Анна Матвеева

Картинные девушки: Музы и художники: от Рафаэля до Пикассо

Светлой памяти моего дорогого друга – художника Виталия Воловича

Художник Лида Сидоренко

В оформлении переплета использованы картины:

К. Брюллов. Портрет графини Юлии Павловны Самойловой, удаляющейся с бала с приемной дочерью Амацилией Пачини. 1842

(Русский музей, Санкт-Петербург);

Д.Г. Россети. II Ramoscello. 1865 (Художественный музей Фогга, Кембридж); Э. Мане. Олимпия. 1863 (Музей Д'Орсе, Париж)

© Матвеева А.А., 2020

© Русский музей, Санкт-Петербург, 2020

© Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина, 2020

© Институт русской литературы РАН (Пушкинский дом), 2020

© ОГБУК «Смоленский государственный музей-заповедник», 2020

© Сальвадор Дали, VEGAP, УПРАВИС, 2020

Кем они были в жизни —

величественные Венеры?

Надменные Афродиты —

кем в жизни

были они?..

Раскачиваясь,

размахиваясь,

колокола

звенели.

Над городскими воротами

бессонно горели огни.

Натурщицы приходили

в нетопленые каморки.

Натурщицы приходили —

застенчивы и чисты.

И превращалась одежда

в холодный

ничей комочек.

И в комнате

становилось теплее

от наготы…

Колокола звенели:

«Всё в этом мире

тленно!..»

Требовали:

«Не кощунствуй!..

Одумайся!..

Отрекись!..»

Но целую армию

красок

художник

гнал

в наступленье!

И по холсту,

как по бубну, грозно стучала

кисть.

Удар!

И рыхлый монашек

оглядывается в смятенье.

Удар!

И врывается паника

в святейшее торжество.

Стёкла дрожат в соборе…

Удар!

И это смертельно

для господина бога

и родственников его…

Колокола звенели.

Сухо

мороз

пощёлкивал.

На башне,

вздыбленной в небо,

стражник седой

дрожал…

И хохотал

художник!

И раздавал пощёчины

ханжам,

живущим напротив,

и всем грядущим ханжам!

Среди откровенного холода

краски

цвели на грунте.

Дул

торжественный ветер

в окна,

как в паруса.

На тёмном холсте,

как на дереве,

зрели

тёплые груди.

Мягко светились

бедра.

Посмеивались

глаза.

И раздвигалась комната.

И исчезали

подрамники.

Величественная Афродита

в небрежной позе

плыла!..

А натурщицам

было холодно.

Натурщицы

тихо вздрагивали.

Натурщицы были

живыми.

И очень хотели

тепла.

Они одевались медленно.

Шли к дверям.

И упорно

в тоненькие накидки

не попадали плечом.

И долго

молились

в церкви.

И очень боялись

бога…

А были

уже бессмертными.

И бог здесь был

ни при чём.

Роберт Рождественский

От автора

Быть натурщицей – тяжкий труд.

Оплачивается он скудно, к тому же требует умения неподвижно стоять (сидеть, лежать) на одном месте, застыв в неудобной, а нередко и дурацкой позе.

Заняться в процессе позирования нечем. А ведь это так тяжко – остаться наедине с собственными мыслями. Ни почитать, ни музыку послушать… Сидишь в мастерской голышом и ловишь взгляды мастера, который сверяет с тобой, живой и тёплой, свой набросок.

– Руку верни на место. Не поднимай голову, я сказал! Да что с тобой сегодня?

(Что-что. Нога чешется, как будто десять комаров укусили в одно место. А почесать нельзя. В руке кувшин, шея затекла. Всё, не могу больше!)

– Не чеши ты так ногу, умоляю! Ну вот, теперь меня будет отвлекать это красное пятно!

Позировать в одежде – немногим легче. Менять положение нельзя, выражение лица – тоже, вот и думаешь о том, сколько ещё минут так сидеть и почему художник выбрал такую странную позу: голова повёрнута набок, а рука отведена куда-то в сторону.

Ты не человек, не личность, не женщина.

Ты – часть картины, фрагмент замысла, кусочек вечности.

Потом все умрут, их забудут – а ты будешь смотреть из рамы на потомков, загадочно улыбаться и всё так же крепко сжимать в руке этот треклятый кувшин.

Начиная позировать своему мастеру, ты ещё не знаешь, Мастер ли он. Три франка в час, или «мсье, я сделаю это бесплатно, ведь мне так нравятся ваши картины»? Будет ли твой портрет висеть в музее, или его перекрасит тот, кто талантливее?

Натурщица – полноправная участница как провала, так и успеха любой картины. Боттичелли без Симонетты, Рембрандт без Саскии, Модильяни без Жанны – кем были бы в жизни они?

Натурщицы – вечные музы и соавторы, а ещё – главные свидетели того, как рождались шедевры.

Они о многом могли бы рассказать – и о себе, и о художниках, и об искусстве… Если бы их, конечно, спросили.

Несвятая Фрина

Фрина / Пракситель, Апеллес

Первой известной истории натурщицей была знаменитая афинская гетера Фрина, модель Праксителя и Апеллеса, воплощённая в мраморе Афродита. Конечно же, у нас нет точной биографии этой выдающейся женщины, а все противоречивые сведения о ней почерпнуты из трудов античных историков, которые рассказывали не столько о Фрине, сколько о Праксителе (как Плиний Старший) или Ксенократе (как Диоген Лаэртский).

Помнящая о добродетелях

Считается, что родилась будущая натурщица в городе Феспия, в семье врача Эпикла и нарекли её многообещающе: Мнесарета, что означало «Помнящая о добродетелях». В историю Мнесарета вошла под другим именем – Фрина (в переводе – «жаба»). Почему юной гречанке дали такое обидное прозвище? Скорее всего, потому, что цвет её кожи казался ценителям желтоватым, а может, и для того, чтобы не сглазить красоту, не вызвать зависти богов.

Лицо Фрины было столь прекрасным, а тело – таким совершенным, что сравниться с ним не могла даже самая безупречная статуя. Последнее, впрочем, проверить затруднительно, потому что до той поры греческие ваятели изображали женщин исключительно в одежде, а вот мужчин, напротив, обнажёнными. Переворот в традиции совершил Пракситель – и сделал он это, как считается, именно благодаря Фрине.

Великий скульптор античности и его модель повстречались в Афинах, куда Фрина перебралась из родной Феспии. Гадать, почему она это сделала, мы можем сколько угодно, но скорее всего, ларчик открывался просто. Во все времена красивые девушки приезжали искать счастья в столицы, вот и наша Мнесарета не стала исключением. Шансов состояться как личности у античных женщин имелось немного: можно было выйти замуж или стать гетерой. Древние греки относились к женщинам с подчёркнутым презрением, и вся античная культура была прежде всего мужской культурой, где воспевались красота, ум, доблесть мужчины. «Женщина есть существо низшее», – так говорил Аристотель. Тем не менее обходиться без женщин – гетер или жён – не могли даже древние греки.

Гетеры – это отнюдь не античные проститутки, как думают некоторые. Их задача – как у японских гейш – услаждать взгляд мужчины, вести с ним изысканные беседы, развлекать игрой на музыкальных инструментах. Прочее – как пойдёт. Гетерам в Афинах позволялось намного больше, чем замужним женщинам: они броско одевались, пользовались косметикой, на равных беседовали с мужчинами и позволяли себе экстравагантные поступки. Если кавалер по-настоящему нравился гетере, он имел шанс стать её покровителем – поэтому второй подходящий исторический синоним для гетеры это куртизанка.

Среди выдающихся гетер, помимо Фрины, часто называют имена Аспасии и Тайс Афинской. Аспасия была возлюбленной Перикла, женщиной умной настолько, что сам Сократ любил её послушать. Тайс, известная в российских дореволюционных переводах под именем Фаида, находилась в близких отношениях с Александром Македонским. В год смерти Фрины она сожгла Персёполь, отмстив таким образом за пожар в Акрополе во время греко-персидских войн. Этот эпизод вдохновил британского художника Джошуа Рейнольдса на создание весьма эмоционального полотна «Тайс поджигает Персеполь» (1781). Отметились в истории и другие гетеры, блиставшие познаниями в математике, риторике, философии, славившиеся артистическими способностями, сильным характером и, конечно же, очарованием.

Имя Мнесарета, как мы помним, означает «Помнящая о добродетелях». Для гетеры это было слишком нравоучительно и профессии не соответствовало, поэтому Мнесарета навсегда осталась в прошлом. Но перемена имени часто влечёт за собой перемену судьбы – Фрина знала это наверняка, а вскоре об этом узнали Афины. В красавицу гетеру влюблялись художники и скульпторы, цари и полководцы, философы и поэты. Она же всегда очень внимательно относилась к собственным чувствам: если мужчина ей не нравился, выставляла такой счёт за услуги, что многим было просто не по карману его оплатить. Если страсть не отступала, клиенту приходилось выкручиваться – например, царь Лидии, чтобы рассчитаться с Фриной, был вынужден поднять в своём государстве налоги. А вот с философом Ксенократом гетера готова была встречаться бесплатно, да только он не ответил ей взаимностью. Говорят, Фрина даже заключила пари, что сумеет соблазнить Ксенократа, но тот устоял. Разочарованная гетера сказала: «Я говорила, что разбужу чувства в человеке, а не в статуе!» И отказалась оплачивать проигрыш.

«Восстановлено Фриной»

Вскоре у Фрины появились роскошный дом, сад, рабы – всё, что соответствовало статусу богатой афинянки. Она пыталась заниматься благотворительностью – например, предложила фиванцам восстановить стены города, разрушенного Александром Македонским (пусть бы они только сделали там памятную табличку: «Разрушено Александром, восстановлено Фриной»), но жители Фив отказались от щедрого предложения гетеры.

В Афинах считалось, что Фрина стыдлива: красотой не похваляется, косметикой не пользуется, волосы прикрывает, мужчин принимает в темноте и только на празднике Посейдона радует окружающих своей красотой. Вот как описал это действо Афиней в «Пире мудрецов»: «В самом деле, тело Фрины было особенно прекрасно там, где оно было скрыто от взгляда. Потому и нелегко было увидеть её нагой: она носила хитон, облегающий всё тело, и не бывала в общих банях. Но на многолюдном празднестве Посидоний в Элевзине она на глазах у всей Эллады сняла одежду и, распустив волосы, вошла в море». Этот счастливый день вначале вообразил, а затем изобразил художник Генрих Ипполитович Семирадский (русский Альма-Тадема, автор утраченных росписей храма Христа Спасителя).

«Фрина на празднике Посейдона в Элевзине» (1889) стала самой известной картиной Семирадского. Когда он только обдумывал замысел картины в 1886 году, то мечтал создать чувственное, эротическое полотно, не выходя при этом за рамки приличий. «Давно я мечтал о сюжете из жизни греков, дающем возможность вложить как можно больше классической красоты в его представление. В этом сюжете я нашёл громадный материал! Солнце, море, архитектура, женская красота и немой восторг греков при виде красивейшей женщины своего времени – восторг народа-художника, ни в чём не похожий на современный цинизм обожателей кокоток», – в таком настроении Семирадский приступал к работе над картиной, писанной, кстати говоря, в Риме.

Художник специально ездил на пленэр в греческий Элефсин, где в древности проводились знаменитые мистерии – культовые празднества, многодневные ритуалы, считавшиеся главными в античной Греции. Готовое полотно грандиозных размеров (3,90 м × 7,63 м) стало главным украшением персональной выставки Семирадского в Петербургской академии художеств в 1889 году. Полюбоваться Фриной пришло более 30 000 человек! Художник приказал затемнить зал, где экспонировалась картина, и подсветить работу электрическими лампами Яблочкова. Эффект был сногсшибательным! Антон Павлович Чехов после премьеры своей пьесы «Иванов» писал знакомой: «В Петербурге теперь два героя дня: нагая Фрина Семирадского и одетый я». Даже государь император не устоял перед красотой русской Фрины – и купил картину прямо на выставке. Сначала она находилась в русском отделе Эрмитажа, а позднее была перевезена в Государственный Русский музей.

Мы видим здесь Фрину со служанками, которые помогают ей раздеться, точнее, уже помогли, осталось совсем немного… Между прочим, сначала Семирадский изобразил Фрину совершенно обнажённой и даже сфотографировался на её фоне, но потом всё же передумал и вернул гетере платье.

Злые языки говорили, что Фрина раздевается на празднике Посейдона, бросая вызов самой Афродите, но это были, скорее всего, сплетни завистников. Богиня красоты не потерпела бы такого поведения – античные боги наказывали смертных и за меньшие прегрешения. А у Фрины всё складывалось неплохо.

Между прочим, британский живописец Уильям Тёрнер, предтеча импрессионистов, считал, что Фрина всё-таки посещала публичные бани, да ещё и в образе Венеры: именно так называлась его картина. На примере Тёрнера и Семирадского мы видим, что красавица гетера вдохновляла не только своих современников – она стала моделью и для тех, кто жил многими столетиями позже, никогда не видел Фрину и не догадывался, как она выглядела на самом деле. Правда в том, что мы знаем о невероятной красоте Фрины лишь с чужих слов. Не существует ни одного изображения, о котором можно со стопроцентной уверенностью заявить: да, это Фрина! Красоту её сохранили легенды, исторические анекдоты – и та римская копия с греческой статуи, которую сделал Пракситель.

