эпизода где только, бывает, не окажешься — но чтоб знать и владеть всеми приемами и навыками, нужными на пяти-шести разных позициях впереди?.. Он думает, у него два состава одних Трофимок, что ли? Так и того-то ещё учить и учить — жадноват мальчишка, жмётся порой пас отдать, сам до верного рвётся, оттого и подковали в Донецке. Мог ведь с Тягой обыграться.

— Вале… — начал Федотов, наткнулся на страшные глаза Степанова над пухлой повязкой на пол-лица, фиксирующей пострадавший нос, и поправился на ходу: —…рий Васильевич! Так темп ведь какой берём? Мы в «Кайрате», уж знае… те, поди, торопливой игры не знали спокон веку. Сзади отстоишь, выходишь помаленьку в атаку, крайние защитники — ну, мы — мяч двигают размеренно, разрывов между линиями минимум. А теперь? Две, три передачи, да всё через центр — и уж там, впереди! А ты не сиди на месте и не топай пешочком, ты со всех ног беги подключаться. Рваная игра, много ускорений. К такому и готовиться надо как-то иначе. Здоровья никакого не хватит — так душу терзать в каждом матче…

— Вот это очень верно, Анатолий. Мы обязательно будем готовиться по-другому, только доехать бы наконец до Алма-Аты. Вот ведь, «Шахтёр», хай им бис… Могли же почти на неделю полететь домой, поработать перед «Пахтакором» хорошенько — ан нет, приходится тут, в Москве… Вот что. Завтра праздник. Тренироваться не будем, тем более, и поле нам ещё не выделили, а пойдём мы с вами лучше в бассейн. Поплаваем, немножко поупражняем лёгкие, дадим отдохнуть спинам. Поиграем в водное поло — поучимся чувствовать товарища. Мы ведь с вами сегодня почти потеряли зону в середине ближе к нападению — успели привыкнуть всего за две встречи, что Трофим там всегда примет, даже если отдашь кое-как. Юрий старался, но полностью заменить его в этой части не смог.

Севидов покраснел. Как заменить? У пацана к бутсам всё аж прилипает. Чувствует мяч как ещё одну ногу или руку, и не только при владении, а ещё и наперёд знает, где быть надо — а ему вот пришлось носиться весь первый тайм как угорелому, неаккуратные пасы догонять. Понятно, не везде успевал, да и трудно с его габаритами так заряжать туда-сюда без конца. Челночный бег какой-то. Спасибо ещё лыжам — хоть дыхалки хватало. Конечно, рассыпалась игра, какая и была — ни одного удара по воротам даже, только Абгольц разок в штрафную пролез, да землю мыском ковырнул и растянулся. Никого и рядом не было. Ну, так ли, сяк ли, сами всё ж не пропустили — московский немец тоже не удивил, и весь «Локомотив» в общем-то смотрелся подразобранным. Бубукин ушёл у них, возглавил команду Марьенко — тот самый, что «Уралмаш» осенью в Вышку вытянул, да и соблазнился на столичную квартиру и «Волгу». Дурак. Потерпел бы чуть-чуть — «Вагран» бы дали. Свердловчане-то сейчас в другой подгруппе жуть на всех наводят. Ещё б не наводить! Воронин у них, Сабо, Штрайх уже столько забил, сколько и Трофим… дебютанты, мать их об коромысло.

— Второй тайм — совсем плохо, товарищи, из рук вон. Никого отдельно называть не стану — все сами всё про себя знают. Скоро будем каждый матч разбирать на плёнке — вот тогда наслушаетесь. Пока скажу так: даже если устал, вымотался — не поддавайся соблазну принять простое решение. Скорее всего, оно в такой ситуации будет неверным. Это не хоккей, где отброситься бывает даже выгодно — на нашем поле пространства очень много. Лучше даже на месте постоять и секундочку подумать, заодно и дух перевести. Сколько было потерь из-за того, что торопились и отдавали в никуда, не оценив ситуацию? Это не темп, это глупость! Ведь как они нам забили? Кто-то решил, что Виктор Абгольц — это всё равно, что Валерий Борзов, и так дал ему на ход, что мы просто подарили мяч сопернику, и тут же получили его за шиворот, пока хором бежали вперёд.

«Кто-то», а именно Олег Долматов, сопя, рассматривал пальцы ног. Да, ему ещё раз удалось сотворить чудо. За минуту до конца игры он шандарахнул из-за штрафной и лишил Шехова «сухаря» — хотя не очень-то он был бы и заслуженный. За весь матч голкиперу москвичей так и не привелось спасать свои ворота — до восемьдесят девятой, а там и не спас. Но и да — в середине второго тайма именно дурной пас Олега привёл к контратаке, которую завершил Славка Маркин, бывший кайратовец. Маркина в своё время выгнали из команды вместе со Степановым, и по тем же причинам — однако ему самостоятельно удалось решить свои проблемы и устроиться в новый приличный клуб. Вот, отблагодарил «бывших». 1:1 при таком раскладе — ещё и ничего…

Лобановский посмотрел на «кого-то» хмуро, но полностью скрыть восхищение фантастическим дальним ударом не смог — чуть растянул тонкие губы, и сразу же отвернулся. Минутку посопев и подвигав челюстью, Долматов всё-таки заключил, что плюсы от его игры в этом матче немного перевешивают минусы, ухмыльнулся и пошевелил грязными пальцами. Поплавать — это хорошо! А ещё лучше, если завтра в бассейне попадутся настоящие ватерполисты. Перед переигровкой с «Шахтёром» стоит поспрошать у них насчёт незаметных способов сделать сопернику очень неприятно. Уж в этом они — непревзойдённые мастера.

Глава 17

Событие десятое

— Привет!

— Привет!

— Че делаешь?

— Пресс качаю.

— А чё это?

— Полезно для здоровья и для фигуры.

— А дай ссылку, я тоже скачаю.

Перед повторным матчем с шахтёрами Степанов решил провести собрание команды. Ситуация была — хуже не придумаешь: из Алма-Аты пришли ужасные новости. Или как там называют, когда хреновые — вести? В общем, сошёл сель в очередной раз. Слава богу, до города не добрался, но бед понаделал немало. Невовремя наладилась погода — не весна началась, а прямо сразу лето, и народ ломанулся в лес и на озёра. Пропавших без вести уже более сотни человек, идут спасательные работы. Позвонили в спорткомитет республики, узнали два плохих известия и одно ужасное. Правда, заверили, что у футболистов никто из близких родственников не пострадал, про дядюшек-тётушек, мол, потом сами узнаете, а вот семьи обзвонили — все живы. Плохо было, что вот сто человек с лишним, скорее всего, погибли. Второе — пионерский лагерь «Чайка», который им выделили на май для тренировок, селем накрыло, и там тоже есть жертвы — строители заканчивали котельную. А ужасная весть — дачу, где со всей семьёй был Первый Секретарь ЦК Казахстана, накрыло селем чуть не первой, и там сейчас пятиметровый слой камней и грязи. Все надеются, что в домике было бомбоубежище, и Тишков с семьёй там. Всем городом люди сейчас откапывают.

— Так что, нам возвращаться нужно?! — поднялся ор в раздевалке.

— Ну-ка, кончили галдёж!

Тут не цирк, едрёна вошь!

И расселись все по лавкам,

Кто где хочет, кто как хошь,

— прикрикнул Вадим.

— Делать-то что будем? — спросил Долма через пару минут, когда остальные успокоились.

— Побеждать. Теперь судью такого правильного поставят, что он и играть толком не даст — по малейшему поводу свистеть будет.

— Побежда-ать? — прогудел Масик.

— Побеждать, — почти спокойно ответил Степанов, почёсывая бороду, хоть чесался больше сломанный нос.

— Тебя нет. Трофимки нет. У Тягусова растяжение, в полную силу не сыграет.

— Прекратили эту брань!

Можно с места, только встань.

Ты комсорг у нас, Долматов —

Говори про супостатов,

— махнул рукой капитан, давая слово ходившему на разведку Олегу. Не к противнику ходил — в медпункт стадиона «Локомотив». Там сестричка миленькая, ему улыбнулась в прошлую игру.

— Я виршами не могу, но двух защитников у них точно не будет. Зима тоже с носом, а сволочь эта Губич в больнице в Донецке остался.

— Ну вот! Почти ничья, — решил подбодрить ребят Атаман.

— Без Трофимки не идёт у нас, — насупился Абгольц.

— Ну, оно и понятно. Второго такого и в мире больше нет. Но играли же столько лет без него! И выигрывали. Севидов плюсом. Телега, ты плюсом, али с флюсом?

Юра и в самом деле физиономию имел асимметричную — получил по ней мячом в самом начале игры с «Локо».

— Елунда, на сколость не влияет.

— Ну, побьём супостата! — Степанов оглядел команду.

— Побьём, — попытался улыбнуться Масик. Получилось страшновато — ощерился. Половина зубов железная, а среди них один золотой.

— Отомстите за Трофимку, и не забывайте — там горе в Алма-Ате, нельзя нам проигрывать.

— Знамо дело. Ты не мечи икру, Атаман, понимаем. Будем биться. Юра, не подведи, — закончил собрание комсорг.

Событие одиннадцатое

Он был в прекрасной спортивной форме. Правда, на животе она уже не застегивалась.

Качаюсь по два часа в день, а мышцы не растут! Подскажите, что не так с качелями?

Расскажи богу о своих планах — потом вместе посмеётесь. Он на небесах, ты… Ну, хоть, надо надеяться, пока не там. Лобановский, исходя из возможного состава, прикинул, что в центре поля им с «Шахтёром» не тягаться, и предложил проскакивать этот проблемный участок, длинными передачами заносить мяч как можно дальше вперёд. Севидов, Абгольц, Квочкин — не лучшая в СССР атака, конечно, но и далеко не бестолочи. Потренировались на стадионе «Локомотив», где и будет проходить нашумевшая на всю страну встреча. Потренировались… Даже получаться начало. Вышли, а там — ветер. Не ветерок — аж порывами. Какие, к чёртовой бабушке, длинные передачи!

А ещё Валерия Васильевича напрягло многолюдье. Казалось бы, играет аутсайдер вечный из какого-то там Казахстана (где это вообще?) и середнячок с Украины — рядовой матч пятого тура. И — полный до краёв стадион! Да был бы хоть Арисага, тогда ещё понятно — на него б пришли посмотреть, всё-таки первый негр в Советском футболе. А талант какой! Но нет: Трофимку отправили в Алма-Ату ещё из Донецка. С помпой отправили. Прямых рейсов нет, так Тишков огромный «Боинг» прислал. Десятки тысяч рублей на горючее ради одного хромающего негритёнка. Травмированный Степанов не полетел — остался подбадривать осиротевшую команду.

И вот — полный тридцатитысячник. Не на игру пришли поглядеть — на проштрафившихся шахтёров. Скандал на всю страну! Четверых арестовали — главного арбитра, бокового, секретаря горкома ВЛКСМ донецкого, который за молодёжь и спорт отвечает, и первого секретаря. КГБ быстро этих жучил на чистую воду вывел. Говорят, мол, команда не знала. Врут, скорее всего — как можно не знать! Видно ведь было, что оба раза сбивали Теофило в штрафной.

Не редкость в советском футболе договорные матчи и купленные судьи. В этом как раз году в другой истории под занавес сезона произойдёт ещё более вопиющий случай. Прямо фантастический! И никто не пострадает. Дело было так: два аутсайдера небывалого двухступенчатого чемпионата, СКА (Ростов) и «Торпедо» (Кутаиси), сыграли последний матч вничью — 3:3, при этом в обеих командах форварды отметились хет-триками. Владимир Проскурин — за СКА, а Джамал Херхадзе — за «Торпедо». И набралось у бомбардиров по 16 мячей — лучшими в стране стали, догнали Николая Осянина из «Спартака». Того самого, который праздник в Алма-Ате обломал. Для сравнения, у «Золотой бутсы» 1969 года болгарина Петра Жекова из софийского ЦСКА — 36. Нет результативности в советском футболе.

И вот приз газеты «Труд» кому давать? Всей стране ясно, что последний матч договорной. И прикрыли глаза, нашли соломоново решение спорткомитетчики.

Из-за того, что, по мнению журналиста газеты «Футбол-Хоккей» Геннадия Радчука, Херхадзе и Проскурин забили по три мяча в последнем матче в результате сговора, приз газеты «Труд» достался Осянину с формулировкой: «Решение мотивировано тем, что Н. Осянин — игрок команды, ставшей чемпионом страны; забитые им мячи в решающих матчах с командами „Динамо“ (Киев), ЦСКА, „Динамо“ (Москва) практически определили победу „Спартака“. Учитывается также то, что Н. Осянин выступал в составе сборной СССР и в чемпионатах страны провёл около 250 матчей».

Как же! Наши советские люди такого знать не должны, решили чиновники от футбола. У нас руссо футболисто — облико морале. А вот с этим матчем не срослось так. Вмешались два члена Политбюро.

Первый такой матч в СССР — вот тридцать тысяч человек и пришли посмотреть на инфантов, мать их, терриблей.

Вадим Степанов глянул из раздевалки на волнующееся море болельщиков и выдал очередной экспромт:

— Это как, едрёна мать,

Крики эти трактовать?

Мы пришли в футбол постукать,

А они пришли орать.

— Выходим уж, — вздохнул Лобановский, — Едрёна мать…

Лобановский сидел на скамейке и рас… нет, не раскачивался. Пока. Это язва — болел желудок, вот и качался, отвлекаясь от боли и сосредотачиваясь на футболе. Сейчас-то нет. Все язвы от нервов?! Ну, это пока австралийцы хеликобактеру эту не распознали, так думали. Переезды, питание чем попало и когда придётся из хреново помытой в столовых посуды. Теперь вылечат. Не будет качаться.

Лобановский сидел на скамейке и расстраивался. Ветер смешал все карты — дул он порывами, и прямо навстречу летящему мячу, что пытались забросить защитники «Кайрата». Что-то менять теперь до перерыва поздно. Он, конечно, попытался организовать атаки через правый фланг — там посильнее состав, но нет. Не выходит. «Шахтёр», напуганный, ушёл в глухую оборону. Центр поля не отдал, а вот от ворот нападающих оттеснил — теперь все почти горняки на своей половине, и дерутся как черти, на каждый мяч вдвоём, а то и втроём кидаясь.

А ещё — дикий свист и ор на стадионе, прямо как в Мексике или Бразилии какой. Тяжело играть «Кайрату» — от него требуют наказать горняков. Ждут голов, требуют их, а «Шахтёру» посреди источающей ненависть и презрение тридцатитысячной торсиды играть уж и вовсе в лом. Закидали бы пивными банками, были б они в СССР.

Голевой момент тренер, на секунду отвлёкшийся взглянуть на табло с часами, прозевал. Кто-то послал мяч поперёк поля, метрах в пятнадцати от ворот, и Квочкин, высоко выпрыгнув, боднул его головой. По воротам не попал, да и по мячу почти — пощекотал макушку круглый и направление сменил. И вот тут подскочил Севидов и точно — почти точно — послал его в ближнюю девятку. Не забил, перекладина. Мяч отскочил к горнякам, а те, все вместе, чуть не впятером, решили выбить его подальше. Один попал, второй, двое соседей махнули мимо — а мячик взмыл, описал параболу и опять оказался у головы Севидова. Забывший было в пылу сражения о раздутой щеке Юрий второй раз испытывать чудовищную боль не захотел — принял мяч на грудь и вместе с ним ввалился в ворота, благо голкипер Дегтерёв, закрытый защитниками, из поля зрения его потерял.

Судья свистнул и побежал к боковому. Лобановскому тоже показалось, что Севидов локтём мяч подправил — но далеко, да и народу в площади ворот больше, чем шпрот прибалтийских в банке. Совещались долго. К арбитрам потрусил капитан горняков Анатолий Пилипчук. Сделал он это зря: неизвестно, засчитали бы мяч, или нет, но когда товарищ с повязкой замахал рукой на ворота, стадион взорвался чудовищными матюгами. Судья самоубийцей не был. Он ещё раз свистнул и указал на центр поля. За всё на свете нужно платить, а уж за глупость — особенно, и всегда. Не увернёшься.

Минут пять «Шахтёр», разыграв мяч с центра, перекатывал его вблизи своих ворот. Такое ощущение, что одни мазохисты собрались. Стадион вновь начал реветь — ещё минута, и даже дисциплинированные советские болельщики повалили бы на поле. Поняв, что заигрались, горняки поползли в атаку — а «Кайрат» расслабился, ещё не осознал, что игра не сделана. Лобановский рванулся к полю и стал кричать, чтобы смотрели за левым флангом. Докричался, или сами увидели — но полузащитники кинулись к пробирающемуся почти по черте Виктору Орлову.

Опоздали чуть, помешать сместиться в середину не успели, но и Орлов поспешил, заметив рывок. Ударил издали, и Масик легко взял мяч.

Валерий Васильевич плюхнулся на скамью. Уж такого он от гиганта не ожидал! Даже перед матчем напомнил, уже столкнувшись с тем, что кайратовский вратарь довольно свободно трактует правило четырёх шагов. По сегодняшней игре пять ему бы простили, но Бубенец увидел, что правый фланг у «Шахтёра» голый и понёсся с мячом в руках через всю штрафную к черте. Выбил. Красиво, и ветер как раз утих. И Абгольц классно обработал. И тут — свисток: не четыре, а целых семь шагов. Свободный.

Стадион ворохнулся, но быстро успокоился. Свисток был по делу — видели все тридцать тысяч человек. Бил Пилипчук. Лобановский, ещё в позапрошлом году игравший за «Шахтёр» понял, что те задумали. Пас Станиславу Евсеенко, а тот — обманку, и набегающему Орлову. 1:1. Такой не взять. Масик среагировал, но на замах Евсеенко, а потом уже поздно.

Минуту попинали круглого в центре — и свисток. Закончился первый тайм.

Интермеццо четырнадцатое

— Это вы предсказываете точную дату смерти?

— Да.

— Какая стоимость предсказания?

— 700000 рублей.

— Почему так дорого?!

— А вы думаете, мне дешево обходятся услуги киллера?

— Что скажешь, дядя Кеша? — пожилой мужик в чёрном плаще и большой серой шляпе протянул главному болельщику страны складной стакашок с «тремя семёрками».

Дядя Кеша не сильно, как уже говорилось, походил на актёра Фёдора Курихина из кинофильма «Вратарь». Зубы у него не болели, попросту за неимением во рту ни одного натурального, и усиков «а-ля Адольф» не было. Усы он себе отрастил знатные — до будёновских хоть немного и не дотягивали, но подкрутить вполне мог. Время от временем и проделывал это пальцем, уже не шибко хорошо разгибающимся и потому больше похожим на огромный рыболовный крючок, только коричневый и без жала. Крякнув и приняв на грудь соточку бормотухи, по ошибке названной гордым именем «портвейн», старик занюхал своей кривулькой, одновременно правую половину уса подкручивая. Два, так сказать, в одном флаконе.

— Гусь ещё взлетит.

— Чего? Какой, нахрен, гусь? Тебя народ про игру спрашивает, — почти вырвал у него складывающийся зелёный стакашок виночерпий. Гордый титул. «Дряночерпий» было б правильнее, кабы не сказать сильнее.

— Темнота! Гусь, Балерина, Гитлер — это всё прозвища тренера молодого кайратовского. Ну, Гитлер — это дурость, конечно, щенята какие-то из «Днепра» выдумали, кому тренироваться невмоготу. И всё ж.

— Не много ли одному? — «три топора» забулькали, и даже налетевший ветер не смог развеять крепкого винного аромата. Может, и портвейн. Может, это у них там, за бугром, не портвейн.

— В самую плепорцию будет для этого деятеля.

— Валер, будешь? — обладатель и портвейна, и шляпы протянул зелёный усечённый конус мужчине в коричневой вельветовой куртке и коричневой же большущей фуражке а-ля горец.

Валер шмыгнул заложенным носом, пытаясь сначала усладить рецепторы внутри багровой сливы, что нос ему заменяла, но простывший и опухший обонятельный орган с задачей не справился. Тогда Валер просто опрокинул в себя стакашок «семёрок» и пробурчал:

— Куды он полетит-то? «Шахтёр» сильней. Додавит к концу игры казахов этих. Врут всё про них — какими клушами были в том году, такими и останутся. Ну, взяли Севидова из тюрьмы, Степанова тоже из тюрьмы — и чего? Стрелец вон после отсидки как играет, а эти где! Хрен вашему Гусю, а не полёт. Во! Самолёт в штопоре тоже летит. И у него такой полёт будет.

Есть у всех портвейнов недостаток, и «Портвейн 777» его не избежал. Если его разливать на четверых, то он быстро заканчивается. Говорят, думают учёные над тем, как этот недостаток исправить. Придумают, чего уж — будут разливать в пластиковые полторашки. Сейчас — нет, потому, как и предполагали обладатель усов, хозяин стакашка, владелец кепки и четвёртый, чрезвычайный и сверхштатный член триумвирата — рыжий мужик с большой родинкой на щеке, по этой причине прозываемый и в глаза и за глаза «Мадагаскаром», — второй круг зелёного усечённого конуса оказался последним.

— Ты, товарищ Синицын, конечно, парторг, но супротив меня ты, что плотник против столяра — это я тебе как герой фильма «Вратарь» говорю, а не как русский писатель Антон Чехов. Жаль, не дожил он до такой штуки, как футбол. Ох, какие рассказы бы написал! Пальчики оближешь, — и дядя Кеша облизнул свой крючок, залитый подтёкшей из конуса жидкостью, коей португальский портвейн всю жизнь завидовал. Нет у него такой аудитории.

— Дело говори! Чего чеховых приплетать с плотниками?

— А будет, думаю, сегодня ничья. А «Кайрат» у Гуся в этом году в шестёрку может влезть, а в следующем — и за медали повоевать.

— Вот эти осьминоги едва ползающие? — обладатель кепки кивнул на выходивших из под трибун кайратовцев.

— Эти внучок, эти. А ты фильм-то «Вратарь» помнишь?

— Дак неделю тому по телевизору показывали, — «Горец» проводил грустным взглядом сложенный и убираемый интеллигентом в маленький рюкзачок усечённый зелёный конус.

— А ты знаешь, что футболисты, какие просто футболистов там представляли — это команда киевского «Динамо»? Та самая, что потом играла в «Матче Смерти». Вишь, как произошло! Случайно нам кино героев сохранило. Сегодня тоже не осьминоги на поле, а герои. У них ни опыта супротив «Шахтёра», ни состава, и тренера толком ещё нет, и трёх лучших игроков выбили, а они бьются за своих. Про оползень-то в Алма-Ате слышали? Им нельзя проигрывать. И не проиграют. Это я вам, дядя Кеша, говорю.

Событие двенадцатое

Зашел в фитнес-клуб, сел на велосипед, через некоторое время инструктор спрашивает:

— А что педали не крутишь?

— Так с горы спускаюсь…

На второй хаф вышел другой «Шахтёр». Поменяли в раздевалке.

Хаф? Ну, как проще объяснить? Тайм — это время. Говорят в России: второй тайм. А вот там у них, где игру и изобрели, всё наоборот. Первая половина и вторая половина — хаф. А перерыв, то есть, время между хафами, называют хаф-тайм.

На второй хаф Лобановский выводил сосредоточившийся «Кайрат» с нехорошим предчувствием. Ребята разозлились — нет, не на него, а на горняков. Мешают им чуть скрасить горе алмаатинцев. Там погибли десятки людей, там не могут найти и откопать под пятью метрами грязи и валунов Тишкова, который первый взялся им помогать, а не требовать результатов, не ударив палец о палец. Там горе. А тут эти сволочи, что покалечили любимца и надежду всей команды Трофимку — сына полка, и не понимают. Сейчас не футбольный матч. Сейчас бой.