Он был одним из лучших древнегреческих скульпторов, жил в Афинах, работал как с бронзой, так и с мрамором. В разных исторических документах упоминается около шестидесяти работ Праксителя, среди них и «Гермес с Дионисом», и «Аполлон, убивающий ящерицу», и, главное, «Афродита Книдская», для которой скульптору позировала Фрина. Плиний Старший сообщает следующее: «Пракситель приобрёл известность благодаря своим работам в мраморе и особенно “Венере Книдской”, отмеченной сумасшедшей любовью какого-то юноши и оценкой царя Никомеда, который пытался обменять её на огромный долг книдцев». Жаль, что мы не можем наверняка сказать ни об одной выставленной в современных музеях статуе, что она создана Праксителем или хотя бы скопирована римлянами с принадлежавшего ему оригинала. Зато нет никаких сомнений в том, что Пракситель стал первым в истории скульптором, изваявшим обнажённую женскую статую. Новаторство проявилось ещё и в том, что для статуи богини красоты ему позировала известная всем Афинам гетера: это была дерзость Праксителя, отвечать за которую, впрочем, пришлось не ему, а натурщице – Фрине.

Началась эта запутанная история с сюжета, знакомого любому художнику: Пракситель получил заказ. Хороший заказ от жителей острова Кос, пожелавших иметь у себя статую Афродиты. Ваятель подошёл к решению задачи творчески – возможно, ему надоели одетые женские статуи, скорее же всего, захотелось запечатлеть в камне красоту Фрины. Без покровов, одеяний, драпировок – в совершенной наготе, не нуждавшейся в украшениях. По Афинам ходили слухи о том, что у Праксителя с Фриной были чувства друг к другу, хотя некоторые считали, будто бы их связывала исключительно дружеская симпатия. И, разумеется, совместный труд: Фрина позировала, Пракситель отсекал от глыбы мрамора всё лишнее… На всякий случай он сделал не одну, а две статуи – одетую и нагую, чтобы у заказчиков был выбор. Жители острова Кос предполагали получить богиню пристойного вида и, почесав в затылках, попросили упаковать Афродиту в одежде. Пракситель не расстроился, что работал зря, мраморная копия нагой Фрины простояла в мастерской недолго – вскоре её приобрёл купец из лакедемонского города Книд, где находился центр культа Афродиты. Здесь статую выставили в храме на всеобщее обозрение – и вскоре она стала так популярна, что её изображали на драхмах, а люди специально приезжали в Книд, чтобы полюбоваться несравненной красотой. Мраморная двухметровая Афродита Книдская одной рукой стыдливо прикрывала лоно, а в другой держала хитон (как вариант – опиралась на кувшин). Пракситель запечатлел тот момент, когда красавица разделась, собираясь войти в воду.

С этой статуи было сделано множество копий с вариациями, и сейчас в разных музеях мира – в Лувре, в мюнхенской Глиптотеке, в московском ГМИИ имени Пушкина – выставлены изваяния Афродиты Книдской, более или менее соответствующие описаниям античных писателей. Женский торс из Лувра, голова из Афинского музея… Посетители музеев по сей день наслаждаются урезанной временем красотой Фрины, воображая недостающее.

Оригинал был вывезен в Константинополь и там, кажется, погиб в пожаре. Потомкам остался только пьедестал, обнаруженный в 1970-х годах археологами, производившими раскопки в Турции. Одетая статуя – Афродита Косская – тоже, к сожалению, не сохранилась. Самой точной копией статуи Праксителя считается Венера Колонна из Ватикана – её преподнесли папе римскому Пию VI и… задрапировали, чтобы никого не смущать.

Когда работа над статуей была окончена, благодарный Пракситель разрешил Фрине выбрать любую скульптуру из его мастерской. Натурщица спросила, какую он считает лучшей, но Пракситель отказался отвечать на этот провокационный вопрос. Тогда Фрина подговорила мальчика-раба, чтобы он подбежал к Праксителю с криком: «Мастерская горит!» Скульптор в отчаянии воскликнул: «Если сгорят Сатир и Эрос, я погиб!» Фрина сделала нужные выводы – взяла себе в дар скульптуру Эроса.

А судьи – что?

После завершения работы судьбы шедевра и натурщицы всегда начинают расходиться. В 340 году до нашей эры Афродита Книдская влекла к себе целые корабли паломников, а Фрина готовилась предстать перед афинским судом присяжных – гелиэей. В народе давно шептались о том, что придавать богине образ смертной женщины, да к тому же ещё и обнажённой! – кощунство и преступление. Общее настроение выразил афинский оратор Эвфий, любовные притязания которого Фрина отвергла без всяких колебаний (не силён был этот ритор в красноречии!). Мстительный Эвфий обвинил красавицу в безбожии – и обратился в суд, которому и предстояло теперь решить судьбу гетеры.

Голоса присяжных подсчитывались просто: каких камушков в урне больше, чёрных или белых, таков и вердикт. Но Фрина была столь прекрасна, что никто не спешил бросать камни – или, быть может, у защитника, оратора Гиперида, кончились слова? Так или иначе, но Гиперид, не выдержав напряжения, сорвал с красавицы одежды (или, как сказано в «Пире мудрецов» Афинея, разорвал хитон, обнажив её грудь). В тот же миг двести присяжных превратились в камни – или статуи? – так ослепительна была красота нагой Фрины. Прятать такое совершенство – вот это грех! Древние греки считали, что прекрасное тело не может скрывать порочную душу, поэтому Фрина была оправдана, а Эвфий оштрафован и посрамлён. Этот сюжет подсказал французскому художнику Жану-Леону Жерому идею полотна «Фрина перед Ареопагом» (1861, Гамбургский кунстхалле). Ареопаг в Афинах во времена Фрины уже не заседал, но само слово звучало лучше, чем гелиэя, и художник выбрал его для названия своей картины.

Спустя годы Фрина позировала ещё одному знаменитому древнегреческому мастеру – живописцу Апеллесу, личному другу Александра Македонского. Гетера была уже не так молода, как во время исторического суда в Афинах, но красота её по-прежнему ослепляла. Апеллесу Фрина понадобилась для знаменитой картины «Афродита Анадиомена» (Афродита, рождённая из моря), которой впоследствии вдохновлялись целые поколения художников, включая знаменитого Боттичелли. Поэты вдохновлялись тоже, вот как Овидий писал в «Науке любви»:

Если б Венеру свою Апеллес не выставил людям,

Всё бы скрывалась она в пенной морской глубине.

Увы, знаменитая картина «Афродита Анадиомена», за которую, по слухам, уплатили немалые деньги, не сохранилась и была заменена копией. Так в точности повторилась история Афродиты Книдской. Может, это и было проклятие богини любви? Красота земной женщины не может соперничать с красотой Афродиты: и в веках от статуи Праксителя уцелел лишь пьедестал, а от картины Апеллеса – и вовсе ничего, кроме помпейской фрески, будто бы повторяющей оригинал…

До нас не дошла ни одна работа Апеллеса, сохранились лишь красочные описания Плиния Старшего: в своей «Естественной истории» он называет Апеллеса «превзошедшим всех живописцев» и упоминает такие его работы, как «Диана с хором приносящих жертвы детей», «Александр Великий в образе громовержца» и так далее. Про Апеллеса говорили, что искусство его было столь велико, что даже бессловесные твари обманывались – живые лошади принимались ржать, увидев изображённых Апеллесом лошадей. Апеллесу единственному было дозволено писать портреты Александра Македонского.

Однажды царь велел Апеллесу написать портрет его любимой наложницы – прекрасной Кампаспы. В давние времена было много споров о том, кто же позировал Апеллесу для знаменитой «Афродиты» – Фрина или Кампаспа? Александр Македонский гордился красотой своей наложницы, но, когда она стала натурщицей Апеллеса, художник страстно влюбился в свою модель. Царь, узнав об этом, не рассердился, а, напротив, проявил широту души – подарил своему любимому художнику свою любимую женщину. С тех пор и пошли разговоры о том, что на неведомой нам картине изображена не Фрина, а Кампаспа. Этот сюжет особенно полюбили художники XVIII–XIX веков, изображая то Апеллеса с Кампаспой, то Александра с Кампаспой, а то и всю троицу вместе. (Тьеполо: Александр и Кампаспа в мастерской Апеллеса. На фасадной статуе Лувра: Кампаспа раздевается перед Апеллесом по приказу Александра.)

Сейчас уже не проверишь, кто именно позировал Апеллесу, но кое-что можно сказать наверняка. Обе натурщицы были прекрасны, обе сводили с ума выдающихся – как и всех прочих – мужчин своего времени, но Кампаспа осталась бесправной рабыней, тогда как Фрина стала одним из первых в истории примеров сильной женщины. А кто из них был красивее, известно только богам-олимпийцам.

В отличие от бессмертной Афродиты Фрина была всё-таки смертной…

Первая известная истории натурщица прожила долгую жизнь и сохранила свою красоту до преклонных лет – вроде бы у неё был таинственный крем от морщин, рецепт которого она же сама и составила. Когда Фрина умерла, Пракситель сделал в память о ней золотую статую и установил её в Дельфах (по мнению одного из философов-киников, это был памятник распущенности эллинов). Упоминания, свидетельства, анекдоты о Фрине встречаются не только у Плиния Старшего, Афинея и Диогена Лаэртского, но и у Тимокла, Амфиса, Посейдиппа, других античных авторов. Спустя столетия Фрина всё так же вдохновляла художников, скульпторов, поэтов и прочих деятелей искусств – например, в 1893 году она стала музой Камиля Сен-Санса, сочинившего комическую оперу «Фрина». Ну а картины, посвящённые Фрине, попросту невозможно сосчитать! Кстати, отдельной главой книги о натурщицах могла бы стать история тех, кто воплощал в себе Фрину для сотен художников, – кем они были, те натурщицы, изображавшие первую в истории натурщицу?.. Сколько их было, имелось ли между ними хоть какое-то сходство?

Даже юмористы не устояли перед Фриной. 4 июня 1884 года в американском сатирическом журнале «Риск» была напечатана карикатура Бергнарта Гильяма «Фрина перед чикагским трибуналом», вдохновлённая известной картиной Жерома. В образе Фрины здесь представлен Джеймс Блейн, кандидат на пост президента США от республиканской партии, а одежды с него срывает редактор Вайтлоу Рейд, обращающийся к судьям:

– А теперь, господа, не ошибитесь в своём выборе! Чистота и магнетизм для вас – их нельзя не победить!

Выборы Блейн проиграл.

Между прочим, история Фрины с точностью до наоборот отразилась в предании об Агнессе (Инессе) Римской. Эту христианскую святую насильно привели в публичный дом и сорвали с неё одежды, но в тот же миг у Агнессы выросли длинные волосы – и укрыли её наготу от любопытчиков. Потом и ангел подоспел, с покрывалом…

Это всё потому, что Агнесса была святой, а Фрина – натурщицей.

Одно лицо

Симонетта Веспуччи / Боттичелли

Она присутствует почти на всех картинах и фресках Сандро Боттичелли: смотрит на зрителя, а чаще – куда-то в сторону или вглубь себя. Весна, Венера, Афина, бессчётные Мадонны, три грации разом и даже «Христос, несущий крест» из собрания канадской Галереи Бивербрук – все они имеют явное сходство с Симонеттой Веспуччи, несравненной красавицей эпохи Медичи. Её портреты писали и другие художники: Пьеро ди Козимо, Доменико Гирландайо, Андреа Верроккьо, – её красотой восхищались властители, её ранний уход из жизни оплакивала вся Флоренция. Боттичелли был в буквальном смысле одержим Симонеттой, в ней он нашёл идеальный, а может, и универсальный образ, соответствовавший его мятущейся натуре и причудливому таланту. Такое лицо не могло наскучить, от него нельзя было устать, и даже спустя многие годы после смерти красавицы она появлялась на полотнах великого кватрочентиста. Боттичелли не мог смириться с тем, что Симонетта умерла, – и подарил ей вечную жизнь.