Вышли, начали… И Лобановский понял, что ничем хорошим сегодняшняя игра не закончится. И стадион понял — он настороженно гудел. «Шахтер» пошёл в атаку. Отпинались. Снова пошёл. Отползли. Снова…

В какой-то, восьмой или девятый, раз произошло неизбежное. Станислав Евсеенко вышел один на один, и Масик не успевал — слишком близко был от игрока дончан. Куда бы тот ни катнул мяч, хоть вправо, хоть влево — он, один чёрт, мимо вратаря влетит в сетку. И тут Бубенец взбеленился и пошёл на таран, решив стоптать форварда вместе с круглым. Припомнил, как этот хихикал и на лежащего Трофима пальцем показывал, скот, да ещё и жестами добавлял по горлу. Сто кило мышц врезались в сто семьдесят сантиметров сухих костей и жил. Кости отлетели, да ещё и получили добавки коленом в брюхо. Кости остались лежать на траве — ну, как на траве? Не выросла ещё толком, да на пятачке перед воротами и летом-то её негусто. В грязи лежали, свернувшись калачиком, кости нападающего «Шахтёра» Евсеенко. Оранжевая майка — ну, кое-где ещё оранжевая, с цифрой десять, тут же была облеплена другими оранжевыми, потому как у Масика перемкнуло, и он решил для верности поднять урода и пощекотать кулаками по бокам.

Оттащили. Удалили. Еле-еле уговорили посидеть в раздевалке — и то только после того, как с ним согласился остаться Степанов. «Шахтёр» вместо слегка очухавшегося десятого выставил какого-то четырнадцатого, Купцова. Он и бил, что удивительно, и забил. Низом, в правый угол, пушечным ударом. Итог первых десяти минут второго тайма: счёт 1:2, и игроков у Валерия Васильевича осталось десять. На вратаря Лисицына пришлось менять совсем расклеившегося Севидова — уковылял Юра под руку с врачом в медпункт стадиона. Снова под конец первого хафа его голова встретилась с мячом.

А играть ещё больше получаса.

На счастье Лобановского, на счастье игроков «Кайрата» и на огромное счастье собственное, которое оценят позже, игроки «Шахтёра» решили, что дело они своё сделали, загнали зарвавшихся аутсайдеров под плинтус, и теперь можно отдохнуть на своей половине, попинывая кое-чего. Алма-атинцы минут десять пытались пробить оборону горняков в лоб. Один раз даже в штрафную площадку сходу ворвались, но Абгольц ударил гораздо выше ворот. Потом игра стала вообще странной: «Кайрат» возил мяч на своей половине, а «Шахтёр» — на своей. Трибуны, оскорблённые такой профанацией, ревели раненым зверем. Вся футбольная Москва, вернее, крепчайший её дистиллят, заполнивший чашу «Локомотива», требовала, настаивала, завывала, улюлюкала и бесновалась. «Да вы ж навались, навались, негодные! Ах, черти сопливые, конепасы, киргиз-кайсаки, чтоб повылазило вам! Витька, немец-перец-колбаса, не вгоняй старика в печаль!» — хватаясь за белые вихры, торчащие из-под допотопного картуза, стенал дядя Кеша.

Тренер пытался вновь наладить атаку правым флангом, и спустя ещё несколько минут Олег Долматов был сбит метрах в пяти от штрафной. Бить взялся Абгольц, и опять вышло над перекладиной. Назад, однако, не ушёл, и, когда вратарь горняков стал вводить мяч, рванул поддавить его. Юрий Дегтерёв, голкипер молодой, чуть поспешил — выбил скверно. Мяч взвился вверх и приземлился в шаге от Сергея Квочкина. Ветеран бить с ходу не стал — вытянул на себя защитников и точно подал чуть не зависшему вне игры Абгольцу. Оборонцы вдвоём ломанулись направо, явно не успевая, но и Виктор бить и проверять на прочность Дегтерёва не стал. Очень издалека, от самой середины поля, бежал, как маленькая кукла-неваляшка, чуть клонясь из стороны в сторону, защитник Владимир Асылбаев, в прошлом году сыгравший пару раз за молодёжную сборную СССР.

Абгольц перебросил мяч поверх голов набегающих беков «Шахтёра» прямо на ход молодому. И не забил бы — да и не забил. Володька принял пас, замахнулся и вдарил от души. Так-то ударная правая, а тут правой неудобно — засадил левой. Мяч — он не дурак, пнули — полетел, но только не туда, куда надо, а туда, куда пнули. Обогнув совсем охреневшую от такой гонки с препятствиями пару защитников, он опять прилетел к Рыжему. Чего уж было делать? Судьба. Ахнул по воротам, и даже досматривать окончание этой драмы не стал. Асылбаев запутал всех — и защитников, и вратаря. Тот продолжал выход на мяч, а мяч-то уже летел с другой стороны. Ворота пусты — хоть пяткой заколачивай. И, как вишенка на торте, игрок «Шахты» у дальней штанги — чего там делает-то? Приналёг на неё, чтобы не упасть, или чтобы она сама не упала? Вот и не получилось положения вне игры, хоть Виктор и стоял за спинами почти всех защитников. 2:2.

И играть ещё минуты три.

Валерий Лобановский эту корриду минутную с перепасовкой у чужой штрафной наблюдал с выпученными глазами. Один не забил вернейший, потом второй, третий. Заорал чего-то — и тут мяч взбесился и сам в очередной раз подставил коричневую голову под удар Абгольца. Фу-ух…

Как было просто, оказывается, простым футболистом жизнь прожигать. Сколько он сегодня нервных клеток спалил, а сколько ещё сгорит за три минуты? Как там перед выходом на второй хаф сказал этот народный поэт:

Ты, Васильич, рыкать брось

И молись, чтоб обошлось.

Поневоле молиться начнёшь.

Многоголосый, но единогласный вопль, которым разразился стадион после гола, не утихал ни те три минуты, что оставались на часах, ни ещё добрых пять после. Он раскатами заливал весь район Черкизово, а за москвичами его подхватили принявшие весть по радио Ленинград, и Минск, и Ереван, и Челябинск, и Астрахань, и Ходжент, и, конечно, Алма-Ата. Взорвался в ночи криками палаточный лагерь, разбитый возле раскопа на реке Большая Алматинка. Это была всего лишь ничья в рядовом матче чемпионата СССР, но это была и победа.

Глава 18

Событие тринадцатое

На рынке.

— Чем вы кормили ваших гусей?

— А почему вы спрашиваете?

— Я бы тоже хотела так похудеть.

Конь в яблоках и гусь в яблоках — это две принципиально разные судьбы!

Валерий стоял в туннеле, привалившись плечом к стене, и ни о чем не думал. Просто никаких мыслей после такого двухчасового мытарства в голове не оставалось, а ведь сейчас идти к команде, что-то ей говорить. Успел даже забыть, за что хотел похвалить — в голову лезла только ругань. Сколько же можно спасаться? Вот решил минутку постоять, подумать — а не думается. Тут из-за спины раздался знакомый сдавленный тенорок:

— Ну здорово, Гусь!

Этого ещё не хватало… Сейчас задолбает нравоучениями, а сил и так нет. И не пошлёшь — нельзя легенд посылать. Вздохнув, обернулся:

— Ну, здорово, Гусь.

Посмотрели друг на друга пару секунд, и прыснули. Оба высокие, с длинными шеями, только у того, второго, ещё и нос совсем как клюв, и голос как у злого гусака — шипящий и противный. Игорь Нетто. К Лобановскому среди футболистов это прозвище не очень-то привязалось, больше Балериной звали, или просто Лобаном, но уж Гусь Гуся всегда отметит. И пощипать никогда не забудет.

— Крутенько начинаешь, молодой человек. Две недели как работаешь в Вышке, а уж скандал на скандале. Завтра опять передовицу в «Советском Спорте» захапаешь. Не стыдно хоть?

— Стыдно — это кабы дули всем. А мы вон пока ничего, очочки берём.

— «Очочки берём»! Шаровики вы. Второй матч подряд отскакиваете. Что за игра у вас, я не пойму? Где пасовка? Отдают, как на бильярде! Каждый второй пас — в больницу, на разрыв связок! Поди обработай такое!

От кого другого такой штурмовки с налёта не потерпел бы — огрызнулся б, да пошёл восвояси. Но — Нетто! Лучший распасовщик всего советского футбола. На все времена. Имеет право, мать его.

— Вот к Качалину в гости поедешь сейчас — поучит тебя, чьи в лесу шишки, а на ветке яблочки.

А вот это уже было прямо-таки обидно. Намёк Валерий понял сразу. Всего два матча довелось ему, совсем ещё молодому нападающему киевского «Динамо», сыграть за первую сборную СССР, тогда — лучшую команду Европы. После победного чемпионата Европы Качалин решил омолаживать команду. Первый раз Лобановский был вызван на гостевой товарняк со сборной Австрии — заменить на левом краю нападения самого Месхи. Попробуй-ка, влезь в эту шкуру! Журналисты в том проигранном матче отметили их связку с Хусаиновым, но тренер был иного мнения и выставил дебютанту двойку — как, впрочем, и всей команде, за исключением троих, в том числе, и капитана Нетто. Следующего вызова пришлось ждать почти год — снова товарищеская встреча на выезде, на этот раз с Польшей. Качалину почему-то вздумалось поставить выраженного крайнего Лобановского на позицию центрфорварда. Эксперимент не удался, Валерий отыграл только час и был заменён, а тренер в отчёте его просто разгромил. Каждое безжалостное слово он помнил наизусть.

Фон движения слабый. Передерживает мяч. Дважды не отдал Месхи и Иванову, находившимся на голевой позиции. Играет бездумно. Предложений на свободное место нет. Партнеры его и он партнеров не чувствуют. Огрызается, не слушает советов. Играет без угрозы воротам. Труслив, вверху не играет. Много технического брака.

Больше Лобановский за главную команду страны так никогда и не сыграл. Сейчас, спустя почти десятилетие он вполне понимал, что критика Гавриила Дмитриевича была не злой, а вполне объективной — но каждое напоминание об этой несбывшейся мечте больно царапало. Действительно: «Кайрату» теперь лететь в «Ташкент», а там тренирует как раз Качалин, принявший команду у Аркадьева. Вот хотел же успокоиться, собраться с мыслями, а тут этот припёрся и гогочет — «где пасовка!». Разозлил.

— Нетто, ты что, самый умный? Ты, может, петушиное слово заветное знаешь, как научить человека в возрасте под тридцатник пасовать? Так нет, не можешь знать — ты ведь не петух, а Гусь. А раскудахтался як звичайный пивник.

— Какой ещё пивник?!

— А такой! Якого в лапшу рубят, бо людинам жизни не дае.

— Я вот тебе сейчас задам лапшу… Много о себе думать стал, сопляк?

— А ну-к притихли оба сейчас же, гуси-лебеди, петухи гамбургские, — раздался сиплый бас откуда-то сбоку. Спорщики вздрогнули и обернулись.

— Дядя Ке…

— Сто лет дядя Кеша. Игорёк, тебе не совестно? Парень без году неделя как тренером в команде. Ты сам-то в таких и не играл никогда, где полсостава сено-солому не разбирают — все в «Спартаке» да в сборной. А что, не насмотрелся на таких, когда на острова тебя работать командировали? Так там, поди-ка, и задницу от головы не всякий отличить может, не то что пасовочкой шиковать. Много натренировал?

Нетто потупился и запыхтел. Да, был и такой эпизод в его жизни — работа в кипрской «Омонии». И в самом деле — он понятия не имел, как тренировать этих людей, которые не знали азов, выученных им ещё пацаном! Как-то промаялся год и сбежал. Подкусил его седоусый чёрт, ох как подкусил. Не один он умеет неловко людям делать. Зачем вообще полез? Ничего же плохого ему Балерина не сделал. А, дьявол! У них же несчастье в Алма-Ате, все, небось, на таком взводе сейчас… Тьфу ты, какая гадость получилась, не знаешь теперь, как и выкручиваться…

— А я по этому вопросу вот чего думаю, Игорь. Уж не побрезгуй, послушай старого бездельника. Коли ты сам из себя есть такой знаток того, чего у Валерки нет, так возьми да помоги! Будь спокоен, в этом сезоне «Кайрат» у всех на слуху будет — заработали уже репутацию, чертенята, во всякой газете их пропечатывать будут по поводу и без. А коли будет за что похвалить — так и тебя не забудут. Ещё и заголовок соорудят — «Два весёлых Гуся», хе, хе.

— Так я это… я ж и не… того…

— А раз «не того», то и слава Богу. Принимай, Валерка, помощника. Да только смотри, нос драть не позволяй! Чтоб не было всяких там «вы тут все лопухи безногие, один я Боб Цветочкин»! Да лапы, лапы уже пожмите, гуси… лапчатые.

Дождавшись, пока минуту назад чуть не подравшиеся мужики подадут друг другу руки и поднимут смущённые глаза, старик хлопнул их по высоким плечам, подкрутил ус, ухмыльнулся, и куда-то шмыгнул — только его и видели. А может, и не было никакого дяди Кеши? Может, этот старый хрен, без которого футбольная Москва не стоит, всем только кажется? Может, это какой-то добрый дух, в самый нужный момент готовый шепнуть правильное словечко, пустить по трибунам бойкую шутку, согреть дедовским прищуром из-под белых облачков бровей и заставить сделать что-то такое, о чём потом будет годами с восторгом рассказывать весь футбольный мирок? Но разве бывают духи, после которых остаётся такой свирепый аромат портвейна, махорки и сапожной ваксы?

— Возьмёшь? — снова отведя глаза, нерешительно проговорил Нетто.

— Возьму, — потеплел глазами Лобановский. — Только ты сам слышал…

— О чём разговор!

Тренеры расцепили руки и направились в сторону раздевалки. Работать с их командой.

Событие четырнадцатое

Мама заявляет сыну:

— Вова! Мы начинаем новую жизнь! Я брошу курить, а папа бросит пить. А ты?

Вовочка:

— Я могу бросить школу!

— Хорошо, что сам пришёл, Валера. Старые люди неотходчивы… Я так и не собрался бы. А ведь есть о чём потолковать.

— Олег Саныч, скажу честно — сам себя едва заставил. Но — обстоятельства… Сердце не на месте.

И не пошёл бы, нет. Валерий, откровенно говоря, не сработался с Ошенковым, когда играл у него в «Шахтёре» два последних года своей игроцкой карьеры. Отдавал должное его колоссальному опыту, уму и творческому подходу к работе — но в свои «под тридцать» уже начинал кое-что прикидывать относительно того, как следует строить тренировочный процесс, и методы Олега Александровича уже казались ему архаичными. После первого сезона пошли споры, на весенних сборах перед вторым два авторитета — тренер и игрок — уже крепко закусились, и итогом стал уход Лобановского и из команды, и из футболистов. Тогда он и понял — ему есть что дать игре уже не на поле, а за его пределами. А сегодня, после завершения двухсерийной нервотрёпки с «Шахтёром», Валерий почувствовал болезненную пустоту в душе, да ещё и тяжёлые вести из Алма-Аты наложились — вот и решил пойти к единственному в Москве человеку, которого близко знал, пусть и не были они друзьями. Хотелось о чём-то поговорить, а не сидеть одному в номере или слоняться без дела по ночной Москве. Не навязываться же к Нетто — только помирились.

— Валера, ты столько лет на этой кухне. Не можешь же не понимать всего этого — «рука руку», «ты мне, я тебе»… Сколько такого, что и хотелось бы честно решить на поле, но не дадут. Да и, откровенно говоря — вот подумай и скажи: разве тренеру не приятно, когда часть его задачи кто-то на себя берёт?

— Так-то оно так… Нет, что говорить, другой раз сам бы постарался такой истории не допустить! Ну, травма, ну, повздорили. Про судью говорить не буду — тут не наш с вами уровень. Так ведь что я мог сделать? Атаман сказал — уходить. Попробовал бы я настоять, чтоб продолжали! Ха! Кто б меня после этого в команде слушать стал?

— И тут прав. Авторитет зарабатывают годами, а растрясти за минуту можно — не соберёшь. Да и нет его у тебя пока. Теперь вот набежало чуть-чуть, ну, и лапа у тебя, как видно, поволосатей иных. Это ж надо — на таком настоять! Сразу видно, не патрончик в обойме твой Тишков. В пистолеты метит, сам решать хочет, куда пулькам летать.

Лобановский, стиснув зубы, едва удержался, чтоб не зарычать. И в самом деле, каков был для партийца соблазн всё под ковёр замести, чтоб потом услугу с провинившихся стребовать! Да только с первой минуты знакомства стало понятно — нет, это из какого-то другого теста человек. Едкий, прямой, сразу дал понять, кто тут музыку заказывает, но ведь и какие за эту музыку пообещал гонорары! Один «аналитический центр» чего стоит. Еще у Ошенкова Валерий подсмотрел идею использовать статистику действий игроков на поле. Если её грамотно обсчитать, можно было отыскать слабые места в тактике, подобрать какие-то индивидуальные тренировочные планы, чтобы игроки могли подтянуться там, где чего-то не хватало. Даже пробовал заказывать кое-какие подсчёты в вычислительном центре Южмаша, пока работал в «Днепре». И вот Тишков будто в голову ему залез, все его мечтанья прекраснодушные наружу вытащил и пообещал воплотить в кирпиче, бумаге и транзисторах! А теперь? Где такого второго найти, если…

— Если выберется твой покровитель — охо-хо, думаю, придётся нам всем учиться в футбол по-новому играть. Не в смысле — на поле, а, что называется, под ковром. А ещё вернее — под ковром-то играть разучиваться будем как раз. Ты этого Первого секретаря, которого под суд теперь отдали, не знаешь — он с прошлого года у нас только, как Шульгина на автодороги перебросили. А я насмотрелся на него — тоже жох парень, хоть и не такого пошиба, как Тишков. Договариваться зато уж мастер! Вон Капсина к нам из Куйбышева сманил. У того дочка больная, доктора намекали, мол, климат сменить бы, так пообещал ему квартиру трёхкомнатную через год. Кто даст теперь? Зато вон с Губичем на короткую ногу сошёлся, рыбалить-отдыхать на Кальмиус вместе ездили, да с бабами — то-то он так и взбеленился, что обидели его любимца. Но судью покупать — это он хватил лишку! Да был бы поавторитетней товарищ, с заслугами — может, и выгородили бы ещё, а тут и сам зелёный, и руководство в республике новое… Нет, верно тебе говорю, это только начало. Показательный, что называется, процесс, чтоб все заранее поняли и руки от сала отмывать кинулись, коим подмазывают друг друга столько лет. Вам привыкать работать без всего этого. Я-то хрыч уже, меня и так через год, много через два, в утильсырьё отправят. Ты, Валерий, тоже прав — я по-старому тренирую, чрезмерно полагаюсь на ответственность игроков, на то, что им работа над собой больше всех нужна. Сегодня и требовать от них, и, главное, давать им надо уже намного, намного больше. Вот взять Губича того же: какой невероятный талант парень! И какой к этому таланту дал Бог характерец…

— Мне ли не помнить. Нас ведь с Валентином к нему в комнату в общежитии подселили, когда мы только приехали в Донецк. Что ни вечер — под мухой, курил в постели, ночью вставал, грохотал, от нас только отмахивался… Без царя в голове, но играть против него — мука. Тоже, наверное, от характера. А взять бы его, как в армии, заставить круглое таскать и квадратное катать, чтоб приползал домой с одной только мыслью о койке! — мстительно осклабился Валерий.

— Взять бы… И смех и грех: мне перед отъездом рассказали, как он лечится. Ему же челюсти проволокой связали, собирали чуть не из костной муки — так твой Атаман его жизни поучил. Кормится кашкой жиденькой и протёртым супчиком. И ведь подговорил медсестру — та ему чекушку принесла и соломинку! — Ошенков передёрнулся всем телом. — Ей-Богу, его бы, как жевалки зарастут, в ваш санаторий упечь, негодника… Я Степанова ведь не узнал! В позапрошлом году, когда видел его последний раз, полуопустившийся был человек, жизни в глазах не осталось. А теперь? Я уж думал, он за Трофимку этого всем нашим рёбра пересчитает прямо на поле. А как своих ведёт? Ему и гетманской булавы не надобно, с таким-то кулаком! Ох, и повезло же тебе с капитаном, Валера. Если ещё следующий год протянет — успеешь с ним та-акую командочку сколотить…

— Мне бы протянуть. Ну что я за тренер, Олег Саныч? Они же сами решают, как играть! Не то, что не слушают меня, или не уважают, нет — но толку от того, что я им говорю…

— Это дело не минутное. Хорошие ли, не очень, а они мастера, а не физкультурники. У каждого сложилась метода, у каждого свое представление о том, в чём силён, а куда и не лезть бы. Ты наблюдай за ними внимательней, это и твои университеты. Работа старшего тренера — не только и не столько со свистком у беговой дорожки стоять да в квадраты расставлять. Правильно использовать то, что у тебя есть, не испортить, да улучшить, где можно — вот она, самая гроссмейстерская задача! Я-то, старая перечница, уж в гроссмейстеры не тяну. Тебя с Трояновским упустил, не сумел приставить к делу с толком, да и решил — гори оно…

— Кто ж не ошибается, Олег Саныч. Да вы…

— Давай уж на «ты», Васильич. Мы с тобой теперь нюх в нюх скачем, а не один другого погоняет.

— Неловко…

— Всё ловко. Неловко — это если тебя игроки при всех Валеркой станут кликать и потешаться. Порядок должен быть!

— Ну, — Лобановский силился выдавить из себя непривычное обращение к человеку, которого, как ни крути, глубоко уважал, пусть и не любил, — ты, Саныч… не наговаривай на себя. Я в сравнении с тобой ещё третьеразрядник, не все фигуры-то наизусть помню, как ходят.

— А, может, пришло время новые правила придумывать, а не разучивать классику? Когда от тебя е два — е четыре ждут, а ты цоп доску и хрясь по темечку… — сморщенное, как печёное яблоко, лицо Ошенкова затряслось мелким стариковским смехом. Валерий первый раз за вечер искренне улыбнулся — правда, тут же и скис. Пришло время говорить про неприятное.

— Саныч, прощения хочу попросить. Неладно вышло с Евсеенко. За Трофима Атаман уже с Губичем расквитался, и с Зимы проценты взял, но…

— Оставь, Васильич, считай — замяли. Арбитр на сей раз наказал, как причитается. Удаление дал, пенальти в наличии — чего ж ещё? Да и обошлось там, благо Станислав у нас в весе пера, и жилистый. А вот кому порыхлее Масик ваш своей сваей мог бы пузо и до хребта промять. Ты уж проработай его — негоже ведь так очертя голову-то.

— Ну, раз так… — Лобановский вздохнул с облегчением.

— А вот за судью в Донецке, понимаешь, вину всё ещё чувствую, хоть и не я его сговаривал на дело. Опять же, кто так в лоб команду сливает? Это надо вовсе не бояться ни Бога, ни тех, кто чуть пониже его сидит. То ли дурак, то ли совсем уж какую благодарность чрезвычайную посулили? Вот что, мил друг. Расплачусь с тобой за обиду самым дорогим, как в сказках только бывает, — Ошенков сделал таинственное лицо. — Сыном родным. Игрока из Мишки хоть и не вышло, но футбол я его понимать научил. Он диплом получил недавно, сейчас в Киеве, в Институте физкультуры, статистикой занимается, а на досуге архивные матчи просматривает, анализирует. Записей уже целые талмуды настрочил. Вот тебе номер, приедешь домой — позвони. Найдёшь, как его к делу приставить — будет много толку вам обоим.

Интермеццо пятнадцатое

Ложатся муж с женой спать, муж уже дремлет и сквозь сон говорит:

— Свет…

Жена ему хрясь со всей силы по лбу, он, бедолага, аж глаза выпучил:

— За что?

— Какая ещё, на хрен, Света?! Я Галя!

— Какая ты Галя? Ты дура! Свет выключи!

Андрей Антонович встал, прошёлся по комнате от дивана до окна, открыл форточку, в которую сразу ворвались Москва и весна, и нажал на кнопку, выключающую стабилизатор. Проклятый французский телевизор не хотел работать на низком напряжении, а вечером, когда все приходили домой и включали плитки, телевизоры и прочие пылесосы со стиральными машинами, оно крепко проседало. Пришлось в комплект к капризной импортной технике приобретать наш отечественный неподъёмный электроприбор.

Расстроил матч, показанный сейчас по лягушачьему ящику фирмы «Томпсон». Наделал столько шуму в стране, а получился скучным и предсказуемым. Сыграли вничью, и если в Донецке грубостью отличились горняки, то что, если не грубость, нападение вратаря «Кайрата» на форварда «Шахтёра»? Всей и разницы, что тут без мордобоя обошлось.

Вообще в стране, начиная с Василия Сталина, все устраивали себе собственные придворные команды — ну, в смысле, все, кто мог. У Шелеста было «Динамо» киевское, теперь у Семичастного по наследству. У Рашидова — «Пахтакор». Грузины своё «Динамо» пестовали, обдирая всю республику. Брежнев только в ногу не пошёл — болел не за футбольный, а за хоккейный «Спартак». В прошлом году решил и маршал Гречко сделать футбольный ЦСКА чемпионом. Проехались его люди по стране и собрали кадры. Ну, посмотрим, как справятся.

А вечно идущий со всеми не в ногу Тишков двинулся и на этот раз, ну, можно так сказать, странным путём. Устроил из клуба посмешище на всю страну! Старшим тренером взял пацана, которого, как Гречко навёл справки, Качалин выгнал из сборной за тупость и неумение играть на команду. Выгнали из киевского «Динамо», из «Шахтёра». Где-то осел во второй лиге, и тут Тишков — бамс, и поручил ему команду Высшей лиги. Бред! Да и ладно бы — ну, профан. Но потом стал и дальше народ смешить! В помощники взял Аркадьева и Жорданию, которых уже за маразм и отсталость изо всех приличных мест попёрли, тоже еле шебуршились где кто. И не успокоился Мироныч, пошёл и дальше народ потешать — со всей страны собрал алкоголиков и зеков, ну, тоже оказавшихся в местах не столь отдалённых из-за неё, проклятой.

Правда, есть светлое пятно: где-то добыл талантливого негритёнка, но его быстро поломали. И остался Пётр Миронович с пьянчугами, дедами из ума выжившими и зеками. А, нет, ещё с пацанами колченогими.

Вот этот матч ярко показал, что тренер не умеет ничего, и «Кайрат» как был вечным позорищем, так им и останется. Всё остальное — только повод посмеяться над дилетантом. Всё, совершенно всё говорило об этом. И лишь одна гирька была на другой чаше весов. Гречко знал Тишкова. Это такая рыбина скользкая и умная… в то, что он сглупил с футбольными делами, попросту не верилось. Был умный пройдоха — и вдруг раз, и кучу глупостей наделал у всех на виду? Так не бывает, тем более — на таком-то уровне. Это ведь не детский сад «Одуванчик»! Это целая республика, и это член Политбюро. Нету в Политбюро дурачков, как нет там и тех, кто допускает такие ошибки. Тоже ведь и с Шестернёвым думал сперва — дурь какую-то Петро сочинил, но ему ведь проще уступить, чем аргументированно отказать, толкачу скаженному. Смирился, что приходится капитана сборной ни за фук отдать — ан нет! Приехал мальчишка-итальянец, Таккола этот, и в первом же матче с Абдураимовым друг другу по голевой передаче отгрузили, да на заглядение. Как всегда тут был, хоть лейтенанта присваивай. Опять Петька обернулся красиво, выходит.

Тогда что же происходит? По телевизору показывают одно, в газетах пишут это же самое, ну, плюс разобрался Тишков по-своему с зарвавшимися шавками. Рубанул, как всегда, шашкой — да и правильно, знай своё место. Кто такой этот секретарь Донецкий? Даже не шестёрка, так — мелкая пешка, а хвост поднял на Первого секретаря союзной республики. На нарах поскучает, поумнеет. А на душе-то неспокойно. И даже не из-за ЦСКА — это просто футбол. Будет чемпионом, не будет… Плохо — ну, ещё невод закинем. Во, тоже по вытрезвителям порыбачим! Ха-ха. А неспокойно оттого, что не может он Тишкова понять. Чего тот затеял-то? Ну вот что?! Гречко даже не смущался тем, что, строго говоря, неизвестно было, жив ли вообще Пётр. Чтоб этот жук, да не выкрутился хоть из-под земли? Ладно. Пошлём кого умного завтра с проверкой в Среднеазиатский военный округ — пусть потопчется там-сям, слухи пособирает, на пару матчей сходит, послушает, о чём болельщики толкуют.

Решив так, маршал успокоился, принял на сон грядущий сто грамм «Зубровки» и привалился к тёплому боку жены.

Глава 19

Интермеццо шестнадцатое

— Может, в футбольчик сыграем?

— Мы же не умеем играть в футбол.

— Если бы в футбол играли только люди, умеющие в него играть, то не было бы сборной России по футболу.

Вадим Степанович Тикунов и не подозревал, что в реальной истории он станет посмешищем для партийной и государственной элиты. Так сказать, человек с нарицательной судьбой. В 1974 году он, бывший министр Внутренних Дел, а чуть позднее — Общественного Порядка РСФСР, а до этого — Заместитель Председателя КГБ СССР, станет послом СССР, пусть и Чрезвычайным и Полномочным, в Республике Верхняя Вольта. Загонят, куда Макар не то что телят не гонял, а и дорогу не знал. Ни одного человека из тысячи опрошенных в СССР не удалось бы разыскать, который ударив себя левой пяткой в правую грудь гордо скажет — «Да, я знаю, где находится Республика Верхняя Вольта.» — «Хде???» — «В Африке!!!» — «А хде в Африке? Север, Юг, Запад, Восток, соседи? Может, достопримечательности назовёшь?» — «В Африке? Слоны да жирафы.» — «А в Вольте? А почему Верхней, а хде Нижняя Вольта?» — «Ну, это просто. Ниже Верхней.» — «Спасибо вам, товарищ, вы нам очень помогли».

Всё пошло не так. Прекраснейший город Уагадугу теперь не дождётся Вадима Степановича. Хотя, как знать? Натворил делов.

Ну да по порядку. Когда после тяжелейшего и обширнейшего инфаркта у Брежнева свершилась маленькая бескровная революция в Политбюро и Генеральным себя назначил Шелепин, то многих ближайших друзей дорохохо Леонида Ильича попёрли с постов. Не минула чаша сия и министра Внутренних Дел Щёлокова — стал Николай Анисимович Председателем Комиссии ЦК КПСС по выездам за границу, а члена этой комиссии Вадима Степановича попросили отринуть обиды и навести в стране порядок на обещанном ему ещё в 1966 году посту.

Был у нового министра лозунг, или выражение любимое, которое он, ну раз любимое, то и дело повторял подчинённым: «С людьми надо разговаривать, а не рычать на них». Вот и сейчас вызвал он на ковёр Алексея Андреевича Куприянова — председателя центрального совета общества «Динамо», а заодно с ним — легенду МВД, а ныне персонального пенсионера союзного значения, генерал-полковника Аполлонова Аркадия Николаевича, который, как известно, внёс значительный вклад в дело развития спорта в СССР. Давненько уже, 2 апреля 1948 года, генерал-полковник Аполлонов согласно правительственному Постановлению № 1039 был освобождён от должности заместителя министра внутренних дел СССР и назначен председателем Комитета по делам физической культуры и спорта при Совете Министров СССР. Проштрафился: «слабо занимался воспитанием руководящих кадров, не вёл решительной борьбы с проявлением мелкособственнических настроений со стороны отдельных руководящих работников войск, и сам был склонен использовать служебное положение в личных целях. Так, в 1945 году в Красногорском лагере военнопленных для него была изготовлена по заниженным расценкам дорогостоящая мебель…». Были же времена. А тут у полковника миллионы нашли — чего же у генерал-полковников? Уж не ценная этажерка.

Вспомнил живую легенду Тикунов не просто так, и главного динамовца пригласил не с бухты-барахты. Всем начальникам мешают жить лавры Василия Сталина. Создал тот команду — нет, три команды ВВС: футбольную, хоккейную и баскетбольную. Все хотят. А Тикунову проще даже — есть уже и Киев, и Москва, и Тбилиси, да и ещё, наверное, есть. И в Саранске, и в Засра… Но решил только обживающий кресло Вадим Степанович в Киев к Семичастному не лезть, а Грузия — это и подавно не Москва. Потому оглядел он легенд и поставил задачу. Рычать не стал. Стал разговаривать.

— Футбольная команда московского «Динамо» должна в этом году стать чемпионом СССР. Кто против?

Воздержались.

— Предложения?

— Гречко частым гребешком зимой прошёл, всё подчистую выгреб. Один «Пахтакор» чего стоит, — махнул рукой союзный пенсионер.

— Переходы в сезон вообще-то не разрешены. Ну, из слабенькой команды кого-нибудь бы простили, глаза прикрыли б, — и динамовец рукой махнул.

— То есть, одного всё-таки можно? — не сдался несостоявшийся ценитель красот Уагадугу.

— Ну, попробовать, разве что…

— Так найдите.

Через пару дней предложили — Трофим Арисагин из аутсайдера чемпионата «Кайрата».

— Езжайте, и без него не возвращайтесь.

Даже не знал Тикунов, что за «Кайрат», где играет, чьих будет, а расспрашивать и некогда было, да и желания не нашлось. Даже фамилия потенциального новобранца не насторожила, хоть сам же по указанию Подгорного зимой велел паспорт этому персонажу без проволочек выписать. Там-то было написано — гражданину Перу Т. Кубильясу, а тут — Арисагин какой-то… Чукча, что ли? Жена в музей на выставку скульптур из моржовой кости как-то затащила, так там всё некоего Вуквутагина расхваливали. Небось, из этих же. Ну не большой болельщик — но вроде как положение обязывает теперь и за этим присматривать. Отправил. Поехали. Только потом выяснилось, что в Алма-Ату.

Вот чего людям спокойно не живётся?

Интермеццо семнадцатое

Тому, кто не сует свой нос куда попало, дышится легче.

Чем шире нос, тем толще сопли.

Вадим Степанов зашёл второй раз. Первый раз выпнули. За дело — ну, в смысле не по заднице задело. За дело выпнули — ворвался в больницу и напролом пошёл в кабинет главврача.

— Чего вам? — грудью, кхм, пятого размера встала на его пути женщина бальзаковского возраста. А сколько вот, интересно, лет было Бальзаку?

— С Трофимкой чего? Где он? — ну и выпнули. За дело.

— Разрешите спросить, — вежливо постучал.

Грудь подвинулась — но там ширма, получился от силы метр прохода — а грудь, как мы помним, пятого размера. Осталось едва полметра. Степанов сделал ход конём. Не, не лошадью — конём. Поднял обладательницу и передвинул на два шага вперёд и на один вправо. Лошадиный гамбит.

— Молодой человек, вы в медучреждении! — ворохнулась обладательница, но при этом мило-густо покраснев.

— Доктор, — показал женщине полный рот железных зубов бек, — Скажите, пожалуйста, что с ногой у футболиста такого чернявенького? У вас, говорят, чалится.

— Симулянт он, ваш чернявенький! — сдвинул брови эскулап, сидящий за заваленным черепами столом.

— Чего это у вас? — опешил стоппер, он же последний защитник, он же по ситуации плеймейкер, то есть, распасовщик в «Кайрате».

— Это? — очки съехали со лба на нос. Осмотрел «Апофеоз войны», вероятно, послуживший Верещагину образцом для подражания. — Это Ниночка Ивановна порядок в шкафу затеяла наводить.

— Затейница она у вас.

— В шестой палате ваш Винегрет.

— Винегрет? — Вадим представил красно-гороховый салат. Неприятное зрелище, если применительно к человеку-то. Неужто всё так плохо?.. А говорит — «симулянт»!

— Он сам так себя называет, — качнула пятым Ниночка Ивановна.

— А — вингер, наверное… Только какой же он вингер? Полузащитник он у нас.

— Полу — это правильно. Нога-то одна рабочая. Вот защитники у него — это да.

— Милиция охраняет? — удивился бек.

— Берите выше, — хмыкнул глав.

— КГБ? — глянул в потолок Степанов.

— Не к ночи будь помянуты… Гораздо выше.

— Неужто члены Политбюро? — ужаснулся стоппер.

— Мелкотравчатый и приземлённый вы индивид. Дамы там.

— Медсёстры? — кто из них в шестой палате?

— Ниночка Ивановна, проводите Сусанина.

— Так Сусанин — сам проводник! — блеснул эрудицией плеймейкер.

— Проводник — это Харон. А Сусанин — заблудшая душа. И бородач, естественно, — очки сами забрались на лоб. — Не задерживайте Ниночку Ивановну — тут ещё берцовые не разобраны. Постойте, а что это у вас с nasus? И как ваша tuba Eustachii?

— Разная трактовка футбольных правил, — шмыгнул nasusом капитан «Кайрата».

— Ниночка Ивановна, зайдите по дороге в шестую к Вадиму Витальевичу, пусть осмотрит трактовальщика.

Интермеццо семнадцатое

Заяц и медведь сидят в тюрьме. Открывается дверь камеры, и в нее вталкивают верблюда.

— А ты говоришь, Миша, здесь не бьют. Посмотри, что с лошадью сделали!

А потом он кэ-эк вдул! А потом ещё вдул, а потом вдул из последних сил.

— Хватит, хватит! — затрепыхалась Сиомара, но неугомонный Трофимка вдул ещё раз. — Лопнет же сейчас! — отобрала кубинка у него голубой воздушный шарик. — Теперь надувай красный.

На минутку зашли четыре дивы из «Крыльев» проведать «жениха». Не пришлось ехать выручать бедняжку — самого привезли. Сейчас же идут на парад, будут возглавлять шествие «Бессмертного полка». У Сиомары никто в ту войну не погиб, потому просто несёт большую палку с шариками. Вышла из дому, а озорники-мальчишки лопнули два. Получилась палка куцая — вот, попросила Трофимку новые надуть. Так как с ней были Сенчина и Толкунова, то общались испаноговорящие на русском.

— Вдувайт менье шарик. Нога больит? Но губы не больят!

Трофимка, даже если бы ему не ногу сломали, а губу оторвали напрочь, то и тогда бы вдул. Ногу, кстати, не сломали, и даже мышцу икроножную не порвали. Первый удар пришёлся в латеральную клиновидную кость, похромал и вроде разбегался. А потом двумя ногами этот гад въехал по латеральной же лодыжке и по длинной малоберцовой мышце… Боль была страшенная, но отделался всё же легко, тремя ушибами — лечили тугой повязкой и мазями. Ещё новшество испытывали — сам первый секретарь из Москвы учёных выписал и заставил их электрофорез Теофило делать. Сам перуанец таких длинных слов не знал, это на коричневом ящичке, что у него в палате стоял, было написано: «Аппарат для электрофореза». И на русском, и на английском. Всякие экранчики со стрелками, кнопочки-лампочки, а ещё под его жужжание хорошо засыпать.

Неделя уже, как привезли из Москвы. Теофило даже рад, что ему чуть ногу не сломали, потому как Сиомара и её подруга Керту Дирир у него в палате теперь каждый день бывают. Правда, один раз их милиция увела.

Дело было так. Только ушел от него Папа, который «Стрепьянов», и тут входят два грозных мужика и говорят Теофило, что он теперь будет играть за команду московского «Динамо». Мужчины солидные, но один — в ненавистном для Кубильяса генеральском мундире.

— А я — «Кайрат», — говорит им Теофило и показывает новую футболку, что Стрепьянов-Папа и принёс. Красивая, полосатая — жёлтая с чёрным, чёрные же и рукава, и удобный воротничок. Им и пот можно вытереть, если будет в жару глаза заливать.

— Так тебя в армию призовут! Ты же теперь гражданин СССР, у нас все мужчины должны служить. А мы запишем тебя в школу милиции, и из «Динамо» не заберут. Собирайся давай, и поехали. Там у нас и врачи лучше.

— Я — «Кайрат», — не сдаётся Теофило.

— А ну, живо ноги в руки, и шагом марш! На Тишкова, небось надеешься? Так если и откопают, то ему точно не до тебя, сопля неумытая, будет, — зарычал на него генерал.

Генералов Трофимка не любил, но боялся. Хоть и не понял, как это можно — «ноги в руки», но стал собираться — куда деваться-то? Сумку вытащил из под кровати, стал красивую новую футболку складывать — а тут опять Сиомара с Керту входят. Апельсины им Маша Тишкова достала.

— Чего ты делаешь? Тебе же лежать надо! — спросила его возлюбленная по-испански.

— В Москву еду. Грозят в армию забрать, — развёл руками Трофимка.

Дальше всё быстро произошло. Сиомара подошла к генералу, сняла с него фуражку и выкинула за дверь. Чего-то крикнула Керту по-английски. Эфиопка и самая красивая девушка после его Сиомары фуражками не стала заморачиваться — она просто схватила негенерала за шиворот, развернула и… нет, не пнула, старенький всё же. Просто выдворила, толкнув под зад коленом. Тут генерал цапнул её подругу за руку. Зря! Керту как-то молниеносно нагнулась, подхватила его под коленки, вынесла в коридор и спустила с лестницы — благо ступенек всего пять, и удар пришёлся не головой старенького генерала об бетон, а… всё-таки головой, но об зад негенерала, уже отряхивающегося на лестничной площадке. И тут генералу не повезло. Нет, Керту уже успокоилась, а Сиомара — не драчунья. Драчун поднимался вверх по лестнице.

— Что случилось? — крикнул Папа Стрепьянов.

— Наших бьют, — прокричала сверху Керту.

Бить старичков Папа не стал — он спустил их с лестницы ещё на половину этажа. Там стоит дежурный милиционер, который должен был никого постороннего к Теофило не допускать. А тут целый милицейский генерал по ступенькам загремел! Отряхнул и побежал наряд вызывать.

— И ведь не позвоныты ныкому, Петью ещё не нашлы. Да не вой, — одёрнула Керту Сиомару. Вот теперь прекрасная амхарка стала совсем похожа на истукана, которого так боялся маленький Теофило — крылья тонкого носа трепетали, белоснежные зубы вылезли из-под по-кошачьи вздёрнутой губы, чернущие глаза метали молнии. — Будьем драться до конца. Уоаах, шшшермута… Эннатыхын йебеда!!! Эй, Борода, ты с намы?

— Эх, раззудись плечо, размахнись рука — это будет битва на века…

Интермеццо восемнадцатое

— Ваше Превосходительство! Наше Правительство весьма озабочено некоторыми эксцессами, которые, как мы можем справедливо полагать, вызывают не меньшую озабоченность Вашего Правительства…

— Во-первых, сам козёл, во-вторых, вообще пошёл нах, учить тут еще будет!!!

— А Вы и вправду Чрезвычайный и Полномочный Посол???

Вадим Степанович Тикунов заскочил в кабинет на минутку — нужно было идти в Кремль, к Шелепину, на доклад по подготовке к празднованию 9 Мая и по новшеству этому — демонстрации «Бессмертного полка». И тут — звонок правительственного телефона на столе! И предчувствия нехорошие.

— Вадим Степанович, а ты знаешь, где Республика Верхняя Вольта находится? — звонил Маленков. И звонил из Алма-Аты — там сейчас за Тишкова сидит. Вот ведь достали этого монстра сталинского из сундука с нафталином… Этак он сейчас на третьем месте сразу оказался, после Шелепина и Косыгина.

— В Африке.

— Уверен?

— Смотрел по карте. Ходили ведь слухи разные… — взмок сразу генерал-лейтенант. Так, блин, и не станешь генерал-полковником.

— Ты этого взяточника сюда зачем отправил? У тебя, сучонок, преступники кончились, что ты решил спортом заняться? Вадим Степанович, Вадим Степанович, а мы там думали, что ты с новыми силами в бой бросишься. И скажи спасибо, что Тишков под землёй ещё… В общем, так. Объявляешь в Алма-Ате месячник борьбы с преступностью. Если после этого за тридцать дней хоть одно преступление в Алма-Ате случится, то я костьми лягу, а поедешь ты в Верхнюю Вольту послом. Чего по карте-то географию изучать? Нужно вон, как Тур, мать его, Хердал, на плоту. Можно до Вольты доплыть?.. Ну всё, привет семье.

И гады же все эти сталины и их помощники… А Василий, алкаш чёртов — в особенности. Какие, к свиньям собачьим, футбольные команды? Чего полез? Кого послал?

А сейчас кого послать? Ну, вот разве Шумилина Бориса Тихоновича. Он до того, как замом у Щёлокова стал, МВД Белоруссии возглавлял. Должен знать, как в отдельно взятой республике порядок наводить.

Позвонил.

— В Алма-Ату всех, кого соберёшь, всех лучших муровских оперов и сыскарей. Всех безбашенных, таких, чтоб сначала стреляли, потом документы просили предъявить. Как там Жуков ту операцию в Одессе проводил? О, да он там, чёрт бы его побрал, в Алма-Ате… Ну, пообщаетесь. Три дня на сборы.

Была у генерал-лейтенанта Тикунова Вадима Степановича любимая поговорка: «С людьми надо разговаривать, а не рычать на них». Нет, не работает. Придётся новую придумывать.

— Степанов! Ты понимаешь, что тебе за нападение на сотрудника милиции светит восемь лет лишения свободы?

— Не каждый локальный индивидуум компетентен отрицать тенденции ортодоксальных эмоций.

— Чего, твою дивизию?

— Говорю, мы можем прийти к общему конфиденциально важному консенсусу, апеллирующему к эгалитарной прерогативе.

— Как? Ты Ваньку не валяй! Чего натворил, соображаешь?!

— Гетерохронность физиологических процессов ассимилируется синхронией аккомодальной стадии гетеросексуальных отношений.

— Бредишь? Тебя по голове стукнули?

— Ты, начальник, не бухти —

В положение войди.

Там девах красивых мочат:

Как я мимо мог пройти?

— Никого сотрудники милиции не мочили! Не ври мне! — майор навис над столом.

— В наш сугубо коммуникативный век, в силу развития концепции коммунизма, каждый индивидуум не может игнорировать тенденцию парадоксальных эмоций и чувственных имитаций.

— Я тебе, сволочь, сейчас устрою коммунизм эмоций! — взревел майор, но тут на заваленном карандашами и ручками из опрокинутого прибора столе зазвонил телефон. Чёрный. Эбонитовый. Тяжёлый. Древний.

— Да. У меня су… Да я… да он… они… Да, я только… Слушаюсь. Есть, товарищ полковник! Да он… Слушаюсь. Уже. Есть на машине. А они?.. Есть выговор. Есть пересдать ГТО.

— Что-то случилось, гражданин майор? — Степанов налил бледному оперу воды из графина.

— Напиши мне, чего ты тут втирал. Чувствую, самому скоро понадобится.

— Это меня сам доктор Кашпировский научил. Злой, но умный.

— Во-во. Товарищ Степанов, приказано написать рапорт о награждении вас медалью «За отличную службу по охране общественного порядка». Вот такой, — майор ткнул себя в грудь. Серебристая медаль на красно-синей ленточке перевернулась.

— Так это ж обычный рубль, — удивился бек.

— Какой рубль? А, — майор усмехнулся. И в самом деле, реверс медали был как у рубля — герб СССР. Перевернул. — Приказано домой тебя доставить, сейчас машину выделим.

— В больницу верните. Трофимку успокою.

— Как скажете, товарищ Степанов.

Футболист ушёл. Майор Синица проводил его тяжёлым взглядом и вздохнул:

— Чего ж им там, в Москве, спокойно не живётся?