Безымянная Сила

Парадоксально, но факт: любимая модель Боттичелли никогда не позировала ему для портретов, а следовательно, в отличие от других наших героинь, не была натурщицей в полном смысле слова. Все изображения Симонетты Веспуччи были сделаны Боттичелли не с натуры, а по памяти – так глубоко тронула его душу поэтическая красота девушки. До появления юной генуэзки, очаровавшей каждого мужчину и каждую женщину при дворе Лоренцо Великолепного, на холстах и фресках Боттичелли появлялось совсем другое женское лицо – милое, неправильное, выразительное. Оно запечатлено в одной из ранних работ флорентийского мастера, ставшей к тому же его первым официальным заказом. «Аллегория силы», написанная около 1470 года (галерея Уффици, Флоренция; далее – Уффици) по просьбе членов Торгового суда Флоренции, выглядит юной, хрупкой и по-боттичеллиевски отстранённой. Она сильна, но при этом как будто бы подавлена собственной силой, устала от неё. Треугольное лицо, чуть вздёрнутый нос, наклон шеи, который хочется назвать надломом…

Сандро Боттичелли в пору создания этой картины был всего лишь многообещающим учеником братьев Антонио и Пьетро Поллайоло, уже поработавшим, впрочем, в мастерской Фра Филиппо Липпи и Андреа Верроккьо. Он нащупывал собственную манеру, отыскивал её как единственную верную дорогу и поначалу вольно или невольно подражал своим учителям. Кем была та девушка, вдохновившая Боттичелли и, возможно, позировавшая ему, мы не знаем, но она появляется и в других его работах той поры: это «Мадонна с младенцем и двумя ангелами» (1468–1469, музей Каподимонте, Неаполь), «Возвращение Юдифи в Ветилую» (1470–1472, Уффици), «Поклонение волхвов» (1470–1475, Национальная галерея, Лондон; далее – Лондон). Верность однажды выбранному образу кажется безграничной: в «Юдифи» обе героини, сама Юдифь и её служанка, похожи как сёстры, но в лондонском «Поклонении волхвов» Мадонна уже напоминает сразу и неизвестную нам натурщицу, и Симонетту Веспуччи, прибывшую к тому времени в цветущую Флоренцию.

Коренные жители

Симонетта появилась на свет не из пены морской, но в приморском портовом городе Генуе в 1453 году. Отец её, Гаспаре Каттанео, был прокуратором банка Сан-Джорджо. Ходили слухи, будто бы семейство Каттанео на некоторое время было выслано из Генуи по причине участия в междоусобной распре, каковых в ту пору хватало в каждом крупном городе. Так или иначе, но к апрелю 1469 года, когда играли свадьбу шестнадцатилетней Симонетты и её ровесника Марко Веспуччи, всё будто бы успокоилось и притихло – к тому же Марко был потомственным богатым флорентийцем, его отец Пьеро Веспуччи всячески приветствовал брак своего сына с наследницей Каттанео: красота красотой, деньги и связи – к деньгам и связям. Любопытная деталь: двоюродным братом Марко был Америго Веспуччи, прославивший впоследствии не их общую фамилию, а собственное имя. В честь этого знаменитого путешественника и исследователя Амазонки были названы два континента – Северная и Южная Америка.

Вскоре после свадьбы Марко Веспуччи привёз Симонетту на её новую родину – во Флоренцию, где в это самое время взошла звезда Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным. Лоренцо только-только стал правителем

Флорентийской республики, сменив на посту своего умершего отца Пьеро, прозванного Подагриком (il Gottoso). Родной сын знаменитого банкира Козимо Медичи, «отца отечества», обеспечившего своей династии полную власть в городе, Пьеро не пользовался большой любовью или хотя бы уважением подданных. Он имел слабое здоровье и довольно средние умственные способности, но зато какие у него были сыновья! Лоренцо и Джулиано обожала вся Флоренция. Старший брат питал страсть к развлечениям, искусству и поэзии, сам был выдающимся поэтом, но при этом жёстко управлял городом, превратив его в конце концов из республики в монархию (при Медичи от прежнего строя сохранилось одно лишь название). В медичейской Флоренции пышным цветом расцвёл неоплатонизм, приверженцы которого возвращали ценность античным, а по сути своей языческим воззрениям, облагороженным христианством. Лоренцо покровительствовал поэтам и художникам, писал стихи и карнавальные песни, с утра молился в храме, вечером отплясывал с приближёнными в кабаке или на карнавалах, до которых был большим охотником. Он наслаждался жизнью во всех её проявлениях: эти наслаждения и свели его в могилу прежде времени.

Золотой век Медичи, когда во Флоренции царил культ архитектуры, поэзии, философии и изобразительного искусства, это как раз-таки век Лоренцо Великолепного и его младшего брата Джулиано.

Платоновская академия в Кареджи объединяла философов, мыслителей, поэтов. Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, Анджело Полициано – все они были приверженцами неоплатонизма, как и сам Лоренцо Великолепный, как и, в ту пору, Сандро Боттичелли.

Джулиано, Принц Юности, как прозвали его во Флоренции, был чрезвычайно красив, благороден и лишён претензий «властвовать над всем миром». Государственные дела интересовали его значительно меньше, нежели турниры и балы. И Лоренцо Великолепный, и Принц Юности были поражены красотой юной жены Марко Веспуччи. Братья оказали молодожёнам любезнейший приём и даже устроили в их честь пир на вилле в Кареджи. Новобрачные поселились в семейном доме Веспуччи – Барго дЮньисанти.

Сплетни, дошедшие до нас через века, утверждают, что Симонетта вскоре после знакомства с Джулиано стала его возлюбленной и что брак её с Марко был несчастливым. За слухами следуют опровержения – дескать, ничего подобного! Симонетта была примерной женой, а Джулиано поклонялся ей платонически, выбрав красавицу из Генуи дамой сердца, что было вполне в духе того времени.

Как бы то ни было, знакомство Симонетты и Джулиано повлияло не только на историю Флоренции, но и на мировую историю искусства. Когда коренному флорентийскому жителю художнику Сандро Боттичелли был заказан штандарт (шёлковое знамя) для Джулиано, собиравшегося выступить на рыцарском турнире в честь дня рождения Симонетты, он изобразил на нём виновницу торжества в образе Афины Паллады. Этот – увы, не сохранившийся – штандарт стал первым в череде образов Симонетты, созданных Боттичелли.

С этих пор почти на всех его полотнах будет появляться её лицо, чарующе неправильное, печальное и прекрасное.

Мальчик со странностями

Алессандро да Мариано ди Ванни ди Амедео Филипепи – так звучало полное имя мальчика, родившегося в 1445 году в семье флорентийского кожевника Мариано ди Джованни Филипепи. Семья была не из знатных, но вполне благополучная. Жили вблизи церкви Всех Святых – Оньисанти. На жизнь не жаловались. Джованни, старший сын кожевника, вышел в люди, стал биржевым маклером; средний, Антонио, выучился на ювелира. О младшем – любимчике! – отец оставил в кадастре следующую запись, датированную 1458 годом: «Моему сыну Сандро сейчас тринадцать лет; он учится читать, мальчик он болезненный».

В этих словах чувствуется обеспокоенность отца – неясно, куда заведут сына его странности… Сандро с детства отличали хрупкая психика, пристрастие к шуткам и розыгрышам, взбалмошность. Как впоследствии напишет Джорджо Вазари: характер у Боттичелли был странный, эксцентричный. Кстати, откуда взялось это прозвище – боттичелли, «бочоночек»? Им наградили не Сандро – красивого и стройного мальчика, а его старшего брата, толстяка Джованни. Когда отец семейства скончался, Джованни стал главным в семействе Филипепи, а младший брат унаследовал его кличку и под нею вошёл в историю.

Юного Сандро, как пишет Вазари, «не удовлетворяло никакое обучение ни чтению, ни письму, ни арифметике». Единственное, что занимало его по-настоящему, – это рисование. Он рано определился с призванием и, когда рассказал отцу о своём желании стать художником, тот привёл его к Фра Филиппо Липпи из обители Кармине, «превосходнейшему тогда живописцу, и договорился, чтобы он обучал Сандро, как тот и сам того желал».

Филиппо Липпи, ещё один коренной флорентиец, был монахом поневоле: он рано остался сиротой, и в монастырь его пристроила тётка, не справлявшаяся с бойким племянником. Жизнелюбивый Липпи плохо успевал в учении, разрисовывал книги и не соблюдал дисциплину. Монахи-наставники отчаялись вслед за тёткой и отправили паренька в мастерскую Фра Беато Анджелико (монаха без страха и упрёка). Филиппо принял постриг в возрасте 15 лет и до смерти носил облачение инока, что не помешало ему похитить из монастыря свою возлюбленную и прижить с нею двоих детей. Жизнь его была чрезвычайно яркой и бурной, но время для творчества находилось всегда. Филиппо Липпи стал одним из выдающихся мастеров Раннего Возрождения, умеющим выразить на холсте живость, страстность и непосредственность чувств. Именно Липпи первым стал делать круглые картины – «тондо», которые впоследствии так полюбились многим итальянским живописцам.

Отец Сандро сделал правильный выбор: первый учитель сына не уступал юноше в эксцентричности.

В боттеге (мастерской) Липпи царила семейная атмосфера и применялся метод «полного цикла»: ученики делали всё, что следует уметь живописцу. Они и растирали краски, и позировали друг другу (это была обычная практика, профессиональные натурщики появятся в истории искусства несколько позже). Боттичелли провёл в мастерской Липпи несколько лет, первые работы его, как водится, подражали учительским, но и тогда сходства между Мадоннами Липпи и Боттичелли было не так уж много. Живые, весёлые ангелы Липпи ничем не напоминают встревоженных ангелов Боттичелли, нежная Мария учителя совсем не похожа на замкнутую, сосредоточенную на внутренних переживаниях Марию ученика.

Сандро очень рано сформировался как самостоятельно мыслящий художник, и слово мыслящий здесь не случайное. Что бы он ни изображал, какой бы сюжет ни воплощал в картине или фреске, главным для него всегда была мысль, идея, а после – чувство, настроение. Сами истории занимали его лишь в третью очередь, рассказчик он был не из сильных, поэтому жанровые сцены удавались ему хуже, чем философско-притчевые или религиозно-мистические полотна. В любую историю Боттичелли привносил много личного, в процессе работы будто бы перевоплощался в каждого из своих персонажей. Гюстав Флобер скажет спустя несколько столетий: «Мадам Бовари – это я». Современные психоаналитики считают, что все увиденные нами в сновидениях люди суть мы сами. Так и Боттичелли, с одной стороны, полностью растворялся в своём творчестве, с другой – всякий раз избирал лишь тот сюжет, который действительно волновал его, пробуждал мысли, будил интеллект. Детское нежелание учиться с годами переродилось в желание учиться лишь тому, что ему интересно, – и уж в этом Боттичелли не было равных.

Его следующим наставником после Филиппо Липпи стал флорентийский скульптор и живописец Андреа Верроккьо, мастерскую которого Сандро посещал в 1467–1468 годах. Верроккьо тоже учился у Фра Беато Анджелико. Аналитическая, несколько суховатая манера этого выдающегося художника повлияла на юного Сандро не меньше, чем лирическая страстность Филиппо Липпи. Вообще, с подопечными Верроккьо везло не меньше, чем с заказами: у него обучались Пьетро Перуджино и Леонардо да Винчи, который, по легенде, позировал ему для статуи Давида. Пятнадцатью годами ранее во Флоренции появилось модное нововведение, когда художники вслед за фламандцем Рогиром ван дер Вейденом впервые стали рисовать масляными красками – и подмастерья Верроккьо прилежно осваивали невиданный метод, а ещё без устали отрабатывали детали вроде сложных драпировок, учились линейно-геометрической перспективе, в общем, заполняли все те лакуны, которым не придавал значения Филиппо Липпи. Сандро также овладел всеми этими премудростями, но терпения, для того чтобы совершенствоваться беспрерывно, ему не хватало. Он был фантазёр, мечтатель, но никак не штукарь или ремесленник. По-настоящему увлечься «сладчайшей перспективой», как Паоло Уччелло, или изучать тонкости изображения пейзажа, как Леонардо, Боттичелли не мог в силу особого устройства своей психики: он мог следовать только за тем, что любил. (В некоторых случаях это не мешает стать вначале признанным, а потом и выдающимся художником.)

Уже в 1470 году Боттичелли смог открыть собственную мастерскую, а спустя пару лет его имя было впервые упомянуто в «Красной книге» общества живописцев: Сандро расписался за внесённые в фонд общества святого Луки деньги, подтвердив тем самым право считаться профессиональным художником. Интересный факт: одним из учеников Сандро стал Филиппино Липпи, сын и наследник маэстро, совсем недавно обучавшего Боттичелли азам живописи. Впоследствии слава Филиппино встанет вровень с известностью его отца, а работы будут сравнивать с работами Боттичелли, и не всегда в пользу последнего…

Но пока Филиппино делал лишь первые шаги в искусстве, Сандро стремительно продвигался вперёд. Около 1472 года он пишет «Мадонну причастия», тщательно выстроенную, как у Верроккьо, нежную, как у Липпи-старшего, и, несомненно, первую из боттичеллиевских по духу. Три персонажа картины – Мадонна, младенец и Иоанн Креститель, больше похожий на ангела, – находятся вместе, но при этом странно одиноки и сосредоточены на символах причастия – винограде и колосьях хлеба («Сие есть Кровь Моя»). Глаза их опущены, лица, несмотря на полуулыбки, печальны… Печаль у Боттичелли неразрывно связана с красотой, а красота – с печалью. Его портреты – мужские ли, женские – всегда рассказывают об одиночестве персонажей и силе переживаемых ими чувств. Кого бы ни изображал Боттичелли – реальное историческое лицо, аллегорический образ или святого мученика, – он запечатлевает не столько действие героя, сколько чувство, владеющее в тот момент самим мастером. При этом он был блестящий, несравненный портретист, передающий не только внешнее сходство, но и характер своих моделей. Кажется, что он смотрит в их души, как в зеркало.

Вот, например, «Портрет неизвестного с медалью Козимо Медичи Старшего» (1474–1475, Уффици): мужчина явно дорожит своим приобретением, но в его глазах застыло сомнение, пальцы рук нервно сжаты, губы сомкнуты… На медали выбит профиль Козимо Медичи, и наряду с версией о том, что эта картина представляет собой автопортрет Боттичелли, популярна вторая: здесь запечатлён один из представителей самой влиятельной семьи Флоренции. Пейзаж за спиной молодого человека – первый в истории итальянской живописи, где прежде изображали людей на нейтральном фоне. Эта традиция прибыла во Флоренцию из Нидерландов – вместе с масляными красками. И пусть пейзаж никогда не был сильной стороной Боттичелли, именно Сандро сделал его неотъемлемой частью портрета Ренессанса.

Леонардо да Винчи называл пейзажи Боттичелли «чрезвычайно жалкими», да и другие живописцы порой посмеивались над схематичным морем в «Рождении Венеры» и плоским пространством «Весны». Но для Боттичелли было важным не передать сходство, а изобразить то, что в принципе не поддаётся изображению, – воздух, свет, движение, прикосновения. Как выразился Леонардо да Винчи, «…если кому-либо не нравятся пейзажи, то он считает, что эта вещь постигается коротко и просто, как говорил наш Боттичелли, это изучение напрасно, так как достаточно бросить губку, наполненную различными красками, в стену, и она оставит на этой стене пятно, где будет виден красивый пейзаж…». Не правда ли, авангардно для пятнадцатого столетия, где никто не слыхивал о Джексоне Поллоке и его методе?..

Но никакая губка, конечно, не поможет изобразить «Святого Себастьяна» (1473–1474, Государственные музеи Берлина; далее – Берлин), сколько ни бросай её о стену. Этот мученик пользовался у живописцев кватроченто[1] особенной популярностью: считалось, что он защищает от чумы. Боттичелли изобразил святого в момент казни, его Себастьян принимает смерть стоически, уронив несколько капель крови и не растеряв ни капли своей восхитительной красоты. Тем, кто был одинок в жизни, не привыкать к одиночеству смерти…

Печаль, одиночество, неприкаянность, отстранённость – сложно поверить, что эти картины писал весельчак Сандро Боттичелли, обожавший разыгрывать своих учеников и подшучивать над соседями. Контраст, если не конфликт, между внешней и внутренней жизнью был в нём чрезвычайно силён – и в итоге привёл к катастрофе.

Поклонение Медичи

«Святой Себастьян» Боттичелли имел большой успех во Флоренции – отныне художник стал признанным мастером. Он ненадолго уезжает в Пизу, пытаясь получить заказ на росписи Кампосанто, а в родной Флоренции тем временем восходит звезда нового правителя, Лоренцо Медичи. В те же годы (1473–1474) Боттичелли, скорее всего, впервые видит Симонетту Веспуччи и навсегда становится рабом её несравненной красоты. Сандро никогда не был женат, история умалчивает о его связях, на вопросы об избраннице он обычно отшучивался – но если в сердце художника и было место для земной любви, то его совершенно точно заняла юная жена Марко Веспуччи.

Боттичелли был близок ко двору Медичи, писал портреты многих членов семьи, посещал Платоновскую академию, пользовался покровительством властителей Флоренции. Началось его знакомство с властью так. В 1475 году Сандро работал над очередным «Поклонением волхвов» (Уффици) – ещё один популярный в то время сюжет, позволявший живописцам блеснуть мастерством рассказчика, выписать множество деталей интерьера, складки и драпировки одежды, ну и польстить заказчикам, изобразив их в одной компании со святыми. Эту картину Боттичелли заказал флорентиец Джованни (Гаспра) ди Дзаноби Лами, бывший на короткой ноге с семейством Медичи; считается, что именно он представил художника ко двору. В сложной многофигурной композиции Боттичелли изобразил Козимо Медичи и других членов влиятельного семейства, а также их приближённых, заказчика и даже самого себя. Старец, преклонивший колени перед младенцем, – покойный Козимо Медичи, два других волхва имеют внешность его сыновей Пьеро и Джованни, также к тому времени скончавшихся. Слева мы видим нарядного Лоренцо Медичи, которого обнимает за плечи поэт Анджело Полициано, а стоящий рядом Пико делла Мирандола указывает рукой на чудесное событие. Джулиано запечатлён в группе людей справа – его отличают контрастная одежда и слегка меланхоличный вид, он сосредоточен не на созерцании чуда, а на своих внутренних размышлениях. Лицо человека в верхней группе справа принадлежит заказчику картины, потому он и показывает на себя пальцем. И, наконец, автопортрет Боттичелли – единственный из известных, дошедших до нас, – находится в правом нижнем углу. Художник смотрит прямо в глаза зрителю, повернувшись спиной ко всем участникам «Поклонения» – словно проверяет, понимаем ли мы его замысел. Любопытно, что Мария на этой картине напоминает сразу и безымянную «Силу», и прекрасную Симонетту, но после «Поклонения волхвов» практически во всех его работах будет главенствовать лишь одно женское лицо. Всегда разное – но при этом узнаваемое…

Работа Боттичелли так понравилась Медичи, что вначале его приблизил к себе младший брат, Джулиано, а затем и сам Лоренцо Великолепный. Когда во Флоренции в честь дня рождения Симонетты, приходившегося на 28 января, была затеяна та самая Giostra, зимний турнир 1475 года, Боттичелли получил особое задание. Ему, придворному художнику, доверили изготовить штандарт для Джулиано, а придворному поэту Полициано – сочинить оду.

Штандарт до наших дней не сохранился, зато уцелело его описание, согласно которому знамя было украшено изображением Симонетты Веспуччи в образе Афины Паллады. Белое платье, щит, копьё, голова Медузы Горгоны в руках… Симонетта была выбрана королевой турнира, тогда как победителем в нём стал её рыцарь Джулиано Медичи. Принц Юности и его дама сердца были прекрасной парой, ими любовалась вся Флоренция, и среди прочих – восхищённый художник Боттичелли, влюблённый не столько в саму Симонетту, сколько в тот пленительный образ, который она для него воплощала. Он вряд ли хотя бы раз говорил с Симонеттой, у него не было с ней никаких отношений, она даже не позировала ему, но это не имело ровно никакого значения. В её красоте Боттичелли обрёл вечный источник вдохновения и радости – такой не способна была осушить даже смерть, пришедшая за Симонеттой через год после исторического турнира. Она умерла 26 апреля 1476 года от чахотки, в возрасте 23 лет, и была похоронена в семейной капелле Веспуччи в церкви Оньисанти, той самой, вблизи которой провёл своё детство Сандро Боттичелли. Симонетту оплакивал весь город, даже Лоренцо Великолепный, не чуждый поэтического дарования, сказал: «Не удивимся мы, если душа этой дивной дамы превратилась в новую звезду или же, вознесясь, соединилась с ней».

Смерть красавицы повергла в долгую печаль ещё одного художника – Пьеро ди Козимо. Через пятнадцать лет после прощания с Симонеттой он напишет её посмертный портрет, где девушка запечатлена с обнажённой грудью и змеёй, обвивающей шею как ожерелье. Изображать знатную, да ещё и замужнюю даму в таком смелом виде было тогда не принято, поэтому картину стали называть «Портрет Клеопатры», хоть она и была атрибутирована самим художником как «Портрет Симонетты Веспуччи». Возможно, именно после появления этой картины (Музей Конде, Шантийи) пошёл слух о том, что Симонетта была отравлена – и змея намекает нам на это преступление… Несомненно одно: Пьеро ди Козимо был таким же страстным поклонником Симонетты Веспуччи, как Боттичелли, Медичи и вся Флоренция вплоть до последнего бедняка. Стандарты внешней привлекательности меняются от века к веку, и признанные красавицы прошлых столетий нередко вызывают у нас удивление. Но красота Симонетты Веспуччи вне времени – люди XXI века восхищаются ею ничуть не меньше, чем люди века XV… При всей своей небесной красоте она живая, земная, настоящая. Сколько там от подлинной внешности девушки, а сколько – от любви и таланта художника, мы можем только гадать. Боттичелли рисовал Симонетту по памяти, и чем больше времени проходило после её ухода, тем прекраснее, возвышеннее, одухотворённее становилось её лицо. С особым тщанием он выписывал её тяжёлые золотистые волосы, которые даже в самой сложной причёске живут своей жизнью: пряди выбиваются из-под вуали, развеваются на ветру…

Она появляется в «Мадонне Магнификат» (1481–1485, Уффици), в трёх как минимум «Портретах молодой женщины», она изображена в «Весне» (1477–1482), «Рождении Венеры» (1485–1486), «Мадонне с гранатом» (1487, Уффици), «Палладе и Кентавре» (1482–1483, Уффици), «Венере и Марсе» (1483, Лондон – в облике Марса здесь запечатлён Джулиано Медичи или, возможно, Марко Веспуччи), на фресках Сикстинской капеллы – в образе обеих дочерей Иофора; в поздних работах, таких как «Клевета», Боттичелли – сознательно или неосознанно – придаёт её черты всем своим страдающим персонажам.

Джулиано Медичи ненадолго пережил свою возлюбленную. Спустя два года он погиб от рук заговорщиков Пацци, пытавшихся свергнуть династию Медичи. По одной из версий, в заговоре участвовала семья Марко Веспуччи – возможно, таким образом обманутый муж собирался отомстить рыцарю Симонетты. Принц Юности навсегда остался Принцем Юности, Джулиано не суждено было состариться. Его брат Лоренцо жестоко покарал заговорщиков – и велел Боттичелли расписать дворец Барджелло фресками, изображавшими повешенных мятежников (не сохранились, уничтожены в 1494 году). А Марко Веспуччи женился во второй раз – и назвал рождённого в новом браке сына Джулиано. Вряд ли он поступил бы так, будь у него счёты с Принцем Юности…

«Работает дома, когда хочет»

Умерев молодым, остаёшься красивым и юным навек. Будучи живым, идёшь дальше, старея и разочаровываясь в себе и окружающих. Когда умерла Симонетта, Боттичелли был в самом расцвете сил. Всего через два года после её смерти появляется самое загадочное и, пожалуй, самое значительное произведение художника – «Весна» (1477–1482, Уффици). Боттичелли писал его по заказу троюродного брата Великолепного – Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи, который намеревался украсить этой работой свою виллу Кастелло. Есть, впрочем, и другая версия: «Весна» была свадебным подарком старшего Лоренцо младшему, женившемуся в то самое время на Семирамиде Аппиани.

Ни одно другое произведение Боттичелли не вызывает столько толкований и прочтений: кому-то эти девять фигур на фоне тёмного леса кажутся воплощением гуманистических идей неоплатоника Марсилио Фичино, а для кого-то символизируют истинно весенний расцвет медичейской Флоренции (картина была создана до бунта Пацци и смерти Джулиано Медичи)… Некоторые интерпретаторы видят в Венере, изображённой здесь, иное воплощение Девы Марии, а в Меркурии, отвернувшемся от прочих участников сцены, обычно узнают Джулиано, Лоренцо Великолепного или его юного тёзку-жениха.

Но не зря Сандро Боттичелли считался одним из самых эрудированных художников кватроченто. Годы, когда он не желал учиться, остались далеко в прошлом, и, создавая «Весну», он, скорее всего, опирался не только на идеи современников-неоплатоников, но и на античные тексты Овидия и Лукреция:

Вот и Весна, и Венера идёт, и Венеры крылатый

Вестник грядёт впереди, и, Зефиру вослед, перед ними

Шествует Флора-мать и, цветы на путь рассыпая,

Красками всё наполняет и запахом сладким…

Ветры, богиня, бегут пред тобою; с твоим приближеньем

Тучи уходят с небес, земля-искусница пышный

Стелет цветочный ковёр, улыбаются волны морские,

И небосвода лазурь сияет разлившимся светом[2].

Похожая на картон для гобелена[3], «Весна» написана с пренебрежением пропорциями и логикой: плоды здесь появляются вместе с цветами, а фигуры расположены как будто на одной плоскости. И, конечно, здесь вновь присутствует Симонетта Веспуччи, да не одна, а несколько. Нимфа Хлорида, преследуемая ветром Зефиром, роняет изо рта цветы – это Симонетта. Она превращается в Весну, – или Флору, – рассыпает цветы по лугу. Три грации – хариты, богини веселья и радости жизни – это три не слишком-то весёлых, но чрезвычайно грациозных, пленительных Симонетты… Только Венере художник подарил иные черты – она похожа скорее на прежнюю безымянную музу Боттичелли.