Глава 20

Событие пятнадцатое

Поражение сборной России по футболу, это не катастрофа, — сказал Фурсенко. — Вот если бы за это поражение меня уволили — это была бы катастрофа.

— Вот тебе, Валерий Васильевич, десять рублей, — перед отъездом на матчи выездные вручил Лобановскому Пётр Миронович Тишков столбик монеток, — Качалину отдашь перед игрой. Хотя можешь и после. Девятого мая у вас ведь? Мало ли — закручусь, или ещё чего случится, и позабуду или не смогу отдать.

Лобановский тогда сунул монеты в карман, да и забыл про них. Вспомнил только в самолёте Москва — Ташкент. Поднялся, вытащил из полочки багажной в самолёте куртку и нащупал столбик, завёрнутый в бумагу. Рядом на сиденье ворохнулся Игорь Нетто. Захотел перед тем, как связать свою судьбу с непонятной командой из непонятного Казахстана, посмотреть игру с «Пахтакором» и с Качалиным пообщаться. По секрету шепнул, что опять хотят его за границы нашей необъятной Родины отправить — начались переговоры с Ираном вроде бы. Всё ведь засекречено, но известно, что хотят те нового тренера на свою сборную. С «Шинником» Игорь расстался в том году, сейчас в «Спартаке» пятым колесом — советы даёт, которые никто не слушает. Но и уезжать из Москвы не хочет — жена ведь. Одна из самых известных актрис Союза. Ольга Яковлева, вечная девочка. Как одна опять?

Сел Валерий на место и развернул стопочку монет. Твою ж дивизию! Толкнул дремлющего Нетто.

— Смотри!

— Ни фига себе! Где взял?! — Игорь прямо вырвал у него одну денежку.

— Хотел бы я знать.

Монеты были достоинством в один рубль — пять штук с одним аверсом, пять с другим. На первой был Гавриил Дмитриевич Качалин в своей вечной счастливой шляпе. На второй — он же, но в спортивном костюме с надписью СССР. Первая была посвящена победе футбольной команды во главе с Качалиным на Олимпиаде 1956 года в Мельбурне. Кроме Качалина в шляпе там были ещё Яшин, ловящий мяч, и кенгуру. Второй рубль был оформлен в честь победы сборной во Франции в Кубке Европы 1960 года — теперь этот турнир превратился в Чемпионат Европы. Там кроме Гавриила Дмитриевича угадывалась физиономия футболиста с греческим носом.

— Ты ведь?

— Я ведь. Дай один — нет, дай два! У меня две золотые медали висят на стене, но эти два рублёвика дороже. Где взял-то? Что, такие деньги появятся? — прямо возбудился бывший спартаковец.

— Тишков просил Качалину передать перед игрой, — насупился Лобановский.

— Откопают! Вся страна на помощь ринулась. Не бойся, откопают.

Что вся страна ринулась на поиски, они ощутили на себе. Сыграв в Москве этот матч на выживание, хотели лететь домой — там ведь за три дня можно как-то прийти в себя и хоть чуть поработать над командной игрой, которая совсем развалилась.

Кроме того, нужно было думать над составом, из дубля кого-то поднимать. В одночасье команда ополовинилась, и при этом выбыла лучшая половина. Нет Теофило — Трофимки. Нет Степанова, чёрт бы его побрал с этой дракой. Нет Севидова с раздутой щекой и температурой. Нет совсем захромавшего нападающего Тягусова. Вот теперь ещё и вратаря Бубенца. Сможет ли Лисицын заменить? У него раз на раз не приходится — то стоит, как самая надёжная скала, а то, как в том матче с ГДР, чуть не сам себе мячи заталкивает. Итого — минус пять. Пять лучших. А — там хоть и обескровленный «Пахтакор», но ведь с Качалиным.

И не смогли они в Алма-Ату попасть. Нет билетов на самолёт! Вернее, нет бортов — билеты-то купили заранее. Все самолёты СССР сейчас летят в Алма-Ату, но только гражданские набиты спасателями, а военные — техникой. Ликвидируют последствия селя и откапывают Первого секретаря ЦК и члена Политбюро Тишкова. На поезде можно бы, но трястись три дня до Алма-Аты в вагонах — это смерть для команды. Потом уже и в Узбекистане нечего делать будет такими варёными. Нетто и помог: договорился со «Спартаком», что они пока потренируются на их поле, и он же созвонился с Качалиным, достиг соглашения, что «Кайрат» прилетит на два дня раньше, и выделят им место для тренировки. Так и не попали домой. Словно предчувствовал что Пётр Миронович, заранее рубли выдавая. Только одного Степанова на какой-то борт спасательный запихнули — врачи настояли. Атаман отбивался как мог от такой чести, да башка стукнутая стала кружиться после всех треволнений, вот и велели провести несколько дней в покое. Везёт же некоторым.

Событие шестнадцатое

Один парень заболел. Сходил в больницу, ему сказали — возможно, у него рак. Он выпрыгнул из окна пятого этажа. Теперь у него, возможно, рак и две сломанные ноги.

Толстый, краснолицый мужчина сидел в больничной палате на крохотном для его фигуры журнальном креслице с гнутыми деревянными подлокотниками и надувал щёки. Поизображает из себя моржа — и выпускает воздух, сдувается. В палате был ещё один человек — врач, наверное. Сидел у окна в таком же кресле и делал вид, что чего-то читает, а на самом деле клевал носом. Может, и врач — весь в белом. Халат белый, рубашка белая, шапочка белая. А всё же не врач, должно быть — галстук ещё наличествовал. Как-то Семён Кузьмич врача с какой-то хреновиной на шее не очень себе представлял. Даже его любимая доктор Мошенцева в Кремлёвке, которая по лестнице бегать туда-сюда заставляла старика, и то ничего эдакого себе не позволяла. Да и в самом-то деле! Идёт операция, ковыряется эдак товарищ в кишках чего-то, и тут на тебе: пуховица на халате расстёгивается, халстух вываливается и свешивается — в те кишки прямо. Красивый такой халстух, кремовый в искорку, вон как у кемарящего дохтора. Отбрасывает тот в сердцах скальпель, вынимает окровавленный халстух и, сдирая повязку, в сердцах ховорит:

— Шо це робится, це ж подарох жены. Соли мне быстро.

— Где же в операционной соли взять, Андрей Андреич, ну, или Иван Иваныч?

— Шоб вас… Тохда спирта.

— Вот, Андрей Иваныч.

— Это чего?

— Спирт в кювете, галстук замыть.

— Да чего тут мыть! А, ладно, — и начинает хлебать прямо из кюветы, а капли по подбородку стекают и на рану, и в рану, — Ничего, один чёрт полость мыть — со спиртом чище будет, — махает пухленькой ладошкой эскулапище.

Вот и не связывается эта картинка с высоким званием «дохтор» и тем пухленьким соседом по палате.

Прервала скучные мысли мордатого человека квадратная медсестра китайской наружности.

— Семкузмч! Тм чнулс.

Семён Кузьмич за пару часов общения с этой странной медсестрой, или кто она, уже в переводчике не нуждался. Его обрадовали новостью, что пациент очнулся.

Зашёл в палату соседнюю. Бледный высокий мужик с коротко стриженными каштановыми волосами лежал в неглиже, до пояса прикрытый простынкой. До пояса сверху. Ноги же — в бинтах, и странной железной конструкцией опутаны. Вернее, опутана одна, но конструкция была огромная — её бы и на две хватило. Спицы же сверкающие прямо из ноги этой закованной торчали. Жесть! А, не — никель. Или хром?

— А, Кузьмич. Чего смурной?

— Мы хде встретиться доховорились?

— Где? Тут, знаешь, дела были срочные…

— На стадионе. На ихре «Пахтакор» — «Кайрат». А мы хде? — толстяк обвёл небольшую, в общем-то, палату тоскливо-зорким взглядом. С утра, как узнал, что откопали Петра, всех к чертям послал, прыгнул в подвернувшийся «кукурузник» сельхозавиации, и в Алма-Ату. Чуть душу не вытряс за полдня — спасибо, позавтракать не успел. Так и условились, когда созванивались ещё на Первомай — только прыгать и болтаться обещался Тишков. «Я не я, — говорит, — буду, а после парада в гости заявлюсь». Ну, это ему, молодому, этакие забавы нипочём, да и кое-чего почище Ан-2 у него имеется под рукой — а тут хоть проси рядом койку поставить и ложись на бюллетень.

— Можно радио добыть.

— Сестра! Доктор!

— Чё орёшь-то…

— Чты над? — возникла рядом с белым тумбообразная фигура.

— Можно радиоприёмник? — мордатый ткнул пальцем на подоконник.

— У врыч. Над?

— Над! Зря, что ли, из Ташкента летел?

— Буд! — тыгыдым, тыгыдым.

— Вот: сейчас всё буд. Ты прсад, в ног нет прывд.

Семён Кузьмич Цвигун, Первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана, вернулся в соседнее помещение, взял, кряхтя, лёгкое креслице и, двигаясь ножками вперёд, высадил стекло в двери палаты Тишкова. Чертыхнулся, водрузил несомое на пол у ширмы и втиснулся между подлокотниками.

— Стехло, оно к счастью бьётся, — выдохнул.

— Так то рюмки.

— Рюмки? Сейчас будут. Андрей Иваныч?

— Фёдор Степанович. Товарищу Тишкову нельзя, ему вкололи большую дозу сильных антибиотиков.

— Мне-то ведь не вкололи!

Принесли радио. Помучились с проволочной антенной, включили, настроили.

— Говорит Ташкент, у микрофона комментатор Николай Озеров. Я веду свой репортаж…

— Прославились твои! Самого Озерова прислали.

— Итак, команда «Кайрат» в жёлтых трусах с чёрными рукавами…

Событие семнадцатое

…В бункере у Гитлера уже третий час длилось совещание. За круглым столом восседали высшие офицеры рейха. Под портретом великого фюрера сидел сам великий фюрер, грустный и задумчивый. На него никто не обращал внимания. Обсуждалось два вопроса: поражение на Курской дуге и как бы напроситься к Штирлицу на день рождения.

Валерий Васильевич Лобановский уходил с матча после финального свистка с тем же чувством, что и садился на скамейку. Не выйдет из него тренера Высшей лиги. Не готов! Пока-то точно. Конечно, можно десяток оправданий придумать этому поражению — и состав, наполовину перекроенный и дополненный пацанами, и этот проклятый матч с «Шахтёром», и сель, из-за которого не удалось восстановиться и потренироваться нормально. И команду к сезону не он готовил. А уж состав — точно не он. Там вон, позвонили, в Алма-Ате ещё три алкоголика лечатся. Пополнение, трясця им… Вот смеху в газетах будет! Много можно придумать оправданий. Сейчас при встрече с прессой и придётся придумывать. А, может, сказать честно, что не готов он для такого уровня, что подаёт в отставку и поедет чего попроще из этой самой зад…

— Валера, ты охренел в корень, — получил толчок в плечо от второго Гуся Гусь-первый.

— Чего? — вышел из суицидных мыслей.

— Смотри куда прёшь, говорю. Ногу оттоптал своим пятидесятым с половиной размером, — Игорь Нетто прыгал на одной.

— Извини, задумался…

— Да я вижу, что задумался. Ты эту задумку выбрось из рыжей башки своей.

— Это у тебя… Хотя нет, ты у нас белокурая бестия. Слушай, я вот всё думаю — ну, судя по профилю, тебя-то правильно Гусём назвали, а вот меня-то за что? У меня твоего клюва нет.

Нетто заржал.

— Чего? — оглянулся Лобановский.

— Репортаж себе в «Советском Спорте» завтрашнем представил. Заголовок, вернее. «Два Гуся, один рыжий, другой белый, проиграли матч на качелях Качалину».

— Устами младенца…

— Да я тебя лет на десять старше, ты ещё в…

— Пошли, вон уже журналюги собрались. Озеров сейчас устроит нам качели.

Матч таким и был. Вообще, любой матч в советском футболе, если в ворота какой команды влетает три мяча, обязательно попадает на первую страницу газет — очень низкая результативность. То ли слишком хорошая защита, то ли хреноватое нападение. В этом матче всё было хреновое — и защита, и нападение, и счёт как в дворовом футболе. И ведь почти весь первый тайм, или хаф, «Кайрат» выдержал! Возились в центре поля, даже две хорошие контратаки организовали, и только к самому концу «Пахтакор» задавил — но ведь и мяча не забил. Обстреливали и обстреливали ворота скалы-Лисицына, а тот все мячи с лёгкостью берёт. Намазал себе перчатку клеем БФ и магнит ещё в неё положил, а на мяче шнуровка с железными хвостиками. Вот он точно в руки и летит, ну а там — на клей садится. Вратарь уровня сборной.

В раздевалке Валерий Васильевич указал, на то, что Абгольц пару раз залезал в офсайд, как новичок какой. Один раз так и совсем опасное положение могли создать, будь он чуть внимательней. Ещё похвалил Лисицына. Ничего не предвещало качелей второго тайма — нудная вязкая игра в центре поля с редкими попытками «Пахтакора» подобраться поближе к воротам гостей.

Игорь тоже пару слов прибавил, всё о своём:

— Долматов, вот перед самым свистком ты пас Квочкину отдал. Неужели точнее нельзя? Чуть бы сильней, и он набежал, а его фланг голый. Гол не гол, но очень бы опасная ситуация сложилась. Впредь «Пахтакор» бы так сломя голову в атаку не шёл. А что получилось? Сергею пришлось остановиться, дожидаться мяча, обрабатывать. Всё, ушла острота! Вдвоём окружили. Из замечательной ситуации — пшик с ударом по ногам.

Вышли… И начался другой футбол. Самое интересное, что буквально на пятой минуте всё то, о чём говорил Нетто, повторилось прямо до сантиметра. Долматов, получив мяч, посланный почти от своих ворот, хорошо его принял. Увидев впереди открывающегося Квочкина, дал ему на ход. Ну, чуть перестарался — не беда, Сергей догнал и в стиле Стрельцова погнал дальше, в одиночку пройдя половину поля. Прибежал на угол штрафной, а там мечется один молодой защитник Сергей Доценко. Квочкин показал, что пойдёт дальше к воротам, и защитник попытался сделать подкат. Был бы матёрый кайратовец, сейчас надевший повязку капитана, хоть чуть актёром — изобразил бы красивое падение в штрафной. Времена, однако, были не те — ещё этот приём не использовали так широко, потому Квочкин перебросил мяч через образовавшееся бревно, перепрыгнул сам и вышел с вратарём один на один. Тот достал, но уж под больно острым углом летел коричневый негодяй. Чиркнул по пальцам, сменил направление и ударился в штангу, только вот с внутренней стороны, и дальше — уже в сети рыбака пахтакоровского.

Нетто со всей дури хлопнул первого Гуся по спине.

— Могут!

Рано радовались… Похожая ситуация через пять минут нарисовалась у ворот Лисицына: тоже защита увлеклась атакой, и тоже под очень острым углом бил знатный хлопкороб Красницкий. Не взял Володя, даже с намазанными клеем перчатками.

Повозились в центре после этого, и тут решили все ташкентцы, что нужен передых. И встали. Абгольц не поддержал — отобрал у совсем уж молодого полузащитника Виктора Варюхина мяч и запулил метров с двадцати в ворота Петренко. Тоже молодой совсем вратарь, только из дубля забрали — видать, у основного Любарцева после «трёшки», которой его «Шахтёр» накормил, голова не на месте. Не достал парнишка, поздно дёрнулся.

— Могут! — Лобановский схлопотал дружеский подзатыльник, который сбросил его кепку на зелёную уже здесь, у скамейки, травку.

— Ты, Гусь, осторожнее! Мозги стрясёшь.

— Какие мозги, кто тебе сказал? Тебе трепанацию делали?

Рано радовались. Стопроцентная вина Лисицына — простая ситуация, мяч виден, летит издали, чуть не на излёте. И прыгнул на него голкипер, а он раньше на землю упал, перескочил через Владимира и медленно-медленно покатился к воротам. Не докатился бы, маловато инерции — да набежавший Геннадий Красницкий ему это ускорение передал, так, что чуть сетка не порвалась.

Недолго колыхалось равновесие. Сегодня Квочкин был неудержим — отобрав у целой кучи своих и не своих круглого, он заметил впереди Абгольца и выдал красивый пас, а сам каким-то седьмым чувством понял, что сейчас произойдёт, и на какой мог скорости рванулся к воротам. Мяч Петренко отбил, хоть удар был и сильный, но вот точно в ноги набегающего ветерана алма-атинцев. 3:2.

И тут Качалин взял таймаут, и как давай орать на своих… Нет. Нет в футболе этого, то всё американцы придумали. Любят они поорать, да чтоб с комфортом, чтоб никто не мешал, вот и останавливают игру специально для этого. Англичане — они нация древняя, степенная. Впрочем, повоспитывать своих Гавриил Дмитриевич способ всё же нашёл. Всякого, кто мимо него пробегал, подзывал и за пяток секунд вкладывал в голову умишка.

Обругал своих «безногими», не повышая голоса. «Я это говорю не для того, чтобы вы обиделись на меня, а для того, чтобы запомнили, что надо делать». И зашагал вдоль поля туда-сюда. Безногие собрались, ощетинились и устроили прессинг. Мяч минут десять с половины «Кайрата» вылететь не мог — уж и конец игры виден, минут десять осталось. Но… Гол получился неожиданным. Валентин Дышленко, чтобы избавиться от двоих насевших на него пахтакоровцев, отпасовал назад Лисицыну, а тот выбил торопливо. Мяч соскользнул с ноги — и куда-то в гущу врагов, которые ещё и из штрафной убежать не успели. Бам — и Красницкий третий раз бежит, задрав руки над головой. Ещё не придумали красивые театрализованные представления по такому поводу. Лобановский даже зубами скрипнул — это ведь как раз Генка его в тот раз заменил, когда карьера его в сборной закончилась.

Гуси сердито загоготали на своих, но не помогло. За минуту до финального свистка Варюхин дальним ударом угодил точно в девятку, и мяч был послан с такой силой, что даже зацепивший его пальцами голкипер «Кайрата» помешать сволочи кожаной не сумел.

Пока шли понуро к центру, пока разыгрывали — судья и свистнул. Ну, блин, минуты ведь не хватило! Или чуть везения? Или Степанова? Или Теофило? Или девяти дней, которые могли иметь, если бы не горняки… Одни сослагательные наклонения.

— Не дам я ему монеты, — хрипло крякнул первый Гусь.

— Да брось, Валер. Нельзя всё время выигрывать, тем более на чужом поле. Вот приедут они к нам…

— К нам?

— К нам. Хорошая команда, зубастая. До Ирана год, на этот-то чемпионат мира они один чёрт не попадут, да и мне в такой блудняк сейчас ввязываться не резон. Покатаюсь с тобой, Трофимку этого посмотрю — так ли страшен чёрт… С Аркадьевым полаюсь, с Жорданией — и сам чего на ус намотаю, да и весело же!

— Весело ему…

Глава 21

Событие девятнадцатое

— А ты бегаешь по утрам?

— Да! В основном, по дому, с криками: «Блин, опять проспал!».

Мне часто снится сон, что я бегаю по утрам. Я очень этому рад. Ведь бегать по утрам — это полезно.

— У нас теперь три домашних матча: с «Торпедо» (Кутаиси) — 14 мая, с «Динамо» (Тбилиси) — 18 мая, и аж 26 мая с «Пахтакором». Как бы ни ругали календарь, но с нами он обошёлся по-божески — а там и ещё солидный перерыв потом будет. Сможем и восстановиться, и над техникой поработать, и над физикой. Нужно кровь из носу эти домашки выигрывать, — Лобановский закрыл блокнотик и сел на лавку, что стояла около длинного стола в конференц-зале антиалкогольного санатория.

— Максималист ты, Валера, — Аркадьев перестал напевать себе под нос старую песенку про комсомольцев:

Комсомольцы — беспокойные сердца,

Комсомольцы все доводят до конца.

Друзья, вперёд,

Нас жизнь зовёт!

Наша Родина кругом цветёт!

— Ты ведь понимаешь, что чемпионат — это не спринт, а марафон? Ну, вырвем мы победу у одного из лидеров чемпионата, тбилисского «Динамо», и еле живыми потом поедем в конце мая к ним же — а команда вся переломанная, еле живая, не успевшая восстановиться и синяки залечить. Тут надо представить весь чемпионат и наше место в нём. На первом этапе нам нужно гарантированно войти в семь из десяти команд нашей группы. Лучше, чтобы не было кривотолков, даже в пятёрку влезть. Я тут прикинул по первым матчам шансы. Гарантированный аутсайдер нашей группы — это «Локомотив», ну, и примерно пять команд имеют шансы к нему присоединиться — «Пахтакор», Кутаиси, «Зенит», Минск и московское «Торпедо». Теперь ещё и «Шахтёр» будут все пинать кому не лень. Неизвестно, хватит ли у них духу выдержать эту волну в прессе и на чужих стадионах.

— А мы? По-твоэму, мы гдэ? — Жордания налил себе стакан из доставленной из Грузии бутылки «Боржоми» и выхлебал двумя большими глотками. Можно было не жалеть — договор заключил Тишков о снабжении «Кайрата» этой водой на весь сезон.

— Мы — прилично после «Спартака» и Тбилиси, уровень «Шахтёра» и московского «Торпедо». Так что, в принципе, мы на матч с грузинскими динамовцами можем выставить ослабленный состав и дать лидерам отдохнуть, тем более, что у нас почти сразу кубковый матч — а вот его нужно выиграть, и выиграть с разгромным счётом. Там игры ещё идут, соперник определится чуть ли не накануне. Я в федерацию звякну восемнадцатого мая, попрошу поделиться новостями — но что команда будет слабее нас, это сто процентов. А вот играть, тоже сто процентов, будем на их поле. Так по регламенту.

Впервые весь тренерский штаб «Кайрата» собрался — Лобановский, Аркадьев, Жордания, Нетто, Карцев и Милютин, ну и тренеры дубля — Межов и Еркович.

— Я с Борисом Андреевичем согласен, — налил себе минералки и Нетто. На Алма-Ату сразу, без всяких прелюдий, навалилась летняя жара.

— Вам, блин, корифеям, хорошо думы думать, а мне за то, что я основных с «Динамо» не выставлю, такой тёплый привет в газетах передадут, что потом год не отмоюсь, — буркнул Лобановский.

— Ну, чуть схитрить надо. Объявить, что болеют — тогда всё с точностью до наоборот может получиться. Будут жалеть и хвалить, мол, вот, ослабленным составом так решительно бились с одним из лидеров, — махнул рукой Аркадьев.

— Вот прямо без борьбы очки отдать? — теперь и старший тренер «Кайрата» схватился за бутылку.

— Чего отдать-то? Пусть молодёжь идёт как в последний бой. Прессинг, рубка за каждый мяч, длинные передачи вперёд на напа… Слушайте, а что с Трофимкой-то? — перебил сам себя Аркадьев.

— Сегодня Арисагина из больницы выписывают. К четырнадцатому, конечно, готов не будет, да и 18-го с этими грузинскими костоломами лучше не ставить. Кубок без него, думаю, с командой второй лиги отыграем, а вот с «Пахтакором» уже можно ставить. Как раз и алкоголики в нужную форму войдут. Поставим экспериментальный состав против живой легенды, — хохотнул Карцев, уже примеривший на себя обязанность общей няньки.

— Это у нас блин, куда ни плюнь, живые легенды, — расплылся в улыбке Валерий Васильевич.

— Но-но, я тебе поплюю сейчас. Ладно, давай, Сан Саныч, твоя очередь. Что показали забеги утренние? — Аркадьев повернулся к Милютину.