После «Весны» он создаёт один шедевр за другим: пишет фреску «Святой Августин» (1480) для церкви Оньисанти, уезжает в Рим расписывать Сикстинскую капеллу сценами из жизни Моисея, делает изумительный «Портрет молодого человека» (1483, Лондон) и новое «Поклонение волхвов» (1481, Национальная галерея искусств, Вашингтон; далее – Вашингтон)…

Интересно, что художник постепенно «раздевает» свою мистическую возлюбленную. Пристойно одетая на первых портретах, в «Весне» она появляется в полупрозрачных одеждах, а на полотне «Рождение Венеры», созданном в 1485–1486 годах для украшения всё той же виллы Кастелло, предстаёт во всей своей божественной наготе. Любопытно, что до Боттичелли обнажённые тела появлялись в живописи лишь в том случае, когда их нагота была частью какого-то религиозного сюжета: между античным культом красивого тела и Ренессансом лежало стыдливое Средневековье, когда всё телесное считалось порочным и грешным. Именно Боттичелли вернул наготе право быть частью искусства: его Венера, пусть и стыдливая – «pudica», ступая на берег острова Кипр, приносит с собой освобождение от запретов. Ещё секунда – и харита, встречающая богиню на берегу, спрячет её дивную красоту под покрывалом, но пока раковина плывёт, подгоняемая дыханием уже знакомых нам Зефира и Хлориды, мы продолжаем любоваться Венерой, а точнее, Симонеттой – и будем делать это вечно…

«Весна» и «Рождение Венеры» сделали уже известного художника Сандро Боттичелли поистине знаменитым. Могли бы сделать и богатым, но он не умел правильно распоряжаться деньгами, вёл беспечный образ жизни – и в подтверждение оставил в кадастре следующую запись: «Сандро ди Мариано, 33 года, художник и работает дома, когда хочет».

Флоренция навсегда

Биограф Боттичелли Джорджо Вазари утверждал, что после «Рождения Венеры» тот написал ещё «много обнажённых женщин», которые пользовались у публики большим спросом – увы, до нас эти работы не дошли, не сохранились… Почему не сохранились? Ответ на этот вопрос мы дадим чуть позже, а пока задумаемся вот над чем: пытался ли Боттичелли найти замену Симонетте, отыскать ещё одно прекрасное лицо, которое сможет вдохновлять его так, как это делала она?

Истории искусства известно как минимум об одной такой попытке. «Второй Симонеттой» принято называть Джованну дельи Альбицци, молодую жену Лоренцо Торнабуони (совпадение или нет, но многие влиятельные мужчины Флоренции носили это имя; а Торнабуони был к тому же дядей Великолепного: тесен мир).

Торнабуони – могущественный флорентийский клан, соперничавший с Медичи и так же страстно покровительствовавший художникам. Они особенно выделяли Доменико Гирландайо – сверстника и соперника Боттичелли, но в 1486 году заказали фрески для своей виллы не ему, а нашему герою. Эти фрески были свадебным подарком Лоренцо Великолепного. Боттичелли расписал две стены в лоджии виллы: первая фреска называется «Юноша, приветствуемый Свободными Искусствами» или «Лоренцо Торнабуони и Свободные Искусства», вторая – «Джованна Альбицци с Венерой и грациями». Обратите внимание на лица девушек с обеих фресок – это целая плеяда «Симонетт», безымянная «Сила» и две-три «Джованны», также принадлежавшей боттичеллиевскому типу: неправильные черты лица, печаль во взоре, золотистые волосы. Лицо её выразительно, хотя в целом невесту сложно назвать красавицей. Тем не менее она могла стать «второй Симонеттой», если бы над ней, как и над первой музой Боттичелли, не висел злой рок. Через два года после свадьбы Джованна Торнабуони умрёт при родах, а спустя девять лет её супругу отрубят голову за участие в заговоре.

Фрески виллы Лемми – как их стали называть по имени нового владельца – были спустя годы закрашены, а обнаружены заново только через четыреста лет во время ремонта. Эксперт, к которому обратились владельцы, в 1863 году выкупил их по дешёвке и продал Лувру – теперь они украшают вход в Большую галерею главного музея Франции. Боттичелли же вернётся к памяти о первой – единственной и неповторимой – Симонетте. Она появляется в «Алтаре святого Варнавы» (1488, Уффици), где не только Мадонна, но и святой Иоанн, и святой Михаил, и ангелы имеют явное сходство с Веспуччи.

Во Флоренции тем временем наступают новые порядки. В город приходит непримиримый враг тирании Медичи – монах по имени Джироламо Савонарола… Родом он был из Феррары, и поначалу флорентийцы не обратили внимания ни на самого монаха, ни на его проповеди. А ведь ему суждено было сыграть роковую роль в жизни Флоренции, как, впрочем, и Флоренции – в жизни Савонаролы. Отчасти эта история напоминает значительно более поздний сюжет с Распутиным и Романовыми, но если Распутин скорее изображал из себя старца-праведника, то Савонарола действительно верил во всё, о чём так страстно вещал на улицах Флоренции, обличая бездуховность горожан и пороки властителей. Он был выдающимся оратором, и, начиная с 1490 года, проповеди его собирали всё больше и больше слушателей, а сам он оброс паствой и поклонниками, в число которых входил и Сандро Боттичелли. Лоренцо Великолепный, пригласивший монаха в город, поначалу не понимал, кого он пригрел на своей груди, а когда разобрался, было уже поздно. Савонаролу избрали настоятелем монастыря Сан-Марко, и он со всем своим риторическим пылом проклинал нынешнюю власть Флоренции, а заодно осуждал современное ему искусство, где с явно неблагопристойными целями изображались обнажённые тела и разряженные святые. «Вы, живописцы, поступаете нехорошо, – качал головой монах. – Если бы вы знали, как я, о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступали бы. Вы думаете, что дева Мария была разукрашена так, как вы её изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина»[4].

Боттичелли внимательно слушал проповедника – с расцветом славы Савонаролы совпадает и разительный перелом в его творчестве. Теперь он выбирает религиозные сюжеты («Благовещение», «Оплакивание Христа», «Коронование Марии») и больше не изображает обнажённых дам – разве что если так нужно для дела, как в «Клевете» (1495, Уффици). Эта картина – дань памяти античному художнику Апеллесу, история которого дошла до нас благодаря описанию Лукиана. Прекрасная женщина – Клевета – за волосы тянет к трону царя оклеветанного юношу, ей помогают спутницы – Коварство и Обман, а также мужчина в чёрном, символизирующий Зависть. Царю с двух сторон шепчут в уши Неведение и Подозрительность, а в отдалении стоит старуха в погребальных одеждах – Раскаяние, и никому не нужная одинокая нагая девушка – Истина (у неё лицо незабвенной Симонетты, но тело – истощённое, аскетическое, мученическое).

«Покинутая» (1488–1490, частное собрание Паллавичини, Рим) ещё сильнее отражает смятение художника, особенно остро ощущавшего в ту пору своё одиночество. Здесь изображена, как считается, библейская Фамарь, изгнанная Амноном, – брошенная всеми женщина рыдает у закрытых врат холодного, равнодушного города. Этот образ легко прочитать иначе – «Покинутая» символизирует Флоренцию, обесчещенную Медичи и осуждённую Савонаролой. Или – жизнь без любви. Или – одиночество мастера, которого не радуют никакие успехи.

Боттичелли к тому времени считался одним из самых выдающихся художников современности, он был владельцем процветающей мастерской, где не только писали картины, но и делали хоругви, драпировки, балдахины. Его более практичный брат Симоне уговорил Сандро вложить деньги в недвижимость, и в 1495 году Боттичелли обзавёлся имением и виллой – за 156 больших флоринов. Дела его идут как никогда лучше, но дух мастера смущён, система ценностей поколеблена, то, во что он прежде верил, ныне кажется бессмысленным.

Правление Лоренцо Великолепного подходит к концу, здоровье его подорвано утехами и развлечениями, тогда как звезда Савонаролы восходит всё выше. Поначалу Медичи пытался подкупить монаха, но тот отвергал всё, что ему предлагали, и даже заявлял: «Лоренцо может делать, что он хочет. Но он должен знать: я здесь чужой, а он гражданин и первый в городе, и всё же я останусь здесь, а он должен уйти, я останусь здесь, а не он». Слова эти оказались пророческими лишь наполовину: и Лоренцо, и Савонарола умрут во Флоренции, причём смерть правителя и смерть проповедника разделят лишь несколько лет.

Умирая, Лоренцо призвал к себе Савонаролу, чтобы тот отпустил ему грехи, – но монах, пусть и явился по первому же зову, поставил ультиматум: тиран должен вернуть Флоренции свободу, Республику! Великолепный отказался выполнить это условие и скончался, так и не получив отпущения грехов.

После смерти Лоренцо Савонарола стал фактическим правителем Флоренции – так велика была его власть над умами горожан. Миновала пора весёлых карнавалов, развлечений и турниров, монах призывал к покаянию и очищению. Святотатцам приказывал вырывать языки, распутников велел сжигать заживо, любителям азартных игр назначал баснословные штрафы. Ангельское воинство Савонаролы – мальчики в возрасте от пяти до шестнадцати лет – ходили по домам, требуя выдать им амбиции, то есть предметы, проклятые обновлённой церковью, включая картины и книги. 7 февраля 1497 года на площади Синьории был устроен огромный костёр из карнавальных масок, женских вееров, музыкальных инструментов, запрещённых и соблазняющих картин, среди которых было множество бесценных полотен Боттичелли… Художник добровольно бросил в «костёр амбиций» свои прежние работы – так глубоко он верил Савонароле. Там, скорее всего, были те самые «обнажённые красавицы», о которых писал Вазари. Их больше никто никогда не увидит.

Всего через полтора года на той же самой площади Синьории будет гореть другой костёр – 23 мая 1498 года разочарованные флорентийцы сожгут на нём тело повешенного Джироламо Савонаролы. Бывший любимец публики утомил даже самых преданных своих поклонников, а папа римский Александр VI отлучил его от церкви. Монаха осудили за ересь и казнили во Флоренции – так сбылись пророческие слова Савонаролы о том, что он останется в городе навсегда.

Художник Сандро Боттичелли тяжело переживал мучительную казнь проповедника – в Савонароле он обрёл опору, а с его смертью утратил смысл жизни и, можно сказать, потерял интерес к творчеству.

«Дальнейшее – молчанье»

Казнь Савонаролы стала казнью и для Боттичелли – его поэтический талант, его лирический гений были потрясены случившимся, и до конца он так и не оправился. Теперь Сандро как будто бы сознательно отрицает художественные завоевания и открытия Ренессанса, он архаизирует свои произведения, возвращаясь назад, к готическому искусству. Ещё в девяностых, при жизни Савонаролы, он получил заказ на изготовление иллюстраций к «Божественной комедии» Данте. Увидев один из сотни рисунков (музеи Ватикана или Берлина), сделанных серебряным карандашом и обведённых пером по контуру, вы не поверите, что это Боттичелли: здесь нет ни следа его поэтической нежности, но есть чёткое понимание того, как устроен Ад.

Одна из последних картин Боттичелли датируется новым веком – это «Мистическое Рождество» (1501, Лондон). Единственная работа Сандро, которую он подписал лично, – надпись, сделанная по-гречески, гласит: «Эта картина была написана мною, Алессандро, в конце смут после того времени, когда осуществилось предсказание Иоанна в XI главе и второй скорби Апокалипсиса, когда сатана был отпущен на землю на три с половиной года. Затем он будет вновь заточён в цепи, и мы увидим его поверженным, как представлено на этой картине». Ангелы здесь водят хоровод и обнимаются с людьми, черти прячутся под землёй, пастухи поклоняются Святому Семейству, вол и ослик согревают своим дыханием ясли – и нет никаких портретов заказчиков, вот только лицо Мадонны кажется смутно знакомым. Приглядитесь – это вновь она, Симонетта, вечный источник чистой радости творца.

В последние годы жизни Боттичелли практически не работал, как художник он замолчал навсегда. Слишком сильны были его потрясения, неисцелимы разочарования. Вазари пишет, что умер он всеми забытый – во всяком случае, после 1504 года о нём не встречалось никаких упоминаний. Алессандро Филипепи, известный как Боттичелли, умер 17 марта 1510 года в своём доме в возрасте 65 лет и был похоронен на кладбище при церкви Оньисанти, где покоился прах его недосягаемой возлюбленной. Земной путь Боттичелли завершился там же, где начался, – во Флоренции, городе, который ему не суждено было покинуть.

В Симонетте Веспуччи художник обрёл вечную музу. А она – получила бессмертие.

P.S.

После смерти Боттичелли он и его работы были забыты на несколько веков. Творчеству флорентийского гения не придавали ровным счётом никакого значения, даже «Венера» и «Весна» столетиями пылились на вилле Кастелло, прежде чем попасть в галерею Уффици. Лишь в середине XIX века, благодаря художникам-прерафаэлитам, восторжествовала справедливость: именно они вернули Сандро Боттичелли заслуженное место в пантеоне великих мастеров.

Булочница

Маргарита Пути – Форнарина / Рафаэль

Прах великого Рафаэля захоронен в римском Пантеоне, усыпальнице гениев. Рядом с надгробием – памятная доска, где выбиты следующие слова: «Мы, Бальдассаре Турина да Пета и Джанбаттиста Бранкони-далл’Аквила, душеприказчики и исполнители последней воли Рафаэля, поставили этот памятник его обручённой жене Марии, дочери Антонио да Бибиена, которую смерть лишила счастливого супружества». Здесь экскурсовод подмигивает туристам и говорит: «Вы же понимаете, что никакого счастливого супружества у Марии не было бы. Лежать рядом с Рафаэлем, как при жизни, так и после смерти должна была совсем другая женщина. Маргарита Пути.

Форнарина. Булочница».

Душа-жемчужина

Вы видели её, конечно, вы много раз видели Маргариту – её лицо украшает нынче и коробки с конфетами, и коврики для мыши, и футляры для очков. Все видели, но мало кто может сказать о ней хоть что-нибудь наверняка. История Маргариты по сути своей – легенда, арт-апокриф, красивая сказка, которую многим хотелось считать былью. Даже настоящее имя Маргариты установили лишь спустя несколько столетий после её смерти – прежде она была известна как Форнарина, дочь пекаря, булочница. Некоторые называли её донья велата, что означает «дама под покрывалом» (кое-кто пошёл ещё дальше, в одной книге о Рафаэле Велата — фамилия натурщицы, принадлежавшей знатному римскому семейству. И никаких булочниц!). Фантазия почитателей Маргариты безгранична, установить правду, увы, невозможно.

Достоверно известно немногое. Маргарита родилась в Сиене в конце XV века, её отца звали Франческо Лути, и он был пекарем (ilfornaio), булочником.

Сиена прекрасна, но Рим ещё краше – поэтому семейство Лути переезжает в столицу, синьор Франческо открывает пекарню в квартале Трастевере, на улице Санта-Доротея, и юная дочь его становится римлянкой… Существует и куда более грубое (18+) толкование прозвища Форнарина. Мол, никакого отношения к пекарям девушкам не имела, просто в Риме было принято так называть любовниц – дескать, если она умелая, то мужская плоть поднимется, как тесто в печке: вот вам и булочница…

В один прекрасный день 1514 года Маргарита (кстати, это имя в переводе означает «жемчужина») попалась на глаза прославленному художнику Рафаэлю Санти. Именно после этой встречи история нашей булочницы обращается в тайну. Жизнь её отныне как будто прикрыта вуалью: мы пытаемся приподнять её, стремимся разгадать, но ходим вокруг да около, скорее сочиняя историю Форнарины, нежели составляя её подлинное жизнеописание.

К счастью, о Рафаэле история искусств знает намного больше. В Рим великий живописец приехал, будучи уже знаменитым мастером, обласканным богатыми и сильными мира сего. Любимец понтификов, художник «небесной женской красоты» работал в ту пору над оформлением виллы «Фарнезина». Ему требовалась натурщица для фрески «Амур и Психея», и он нашёл её на берегу Тибра – жемчужины часто находят у воды. Психея означает «душа» – значит, можно сказать, что с появлением семнадцатилетней Маргариты Рафаэль обрёл свою душу… Ну или, по крайней мере, отыскал родственную.

Золотой мальчик

Рафаэлло, как называли художника близкие, появился на свет в итальянском городке Урбино в 1483 году. Урбино служил резиденцией герцога Гвидобальдо да Монтефельтро, а отец Рафаэля, Джованни Санти, состоял при герцогском дворе кем-то вроде министра культуры. Джованни был придворным художником, а также специалистом по увеселениям и развлечениям: он отвечал за праздники, приобретал для герцога произведения искусства, а в свободное от основных обязанностей время обучал живописи способных молодых горожан.

Блестящий советский искусствовед Борис Виппер писал, что Джованни Санти был «незначительным художником, немного ювелиром, немного живописцем; очевидно, у него маленький Рафаэль и получил первые уроки живописи». Одной из работ Джованни считается портрет его жены Маджи, матери Рафаэля, в образе Мадонны с младенцем на руках: эту фреску на стене дома в Урбино можно увидеть и теперь. Нежное, трогательное изображение: профиль юной Мадонны, книга, к которой приковано её внимание, крепко спящий младенец… Первая из мадонн Рафаэля была его матерью – не потому ли на протяжении всей своей жизни он так часто возвращался к этому сюжету? Точное авторство фрески из Урбино не установлено, нередко его приписывают самому Рафаэлю, называют первой работой художника. Не реже утверждается, что её всё-таки сделал Джованни, учившийся, кстати, у самого Пьеро делла Франческа и близко друживший с Лукой Синьорелли.

О матери Рафаэля нам известно немногое. Вроде бы она получила неплохое образование в родительском доме, обладала мягким характером, была милосердной и чуткой женщиной. Говорят, что сын напоминал её и лицом, и характером, – все, кто отзывался о Рафаэле, упоминали его добрый нрав, внимание к людям, неумение отказывать в помощи тем, кому она требовалась. Так повелось с детства – золотой был мальчик.

Маджа умерла родами, когда Рафаэлю исполнилось восемь лет, новорождённая сестричка тоже прожила недолго, её похоронили в одной могиле с матерью. Джованни Санти вскоре женился вновь. Мачеху Рафаэля звали Бернардина ди Парте, она была дочерью золотых дел мастера. Вскоре у мальчика появилась единокровная сестра Елизавета… Тоскуя по матери и с трудом привыкая к своей новой жизни и новой семье, он проводил всё больше времени в отцовской мастерской. Как ни странно, Рафаэлло не был вундеркиндом, учение давалось ему большими усилиями, талант «буксовал» и проявился далеко не сразу. Усердие, старание и прилежание – три кита успеха Рафаэля. Ему ничего не доставалось легко, играючи, – за каждым прорывом стоял тяжёлый труд.

Через три года, когда мальчику не было ещё и двенадцати, от лихорадки скончался Джованни Санти. Мачехе Бернардине лишний рот был не нужен, и Рафаэля взял на воспитание дядя по отцу, монах фра Бартоломео. Впоследствии мачеха потратит много сил на то, чтобы отсудить у пасынка наследство, но он простит ей это и даже назначит содержание из собственных средств.

После смерти отца Рафаэлю нужно было продолжать обучение – но где? как? на кого опереться? Он поступил в мастерскую к Тимотео Вити, успешному, но довольно среднему художнику, который уже тогда не мог удовлетворить требованиям юного мастера. Талант Тимотео Вити был явно не того калибра, и Рафаэль принял решение покинуть Урбино. В 1500 году он переехал в Перуджу Между прочим, передвижения Рафаэля по Италии до смешного похожи на современный туристический маршрут, призванный вместить в одну неделю всё лучшее: Урбино, Перуджа, Сиена, Флоренция, Рим… Туристы идут как будто по следам Рафаэля: посещают дом-музей в Урбино, замирают перед фресками Ватикана и склоняются перед могилой в римском Пантеоне. Но это мы забежали на несколько веков вперёд, а пока что никто нигде не замирает и Рафаэль Санти считается всего лишь подающим надежды художником, достойным обучения у прославленного умбрийского мастера Пьетро ди Кристофоро Вануччи, более известного как Перуджино.

Пьетро из Перуджи был действительно выдающимся художником Раннего Возрождения, он успешно сочетал новаторские решения с традиционными взглядами на искусство. Мечтательная, мягкая, уравновешенная живопись Перуджино оказала на Рафаэля неизгладимое впечатление, неизгладимое в прямом смысле этого слова. Как все начинающие художники, молодой Санти подражал своему учителю, повлиявшему на него больше всех прочих. Вообще, Рафаэль учился всю свою жизнь – к прискорбию, недолгую. Учился у своего отца, у Перуджино, у делла Франческа, у Леонардо и Микеланджело, переплавляя чужой опыт и открытия в горниле собственного таланта и непревзойдённого трудолюбия.

Перуджино уделял много внимания композиции, размышлял над пространством, а лица его персонажей как будто светятся изнутри и выглядят умиротворёнными даже в самых драматических сценах. Рафаэль в своих ранних работах почти неотличим от учителя – Борис Виппер предлагает взглянуть на «Сон рыцаря» или «Распятие с девой Марией, святыми и ангелами» из Лондонской картинной галереи. Не правда ли, ученик верен здесь вкусам Перуджино? И тем не менее ещё в период обучения у него Рафаэль нащупывает свою собственную манеру, сделавшую его тем Рафаэлем, которым по сей день восхищается весь мир.

О, Мадонна!

Мадонна – любимый образ Рафаэля. Уже первая из них отправилась из Перуджи прямиком в бессмертие. «Мадонна Конестабиле» в круглой раме «тондо» – нежное изображение юной матери, созданное тоже юным (двадцатилетним) художником – была написана для семьи перуджийского графа Конестабиле. В 1871 году её купил император Александр II в подарок своей жене Марии Александровне – с тех самых пор «Мадонна Конестабиле» проживает в Эрмитаже. Это одно из немногих полотен Рафаэля в российских музеях. Как и некоторые другие работы старых мастеров (например, «Мадонна Литта» Леонардо да Винчи), перуджийская «Мадонна» в XIX веке была перенесена с доски на холст. Сейчас Богоматерь и младенец вдвоём «читают» «Священное писание», но в оригинале Рафаэля Мадонна держала в руках не книгу, а гранат – символ жертвы Христовой. «Мадонна Конестабиле» состоит в близком родстве с женскими образами Перуджино, и всё-таки зритель не обманется – это уже Рафаэль, его безупречный ритм и тщательно выстроенная композиция. Тем не менее своё имя на картине художник поставить не решился, его первой подписанной работой стало «Обручение Девы Марии» (1504).

Любопытно, что появилась эта картина чуть ли не сразу же после того, как Перуджино завершил работу над алтарным образом, вдохновлённым тем же самым сюжетом. Что это было – соперничество, попытка заявить о себе? Скорее всего, ни то ни другое. У Перуджино и Рафаэля получились совершенно разные картины и, кажется, разные истории, хотя канон был свято соблюдён: и сюжет не переиначен (неудачливый жених, ломающий посох, первосвященник, Мария с Иосифом ведут себя так, как должны), и процветший посох Иосифа изображены в обеих работах. Но у Рафаэля совсем другая оптика, а его талант и мастерство, которым он обязан исключительно своему старанию и выучке, сделали его возможности поистине безграничными. Прежде он шёл одной дорогой с Перуджино; отныне следовал своим путём, потому и поставил своё имя на этой картине.

Слава к новому живописцу Перуджи пришла стремительно, после «Мадонны Конестабиле» и «Обручения Девы Марии» заказы посыпались на Рафаэля отовсюду. Поначалу он им радовался – поначалу всегда радуешься! Рафаэль открыл в Перудже собственную мастерскую, у него появились ученики, и работы хватало всем, ведь украшать дворцы (не говоря уже о церквях) произведениями искусства в те времена стремился каждый мало-мальски богатый и знатный горожанин.

Перуджино тем временем отправился во Флоренцию, где тогда работали Микеланджело и Леонардо да Винчи – высокое Возрождение подбиралось к высшей отметке. Вот и Рафаэль – пусть и добился многого для своего возраста и происхождения – чувствовал, как его притягивает этот город… Вскоре он оставляет мастерскую, вначале возвращается в Урбино, а затем вслед за учителем перебирается во Флоренцию. Из Перуджи он увозил с собой по большей части приятные воспоминания, хотя между ними, как без этого, затесалась одна довольно страшная история.

«Две равно уважаемых семьи» на протяжении сотни лет вели в Перудже «междоусобные бои», так что даже самые мирные граждане не выходили из дома без оружия. Всё было почти как у Шекспира – за исключением Ромео и Джульетты. Одна из семей – Бальони – в конце концов одержала верх, но почти сразу же у них начались внутренние распри. Теперь Бальони шли против Бальони… Город поделился на два лагеря, кровь лилась рекой, и в день свадьбы Асторре Бальони на праздничный пир ворвались убийцы. Жениха казнили на глазах невесты. Грифоне Бальони, одного из участников заговора, толпа буквально растерзала на ступенях церкви Сан-Эрколане, где он пытался укрыться… Всё это происходило на глазах у чуткого Рафаэля: он видел, как умирает Грифоне, видел, как страдает его несчастная мать Аталанта. Да, сын её был преступником, но это не уменьшало страданий, а только усиливало их… Эта странная, наизнанку вывернутая «Пьета» навсегда осталась в памяти художника.

Спустя несколько лет Аталанта Бальони попросит Рафаэля написать для неё картину – так появится «Положение во гроб» (1507), где Христос имеет несомненное сходство с Грифоне, Мадонна – с Аталантой, а Мария Магдалина – с женой Грифоне Зиновией. Теперь этот холст хранится в римской галерее Боргезе. Искусствоведы не слишком высокого мнения об этой работе Рафаэля, Борис Виппер называл её «самым беспокойным, самым насильственным из произведений Рафаэля и, пожалуй, единственным действительно негармоничным». Возможно, Рафаэль и сам это осознавал – в то время он находился под сильным влиянием Микеланджело, был заражён его мощным драматизмом. И всё-таки драматизм не свойственен урбинскому гению. Как хорошо сказал русский искусствовед Павел Муратов, ему «всегда не хватает живописного темперамента». Рафаэль решил на время отказаться от сложных многофигурных картин, вернувшись к мадоннам, коих им было написано множество и во Флоренции, и, позднее, в Риме. «Мадонна Грандука» (1504, Палаццо Питти, Флоренция), «Мадонна Темпи» (1508, Старая пинакотека, Мюнхен; далее – Мюнхен), «Мадонна Орлеанского дома» (1506, Музей Конде, Шантийи), «Мадонна Колонна» (ок. 1508, Берлин) и «Мадонна Террануова» (1504–1505, Берлин), «Мадонна со щеглом» (1506, Уффици), «Мадонна в зелени» (1505–1506, Музей истории искусств, Вена; далее – Вена), «Прекрасная садовница» (1507, Лувр, Париж), «Мадонна Альба» (1511, Вашингтон)… Одна другой прекраснее! Но главная мадонна была впереди, как и встреча с главной женщиной его жизни.