— Я бы сказал, что полная жо… но всё ещё хуже. Ускорения нет, дыхалки нет. Останавливаться вообще не могут. Я бы к себе в секцию ни одного не взял — ну разве хомячка этого, Володю Асылбаева. У него стартовая скорость приличная, но лёгких тоже нет.

— Ну, это по матчу с «Зенитом» видно было. В конце встали все, — согласился Лобановский. — Давайте мы ежедневный объем тренировок с четырёх часов до шести удлиним. Как раз два часа на чистую атлетику — бег, подтягивание и прочие штанги.

— Не загоним перед матчами? — усомнился Еркович.

— Загоним, если без головы. Мы ж с головой, — майор погладил мозжащую рану на руке. Разбередил сегодня, показывая, что руками махать при беге не надо, нужно локти к бокам прижимать. Где своя-то голова была? Не терпелось отплатить добром за резкие перемены в судьбе.

— Да, Сан Саныч, тут звонил Тишков сегодня. Дом тебе уже строят рядом с теремом, что для Гуся вон рубят, и подполковника КГБ тебе присвоили, — обрадовал бывшего зека Нетто, — готовься звёздочки обмывать.

— Смотри-ка, позавидовал. Не все ведь новости сказал. Всех сделали офицерами госбезопасности. Тебе, Игорь, старшего лейтенанта, нам с Андро подполковников, Карцеву младшего лейтенанта. Не думал, что до таких чинов доживу. Был, правда, майором, когда ЦСКА тренировал.

— А про английский — это не шутки? — поднял руку стесняющийся собравшихся корифеев тренер дубля Межов.

— С завтрашнего дня в любую погоду, как сказал Первый секретарь ЦК, у нас будет один часовой урок английского, с каким-то глубоким погружением.

— В бассейнэ, что ли, учыть будэм? — закхекал Жордания. — Стар я учыться. Мнэ бы грузинский нэ забыть.

— Все — значит все, — не поддержал шутливый тон Аркадьев. — Там ещё одну живую легенду нам сосватали.

— Старушку? В бассейн?! — загоготал Нетто. Гусь, чего с него взять.

— Не старушку. Нормальную. Легенда — не потому. Она для «Крыльев Родины» стихи на английском пишет. Говорят, на какую-то Нейштадтскую литературную премию номинировали, американскую. Как раз за песни эти. А она им ответила в письме открытом — мол, премии от врагов не принимает. Боевая женщина! При Хрущёве в диссидентках ходила, даже, вроде, сидела немного.

— И как эту боевую легенду зовут? — замотал головой Лобановский, считавший, что женщина на корабле — к несчастью, а уж в команде — так вообще к беде.

— Наталья Горбаневская.

— Не слышал… Аксакалы, а что у нас с врачом? — поинтересовался Милютин. — Раз уж разговор о женщинах зашёл…

— Так в команде есть врач, — не понял Валерий Васильевич.

— Уже нет, к несчастью. Погиб под селем. Был с семьёй на природе.

— Вот чёрт! А я думаю — где Мавлетыч, — ошарашенно пробормотал только приехавший, как и Лобановский, из турне Межов.

— Я знаю одну кандидатуру, — после минутного молчания проговорил старший тренер. — Где одна женщина, там и две, хоть и не люблю этого.

— Ты, жену люби. А работа — это работа, — Аркадьев чуть повысил голос.

— Не рычите. Я старший тренер, — повысил голос и Лобановский.

— Эй, Гусы-Лебэды, а ну отставыт. Футбол старший. Мы всэ младшие.

Интермеццо девятнадцатое

Приходит мужик вечером после партсобрания, мрачно ужинает, потом говорит жене:

— Раздевайся!

— Зачем?

— Раздевайся, сказал!

Раздевается.

— Залезай на стол!

Залезает.

— Танцуй!

— Ну Вася, миленький…

— Танцуй, сказал!

Танцует. Мужик, задумчиво глядя:

— Да-а, прав был парторг. Стриптиз — отвратительное зрелище…

За столом по улице Гоголевской кворума, как всегда, не было. Миллер был занят по горло — возглавлял работу сотрудников мебельной фабрики по ликвидации последствий селя в пионерском лагере «Чайка». Он был расположен на склоне ущелья, и сель, катившийся по дну, снёс только новую котельную с ночевавшими там же электриками и плотниками — работали допоздна и решили прямо там заночевать, чтобы к обеду уже сдать сверхважную стройку. Теперь вот ни этих семерых человек, ни котельной. Все корпуса целы остались — они на склоне повыше, а вот клуб, здание администрации и стадион слизнуло этим языком. Ну а детей-то ведь надо оздоравливать летом, тем более, что фабрика как бы не вдвое уже увеличилась с гитарным цехом, филиалом № 1 на улице Механической, и цехом по изготовлению дорогой резной мебели, или филиалом № 2, на улице Коммунальной. Денег от гитар столько дополнительно поступает, что счета от них в Промстройбанке ломятся — нужно осваивать. Решили лагерь откапывать и ещё выше по склону заложить пять новых корпусов и клуб с административным зданием, и — где наша не пропадала! — летний бассейн до кучи.

Так что выпал из обоймы доминошников и футбольных болельщиков замдиректора фабрики по общим вопросам Миллер Готлиб Рейнгольдович. Днюет и ночует в «Чайке».

Кальтенбруннер развернул газету и ткнул пальцем в турнирную таблицу:

После 7 туров:

«Динамо» (Тбилиси) — 11.

«Спартак» — 10.

«Кайрат» — 8.

«Торпедо» (Кутаиси) — 8.

«Торпедо» (Москва) — 7.

«Динамо» (Минск) — 6.

«Пахтакор» — 6.

«Зенит» — 6.

«Шахтёр» — 5.

«Локомотив» — 3.

— И чего ты, Опанас Олегович, панику сеешь? На трретьем месте идём, а сейчас трри матча дома играть. Или ты хочешь, чтобы «Кайррат» за один год чемпионом стал?

— Ни, Карл Иваныч, чемпионом — ни. Тильки ты не забывай, шо два матча с «Динамой» цей тбилисской и со спартачами — в них в Москви. Вот тоби и минус четыре очка. Так шо рано ты ленточки им на медали приготовил.

— Да, товарищи, без Трофимки — это не игра. Это всё на повезёт, да Аллах помоги, — вздохнул без дела, по десятому разу перемешивая доминошки, молодой технолог.

— Ну, вот Озеров же сказал, что перелома нет.

— Тю, чи твой Озеров в нас в больнице був?

— Ну, позвонил, наверное.

— А я знаю, шо надо робить, — Шанойло сгрёб домино в коробку и, сунув её в карман, предложил, перейдя на чистейший русский: — Нам надо создать клуб болельщиков команды «Кайрат».

— Как это? — повторил движение головой штабс-капитана Овечкина Кальтенбруннер.

— Пойдём завтра в профком и предложим Михеичу создать такой клуб. Выберем человека, который будет вести что-то типа стенгазеты. Не обязательно каждый раз новую рисовать — сделаем стенд. Умельцев-то хватает, даже из отходов гитарного цеха из яблони можно настыковать, и кармашки под оргстекло. Вот выборный будет заходить от профкома в «Кайрат», и пусть они ему новости с планами рассказывают. А он напечатает — и в кармашек, а в другой кармашек — вырезку из «Советского Спорта», чи з якой другой газеты. А ещё пусть время от времени собрания клуба устраивают, и туда — тренера с отчётом, пусть не самого Балерину, так Межова хоть. Если они теперь у нас на фабрике числятся, то пусть общаются со своими товарищами по работе. Я вот Степанова могу к себе старшим кладовщиком взять. А ты, Иваныч, слесарем Абгольца. У вас там одни немцы получатся — Кальтенбрунер, Абгольц, Кислер, этот конопатый… а, Штроо, ну и, само собой, Гиммлер. Как он трудится?

— Скажу вам, товаррищи, по зекррету, что он вррун.

— Как это? — хором.

— Он сказал, что выпил позавчерра на дне ррождении жены — ну прришёл с запахом, я и попенял. А он и говоррит, что день ррождения жены прраздновал. Ладно, допустил я его к работе — там ничего опасного нет, да и не пьяный, а с похмелья. Вот, а вечерром идём мы с Мешалкиной домой, и Зинара навстречу — жена его. Я и говоррю — «с прошедшим вас днём ррождения».

— Соврал? Парторг!

— Она посмотрела на меня, как на дуррачка и говорит — а у меня черрез две недели день ррождения.

— А ведь як на собраниях конопатого-то вашего ругал и поносил — ну Штроо, все фамилию не запомню. Тот тогда у жены ведь и правда в роддоме був. Я потом бачив их с коляской.

— А кто сейчас парторгом будет? — поинтересовался казахский комсомолец.

— Миллер говоррит, что какой-то военный бывший.

— Военный — это хорошо, порядок наведёт.

— Ну шо, идемо завтра в профком к Михеичу по клубу?

— Так чего не сходить? — Карл Иванович мотнул шеей. — Сходим.

Интермеццо двадцатое

Заходит старый еврей в советский магазин.

— Вина нету, сыра нету, масла нету…

К нему подходит КГБшник.

— Иди отсюда, а то ща как дам пистолетом по голове!

— Понял, понял — патронов тоже нету…

В недалёком прошлом.

Мамонт был большим и волосатым. Просто весь заросший космами рыжими, с головы до кончика хвоста. Он стоял напротив Уурха и смотрел на него маленькими красными глазами. Перебрали они вчера с проклятым самогонщиком огненной воды… Тьфу! Не-не, сказано же — в недалёком!

— Ты уверен, Пётр Миронович?

— Я что, оракул? Кстати, а его надо с маленькой писать или с большой?

— Ты дурака-то не включай. Сам понимаешь — там есть силы, которые эту нашу инициативу могут в штыки воспринять.

— Гречко?

— Гречко тоже.

— Ну, мы же за правду, за мир во всём мире. И у нас всякие видеодокументы будут.

— У нас — документы, а у него — амбиции. Слушай, а может весь «Кайрат» в армию призвать? Тогда всё вровень будет. Получится «СКА-Кайрат».

— Думал уже. Даже на всех тренеров погоны надел. Нет, не надо. Пусть будут мебельщиками, а потом попробуем сделать, как планировали — и всё устаканится.

— Устаканится. Ладно… Нет, стой! Что, правда могут замахнуться… как ты сказал, мундиаль? Ругательство какое-то. Похоже на…

— Ну, старый ведь — а туда же.

— Ладно. Сегодня прилечу, завтра соберу, и послезавтра встречай. Человека три с аппаратурой. Видеомагнитофон твой.

— Якши.

— Учрашувдан олдин тикланинг.

— Больница ведь, брось материться.

— Специально для тебя выучил. До встречи, выздоравливай.

— И тебе тикланинг.

Наши дни. А, нет — 14 мая 1969 года. Место действия — подтрибунное помещение стадиона. Раздевалка команды «Торпедо» (Кутаиси).

Тренер кутаисского «Торпедо» Блинков Всеволод Константинович заболел. Старая травма ноги, которую он получил, ещё будучи хоккеистом — потому остался дома, а у второго тренера Александра Котрикадзе умер дядя, и он в последнюю минуту уговорил Карло Павловича Хурцидзе слетать с командой в Алма-Ату. Хурцидзе тренировал пацанов и дубль, и от поездки не отказался, тем более, что в команде все сплошь его воспитанники. Перед матчем тренер давал последние указания, когда его перебил защитник Георгий Абзианидзе:

— Карло Павлович, я Севидова не удержу. Надо, чтобы Вартан ближе к воротам оттянулся.

Карло Хурцидзе оглядел игроков и почти приветливо улыбнулся:

— Так это у них негра этого нет. А тогда бы что, втроём за ним бегать?

— Я про негра не знаю, а Севидова мне не удержать. Видели как он дублю вчера три штуки закатил? И он опять на правом фланге играть будет.

— Твою… На что ты меня, фронтовика и кавалера трёх орденов, толкаешь? Ломай его в первом тайме. Бросайся в подкат и бей в кость — но чтобы настоящий подкат был.

— После «Шахтёра» за этими казахами все смотрят. Вон Озеров опять приехал — будет репортаж вести.

— Стонешь, как девчонка. Сказал — «ломай», значит, ломай!

— Ладно…

В дверь раздевалки постучали.

— Карло Павлович Хурцидзе? — на пороге стоял азиат в полковничьей форме — вот только просветы на погонах и тулья фуражки были тёмно-синими, и не крылышки там были, на погонах, а венок и щит со звездой.

— У нас сейчас игра…

— Конечно. На секундочку.

Его завели в соседнюю комнату — там сидел грузин в форме капитана КГБ. Он включил телевизор. Там стоял в раздевалке Карло Павлович Хурцидзе, дядя всем известной шахматистки Майи Чибурданидзе, и говорил:

— Стонешь, как девчонка. Сказал — «ломай», значит, ломай!

Глава 22

Событие двадцатое

Кто выпивает по утрам? тот поступает мудро! С утра стакан, в обед стакан, проснулся — снова утро!

— Это называется «тетрафобия». Не думал, не думал, что доведётся на практике встретиться… — привычно-ворчливо объяснял Лобановскому Кашпировский. Валерий приехал в Киикпайское ущелье проведать Лисицына. Устроил ему Володя холодный душ, будто без того мало навалилось. — Встречается в странах, где пишут иероглифами, поскольку «четыре» у них обозначается тем же знаком, что и слово «смерть». Тут, понятно, генез иной, но ведь расстройство-то налицо! Ох, задачка. Недоработали мы с ним в прошлый раз, не докопались до самых глубин. Чего-то там ещё прячется?

Четыре. Опять эти проклятые четыре, как в том злополучном матче с ГДР. После проигранной «Пахтакору» встречи весёлых в команде не было вообще, но омертвелая маска на лице вратаря кого угодно заставила бы обеспокоиться — если б вся команда не была настолько вымотана этим жутким выездом. Все хотели как можно скорее оказаться если не дома, то хотя бы в номере, и переспать обидное поражение. Поселили их в «Ташкенте» на Ленина, одной из лучших гостиниц столицы Узбекистана, а находилась она совсем рядом со стадионом, так что даже не пришлось ждать, пока дадут автобус. Вот тут-то Владимир, придавленный тяжёлыми мыслями, и отбился от неплотной группки одноклубников. Сам не знал, куда несли ноги. Давно остались за спиной роскошные здания центра города, шёл мимо низеньких домиков полудеревенского вида, и случилось так, что на его пути попалась какая-то шебутная махалля, где шумно праздновали победу любимой команды над вечным соперником. Лисицына не узнали и радушно предложили присоединиться к веселью. Он хотел было уйти, но не успел опомниться, как в одной руке обнаружил пиалу с мутным от анисового масла араком, а в другой — дымящийся веер учпанджи. Если точнее, то этот кулинарный шедевр следовало бы назвать «тортпанджа», ведь местный кабобчи, виртуоз мангала, насаживал длинные полоски баранины и курдючного сала не на привычные три шампура, а на четыре. Опять четвёрка! Владимир со стоном опрокинул в себя арак и злобно рванул зубами живое воплощение ненавистной цифры. Сорвался.

— Нет, вы представляете, как повезло? — размахивал в аэропорту руками Севидов. Он всю ночь пробегал по городу, не дождавшись Лисицына в номере, и только под утро вместе с двумя дюжими милиционерами доставил в гостиницу оглушительно храпевшее и источавшее огнеопасный выхлоп тело Володи. — Попал на старшину, который уже однажды с таким удивительным делом столкнулся. В той же самой махалле — только тогда целая троица джигитов из Тбилиси там нашлась. Те, правда, покрепче были — утром ещё песни на три голоса орали, еле их оттуда увели. Жордания наверняка про тот случай знает, вроде он тогда «Динамо» и тренировал — да вот он сейчас в Алма-Ате, а мы тут вот. У-у, балбес… — тряхнул он едва очухавшегося Лисицына за ворот. — Соскучился по Доброславу?

— Я эт… Юрк… не над…

— Надо, Вовка, надо. Помереть захотелось от водяры этой? Только шалишь, дорогой. Не позволим! Нам ещё у узбеков отыгрываться, потом «Спартачок» наш с тобой бывший наказывать, потом — Кубок брать, а потом… И вообще! Ты ж человек, Володька, че-ло-век! Оскотиниваться-то зачем добровольно? Не перед людьми даже стыдиться надо, а перед собой! — Севидов много успел передумать ещё в колонии, а лечение в заведении Довженко только укрепило его в мысли, что жить надо как-то иначе, чем он привык в юности. Похмелье, всегда приходящее с ним давящее чувство вины, острое желание закрутить этот штопор ещё на виток, чтоб хоть на время избавиться от отвратительных ощущений, и хрен с ним, что потом будет только хуже… Нет, это не лихость, не какой-то там «русский размах». Кто и придумал-то эту дурь про «веселие пити»? Это болезнь, и её необходимо лечить, пока, как и любая другая хворь, она не испоганила тебе и тем, кто рядом с тобой, всю жизнь.

— Ладно, Юрий, ладно. Посадку вон объявили — пойдём, погрузим его, пусть поспит ещё. Я позвонил, за ним приедут в аэропорт, — тронул распалившегося форварда за плечо Лобановский.

— Я с ним поеду. У нас же выходной сегодня? Вот, побуду с Володькой — ему, как проснётся, совсем плохо будет. Кашпировский Кашпировским, но он не человек даже — так, похож только. Истукан он каменный. Друг рядом нужен. Он ведь, Лисицын, одинокий страшно! С женой вечные ссоры, в «Спартак» приехал — ни с кем не сошёлся. Просто так в стакан заглядывать начинают, что ли? Я ж по себе помню — компашки-гулянки все эти… Проспишься — а рядом никого. Кончилась водка — кончились и друзья. Нет, Валерий Васильевич, к людям надо по-людски, если хочешь помочь и что-то в них поменять, — решительно мотнул головой Севидов.

— М-да. Правда твоя, Юрий. А я ведь вас пока толком и не знаю, мало с кем дело имел вне поля-то. Циферки в справочниках вижу, кто где играл, сколько забивал, на какой позиции. А вот людей за циферками увидеть бы… Ну, пойдём. Бери его под левую, я справа подопру.

Интермеццо двадцать первое

На исповеди:

— Батюшка, грешна я: чревоугодничала, пьянствовала, блудила…

— Знаю, дочь моя.

— Откуда?!

— Подписан на твой инстаграм.

Наталья Горбаневская шла по улице, катя перед собой коляску. Маленький Оська спал, иногда смешно подрыгивая ножкой. Рядом, чуть отстранясь от процессии, вприпрыжку двигался восьмилетний Ярослав, показывая своим независимым видом, что он тут вообще ни при чём, и знать этих людей, на которых оборачивается весь город, он не знает и знать не хочет.

Всё дело было в коляске. На улицах Алма-Аты были тысячи мам с колясками — молодой строящийся город, тут и там торчали вышки башенных кранов, и дома росли как на дрожжах. И дети! Они были везде — шли по улице, играли в свои игры, стояли в очередях в кинотеатры, проносились мимо на велосипедах. Маленьких тоже катили в колясках, но они были другими — громоздкими и низкими.

За неделю пребывания здесь Наталья почти привыкла к этому вниманию, что приковывало её транспортное средство. Оно досталось ей от Тишкова. Его Юрка вырос, а коляска осталась, и что с ней делать — не знали. Таскали за собой то в Москву, то вот теперь в Алма-Ату.

В Краснотурьинске Наталья Евгеньевна видела похожие, а вот тут, в столице Казахстана, не было. Почему папа Петя, с такой силой и напором внедрявший всё новое, не добрался до колясок? Наверное, даже у него не хватает на всё времени. Упустил. Коляску неделю назад, подарила Наталье Лия, когда та пожаловалась, что, будучи одной из самых богатых женщин в мире, не может купить себе приличные колёса для сына.

Двигалась Наталья не просто прогуливаясь — шла с целью. Как верующая женщина, он решила крестить маленького Иосифа. В Краснотурьинске с церквями было все плохо — где-то в соседнем городе, но поди ещё туда доберись! Потому по приезде в эту огромную после маленького, уютного уральского городка столицу, где имелось несколько храмов, она прошла в ближайший и, выгадав минутку, подошла к священнику.

— А что отец? На это дело, дочь моя, нужно разрешение обоих родителей, — прогундосил отец Егорий.

— Так вот, смотрите — в метрике прочерк стоит напротив отца. Нет отца.

— Чур меня, чур, — перекрестился сразу не понравившийся Наталье человек в рясе. — Да мы видим истинное чудо! Второе непорочное зачатие. Мессия в люльке у тебя, — и противно захихикал.

— Ну, нет и нет. Не сошлись характерами, — отстранилась Горбаневская.

— А может, плод греха и блуда?

— Отец Егорий, — собрала остатки мужества Наталья, — Я ведь не на исповедь пришла, а ребёнка крестить.

— Без согласия обоих родителей не могу. Только окрещу, как появится он и скандал учинит, — настоятель Казачьего храма, или Казанского собора подтолкнул Горбаневскую к выходу.

— Отец Егорий… — сложила руки Наталье в просительном жесте.

— Мне проблем не надо. Историю тебе, дочь, сейчас поведаю одну. Храм-то Казачьим называется, и строили казаки, но и горе принесли тоже казаки, да не простит их Господь. В 1919 году красные казаки особенно жестоко расправились с двумя местными священниками, братьями Парфением и Василием Красивскими. Одного облили бензином и заживо сожгли прямо на входе в церковь, другого привязали к лошади и растерзали о дорожные камни. Иди, дочь, не буду я с властями связываться.

Ушла тогда Наталья Евгеньевна. Вечером была репетиция «Крыльев» — Маша, едва вылезла из своего склепа, сразу за работу взялась. Турне ведь по Франции никто не отменял — выезжать пора, а группа в раздрае из-за этих волнений. Богатиков вообще запил. Вот сидит она на репетиции, всё в уме прокручивает разговор с отцом Егорием, и тут её Маша в плечо толкает:

— По-моему, плохо по-французски получилось…

— Извини, Машуля, задумалась.

— Не пойдёт так. Один запил, вторая задумалась. А работать кто будет? Что случилось-то — опять вам власти жить мешают? Свободу какаю урезали? — и мордашку скорчила, только что язык не высунула. Колючая девчонка.

— Нет… — и Горбаневская рассказа историю с попыткой крещения.

— Мать моя женщина. Полный пипец! Непорочное, значит? Ну, уморили, Наталья Евгеньевна. Хрень какая классная, будет чего в мемуарах написать. А вы стих можете на эту тему? Непорочное… Ой, — девочка отсмеялась и посерьёзнела, увидев, что Горбаневская, эта скала, сейчас в слёзы ударится.

— И что теперь делать с от…

— Да ничего не надо делать! Полно дураков в стране. Есть у меня тут знакомый, настоятель Свято-Никольского собора. Подкидываю им деньжат на ремонт — они сейчас как раз восстанавливают часовенку, где детей крестили раньше. Отдельное здание было — ну, теперь снова будет. Я звякну отцу келарю. Идите завтра смело. Вас пока тут не знают, а я шороху навела. Мне не откажут.

Так и получилось — крестили Иосифа, отдала она ребёнка нанятой Пётром Миронычем нянечке и пошла на свой первый урок в команду «Кайрат». Ужас! В небольшом зале сидят больше пяти десятков взмыленных потных мужиков в спортивных костюмах и смотрят на неё, как на явление Христа народу. Переговариваются шёпотом. Ну, если двое переговариваются, то это просто чуть отвлекает, а когда полсотни? Себя не услышишь. В первом ряду сидят пожилые люди и другие — хоть и не старые, но видно, что тоже начальники.

— Товарищи, — фальцетом от волнения выдала Горбаневская.

— Ща. — встал с первой лавки мужчина с небольшой бородкой.

— Нам же тута вместе жить,

Так давайте уж дружить!

Вас мадам пришла учить —

Видно есть ей что сказать.

Вы ж старайтесь перенять!