Римские труды

Флоренцию Рафаэль даже на время покидал с большой неохотой – этот город подходил ему по темпераменту, здесь у него было много друзей. Ко дню свадьбы одного из них, Баттисты Нази, он написал свою знаменитую «Мадонну со щеглом». Она так и осталась во Флоренции – в галерее Уффици, хотя судьба этой картины поначалу складывалась драматически. Через двадцать лет после той самой свадьбы дом Нази обрушился из-за землетрясения, и картина оказалась погребена под обломками. Но Баттиста всё-таки раскопал её, порванную на восемнадцать частей, склеил и отреставрировал.

Рафаэль лишь ненадолго уезжал из Флоренции в Сиену и Урбино, где его теперь справедливо почитали как местного гения. В сентябре 1506 года Урбино удостоил своим визитом и вниманием папа Юлий II. Этот понтифик вошёл в историю не только тем, что укрепил в народе уважение к папскому сану, несколько увядшее в результате правления Борджиа, но и тем, что не жалел денег на произведения искусства. В Риме для него трудился

Микеланджело, а в Урбинском дворце папе показали картины местного художника Рафаэля.

«Как вы сказали? Рафаэль Санти?..»

Понтифику тут же представили молодого живописца, который как раз в тот момент удачно оказался в Урбино. Рафаэлю исполнилось 23 года, и он был очень хорош собой. Его известный «Автопортрет» был написан примерно в то самое время – таким Рафаэль предстал перед папой. Юлий II отлично запомнил и его лицо, и поразительные картины, украшавшие дворец герцога Гвидобальдо. Но проявил деликатность, прислав за Рафаэлем лишь спустя несколько лет, когда герцог скончался.

Папа желал немедленно видеть урбинского живописца в Ватикане. Рафаэля ждала работа, много работы, много нескончаемой работы… У кого-то были римские каникулы, у Рафаэля – постоянный труд во славу папской власти и могущества. Римские труды…

Для начала ему было вверено расписать три смежных комнаты Ватиканского дворца – так называемые станцы, за счастье увидеть которые в музеи Ватикана теперь выстраиваются бесконечные очереди. Рафаэль работал над фресками «Диспута», «Афинская школа» и «Парнас», затем последовали «Изгнание Илиодора из храма» и «Освобождение Петра из темницы». Задача стояла трудная: нужно было учитывать расположение окон в комнатах, помнить о том, что папа ожидает видеть в этих фресках прославление христианства и собственных достижений… Рафаэль справился блестяще, Станца делла Сеньятура и Станца д’Элиодоро ещё при жизни художника были признаны безусловными шедеврами. Он и сам был доволен результатом, иначе не изобразил бы самого себя в правом углу «Афинской школы» – то была своеобразная подпись мастера, его личный знак качества.

Любопытное было время! Представьте, Рафаэль расписывает станцы, а неподалеку от него, в Сикстинской капелле, Микеланджело трудится над прекраснейшим в мире потолком… Микеланджело, кстати сказать, довольно скептически относился к Рафаэлю и даже обронил однажды: дескать, «всему, что он умеет, Рафаэль научился у меня». В этом есть доля правды: Рафаэль был буквально потрясён росписями Сикстинской капеллы, и они заметно повлияли на его собственное творчество. Интересно, что Микеланджело, покидая Рим из-за ссоры с папой, приостановившим финансирование работы, велел запереть капеллу – чтобы Рафаэль не подсмотрел его приёмы. Но, по всей видимости, обаятельному умбрийцу удалось уговорить сторожей пропустить его в капеллу. Рафаэль был заворожён этими фресками и тут же поменял собственный стиль, пытаясь придать ему схожие черты. В чём-то это получилось, в чём-то нет – слишком отличался темперамент этих равновеликих художников. Перефразируя того же Виппера, скажем, что Микеланджело был мастером выражения, а Рафаэль – величайшим в европейской живописи мастером изображения.

Дружбы между ними быть не могло – разные характеры. Рафаэль вёл светский образ жизни, ходил в окружении поклонников, был всеобщим любимцем. Микеланджело был замкнутым, ни с кем не сходился близко. Однажды, встретив Рафаэля в толпе почитателей, Микеланджело едко заметил: «Всегда вы со свитой, как генерал!» Рафаэль парировал: «А вы вечно один, как палач».

Тем не менее когда Рафаэль решил однажды потребовать со своего заказчика повышенной платы, то призвал в свидетели Микеланджело. Тот пришёл, молча осмотрел фрески и заявил, указывая на голову сивиллы:

– Одна эта голова стоит сто экю, а остальные не хуже.

Два гения были слишком благородны для того, чтобы сводить друг с другом счёты, вредить или ставить палки в колёса. Рафаэль нашёл место для Микеланджело в своей «Афинской школе» – тот представлен в образе Гераклита Эфесского, самого одинокого персонажа фрески…

Одновременно с Рафаэлем над росписью комнат Ватиканского дворца трудились Перуджино и Лука Синьорелли, его учителя и наставники. Наверное, Рафаэль не знал, куда глаза девать, когда папа заявил, что работа старых мастеров ему не нравится и что все комнаты должны быть расписаны Рафаэлем! Ему было не по себе, ведь, даже став знаменитым, Рафаэль оставался простым и скромным человеком, любившим своих друзей и ценившим их. В Риме он быстро обзавёлся новыми друзьями и учениками; один из них, Джулио Пиппи, прозванный Романо (Римский), тоже оставил след в истории искусства. Появились и завистники, и недоброжелатели – особенно старался неплохой венецианский живописец Себастьяно дель Пьомбо, отчаянно ревновавший к успеху Рафаэля. Появлялись и женщины: римлянки буквально с ума сходили по красавцу-художнику, даже покупали места в торговых киосках на пути Рафаэля – чтобы полюбоваться им и показать себя. Молва приписывала художнику романы с известными куртизанками (например, с Беатрис Феррари), но наверняка никто ничего не знал… Кто позировал ему для мадонн и античных богинь, тоже сказать затруднительно, возможно, это был некий собирательный образ. Рафаэль писал своему другу Балдассаре Кастильоне: «И я скажу вам, что для того, чтобы написать красавицу, мне надо видеть много красавиц; при условии, что ваше сиятельство будет находиться рядом со мной, чтобы сделать выбор наилучшей. Но ввиду недостатка как в хороших судьях, так и в красивых женщинах, я пользуюсь некоторой идеей, которая приходит мне на мысль. Имеет ли она в себе какое-либо совершенство искусства, я не знаю, но очень стараюсь его достигнуть».

В 1513 году работа над станцами была в самом разгаре: Рафаэль трудился над фреской «Освобождение Святого Петра из темницы», когда папа Юлий II заболел и скончался. Новый заказ художник получил от нового папы – Льва X Медичи, и это снова были фрески, росписи в Станца дель Инчендио. Лев X, знаменитый тем, что в его времена в Европе зародилась будущая Реформация, не просто оставил Рафаэля при дворе, но решил использовать по максимуму Он был просто ненасытен, этот папа, – при нём Рафаэлю нужно было успевать всё: писать его собственные портреты (а модель досталась сложная – Лев X был отменно некрасив), рисовать картоны для гобеленов, расписывать комнаты, быть архитектором и археологом. Рафаэля назначили руководителем постройки собора святого Петра, чему он вовсе не был рад, – теперь он отвечал за раскопки сокровищ античного Рима, к тому же поступали заказы от знатных граждан столицы и других городов… Лев X, наверное, не знал поговорки про арабского скакуна, на котором не возят воду, а Рафаэль, не стяжатель и мягкий по характеру человек, не умел отказать… Ученики всё чаще и чаще заканчивали наброски мастера, а рисовать своё, то, что душе угодно, получалось у него всё реже и реже. Он был уже не свободным творцом, а загнанной лошадью, изработавшимся арабским скакуном.

И никто не знает, дождался бы мир главных шедевров Рафаэля, если бы он не встретил на берегу Тибра прекрасную юную девушку – Маргариту Лути.

Всё о ней

Говорят, пекарю Лути было уплачено 3000 золотых за то, чтобы его дочь позировала Рафаэлю. Говорят, что знаменитый художник сразу же влюбился в натурщицу – называл её своей душой и писал в её честь сонеты. Рафаэлю давно пора было жениться-остепениться, и помочь ему в этом важном деле вызвался влиятельный римский кардинал Биббиена. Никаких булочниц, ну что вы! Придворному художнику, чьё имя почиталось наравне с Микеланджело и Леонардо, следовало связать свою жизнь с девицей знатного рода. Вот, например, у него, кардинала Биббиены, имеется племянница Мария Довици – прекрасная партия! Кардинал добился того, чтобы художник обручился с Марией, но в 1514 году она безвременно скончалась, так и не успев выйти замуж за Рафаэля. Да и он не спешил на ней жениться. Все силы и страсть художника были отданы Форнарине, которая отныне жила вместе с Рафаэлем и позировала для его лучших картин. Между прочим, сам Рафаэль спустя годы стал любимым персонажем художников, и далеко не всегда второстепенных. В XIX веке была уже целая иконография Рафаэля: вот он поступает в мастерскую к Перуджино, вот пишет «Мадонну», вот знакомится с Марией Довици… Энгр написал «Помолвку Рафаэля с Марией Довици», Орас Верне – «Рафаэля и Льва X в Ватикане».

Но вернёмся к Форнарине. В Риме о ней охотно сплетничали: многие считали нашу булочницу куртизанкой, обвиняли в неразборчивости и ненасытности. Говорили, что Форнарина вызывает у мужчин желание такой силы, что они ни есть, ни спать не могут – всё только о ней одной и грезят, бедные! Банкир Агостино Киджи, главный заказчик Рафаэля, хозяин той самой виллы Фарнезина, был вынужден вмешаться в рабочий процесс – а что делать, если росписи заброшены и Рафаэль буквально сходит с ума по юной натурщице? Богачу пришлось улаживать проблему. Отныне Форнарине было предписано не покидать Рафаэля и всегда пребывать поблизости – только так влюблённого гения удалось вернуть к работе. Шептались, впрочем, и о том, что у Форнарины было кое-что с банкиром – что у неё было кое-что со всеми. Впрочем, на фреске виллы Фарнезина хозяин изображён не с Маргаритой, а со своей официальной любовницей – куртизанкой Империей. Банкир предстаёт здесь в образе Тритона, похищающего нимфу.

Рафаэль не переставал восхищаться красотой Форнарины (в которой, глядя из нашего времени, больше сексуальности, чем собственно красоты) и рисовал её без устали.

Первой стала, по всей видимости, «Мадонна делла Седиа» или «Мадонна в кресле» (1514, Палаццо Питти). Это, безусловно, та самая женщина, которую мы видим в поздних работах Рафаэля. Гений композиции, обладающий безупречным чувством пропорций, Рафаэль вписывает в круг три фигуры – Мадонну, младенца Христа и маленького Иоанна Крестителя. Трудно представить себе более удачное решение этой почти что геометрической задачи, когда нет нужды ни в пейзажах, ни в ангелах, ни в предметах интерьера. Мадонна здесь одета как римлянка: ни красного плаща, ни голубого, традионных для Марии, Рафаэль изображать не стал. На Форнарине городское платье и, судя по всему, модный в том сезоне тюрбан. Кресло, подарившее картине название, представлено единственной ручкой – благодаря мастерски используемой Рафаэлем асимметрии достигается гармония, а картина не перегружена деталями. Мария прижимает к себе младенца, словно пытаясь защитить его от грядущих испытаний, но в то же время принимая их, как неизбежную судьбу. Малыш – само умиление – прильнул к матери, но оба смотрят на зрителя, и только Иоанн Креститель, фигура которого уравновешивает композицию, отвёл взгляд, сосредоточившись на молитве… Рафаэль создал множество прекрасных «Мадонн», но «Делла Седиа», пожалуй, самая земная и трогательная из всех.

Портрет загадочной «Донны Велата» (Палаццо Питти) появился в те же годы, что и «Мадонна делла Седиа». Между рисованием картонов для шпалер, археологическими раскопками, расписыванием комнат, проектированием Сан-Пьетро и так далее Рафаэль на пике страсти писал Форнарину – и кисть художника запечатлела эту страсть навеки. Между прочим, довольно долго считалось, что «Донна Велата» и «Форнарина» – разные женщины. Всё дело в том, что авторство «Дамы под покрывалом» было под сомнением вплоть до 1839 года: лишь тогда установили – это Рафаэль. Сходство «Донны Велаты» и «Форнарины» (сейчас находится в римском палаццо Барберини) – игривой обнажённой женщины, портрет которой был написан в 1518–1519 годах, – несомненно, а для тех, кто продолжает сомневаться, художник оставил подсказку: жемчужную заколку, украшающую причёски обеих красавиц. Это одна и та же заколка, такие носили замужние женщины. Ну и жемчужина, как мы помним, означает «Маргарита». В том, что «Форнарину» написал сам Рафаэль, сомнений не было никогда: на левом плече модели есть браслет с подписью «Рафаэль Урбинский». Так оставляют метку влюблённые художники.