Народ послушал нескладушку бородача и неожиданно успокоился. Всё сто глаз уставились на Горбаневскую. Наталья Евгеньевна учителем никогда не была — писала стихи, переводила стихи, ну, немного занималась с солистами группы «Крылья Родины», но всегда индивидуально. Слишком уж разный уровень подготовки. А тут — сразу пятьдесят взрослых, воняющих потом мужиков! Хоть в обморок падай.

— Кто в каком объёме владеет английским? Есть люди с высшим образованием? — решила она и здесь начать с дифференциации..

Поднялось пару рук.

— Учащиеся в институте?

Ещё десяток.

Тут с первого ряда встал высокий жилистый старичок и говорит хоть на плохом, но английском:

— Наталья Евгеньевна, вы объясните, что такое метод глубокого погружения, а мы подумаем, как вам помочь. Затея товарища Тишкова правильная — язык знать надо. Ну, а если вам помощь нужна, то организуем.

Облегчённо вздохнув, Наталья начала:

— Метод глубокого погружения…

Интермеццо двадцать второе

Приказ:

За растрату средств, выделенных на строительство 27-тысячного стадиона, прораба отдать под суд, главного бригадира уволить, строительную бригаду расформировать, а построенное здание отдать под газетный киоск.

Карло Павлович Хурцидзе вышел на стадион из раздевалки последним. Из скорлупы мрачного бетона — на свет, на солнце. Из мрачных мыслей на све… на ещё более мрачные. И мрак-то солнце может развеять, разогнать по щелям — а тревоги? И ведь ни малейшего предчувствия беды, до того самого момента, как в дверь раздевалки не постучали. А мог задуматься, что «Шахтёр» — это не просто коса нашла на камень. Это предупреждение всем остальным, причём предупреждение наотмашь. Бамс по физии — и четыре человека на нарах. Тут чуть другой, конечно, случай — взятки никому не давал, однако раскрыл полковник комментарии к уголовному кодексу и прочитал определение суда по похожему делу. Организация, группой лиц по предварительному сговору…

Заиграл гимн Советского Союза — новый, со стихами, написанными нынешним Первым секретарём ЦК Казахстана. Не арестовали, никакой бумаги не дали, просто сказали, мол, завтра в восемь утра с вами, гражд… товар… уважаемый Карло Павлович, хочет поговорить Первый секретарь, кому и товарищ, Тишков. Стадион Хурцидзе видел не раз уже, и сегодня видел. Тренироваться не дали, а пройтись по травке и поле шагами померить — пожалуйста. В прошлом году не был, да и в позапрошлом вроде тоже. Года три тому последний раз. Поменялся, и разительно. Сразу в глаза бросились эти новые пластиковые сидения. По сравнению с обшарпанными и полугнилыми лавками, что даже на «Динамо» в Москве стоят, прямо глаз режет. Одна полоска из шести кресел, жёлтая, вторая — чёрная. Точно так же, как и новая форма «Кайрата», в которой они сегодня будут играть в первый раз — как у «Ювентуса» почти, только не белая полоса, а жёлтая, да и чёрная не сплошная, а с тоненькими полосками, залезшими на жёлтый фон — этакий эффект размытости. Красиво, чего скажешь… И чёрные трусы с гетрами. Трусы тоже не совсем обычные — прилично так длиннее, чем у всех сейчас, и на них жёлтые адидасовсие полоски и жёлтые же номера.

Ещё на стадионе шла стройка — сооружали стены. Пока только металлические конструкции видны, но замахнулись от души! Как бы не тридцать, а то и сорок метров. Работник стадиона хвастал, дескать, сделают как в Мехико, на «Ацтеке» — крыша над зрителями, и ветра совсем не будет. Повезло Алма-Ате, Тишкова в секретари дали. А вот ему завтра с этим Тишковым разговаривать, и — чего гадать! — ничем хорошим эта встреча для тренера не может закончиться. Ещё рядом со старым стандартным монтировалось новое огромное цветное табло, такое же, как сделали на «Уэмбли» в Лондоне. Сам не видел, но фото в «Огоньке» было, когда «Крылья» разделались с «битлами», и фильм неоднократно смотрел, один раз — так даже по цветному телевизору. Сейчас табло сверкало внутренним хромом или серебром отражателей и щетинилось тысячами проводков. Ёжик такой металлический квадратный.

После гимна по развешанным на шести фермам освещения динамикам прокатился скрип и скрежет, и вдруг ясно и чётко, без треска и других помех, разнеслась новая песня. Карло Павлович такой ещё не слышал. «Нужен гол, нужен гол, восклицает стадион! Так забейте же красиво, я люблю такой футбол…». Понятно — «Крылья».

А потом по стадиону разнеслось:

— Дорогие алма-атинцы и гости нашего города! Не выбрасывайте билеты. Номер, что указан на билете, будет включён в общую лотерею, которая будет разыграна сразу по окончанию матча. Солистки группы «Крылья Родины» вытащат из барабана пять номерков и определят счастливый номер. Его обладатель получит вот этот автомобиль «Москвич».

И тут на гаревую дорожку и в самом деле выехал «Москвич» — новенький, сверкающий хромом и лаком. Расцветка под цвета «Кайрата». Нет, не в полоску — сам жёлтый, а крыша и низ кузова — чёрные. Стадион бесновался несколько минут. Одни кричали «ура», а несколько человек ломанулись к урнам — уже, видно, успели выбросить билетики. Народ увидел и заулюлюкал, засмеялся над несчастными.

Потом грянула старая песня в исполнении Олега Анофриева о том, что мяч, как круглая планета, над стадионом пролетал, и команды пошли в центр поля.

Выходил на каждый матч

Старый мяч футбольный,

Футболисты этот мяч

Били очень больно.

За воротами порой,

Он искал спасенья,

Ненавидя всей душой

Центра нападенья.

Глава 23

Событие двадцать первое

— Доктор, Вы помните, когда у меня шалили нервы, Вы мне что посоветовали?

— Завести любовника!

— Так вот, объясните мужу, что я не бл#дь, а лечусь!

Валерий Лобановский всё нервничал, нервничал, а когда «Кайрат» потянулся на поле — вдруг успокоился. Сел на лавку рядом с Аркадьевым и отрешился от суеты и волнений последних дней. Состав по сравнению с тем, что выходил на поле стадиона «Пахтакор», чуть поменялся. Будет во втором тайме Севидов, вчера отлично показавший себя во встрече дублёров, но вот недосчитались Лисицына. Вместо него пришлось ставить молодого Шведкова — у Масика-то ещё матч дисквалификации. Впрочем, третий номер не такой уж и зелёный — за основу играть доводилось, ну и в дубле практику получал. Авось, не подведёт.

Пополнение алкогольное — ещё в санатории у Довженко, туда же и Лисицын со Степановым отбыли. Кашпировский обещает двоих из этих товарищей восемнадцатого выдать на-гора — можно ближе к концу игры на замену выпустить Мишу Посуэло и бывшего защитника «Зенита» и сборной СССР Василия Данилова. На весь-то матч у них дыхалки не хватит, а вот на последних минутах, да против уставших соперников — могут побороться. Посмотрим, те ли это легенды, или сдулись полностью.

А Вальку Трояновского можно семнадцатого за дубль проверить — тоже ведь чуть не год без практики. Трофимку пока продолжают готовить в антиалкогольном санатории. Не по профилю, конечно, но и ОФП там могут дать неплохую, если надо — особенно если Доброслава с прутиком попросить рядом постоять. Вава с Гаринчей уехали, теперь Арисагин там — единственная чернокожая звезда. Решил Лобановский поставить его на ответный матч с «Пахтакором», и вообще к тому времени сильнейший состав подготовить к дебюту.

Матч начался с того, что торпедовцы откатились к своим воротам и играли чисто на отбой. Что-то уж совсем на себя не похожи. До этого, судя по газетам, они неплохо сыграли у себя с тбилисским «Динамо», однако этих грузин не раз и не два обвиняли, что между собой они очки пилят, не выпуская сильнейшие составы, а просто наигрывают молодёжь и дают отдохнуть ветеранам. Получилась ничья — 0:0. В общем, их дело. Ни та, ни другая команда — не соперник. Одни гораздо выше в таблице, а вторые явно будут играть в переходном турнире, и неизвестно, удержатся ли в Высшей лиге.

Гол назревал. Нельзя девяносто минут выпихивать мяч в ауты и на угловые. С углового как раз и получилось. Сегизбаев всё приставал к нему, чтобы показал, как делается «сухой лист».

— Огромная практика нужна! Я по триста раз в день отрабатывал, ну и удача ещё, — показал. Только с десятого раза у самого получилось. Тимур попинал, так ни разу за всю тренировку и не получилось.

— Чего не хватает? — скис ученик.

— Опыта.

— Ну, это дело наживное… — три дня наживлял.

Разбежался, поддал. Нет, не нажил ещё — однако мяч пустил очень удачно. Тот пролетел над вратарём и, подкручиваясь, угодил почти точно в голову стоявшему у дальней штанги Сергею Квочкину, вновь исполнявшему обязанности капитана. Боднул его нападающий, но мяч кручёный — не полетел в ворота, пошёл в обратном направлении вдоль ворот. Врезался в штангу, отскочил и, задев плечо вратаря, влетел, наконец, в сетку. Повезло? А может, те девятьсот ударов, что Тимур за три дня наколотил после тренировок?

Записали автоголом. Жаль! Приз газеты «Труд» лучшему бомбардиру ещё никто не отменял.

Второй в ворота кутаисцев забил опять Квочкин — ну хоть этот точно на него будет записан. Начали издалека. Торпедовцы всё же решились на контратаку. Увлеклись, мяч потеряли — после неточного удара Джемала Херхадзе он отскочил к другому нападающему грузин Гарри Кикава, и тот пробил с ходу. Попал в перекладину — чуть ниже, и молодой Швед бы не взял, а так мячик отлетел прямо в ноги защитнику «Кайрата» Владимиру Асылбаеву, и тот, развернувшись на пятачке, мощным ударом послал его на половину кутаисцев. Первым подоспел молодой полузащитник Бауржан Баймухамедов, чуть пробежав с мячом, отпасовал Квочкину. Защитники такой скорости от алма-атинцев не ожидали: рванули за Сергеем, но поди догони ветер в поле. Горбыль показал, что будет бить, а сам побежал дальше. Вратарь на обманку клюнул, бросился туда, куда, как ему показалось, должен был прилететь круглый, а капитан спокойно завёл его в самые ворота. Ну, если на приз газеты «Труд» не получится, то уж премия «за самый красивый гол», что учредил Тишков, первого претендента получила. 2:0.

Интермеццо двадцать третье

Если вы злитесь на обидчиков, знайте — ваши нервы прекрасно успокоят мята и ромашка, которые прорастут на могилах ваших врагов.

В раздевалке кутаисцев стоял ор на смеси нескольких языков. Так примерно двух — ну да: мата грузинского и мата русского.

Юрий Севидов в первой половине не играл — тренерский штаб решил сходу в рубку его не отправлять, выпустить после перерыва. Прижало от выпитой на лавке запасных воды — жара набросилась на Алма-Ату. Пошёл в туалет — нужно пройти мимо отведённого торпедовцам помещения, а там крики и ругань. Ну, есть повод — летят 0:2 и ничего сделать не могут. В туалете на выходе встретился с одним из защитников. Третий номер! Разбирали же вчера. Точно — Абзианидзе Георгий. Здоровый, гад, даже на полголовы выше немаленького Юрия, и в плечах го-о-ораздо ширше. Толкнул умышленно плечом — как будто враги. Юра был в новенькой форме, и смотрелась она по сравнению с грязным, застиранным одеянием торпедовца вызывающе. Так ещё и сейчас на второй хаф выйдут все в новой и чистой! По десять комплектов на каждого получили. Есть потеплей, есть совсем для жары — почти как майка без плеч. Диковатый видок. И трусы удлинённые тончайшего капрона тоже смотрятся так, словно послевоенные времена вернулись, но крой другой — те-то были широченные, а в этих ни грамма лишней ткани. Всё по фигуре — недаром приезжали их со всех сторон обмерять. Сейчас на стадионе Абгольц финт учудил под вопли трибун: мячик в аут выбили, а он на ходу футболку снял и со скамьи запасных свежую схватил — у всех заранее приготовлены. Сразу и забегал резвее. Не все поменяли, но человека три то же проделали. Как на них косо потом грузины зыркали! Им-то весь матч в грязной и потной бегать. А мы — богачи!

Менял Севидов маленького, подвижного как ртуть Михаила Тягусова — у того опять разболелась нога, так что как раз вовремя. Вышли из почти прохлады под стадионом на жару. Вечер уже, а солнце на небе, и ни ветерка. Непривычно москвичу. Прогретая за день земля прямо пышет зноем. Сразу к нему и приклеился толкач туалетный — «тройка» торпедовская, Абзианидзе. Однако не грубит, старается прямо чуть ли не по-джентльменски играть. Да уж! Наделал случай с «Шахтёром» шуму. Да и им дорого, поди, обошёлся порыв Масика. Может, будь он в воротах, так если не с победой, то с одним бы очком уехали из Ташкента.

«Торпедо» за пятнадцать минут собралось и настроилось дать бой. Интересно, какой мат подействовал — русский или грузинский? Вообще, как только кутаисцы начали играть не на отбой, а слаженной командой, сразу почувствовалась разница в мастерстве. Они были техничнее! Точнее отдавали передачи, чётче открывались, создавали комбинации. Выручало пока то, что торпедовцы резко кинулись отыгрываться и все рванули вперёд — из-за этого между защитой и полузащитниками появились огромные прорехи. В одной такую атаке их «семёрка», Вартан Чхартишвили, мяч потерял, и его перехватил Валька Дышленко. Пробежал с мячом несколько метров, а потом использовал заготовку против «Шахтёра», то есть длиннющим пасом забросил круглого прямо под ноги Юрию.

Чувствуя за спиной горячее дыхание приклеившейся «тройки», Севидов решил от мяча сразу избавиться, перевести на правый фланг открывающемуся Квочкину — и тут заметил: будто прочитав его мысли, вратарь стал смещаться вправо и открыл половину ворот. Удар — и коричневый кругляш уютно устроился в сетке. Набежавший Абзианидзе не дал порадоваться моменту. Специально он это сделал, или просто не успел затормозить — но вот на полном скаку врезался громадный грузин в Севидова. Тот следом за мячиком тоже влетел в ворота и запутался в сетке, как бабочка в сачке. И, как назло, в больную щёку верёвка врезалась! От боли чуть сознание не потерял. Надо уже пойти, вырвать этот зуб к чёртовой матери — ни фига лечение не помогают. Сейчас деньги появятся — вставит золотой. Хотя есть на что потратиться — спортивную-то форму, конечно, выдают в любых количествах, только попроси, но в остальном разут, раздет после тюрьмы. Не пойдёшь ведь в трениках на концерт какой. Эх, железный придётся ставить. Ну, будет четвёртый.

Выпутался из сетки, ожидал чего-нибудь оскаленное от грузина-защитника услышать и увидеть, а тот вместо этого помогает ему подняться и извиняется. Чего такое в мире творится?

И всё же мастерство и наигранность сказались в конце второго тайма: сначала сольный проход совершил их нападающий Джемал Херхадзе, и молодой кайратовский вратарь направление удара не угадал — в разных направлениях полетели мяч и Швед. А за пару минут до свистка этот же Херхадзе с «семёркой»-Чхартишвили разыграли классную комбинацию, оставив всю защиту «Кайрата» не у дел. И ведь играть ещё. Всей командой бросились к воротам, защитники уже сами в рамку влезли, подставляя спины и бока под удары. Выстояли… Свисток, как волшебный сигнал у гипнотизёров: «А теперь вы уснёте». Все и попадали — так выдохлись. Может, и не зря Балерина их гонять начал — не хватает ещё у мужиков дыхалки на весь матч. Так это ещё «Торпедо» из Кутаиси было, по существу — аутсайдер группы. А через три дня играть с лидером, тбилисским «Динамо». Сегодня их «Пахтакор» у себя экзаменует — может, хоть там подвымотаются.

Про себя же Юрий точно понял: в основе, а не в дубле, ему весь матч пока точно не простоять. Сдохнет.

Интермеццо двадцать четвёртое

На предприятии, где сейчас тружусь, очередное закручивание гаек. Запретили домино, говорят — игра относится к азартным (можно играть на деньги). Вот нахрена они это сказали? Второй день хожу, придумываю правила игры в домино на деньги, вместо того, чтобы нормально работать.

Шанойло Опанас Олегович высыпал доминошки из коробочки, перевернул пару рубашками вверх и начал интенсивно размешивать. Злость вымещал на чёрных прямоугольничках.

— Ни, вот кажи, Карл Иванович, чого они не могут весь матч за здравие? Прямо сердце в последние три минуты биться перестало. Какой-то расстрел был, а не игра. Повезло в очередной раз. Так це с последней в группе командой, которую тбилисское «Динамо» обдирает, шо ни рик. А через три дня с цей «Динамой» играть как раз. Под орех воны нас разобьють.

Кальтенбруннер взял свои доминошки и посмотрел на играющего с ним в паре Готлиба Рейнгольдовича Миллера, Тот кивнул головой, показывая, что 1–1 у него, и первый ход за немецкой командой.

— Да, мой отец говоррил, что вся сила мюнхенской «Баваррии» — в атлетизме. Наши не рразвиты физически. Вы бы видели мюнхенских футболистов, когда они выходили на поле — сплошные бугрры мышц! В трридцать вторром, я пацаном ещё был, «Баваррия» перрвый рраз чемпионом Геррмании стала. И вот они уже тогда как заведённые бегали всю игрру, а у наших сегодня, черрез соррок лет, не мускулы, а кисель. Где им выстоять прротив высоких и техничных грузин. И ррост тут имеет значение! В «Кайррате» все низкие, прроигррывают головой и у своих воррот, и у чужих.

— А Трофимка Арисагин тоже ведь невысокий — а как забивал, когда играл, — защитил «Кайрат» Алим Байшалов.

— Согласен с технологом, — грохая первой доминошкой по столу, улыбнулся заместитель директора Мебельной фабрики. Он вырвался наконец из пионерского лагеря. Котельную откопали — на счастье, прочные стены спасли оборудование. Придётся всё отмыть от грязи и перебрать, но хоть не с нуля начинать. Строительство нового клуба запустили, здание административного корпуса воздвигается прямо на глазах. Добыл Первый секретарь товарищ Тишков оцилиндрованное бревно, теперь огромный сказочный терем строят вместо бетонной коробки, сложившейся, как карточный домик, под ударами стихии.

— Я и не споррю! Есть настоящие волшебники мяча. Но прредставьте себе, что тот же Аррисагин будет, скажем, метрр восемьдесят пять, и весом под сотню кило. Он выигррает любой веррховой мяч! Защитники будут от него отскакивать как от стенки, — Карл Иванович поднялся на все свои два без чего-то и боднул воздух, изображая, как огромный Трофимка будет играть головой.

Впечатляло. Все представили целую команду двухметровых гигантов и ползающих где-то по пояс им пахтакоровцев.

— Не. Вон Пеле — тоже не гигант. И Трофимка, и Гарринча — да все великие невысокого роста, — не согласился молодой технолог.

— А Стрельцов, а Франц Беккенбауэр? Вот они-то высокие, — не сдавался Карл Иванович. — Готлиб Рейнгольдович, вы что думаете?

Миллер, в противоположность своему земляку… Нет, земляки — это выросшие в одном месте. Миллер был из поволжских немцев. Когда разгоняли республику перед войной, его семье досталась Алма-Ата. Соотечественнику… Ну так и отечества разные. Единоверцу… Один — католик, другой — лютеранин, но оба — коммунисты. И нации, скорей всего, не так чтобы совсем одной. Кальтенбруннер из Австрии корни имеет, а Миллеры когда-то переселились из того самого Эльзаса, что таки достался Франции, несмотря на преобладание немецкого населения.

Так вот, Миллер, в отличие от тоже-немца, был маленький вёрткий толстячок с большущей лысиной и остатками чёрных как дёготь волос. Ну ни каким боком на белокурую бестию не походил. А, нет! Всё же есть в нём нордическая черта: любил сосиски.

— Да, для некоторых позиций в футболе — вратарь, центральный защитник, центральный нападающий — рост может иметь важное значение. Важное, но не решающее. Футбол — это такой вид спорта, где требуется гармоничное развитие и сочетание множества качеств. Сила, скорость, ловкость, координация, выносливость… Ко всему высокие требования. Одного роста для хорошей игры недостаточно. Это преимущество легко нивелировать серьёзными пробелами в чем-то другом. Мастерство, тактика, скорость…

— Во! Бачишь, Карл Иванович, шо грамотна людина гутарит? Хармоничный!!! — завскладом со всей дури припечатал тройки-дубль, закрывая одну из веток растущей кракозябры.

— Думаю, что через три дня высокие грузинские футболисты из Тбилиси ваши доводы, уважаемый Опанас Олегович, опровергнут.

— Та я й спорить не стану, це буде матч смерти.

— Карл Иванович, а я слышал, что вы были на том «Матче Смерти». Правда? — Алим Байшалов постукал по столу, показывая, что ходить ему нечем. Поторопился Олегович, тройки закрывая. Не подумал о партнёре.

Кальтенбруннер примостил свою доминошку, положил костяшки на стол, оглядел соратников и, понизив голос до шёпота, сказал:

— Наверрное, нельзя говорить, но и в книге, и в фильме — неправда.

— Как это? — аж привстал Алимка.

— Я ведь в партию вступил… Мне, наверрное, нельзя говорить, такое…

— Не, не, Карл Иванович, я сам почти коммунист! Правда — она важней. Если соврали режиссёры и писатели…

— Лев Кассиль, — мотнул головой по-овечкински Кальтенбруннер.

— Да хоть Пушкин. В чём неправда? Не было подвига? — чуть не плакал технолог. Ориентиры жизненные рушились.

— Подвига? Был подвиг! Только не так, как показано в фильме.

— Не тяни, говори уже, — стукнул доминошками Миллер.

— Матчей было около десяти — я не на всех был. Я ведь как раз работал на том аэродроме, там подземное хранилище делали для горючего. Видел пять встреч, в том числе и с этими якобы зенитчиками.

— Так а с кем ещё играли? — все уставились на «разоблачителя».

— В Киеве стояли венгерские части и румынские. Вот в основном с венграми и играли, да ещё я был на одной встрече с румынами — тогда русские выиграли, 8:1.

— Венгры, румыны… Они же за нас? — не поверил Алимка.

— Сейчас-то? Ну… условно, да и то не очень. А во время войны венгерские, а особенно румынские фашисты зверствовали почти на всей Украине. Особенно в Одессе. Грабили там всё и всех, пока немцы их хоть чуть не приструнили.

— Ну ничего себе союзнички, — присвистнул молодой казах.

— Так я продолжу. С немцами был матч, но я на него не попал — прорвало трубопровод, восстанавливали. Они проиграли, и тогда начальство решило на следующий день или через день устроить матч-реванш. Я слышал, что киевляне отказывались, но их заставили. За немцев уже не те зенитчики с нашего аэродрома играли — собрали лучших футболистов со всех частей в Киеве и окрестностях. И они дали бой, но продержались только первый тайм, а потом, как и «Кайрат», просто сильно устали. «Старт», так называлась команда, выиграл. По-моему — давно ведь было, — пять — два. Или пять — три?.. И никто их не арестовывал, после этого они ещё играли с «Рухом» — это из полицаев команда в Киеве, тоже русские. Потом, я слышал, был донос, мол, раз это динамовцы, то они все были сотрудники НКВД. Вот тогда несколько человек арестовали. Потом я не знаю. Нас эвакуировали, к городу стали подходить отряды Красной армии.

— Так ты, Карл Иванович, говорил, что подвиг был. В чём он тогда?

— Пусть будет десять матчей, и пусть даже ты всё время выигрываешь. При этом всегда голодный — они ведь кое-как питались, да ещё и работали. Тяжело работали — грузчиками трудились. И вот выходишь против врагов и побеждаешь, и каждую минуту ждёшь, что арестуют за это. И снова выходишь, и опять побеждаешь. И вдохновляешь киевлян — вот, мол, этих фашистов можно бить, они не всесильны, не боги, а простые смертные. Да просто доставляешь радость очень тяжело живущим в оккупированном городе людям. Голодные, запуганные, выходили десять раз на игру с врагом и побеждали. Вот подвиг.

— Карл Иванович, тебе надо выступить и вот так рассказать это кайратовцам, чтоб и они о людях, приходящих на стадион за них болеть, вспомнили! Чтоб думали о нас, когда играют, — вскочил Алимка.

— А что? Я позвоню завтра Аркадьеву. Давай, Карл Иванович, готовься.

Глава 24

Событие двадцать второе

— Вась, а чего ты с Петей больше не играешь в шахматы?

— Ну а ты бы сам стал играть с человеком, который когда проигрывает, ругается, бросает в тебя фигурами, бьёт тебя доской по голове?

— Конечно, нет!!!

— Ну так вот он и не стал играть…

— Да вы присаживайтесь вон в креслице это. Нам тут не на одну минутку разговор предстоит.

Нестарый ещё, но почти лысый мужчина с кучеряшками на затылке и рубленным каким-то лицом тяжело уселся в небольшое кресло, ещё помнящее увесистые выпуклости бывшего КГБшника Цвигуна. Как там в поговорке — КГБшники бывшими не бывают? Вот — присутствие этого грузинского товарища поговорку подтверждает.

Пётр Тишков, прикрытый простынками, лежал в больничной палате, а в кресло опустился тренер кутаисских мальчишек и директор центрального городского стадиона Карло Павлович Хурцидзе. Пётр не был великим знатоком футбола — да даже невеликим и то не был, потому сейчас держал в руках биографию этого персонажа, составленную работниками КГБ Грузии.

Старший тренер футбольной школы кутаисского «Торпедо». Брат — редактор местной газеты. Его сестра замужем за агрономом Чибурданидзе. Ага! Получается, раз Майя, будущая чемпионка мира по шахматам, из Кутаиси — то это её дядя.

И всё же не фамилия будущей звезды чуть придержала руку Петра и не позволила ему махнуть шашкой наотмашь. Другое было в справке. Оказывается, почти всё тбилисское «Динамо» состоит вот из его учеников. Кутаиси, и конкретно школа вот этого человека, является кузницей кадров для главной грузинской команды. Ну и, выходит, Рамаз Шенгелия сейчас именно у него и занимается, как и прочие будущие члены сборной и обладатели Кубка Кубков УЕФА.

— Как думаете, Карло Павлович… Слушайте, не обижайтесь только, а вас «Папой Карло» из «Буратино» пацаны не обзывают?

— Нэт. Грузины — вэжливые люди.

— Ну да, ну да… давайте «вэжливо» сломаем ногу Севидову, а то он нам насуёт.

— Э, бэс попутал! Я всегда дэтей учу играть прэдельно коректно. Тут ответственность навалилась — скажут, одын раз довэрили тэбе команду, а ты проыграл, да ещё каким-то аутсайдэрам. Нэ хотел! Само вырвалось.

— Ну, если бы это было ошибкой… А то ведь получается — это определяющая тенденция всего нашего футбола, — тяжело усмехнулся Тишков. Вон случай с Арисагой в Донецке как дорого «Кайрату» сейчас обходится.

Дядюшка чемпионки мира скривился, решил было Тишкову, как пацану, лекцию прочитать, но в последний момент одумался. Ещё раз скривился.

— Увлечэние обороной, появление разных «бетонов», «замков», «чыстильщиков», снизило трэбовательность к защитникам, к классу их игры. Согласэн с вамы. Грубияны подчас прикрываются ширмой «сылового» футбола. Да, всэм понятно, что футбол — игра для сыльных и мужествэнных, и что правила разрешают спортсмену показать, какой он атлэт. Так играют защитники итальянских, англыйских команд. Но иные наши защитники, к сожалению, часто путают силовую игру с грубой.

— Так нет ли тут вины тренера?

— Ай, опять! Конэчно, есть. Все стремятся к простым рэшениям. Трудно, ох как трудно стало нападающым противостоять рядам защитников — ведь оны не очень-то стесняются в выборе срэдств для борбы! Просмотрыте протоколы матчей чэмпионата. Вы убэдытесь, что оценки защитныкам выставляются, как правило, более высокие, чем нападающым. Этим тренеры, надо полагать, высказывают своё отношение к мастерству защитников — такая ыгра им, выдымо, нравытся…

— Что делать будем? — Пётр решение-то принял, но вот лучше инициатива снизу.

— Тут нычего подэлат нэльзя. Собрат всэх тренеров, и чтобы оны пообэщали играть в честный футбол? Нэт, не поможет — над ными всяких командыров прорва. Вот такых, как вы, как Гречко, как у нас Василий Мжаванадзе. Побэда любой ценой! Не добёшьса ты — помэняют на послушного.

С взяточником и организатором десятков подпольных фабрик для личного обогащения своего клана Василием Мжаванадзе ещё нужно будет побороться. Только вот следующим в списке руководителей Грузии, а сейчас начальником её МВД, является уж совершенный монстр, которого к власти точно допускать нельзя — Шеварднадзе. Эдуард Амвросиевич! Пусть пока меньшее зло Грузией рулит.

— Карло Павлович, а давайте-ка мы с вашей помощью с грубостью в нашем футболе поборемся.

— Что я одын смогу! Пысмо в «Совэтский Спорт» написать? Статью, в смыслэ.

— Напишите, лишним-то не будет. А мы лошадью пойдём.

— Какой лошадью? — откинулся на заскрипевшем ветеране битв со стёклами.

— Я вот сейчас порву материалы уголовного дела на вас заведённого, — и Пётр демонстративно разодрал бумагу. Понятно, не «дело» никакое — просто справка, но соратнику по лошадиному ходу этого знать совсем не обязательно.

— И что?

— А то, что вы в ответ на мою преступную халатность сделаете восемнадцать телефонных звонков и расскажете об этой замечательной истории, что с вами, дорогой товарищ Хурцидзе, произошла.

— Восемнадцать?

— Ну да. «Кайрат» я извещу, тренеров своего «Торпедо» тоже устно проинформируете — а вот остальным восемнадцати тренерам первой, ну, Высшей лиги вы позвоните. Номера вам сейчас мои помощники дадут. Так вот: позвоните и подробно расскажете о том, что с вами произошло. Потом — о нашем разговоре, только концовочку мы чуть поправим: я не порвал бумагу, а в папку положил и сказал, мол, ещё один случай умышленной грубости, именно умышленной — и «бумаге» будет дан ход. А своих коллег предупредите, будто бы я намекнул, что теперь и за ними ведётся наблюдение, и лучше одуматься им, «поуговаривать» защитников стать техничнее и не калечить больше хороших нападающих.

— Кто я! Почему, скажем, Бесков или Качалин будут слушать какого-то товарыща Хурцидзе?

— Слушать, может, и не будут. А вот услышат — точно. Не поможет ход лошадью — пойдёт ферзь. Эту фразу тоже вставьте. Да, и есть у меня предложение: создать комиссию фейр-плей, ну, честной игры. Она будет просматривать записи всех матчей и выставлять оценки игрокам и тренерам. С раздачей люлей потом, ну, и призов тоже.

— Хорошее начынаниэ.

— Куда как хорошее. Как разовьётся эта система у нас — мы ещё и в Европе её продвинем, и постараемся добиться того, чтоб командам, показавшим самую джентльменскую игру, по особой квоте предоставляли места в еврокубках. Всё, больше вас не задерживаю. Привет передавайте племяннице вашей, Майе.

Событие двадцать третье

Шеф проводит собеседование с молоденькой красивой блондинкой, которая пришла устраиваться на работу секретаршей:

— У вас в резюме написано, что вы печатаете со скоростью 1000 знаков в минуту. Это правда?

— Правда, — отвечает девушка. И добавляет, чуть краснея: — Такая галиматья получается…

Три оставшиеся дня до домашней игры с «Динамо» (Тбилиси) всякий из разрастающегося с каждым днём штаба «Кайрата» занимался свои делом.

Сан Саныч пытался, не загнав ребят, отработать резкий старт и не менее резкую остановку — инерцию ведь никто не отменил.

Игорь Нетто ставил полузащите пас. На всех пока решили не распыляться — если хоть эти начнут отправлять мяч туда, куда нужно, а не куда-то туда, то это уже половина игры всей команды.

Лобановский же пошёл знакомиться с новым аналитическим центром. Смотрелось это дико: сидят десять человек… нет, сидят десять пацанов и, обложившись газетами, журналами и словарями, пишут чего-то в тетрадки. Время от времени один из них встаёт и идёт в соседний зал — там за новенькими печатными машинками сидят три девушки и строчат из пулемёта. Не знакомый с печатным делом Валерий подошёл к одной из сотрудниц. Машинка оказалась фирмы «Ундервуд». У второй и третьей — «Ремингтоны».

— Там начали выпускать с кириллицей? — поинтересовался у курносой девчушки.

— Таня, — улыбнулась курносая. — Такое чудо все хотят иметь! Наши-то совсем дубовые — ну, «Москва» там или «Украина». В журнале читала: печать восьми тысяч знаков на «Украине» отнимает столько же энергии, как перемещение полутора тонн груза! Давайте поздороваемся, — веснушчатая Таня протянула ладошку с длинными, без всяких колец пальцами.

Лобановский протянул свою лапищу. Девушка была миниатюрной, но тут он ощутил, как его пятерня попала в железные тиски. Нда… Вот ведь, какой результат тренировки могут дать.

— Слышала, что ушлые, с опытом журналисты иногда покупают за рубежом или в комиссионных магазинах аппараты иностранного производства. Потом сдают их в специализированные мастерские, где латинский шрифт перепаивают на русский. Такая техника высоко ценится, стоит уйму денег — зато и работать намного проще и легче. Самой видеть не приходилось — а тут привели, посадили, и вот такое чудо! Так, говорят, потом ещё и электрические дадут.

Болтушка. Да поневоле ею станешь, когда сидишь и целый день долбишь по клавишам. Валера взял одну из напечатанных страниц, посмотрел на журнал. Перевод с португальского — статья была про Эйсебио. Можно сказать, что именно этот выходец из Мозамбика лишил сборную СССР три года назад настоящих бронзовых медалей. Проиграли Португальцам в матче за третье место — 1:2, и первый мяч как раз на счету этого африканца, перебравшегося в метрополию. Пусть и с пенальти. Тоже ведь смелость нужна — выйти бить в таком ответственном матче.

Валерий глянул в конец статьи:

«Эйсебио является одним из самых опасных нападающих современности и не зря прозван человеком-атакой. Он техничен, силён и очень быстр (пробегает 100 метров за 10,8 секунды), что позволяет ему пройти всю оборону соперника без помощи полузащитников. Благодаря точному и сильному удару Эйсебио много забивает прямыми ударами со штрафных, а также с пенальти. За восемь сезонов в „Бенфике“ Эйсебио не реализовал всего два одиннадцатиметровых».

Нда, такого бы в «Кайрат». «100 метров за 10,8 секунды»! А тут из двенадцати-то никто не выбегает. И пенальти все бить боятся. Вернее, даже не бить — промазать. Кроме Степанова, конечно — ну да тот вообще ни черта не боится. А вот остальные…

Лобановский положил лист на место в стопку. Ёшкин по голове, и это всего за два дня! Столько информации! Кто же её будет сортировать? Всё прочитать просто невозможно, да и не нужно — ерунды, скорее всего, полно. А ведь нужно и вправду сюда срочно сына Олега Александровича Ошенкова — Михаила. Валерий был с ним знаком, и тот говорил о футболе именно теми же словами, что и сам Лобановский: нужно попытаться представить его в цифрах, кто сколько набегал за матч, кто сколько владел мячом, сколько пасов, в каком направлении, какой дальности и точности, сколько подкатов. Всё нужно считать и обрабатывать на ЭВМ. Ну а для начала нужно наладить сортировку этих вот листков. Выделить из них интересные и важные.

Он ещё раз сунул курносой руку на прощанье, чтобы почувствовать железную хватку хрупкой девушки. Напомнить себе: «С помощью тренировок можно добиться вот такого результата».

А ещё нужно срочно позвонить и пригласить в команду хорошего спортивного врача. Женщину? Придётся — хоть и не любил работать с женщинами. Нет, не предрассудки, что женщина на корабле к несчастью — просто там, где женщины, всегда разные непонятные проблемы, как вот с учителем английского. Навыдумывала — «глубокое погружение»… Будем надеяться, что Тишков не ошибся. Ему-то с большим трудом удалось английский сдать в институте, раза с пятого. Так и не учил толком — всё на удачу надеялся, да на то, что особое отношение будет к футболисту, а тут нашла коса на камень. Не интересовалась преподавательница английского футболом, и никаких поблажек не делала. Может, и это добавило неприятия возможности появления женщины в его команде.

Ну, как там сказал Аркадьев: «Ты жену люби, а здесь — работа». Вздохнув, Валерий пошёл звонить в Киев. Граевской Нине Даниловне.

Интермеццо двадцать пятое

Собрал отец сыновей, взял в руки прутик, согнул — и сломался прутик. Потом взял пучок, стал гнуть его по-всякому — но не сломались прутики.

— Так вот, сынки, мораль такая: если нагнуть кого надо — то лучше сразу весь коллектив. Так никто не сломается, никто не уволится.

Борис Андреевич Аркадьев вернулся из санатория, от доктора Кашпировского. Прибыл в апартаменты, которые ему выделили в гостинице, что в пристройке к алма-атинскому стадиону.

Стадион — это не то слово! Спортивный комплекс, состоящий из нескольких объектов, был сооружён всего лет десять назад и занимал целый квартал. На территории в 22 гектара были построены большая и малая спортивные арены, а ещё имелись крытый атлетический манеж с залом для борьбы, запасное футбольное поле с легкоатлетическими дорожками. Большая арена состояла из футбольного поля, беговых дорожек и секторов для прыжков и метания снарядов. Трибуны были рассчитаны на тридцать тысяч мест, а под ними — залы для спортивных игр, борьбы, бокса, комнаты тренеров, судей и врачей, гостиница на двести мест, в которой он как раз и проживал. Малая же арена включала стадион-пятитысячник, поле для стрельбы из лука, теннисные корты и площадки для ручного мяча.

Просто богатство! О таком только может мечтать любая футбольная команда — а сейчас над стадионом ещё и крыша строится, а поле на малой арене переоборудуется под круглогодичное с подогревом газона. Ну, может в двадцатиградусные морозы подогрев и не справится, но, как ему сказали, такие тут случаются нечасто. Обычно в зимние месяцы температура около минус пяти, а с такой обогрев должен совладать. Сейчас вот ещё аналитический центр строят, при этом люди уже работают в библиотеке, неподалеку от школы.

В свои почти семьдесят Борис Андреевич чувствовал себя ещё вполне бодрячком, а после месяца пребывания в санатории и интенсивной реабилитации — так и совсем здоровым. Вот даже тихонечко, никуда не спеша, трусцой пробегал вокруг всего этого богатства утречком. Сегодня предстоял непростой разговор с важным чиновником от футбола.

Набрали они кучу алкашей из тюрем и просто из луж блевотины на полу — но эти алкаши ведь числились футболистами в низших лигах, а Лисицын — так и вообще в «Спартаке» московском. Шесть человек. И непонятно, как считать Арисагина. Ну, вроде как не из нашего футбола. Проблема в том, что регламент чемпионата не предусматривал перехода игроков уже в сезон. Понятно, что не звёзд переманивали, против чего и было правило придумано — но бумага-то есть. Вот и уговорили Аркадьева, как самого титулованного и старейшего представителя тренерского штаба «Кайрата», позвонить Гранаткину. Пока только Севидов и Лисицын заиграны, а вот послезавтра на игру с тбилисским «Динамо», собираются ещё двоих пришлых поставить — Мишу Посуэло и Василия Данилова, да за дубль попробовать Вальку Трояновского. Этого тоже вроде как из «Кривбасса» вытащили. Алкаш, понятно — но ведь и чемпион СССР! А Данилов — вообще игрок сборной бывший. Посуэло строил город Краснокаменск Читинской области, играл на первенство области за местный «Геолог» — с ним чуть легче, но ведь и за «Спартак» с «Зенитом» выступал.

Одним словом, разговор, как предполагал Аркадьев, будет непростым. Если они послезавтра ничего не покажут, то и крика не будет — а вот если Посуэло забьёт, а Данилов сорвёт голевую атаку?

У Валентина Александровича Гранаткина было много должностей и очень мало времени, но вот сегодня он в Москве, и о продолжительном телефонном разговоре предварительно договорились.

Должностей-то?

Ну, вот не весь список: Начальник Управления футбола Спорткомитета СССР, Первый вице-президент ФИФА, Председатель любительского комитета ФИФА, член Олимпийского комитета СССР.

— Алло, Валентин Александрович?

— А, Борис Андреевич! Лихо ты перебрался на интересное место. Вся страна гудит! И ничего ведь понять не может. Главным — пацан тридцатилетний, которого как тренера знать никто не знает — да и как игрока в своё время и из «Динамо» турнули, вроде как, и из «Черноморца», и из «Шахтёра». А легендарный тренер — на подхвате, да ещё и Жордания до кучи.

— Сам радуюсь! И при деле, и все шишки не на меня. Шучу! Валентин Александрович, вы ведь в курсе про наше не совсем обычное пополнение?

— Твою ж мать… Борис Андреевич, ну ладно, пацан этот, как там его, Балерина — но ты-то зачем всех этих спившихся стариков позволил набрать?! Вы там с ума посходили? Над вами весь СССР ржёт до коликов в селезёнке.

— Ну, то есть Федерация футбола не против, если они у нас поиграют, алкоголики и старики? Я сам старик, вот и собрал вокруг себя этих. Так как Федерация посмотрит, если я завтра в дубле выставлю Трояновского, а послезавтра сыграют Посуэло с Даниловым? Ну и Севидов там будет.

— Ну, Севидов не из футбольного клуба пришёл, как и Вадим Степанов — я ведь, когда от тебя про переговоры позвонили, навёл справки. Эти из тюрьмы, их не считаем. Посуэло тоже в дворовый футбол играл — отбросим. Остаются Лисицын, Данилов и Трояновский. Ладно, Лисицын у вас с зимы ещё обретается — хоть документы и не подали вовремя, как полагается. Всё равно — два перехода в сезон. Лишку, если по букве-то закона… Но персонажи все мифические и смешные. Пообщался я вчера с товарищами — разрешим мы вам этот эксперимент. Всем хочется посмотреть, как алкаши играть станут, — погугукали на той стороне.

Аркадьев представил себе брыластую, как у бульдога, трясущуюся физиономию Гранаткина, издающую этот смех.

— Чего уж… Вон, Стрельцов пример.

— Стрельцов! Сравнил. Лисицын и Стрельцов! Про матч с «Пахтакором» все уже в курсе. Послезавтра ещё раз посмеёмся.

— Ну, то есть, Федерация не против?

— Да не против, не против! Пусть алкаши играют. А то скучно стало на матчах — вон только ваш финт с «Шахтёром» и оживил футбольную общественность. Тут ещё слухи какие-то странные из Грузии пошли… Вы там не заиграйтесь мне в казаков-разбойников, — наверное, в Москве брыластая физиономия насупилась.

— Да боже упаси, Валентин Александрович! Мы за мир во всём мире.

— Ну-ну. Хорошо жить с такой лапищей волосатой. Я тут посмотрел вчера расписание матчей… Вы шестого июля играете в Москве со «Спартаком»? Вот приду взглянуть на алкоголиков.

Трубка загудела, а потом разразилась короткими противными бибиками. Аркадьев тяжело вздохнул и выглянул в окно второго этажа. За ним пели птицы и цвели поздние сирени. Весна заканчивалась. Вроде и не было — всё зима не отпускала, а потом как метеор пронеслась. Сколько же здесь яблонь! Прямо завалено всё было опавшими белыми лепестками, будто опять зима.

Борис Андреевич высунул голову в форточку и процитировал любимые строчки из Блока:

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита…

Глава 25

Событие двадцать четвёртое

Едет девушка в поезде в купе одна, тут открывается дверь, входит грузин и начинает раздеваться. Разделся. Она ему:

— Ой, какая грудь волосатая, у меня аж мурашки по спине…

Грузин молча лег на полку и заснул. Утром девушка ему говорит:

— А я вчера думала, что Вы приставать будете…

— Слющай, дарагая! Пятнадцать раз ганарэя, адынцать раз сифилис… Мне толко эщо мурашек на спинэ нэ хватало!

Команду «Динамо» (Тбилиси) никто слабой не считал. Время от времени она добивалась очень серьёзных успехов — вот не так давно, в 1964 году, под руководством всё того же Гавриила Качалина тбилисцы стали чемпионами СССР. Для этого им при одинаковых набранных очках пришлось сразиться в очной встрече с московским «Торпедо», и разгромили на нейтральном поле в Ташкенте — 4:1. Но вот сейчас Качалина нет, и происходит омоложение команды. Из тех золотых динамовцев на встречу с «Кайратом» вышли только вратарь Тамаз Степания, защитник Гурам Петриашвили и два легендарных нападающих — Слава Метревели и Михаил Месхи. Оба — старенькие, Метревели так вообще пошёл тридцать четвёртый. Да и Месхи на полгода всего младше.

Валерий Лобановский хоть в душе и понимал, что деды, Аркадьев и Жордания, правы, и перед кубковым матчем нужно основных «пожалеть», выставить на эту ничего не решающую игру молодёжь и попробовать, а что же получилось у Кашпировского с реабилитацией алкоголиков… но только в душе. Голова на такие компромиссы идти отказывалась. Если не биться в каждом матче до конца — то как вырастить команду победителей?

Потому в первом тайме на поле кроме молодёжи были и три игрока основы. Временный капитан Сергей Квочкин вышел, и Сегизбаев с Долматовым. Ну и — как уж теперь считать? С самого начала вышел и новичок-ветеран Юрий Севидов. Просто без такого рослого и мощного игрока у чужих ворот вообще бы нечего было ловить — всё же грузины и выше, и плотнее.

«Динамо», не зная состава «Кайрата» выполнило тренерское указание и откатилось в оборону. Никто ведь и не сомневался — на чужих полях все играют от печки. Да и ничья с «Пахтакором» тремя днями ранее далась тбилисцам непросто — в Ташкенте стояла страшная жара, словно не май на дворе, а середина июля. Тут перелёт в Алма-Ату — и снова пекло, так что первые пять минут гости просто ползали по своей половине и вяло перебрасывали мяч один другому.

Выпуская молодёжь, Лобановский дал противоположное указание — именно загнать грузин на их половину и бороться до конца за каждый мяч. Стадион стал гудеть осуждающе — всё громче и громче, послышался свист, даже крики. В одном из секторов пропел горн — явно кто-то побывал в Краснотурьинске. Поползла оттуда потихоньку мода.

Лобановский вздохнул. Если слабым составом стремиться к ничьей с одним из лидеров чемпионата, то болельщики оказывали своей команде медвежью услугу. Сейчас грузины, понукаемые дудением и криками пойдут в атаку, а там — пацаны из дубля.

Ну вот, пошли.

— Чего ты, Валера, дёргаешься? Всё же максималист! Думай о Кубке — там важнее игра, — увидев состояние старшего тренера, приободрил его второй Гусь.

— Не думается, — и дождались.

Прорвавшись через край, в атаку пошёл один из динамовцев-старичков. Михаил Месхи один пробежал метров сорок, пока на него не вышел защитник «Кайрата». Ну, вот теперь тот сможет внукам в старости рассказывать, как против него применили знаменитый финт Месхи. Легенда пару раз переложила мячик с одной ноги на другую, потом якобы потеряла его, отправив далеко вправо. Сам Михаил при этом пошёл влево, обрадованный кайратовец ломанулся к мячу, а Месхи зацепил круглого носком правой ноги и протолкнул мимо защитника себе на ход. А тут и Слава Метревели открылся. Легонько пыром ткнул, и всё — 1:0. Мастерство, оно и при африканской погоде мастерство.

Забили легенды мирового футбола под возмущённый вопль стадиона, который и отправил их в эту контратаку, и откатились на свою половину. Словно и не было этой минутной вспышки активности. Опять отдали динамовцы и центр поля, и инициативу хозяевам. Молодёжь честно пыталась, и старики открывались — один раз Севидов почти и забил дальним ударом. Мяч прилетел в перекладину и ушёл выше ворот.

А Валерий всё на табло поглядывал. Двадцать пятая минута… Вот Сергей Квочкин выцарапал мяч у защитника Муртаза Хурцилавы, но вместо одного бело-синего перед ним нарисовались сразу двое, в том числе и «тройка», герой ещё пятилетней давности золотого сезона Гурам Петриашвили. Увяз. Гости выбросили мяч подальше на чужую территорию и, успокоившись, опять занялись индивидуальной опекой.

Тридцатая минута. Тимур Сегизбаев выкинул мяч из-за боковой прямо в ноги Севидову, тот дальним ударом почти поперёк поля отправил его Долме, а Олег в одно касание — Сергею Квочкину. Красиво, блин! Не зря боги футбольные послали Валерию Игоря Нетто в том туннеле. Поставил он Олегу Долматову пас. Ну, ладно, не поставил, а ставит — но ведь вот уже есть результаты кой-какие. Капитан почти открыт был — спокойно обработав круглого, влепил его в нижний правый угол. Стадион вздохнул и замер. Тамаз Степания, тоже с золотой медалью чемпионата-64, прыгнул и зацепил, хоть и на пределе, мяч. Тот чиркнул по перчаткам и вылетел на угловой.

Сороковая минута. Тимур Сегизбаев долго устанавливал мяч у углового флажка и как-то нехотя шёл разбегаться. Удар — и коричневый летит к воротам. Не получился «сухой лист» — мяч слишком далеко ушёл от ворот, и выпрыгнувший грузин поменял его направление. От головы защитника круглый отлетел под ноги шестого номера динамовцев Кахи Асатиани, и тот послал в атаку Гиви Нодия. Не добегая до угла штрафной, где его караулили двое молодых кайратовцев, Гиви отдал чуть назад, к центру поля, на набегающего брата. Удар — и Леван Нодия вколачивает в почти не прикрытые ворота второй в этой игре мяч.

Понимая, что спешить совершенно некуда, Шведков медленно доставал мяч из сетки, медленно отдавал его арбитру. Тот тоже устал — почти шагом добрался до центра, и только было кайратовцы отправили этот медленный мячик в сторону ворот динамовцев, как неожиданно быстро раздался свисток этого медленного судьи.

Два — ноль. И это только первая половина.

Интермеццо двадцать шестое

Комментатор:

— Хулио Лопес бьет по воротам… Хулио — это имя.

Игорь Александрович Нетто в перерыве не стал ничего говорить сникшим ребятам. Есть старший тренер — пусть. Это его хлеб, он должен найти для команды нужные слова. Вместо этого дошёл до дикторской, что располагалась на южной трибуне, и обратился к бывшему товарищу по сборной СССР и «Спартаку», а ныне начинающему комментатору всесоюзного радио Владимиру Маслаченко:

— Володя, привет! Ты можешь узнать, кого там нам судьба приготовила в Кубке?

— Ты, блин, сегодня третий уже! И Жордания приходил, и Аркадьев. Вот только звонил — закончилась переигровка йошкар-олинского «Спартака» с саратовским «Соколом». 2:3 в добавленное время, победил «Сокол» — так что летите на Волгу. Обрадуй там своих, а то ходют и ходют.

— Почему «обрадуй»? Я про них и не слышал ничего. Слабая команда?

— Не больше твоего знаю. Зато название какое — «Сокол»! Как-то слышал или читал в газете, сейчас точно не вспомню, но смысл был такой, что «Сокол» — кубковый боец.

— Даже так… Ладно, спасибо, Володя. Саратов? Это ведь явно с пересадкой лететь.

— Скорее всего. Вы тут забрались в Тьмутаракань. Думаю, через Горький добираться вам придётся.

Вернулся от комментаторов, и как раз команды стали выходить. По стадиону объявили, что в «Кайрате» замены: вместо третьего номера Владимира Кислякова играет номер семнадцатый Василий Данилов, и вместо шестого Фарида Хисамутдинова — пятнадцатый Михаил Посуэло.

Вот так так! Отчудил без присмотра Валерка, выпустил пятого нападающего вместо полузащитника. Что это за «дубль-ве» новая? Хотя, какая разница… Решили пацанами играть, поберечь опытных на кубковую игру, и решили — ничего уже не исправишь. Замены только две. Вот поменяли — а хотели ведь Сегизбаева убрать после половины тайма. Идти надо, мирить Аркадьева с Гусём. Точно ведь подерутся.

Нет! Сидят чего-то, беседуют. Присел на лавку, обрадовал, мол, достался им в соперники в 1/16 саратовский «Сокол».

— Даже не очень представляю, где эта Йошкар-Ола находится, — хмыкнул Борис Андреевич. — Да и пёс с ней уже, наверное, и не узнаю теперь. Прорвёмся! «Сокол», так «Сокол».

Видно, нашёл Валерка слова для молодёжи… Хотя, какая уж молодёжь! Получается, что большая часть команды сейчас — и не молодые совсем. Ну, для неофитов кайратовского движения. С ходу придавили динамовцев к своим воротам и начали настоящий расстрел. Жаль, Степанов ещё в санатории — его бы пушечные удары в этот хор влить, и совсем кранты грузинам.

Событие двадцать пятое

Комментатор во время футбольного матча:

— Нашей команде не хватает техники! Даже маленький бульдозер в корне изменил бы положение на поле…

«Пряник» — именно такое прозвище было у впервые надевшего полосатую кайратовскую майку защитника Василия Данилова в сборной СССР и в «Зените», за который он отыграл восемь сезонов. При этом жил в маленькой комнатушке в неблагоустроенной общаге при стадионе, и его там даже несколько раз обворовали. Не деньги украли — память. Пришёл вечером с «друзьями» в клетушку свою — догнаться водочкой после пивного киоска, а утром с больной головой обнаружил: нет футболки, которой они обменялись с Гарринчей на чемпионате мира, нет той самой как бы-бронзовой медали. А кто были друзья — и не помнит. Даже в милицию заявлять не стал, чтобы не позориться.

Кашпировский в санатории напомнил Василию Савельевичу, что он — не старый спившийся инвалид с искусственным мениском, а тот самый Пряник, что был крайним защитником сборной СССР и притормаживал Пеле, Эйсебио, Гарринчу. Что он был лучшим крайком в Советском футболе — всегда по возможности подключался к атакам, бил, раздавал, взрывался. Но и о том напомнил, что второй раз обворовали в той же общаге. Точно при таких же обстоятельствах — пьянка и похмелье утром, а уже нет ни случайных друзей, ни кубков на единственной книжной полке. Даже фотографии и заграничный журнал, где Данилов на обложке стоял с Пеле — и те как корова языком. Пропил память.

Пряник завладел мячом, отскочившим от зелёной травки после удара одного из динамовцев — те решили удерживать счёт, защищаясь и выбивая подальше от ворот. Он без препятствий прошёл по своему правому флангу и подал. Была у Василия одна особенность — амбидекстрия. У него не было рабочей ноги, он использовал ту, которая удобнее в конкретном эпизоде. Сейчас напрашивалась правая, так как слева набегал защитник тбилисцев — но он перекрыл обзор и Сергея Квочкина, потому Данилов ещё чуть сблизился с набегающим защитником и послал мяч левой, прямо в ноги правому нападающему. Горбыль воспользовался подарком на все сто: красиво показал, что уходит влево, и тем самым финтом Месхи того самого Месхи, оказавшегося последней преградой к воротам, и обвёл. Кто тут лучший крайний форвард СССР шестидесятых? Да любой пацан в Алма-Ате знает назубок: Сергей Прокопыч Квочкин! Удар — и мячик выкатывается из ворот. Капитан подхватил его и понёсся к центру.

Немесио Посуэло уже почти три года играл не за приличную команду мастеров, а за «Геолог» из городка Краснокаменск Читинской области, на первенство этой самой области. Там-то, на дне рождения какой-то очередной пассии, его и нашли двое крепких мужичков. Погрузили сначала в поезд, потом в самолёт, а в конце в надёжные руки волхва Доброслава и доктора Кашпировского передали.

Пассий было у испанского мачо столько, что всех и не упомнишь. Среди его возлюбленных числились сестра Михаила Державина Татьяна и звезда кинематографа Виктория Фёдорова — та самая, что потом снимется в «Ходе белой королевы». Кроме подруг у русского испанца были среди артистов и друзья, в том числе — сам Кобзон. Последний даже спас ему жизнь во время пьяной драки у ресторана ВТО. Певец оказался там случайно, но вспомнил юность, в которой серьёзно занимался боксом, раскидал хулиганов и отвёз Посуэло со сломанным носом в Склифосовского. Ведь и запинали бы собутыльники насмерть — обычное явление среди «друзей».

Откуда Миша взялся в СССР? А оттуда же, что и многие дети-испанцы, чьи родители бежали от режима Франко. Отец Посуэло был членом компартии, в 39-м году воевал на гражданской, а мать с сестрой будущего Немесио бежали во Францию. Уже там семья воссоединилась и добралась до Одессы, после осели в Харькове.

Немесио родился уже в СССР. После его появления семья оказалась в Москве — отцу предоставили работу на автозаводе и выделили квартиру, понятно, на Автозаводской улице. Мать Посуэло умерла, когда мальчику не было ещё и восьми, а отец вечно мотался по командировкам. Так парнишка и оказался в детском доме. Часто вспоминал те годы, не сильно и жаловался на судьбу — в детдоме ему жилось неплохо, всегда сыт, одет-обут. Дом, правда, был необычный — там жили дети руководителей иностранных компартий. Только вот, бывало, иногда слышал в свой адрес нелестное «испанец-засранец». Ну, дети… Однако именно там его научили играть в футбол и назвали русским именем Миша — в честь хулигана-героя Квакина из повести «Тимур и его команда».

Затем отец забрал Мишу домой. Их квартира находилась рядом со стадионом «Торпедо» — так он и оказался в футбольной школе автозаводцев. В 17 лет его уже забрали в дубль вместе с Гусаровым и Шустиковым, сначала числился в подающих надежды, а потом, из-за постоянных гулянок и пьянок, в вечных нарушителях режима. Однажды забил самому Яшину. Из «Торпедо» перевёлся сначала в «Спартак», а потом — в «Зенит», где и пришёл конец всем его похождениям.

После того, как игрок «Спартака» Севидов сбил члена-корреспондента АН СССР Рябчикова, Посуэло в числе ещё 18 футболистов, «злостных нарушителей режима», был пожизненно дисквалифицирован — он в тот день как раз злоупотреблял вместе с Юрием. Откопали… И сам не шибко рад сперва был, но втянулся. Азарт даже появился: как это, после трёх лет прозябания в любителях взять да и снова заиграть в «вышке»!

Миша получил мяч от Долматова. Так как ворота были прикрыты, решил играть до верного — чуть отпустил круглого от себя и, когда сразу два динамовца бросились на него, открывая ворота, первым догнал его и с разворота хлёстко послал в девятку. Такие не берутся… Вратарь даже не успел среагировать — так и остался стоять в противоположном углу. 2:2.

Валерий Лобановский глянул на табло. Нет, не хотел удостовериться, что перещёлкнулась цифра, показывая небывалое — дубль со старичками-алкоголиками рубится наравне с одним из лидеров чемпионата. Хотел понять, чего же сейчас «подсказывать» команде. Добивать «гадину» в логове, или откатиться и играть на удержание.

Ещё пятнадцать минут играть. Не удержать в обороне счёт столько времени. Как там, в заезженной поговорке? Лучшая защита — это нападение. Да и веха сегодня, хоть и малюсенькая — заканчивается первый круг предварительного этапа. Вот бы громыхнуть красиво — по такому-то поводу…

Лобановский выбежал к бровке и прокричал Квочкину, чтобы продолжали атаковать. И ведь продолжили! Игроки «Динамо» были несколько обескуражены. То, что происходило на поле, совсем не вязалось с тем, что объявил им главный тренер Гиви Чохели — а объявил тот, что против них будет играть не сам «Кайрат», а дубль, лишь усиленный несколькими игроками основы. Вот тебе и раз, Гиви Дмитриевич.

Восьмидесятая минута. После очередного выстрела Сегизбаева мячом завладел вратарь и дальним ударом забросил мяч сразу на половину «Кайрата». Там первым к нему подоспел Кахи Асатиани, принял, обработал и послал в атаку Гиви Нодия. Опытный нападающий легко оставил за спиной последнего защитника и уже приготовился бить по воротам с мечущимся в них молодым вратарём, как на него налетел будто бы вовсе ниоткуда чёрно-жёлтый вихрь.

Пряник атаку грузин видел как в замедленном кино: вот шестой номер принимает мяч и медленно-медленно отправляет его набегающему, да нет, ползущему по полю старому знакомцу — Гиви Нодия. И тот ещё медленнее пробрасывает мяч мимо защитника «Кайрата» и устремляется к нему, еле перебирая ногами в смешных полосатых гетрах.

Всё это время Василий Данилов не стоял на своём правом краю, на противоположной стороне поля, а нёсся через штрафную к этим медлительным динамовцам.

Удар! Гиви отправил мяч в девятку. В ме-е-едленном прыжке Швед берёт! Но выронил, и быть бы беде, да тут и набежал Данилов.

Удар! Пряник вложил весь накопленный во время забега импульс в ногу, желая просто разрядить обстановку, но медленный коричневый мячик поленился снова лететь через всё поле — решил, что до полузащитника Кахи Асатиани гораздо ближе. Бабах! Это не очередной удар — это считающий ворон динамовец поймал круглого лицом. Звон на весь «Центральный», трибуны синхронно втянули воздух через зубы. На поле появился доктор, тоже медленно-медленно. Не торопился, потому что видел: шестёрка лежит без сознания и уже никуда от него не убежит.

Судья никаких нарушений за те три минуты, что сначала приводили в сознание грузинского футболиста, а потом уводили его с поля, не заметил — показал, что «Кайрат» вбрасывает из-за боковой.

Валерий Лобановский смотрит на табло. Осталась минута.

Пряник подходит и шепчет защитнику Александру Жуйкову:

— Сбрось мне в ноги.

Динамовцы предчувствовали этот манёвр, но чуть запоздали. Данилов успел практически по диагонали перебросить мяч на левого нападающего. Магзамов принял плохо, погнался за круглым — благо отскочил от него удачно, как раз в направлении ворот, и пробил, еле дотянувшись носком бутсы. Вратарь тбилисцев справился легко — кулаком перенаправил мяч своему защитнику, а тот, не мудрствуя особо в ставшем тесным автобусе штрафной, выбил за линию ворот.

Сорок шестая минута второго тайма.

Валерий Лобановский смотрел, как Тимур Сегизбаев идёт к мячу. Идёт и оглядывается. Сильно и не спешит — всё равно судья обязан дать исполнить. Устанавливает, отходит на приличное расстояние, начинает разбег, оставляя мяч чуть левее, и в последний момент бьёт правой, подкручивая коричневый шар.

Сегизбаев хоть и лишился перед сезоном капитанской повязки — ну, кто бы спорил, что она должна быть у «воскресшего» «Атамана» — но унывать не стал. У него теперь было новое увлечение и мечта. Уже несколько тысяч раз за последний месяц Тимур пытался забить этот красивый «сухой лист». Получалось очень редко, настолько, что надеяться на этот приём в реальной игре было бы глупо — но это пока к процессу не подключился Игорь Нетто. Он-то свежим взглядом и обнаружил, что Сегизбаев чуть недокручивает. Нужно оставлять мяч левее. Удар! И тот устремляется много выше ворот, но, пролетев над двумя десятками игроков, столпившимися в штрафной, плавно меняет направление и впритирочку со штангой заходит в девятку. Тамаз Степания стерёг Квочкина у той самой дальней штанги, и поэтому даже взглядом его проводить не мог. Понял, что ему забили, только услышав рёв стадиона. На последней секунде, джандаба.

Эпилог

Валентин Александрович Гранаткин выключил радио и чертыхнулся. Прошёл на кухню, поставил на электроплитку чайник. Только закончился матч «Кайрат» (Алма-Ата) — «Динамо» (Тбилиси). Выиграли на своём поле алма-атинцы — так-то бы и вполне нормально, если бы не последние слова Маслаченко: «Кайрат» играл, по существу, вторым составом. Вот только на замену вышли эти бывшие алкоголики, по сути старики! Провели его эти лисы Аркадьев и Жордания. Или как там это вообще понимать? В Алма-Ате вырастили молодильные яблоки? Ох и шуму завтра будет! Нет, ну его. Нужно позвонить в «Советский Спорт» и «Футбол — Хоккей», пусть сильно не акцентируют внимание на этом матче. Ну, победил середнячок на своём поле… Нормально. Обычный проходной матч.

Данилов, Василий Савельевич, прозвище — Пряник, рост — 172 см.

Посуэло, Немесио Немесьевич, прозвище — Миша, рост — 173 см.

«Кайрат» — «Динамо» (Минск) — 0:0.

«Кайрат» — «Спартак» — 1:1 (Долматов — Осянин).

«Кайрат» — «Торпедо» (Москва) — 5:1 (Арисага (3), Степанов, Магзамов — Михайлов).

«Зенит» — «Кайрат» — 1:3 (Гончаров — Арисага (2), Квочкин).

«Шахтёр» — «Кайрат» — 2:2 (Орлов, Купцов — Севидов, Абгольц).

«Локомотив» — «Кайрат» — 1:1 (Маркин — Долматов).

«Пахтакор» — «Кайрат» — 4:3 (Красницкий (3), Варюхин — Квочкин (2), Абгольц).

«Кайрат» — «Торпедо» (Кутаиси) — 2:2 (Грдзелишвили (А), Квочкин — Херхадзе, Чхартишвили).

«Кайрат» — «Динамо» (Тбилиси) — 3:2 (Квочкин, Посуэло, Сегизбаев — Метревели, Л. Нодия).

После 9 туров:

«Спартак» — 14.

«Динамо» (Тбилиси) — 12.

«Кайрат» — 11.

«Торпедо» (Кутаиси) — 9.

«Торпедо» (Москва) — 9.

«Динамо» (Минск) — 9.

«Пахтакор» — 9.

«Шахтёр» — 7.

«Зенит» — 6.

«Локомотив» — 4.

Анонс второй книги

Дверь врезалась в косяк, отбила штукатурку на стене и, оттолкнувшись почти с той же скоростью, стала закрываться — но опять наткнулась на ту самую ногу, изначально придавшую ей ускорение. Трах! И снова удар о стену, и новая порция осыпающейся штукатурки.

На пороге стоял огромный военный в маршальском мундире и грозно смотрел на прикрывшихся руками людей:

— Ну? Вы, что ли, футболёры, вашу…

Нет, по-другому было.

Дверь распахнулась от удара ноги. Петли не выдержали — с корнем вырвали шурупы из косяка. Массивная дубовая створка впечаталась в стоящий напротив стол и расколола на мелкие кусочки дорогущий, малахитовый с серебром, письменный прибор. На пороге образовался огромный военный. Из-за поднявшейся пыли звание различить было не возможно — но венки всякие золотые и колосья на тулье фуражки присутствовали.

— Ну, которые тут врем… вредители-футболисты, вашу…

И не так, конечно, было дело.

В дверь тренерского штаба «Кайрата» постучали и, не дождавшись ответа, открыли её. Сидевшие над картой СССР товарищи оглянулись на вошедшего. Невысокий совсем, полненький и почти лысый старичок подслеповато оглядел не очень юных географов — среди них были и ровесники вошедшего.

— Вы футболисты?

— Что вам, товарищ… — откликнулся самый молодой и самый высокий, да ещё и рыжий.

— Дожил, мать её итить… Маршала Жукова в лицо не узнают. Эх, молодёжь, молодёжь! На помощь вот вам Тишков послал. Есть команда доставить вас в Саратов.

В общем так: я не бог. «Боинг» ни там, ни в Горьком, не сядет — полоса короткая. В Казани — сядет, но оттуда вам ещё на поезде или кукурузнике долгонько добираться. В связи с чем есть вот какое предложение, — Жуков достал большие роговые очки и водрузил на щекастую физиономию. — Везём вас на «Сесснах». Новенькие, недельку назад в наши ДОСААФовские аэроклубы пригнали из Смоленска. Каждая двух пассажиров возьмёт, ну и поклажи немного — чего там у вас, трусы-башмаки? А если кто привык примус с собой возить, или там гантели — обойдётся как-нибудь на этот раз. Облётывать пташек уже начали наши самые заслуженные лётчики — ветераны войны. Вот они-то вас и вызвались на игру доставить — только смотрите уж, не огорчите стариков опять, как девятого мая. Лететь тут две с половиной тысячи километров, две посадки на дозаправку. Получится часов с десять в дороге — зато ни оформления, ни ожидания багажа, ни пересадок. Принял таблеточку димедрола, проснулся — и уже в Саратове, а если ещё вместе с таблеточкой пургена — то и вес лишний согнал. Бегай себе по поляне, попинывая шайбу эту вашу…

Добрый день уважаемые читатели

Закончили мы с Александром книгу. Хотелось бы услышать ваше мнение, немного комментариев было, и постарались на них откликнуться. Теперь хотелось бы услышать мнение о книге целиком и стоит ли вообще писать продолжение. Когда начинали про спорт думали, что, как и у остальных спортивных книг, будет сотни тысяч просмотров, но этого не произошло. Почему не понятно, если у кого есть мнение на этот счёт, то напишите, пожалуйста.

С уважением.

Андрей Шопперт.

Примечания

1

«Турья», «Вагран», «Исеть» — люксовые автомобили, созданные на базе обычных «Волги» и ЗиЛа. Созданы и запущены в производство усилиями Петра Тишкова. Подробнее — в книге «Колхозное строительство 2». Все примечания относятся к альтернативному миру, если не указано обратного.

2

В. Е. Семичастный сменил П. Е. Шелеста на посту Первого Секретаря ЦК КПУ осенью 1968 года. Подробнее — в книге «Колхозное строительство 6».

3

Л. И. Брежнев покинул пост Генерального Секретаря ЦК КПСС осенью 1968 года из-за перенесённого тяжёлого инфаркта. Новым генсеком стал А. Н. Шелепин. Подробнее — в книге «Колхозное строительство 6».

4

Л. Д. Кучма, позднее более известный как президент Украины, в описываемый период был инженером-ракетостроителем и руководил испытаниями изделий Южмаша на Байконуре (реальная история).

5

М. И. Якушин в этой истории не был уволен из сборной после Евро-1968. Г. Д. Качалин, вместо того чтобы сменить его в национальной команде, возглавил «Пахтакор».

6

Подробнее о появлении Теофило Кубильяса в Алма-Ате — в книге «Колхозное строительство 6».

7

Подробнее о создании в Алма-Ате клиники под руководством А. Р. Довженко — в книге «Колхозное строительство 6».

8

Подробнее о том, почему А.Б. Чен Ир Сону пришлось срочно уезжать из «Кайрата» — в книге «Колхозное строительство 6».

9

Во время восстания Спартака Марк Красс вновь ввёл в римских легионах славную полузабытую практику децимации.