Когда Рафаэля не стало, его любимый ученик Джулио Романо внёс кое-какие поправки в полотно: заменил пейзажный фон миртовым деревом, символом чистоты и непорочности. Возможно, это была попытка подправить небезупречную репутацию Форнарины. А ещё на пальце модели было обручальное кольцо, которое Джулио Романо закрасил – оно вернулось на своё место при реставрации картины в конце XX века. Может, Форнарина всё-таки была замужем за Рафаэлем? Тайный брак, который следовало скрыть после смерти художника, иначе репутация папского любимца пострадала бы, и ученикам пришлось бы долго ждать новых заказов…

Злые языки поговаривали, что и у Джулио была связь с любимой натурщицей Рафаэля; во всяком случае, спустя годы он тоже написал её портрет, цитируя своего учителя… Картина называлась «Дама за туалетом, или Форнарина», сейчас она находится в собрании ГМИИ имени Пушкина.

Форнарина позировала Рафаэлю для картины «Святая Цецилия» – и, по словам Вазари, когда художник из Болоньи Франческо Райболини по прозвищу Франча увидел эту работу, он в тот же миг осознал ничтожность своего таланта и скончался спустя несколько дней «от горя и тоски».

Но самое известное изображение своей возлюбленной Рафаэль оставил там, где мы меньше всего ожидаем его увидеть, – в «Сикстинской мадонне».

То ли девушка, а то ли виденье…

Шедевр Высокого Возрождения, одно из самых – наравне с «Моной Лизой» – тиражируемых художественных произведений, копию которого можно встретить в любой части света, «Сикстинская мадонна» создавалась в 1516 году для монастыря Святого Сикста в Пьяченце. Есть версия, что эту огромную картину заказали для траурной церемонии прощания с папой Сикстом II (останки его планировали перезахоронить) – поэтому ангелочки-путти опираются на доску гроба. Согласно католическим традициям, образы, написанные для траурных церемоний, не могли использоваться в богослужениях, потому картину и сослали в заштатный бенедиктинский монастырь Пьяченцы, откуда она спустя многие годы попала в Дрезден, в коллекцию саксонского курфюрста Августа.

Алтарный образ, созданный Рафаэлем, – небесное видение Мадонны с младенцем святому Сиксту и святой

Варваре. В этой картине гений Рафаэля проявлен в полной мере: благодаря чётко выстроенной композиции и идеальным пропорциям у зрителя возникает 3D-ощущение – кажется, что Мадонна идёт по облакам прямо к тебе. Приглядитесь, облака на заднем плане на самом деле представляют собой ангельские головки (как вариант – нерождённые души), а у левого ангелочка-путти не хватает одного крыла – Рафаэль сделал это сознательно, дабы придать картине ещё большую лёгкость, которую обеспечивает асимметрия. Есть у «Сикстинской мадонны» и другие секреты, главный из которых касается цифры 6. Существует легенда, будто бы Рафаэль был приверженцем гностицизма, религиозного течения, где чтили цифру 6. Сикст в переводе означает «шестой», дескать, именно поэтому на картине шесть персонажей, образующих шестиугольник, и у Святого Сикста шесть пальцев на правой руке. На самом деле это не шестой палец, а внутренняя сторона ладони святого. Но персонажи и вправду находятся в полной геометрической гармонии: если провести линию от левой щеки Мадонны к правой святого Сикста, затем продолжить её вниз до ног святого и локтя левого ангелочка, а потом увести к ногам святой Варвары и её правой щеке, получится правильный шестиугольник.

«Сикстинская мадонна» заслужила признание и восторги публики только после своего переезда в Дрезден, до этого она пребывала практически в полном забвении. В Германии у картины началась новая жизнь – к ней потянулись паломники со всех концов света. Гейне плакал перед нею. Жуковский признавался: «Час, который провел я перед этой Мадонною, принадлежит к счастливым часам жизни… Вокруг меня всё было тихо; сперва с некоторым усилием вошёл в самого себя; потом ясно начал чувствовать, что душа распространяется; какое-то трогательное чувство величия в неё входило; неизобразимое было для неё изображено, и она была там, где только в лучшие минуты жизни быть может. Гений чистой красоты был с нею».

Знакомые слова? Всё верно, Пушкин позаимствовал их у своего учителя, назвав «гением чистой красоты» Анну Петровну Керн. Едва ли не все русские классики от Карамзина до Льва Толстого и Достоевского, особенно почитавшего Рафаэля, совершали паломничество в Дрезден, чтобы увидеть ту самую Мадонну, – а смотрели между тем на Форнарину. Это вне всяких сомнений то же самое лицо, которое мы видим в «Донне Велате» и «Мадонне делла Седия»: та же хрупкость и сила, то же терпкое очарование, та же тревога и доверчивость…

Восхищаться «Сикстинской мадонной» довольно быстро стало расхожим. Казалось, устать от красоты и совершенства невозможно, но оказалось, что новое время требует новых лиц и новых методов изображения. Искусствовед и монахиня Венди Беккет сказала: «Рафаэль нынче вышел из моды, в наш неряшливый век его произведения кажутся чересчур идеальными, слишком безупречными». Какие точные слова! Портреты кисти Рафаэля – взять хотя бы портрет Биндо Альтовити (1515, Вашингтон) – раскрывают характер модели, но при этом почти всегда льстят ей. Живописец понимал желание людей выглядеть лучше, чем в жизни, и выполнял его. Его картины спустя века показались слащавыми и к тому же чересчур продуманными. Зрители переели классики, потянуло на горькое, солёное и неудобоваримое искусство Нового времени – а когда и это приелось, выяснилось, что дороги назад нет – и не будет. Отныне на пути к Рафаэлю скалой стоит Пикассо… Кстати, Пикассо чрезвычайно волновала история взаимоотношений Рафаэля и Форнарины – у него есть целая серия почти что порнографических рисунков, где за любовными играми пары наблюдает папа римский.

Даже спустя столетия Форнарина заставляла мужчин трепетать от желания. Энгр оставил нам знаменитый двойной портрет Рафаэля и Форнарины, а также подарил её черты «Большой одалиске». Гениальный Тёрнер изобразил Рафаэля и Маргариту на фоне колоннады Святого Петра, к тому времени ещё не построенной. Русский композитор Аренский посвятил «Форнарине» оперу, о ней писали книги и снимали фильмы… Всех волновала и занимала тайна Форнарины, её загадка, непрояснённая судьба.

Что же касается «Сикстинской мадонны», то критиковать её стало со временем хорошим тоном. Слишком красива. Слишком безупречна. Слишком засмотрена… Но вспомним слова Фаины Раневской, адресованные, правда, «Джоконде»: «Эта дама в течение стольких веков на таких людей производила впечатление, что теперь она сама вправе выбирать, на кого ей производить впечатление, а на кого нет!»

Жизнь после смерти

Рафаэль скончался 6 апреля 1520 года, в возрасте 37 лет, в день своего рождения, пришедшегося на Страстную Пятницу. В Риме судачили, что смерть пришла за ним после активных любовных трудов. Проще говоря, эта булочница выжала из него все соки, художника охватила сильнейшая лихорадка, и он умер, оставив в мастерской незавершённое полотно «Преображение», очередной заказ очередного кардинала, а в своём доме – рыдающую Форнарину. Кардинал впоследствии станет папой Климентом VII, а работу над «Преображением» закончат ученики Рафаэля.

Что же касается Маргариты… Считается, что Рафаэль оставил ей по завещанию некоторые средства, и она ушла в монастырь святой Урсулы, назвавшись там его вдовой. Это одна версия. Согласно другой, после смерти

Рафаэля Маргарита стала известнейшей куртизанкой Рима и жила в своё удовольствие до самой смерти.

Так кем же она была на самом деле? Муза, возлюбленная, жена? Ненасытная любовница, изменница, гулящая девка? Кажется, что речь идёт о двух разных женщинах. Но если говорить о гибели Рафаэля, думается, что залюбила его до смерти не Форнарина. Папа Лев X обременял живописца всё новыми и новыми заказами, с которыми было невозможно справиться физически. Рафаэлю приходилось проводить дни напролёт в подземельях, ведь он был комиссаром по древностям и руководил раскопками в Риме. Сырой воздух оказался губительным для лёгких, а времени на восстановление не оставалось: там начатая картина ждёт внимания, там стройка собора простаивает, а ещё папа требует срочно представить рисунки для ковров, и частные заказчики выстроились в очередь… Не Форнарина, а бесконечная работа и недостаток сна загнали Рафаэля в гибельный тупик, из которого он так и не выбрался.

Маргарита пережила его ненадолго – по мнению историков, послушница, записанная вдовой художника, скончалась в 1520-х годах. По другим сведениям, постаревшую Маргариту Лути – потускневшую жемчужину – спустя годы видели на паперти одного из римских храмов…

Что из вышесказанного правда, не знает никто. Но красота Форнарины осталась в веках – Маргарита смотрит на нас с полотен великого Рафаэля, и как же трудно назвать её затрапезным словом «булочница»!

Скажем иначе. Маргарита Лути. Форнарина. Жемчужина.

«Когда бы не Елена…»

Изабелла Брант, Елена Фоурмен / Рубенс

Великий художник не имеет права быть счастливым человеком. Слишком много счастья вредно для творчества. Питер Пауль Рубенс, на мощных плечах которого зиждется фламандское барокко, долгое время был очень счастлив и, возможно, привык думать, что так будет всегда. Несчастье, постучавшееся в дверь его дома 20 июня 1626 года, носило маску чумного доктора. Изабелла Брант, обожаемая супруга антверпенского живописца, скоропостижно скончалась от чумы.

Буйство жизни

Рубенс, море забвенья, бродилище плоти,

Лени сад, где в безлюбых сплетениях тел,

Как воде в половодье, как бурям в полёте,

Буйству жизни никем не поставлен предел…[5]

Шарль Бодлер, автор этих проникновенных строк, быть может, точнее всех критиков выразил те чувства, которые возникают у зрителя перед картинами Рубенса. Там действительно царит буйство жизни: не важно, какой сюжет выбирал живописец и кого он изображал – античных богов, новозаветных мучеников или вполне реальную королеву Марию Медичи, – на его холстах всегда бурлит мощная жизненная энергия, забирающая в единый вихрь обнажённые тела, горы, деревья, животных и даже неодушевлённые предметы. Всё здесь пронизано радостью жизни и восхищением красотой. Это бурное кипение картины Рубенса хранят на протяжении многих столетий. Пусть даже тип женской красоты, которому он поклонялся, давно вышел из моды, его красавицы не утратили ни капли своего очарования. Пышущие здоровьем модели Рубенса выглядят живыми, настоящими, земными: кажется, прикоснёшься к картине и почувствуешь под пальцами не шероховатость красочного слоя, а тёплую женскую кожу.

Современники поговаривали, что Рубенс примешивает к краскам собственную кровь – чем иначе можно объяснить появление этого поистине телесного оттенка? Никто из художников на такое больше не способен – разве что Тициан. И, в далёком будущем, Ренуар. Три мастера, три таких разных художника, каждый по-своему решили задачу, как нужно изображать обнажённое тело, чтобы оно вызывало восхищение, вожделение, желание прикоснуться к холсту, как к женщине.

Питер Пауль Рубенс, бывший в жизни примерным мужем, остался в истории искусств не только как новатор и первопроходец, но и как один из самых эротических художников, умевший запечатлеть момент влечения. Он, кстати, работал с невероятной скоростью, потому и оставил такое грандиозное творческое наследие (ну и ещё потому, что на пике карьеры многое за него делалось помощниками). Ему, как уже было сказано, до поры до времени невероятно везло – наверное, это был один из самых удачливых художников, обласканный фортуной, которая убирала с его пути любые преграды. А ведь начиналось всё непросто… Первые годы жизни Рубенса совпали со временем испытаний – как для его семьи, так и для родины.

Измены семейные и государственные

Задолго до рождения Питера Пауля его отец Ян Рубенс был вынужден бежать из родного Антверпена в Германию: юрист и эшевен, старший Рубенс симпатизировал протестантам, и, когда стало известно, что к Южным Нидерландам приближается безжалостный испанский герцог Альба, направленный королём Филиппом II, чтобы навести порядок в бунтующей провинции, семейство покинуло город. В 1568 году Ян Рубенс, его жена Мария Пейпелинкс и дети Ян Баптист, Бландина, Клара и Хендрик переехали вначале в Лимбург, а затем в Кёльн, где отцу семейства удалось устроиться на службу к штатгальтеру Вильгельму Оранскому-Нассаускому (Молчаливому), а точнее, к его супруге Анне Саксонской. Отец будущего художника стал адвокатом Анны – не слишком красивой и не особенно счастливой женщины.

Анна вела тяжбу против испанских властей, арестовавших имущество Оранских в Нидерландах, и Яну было доверено представлять её интересы. Своих детей, юных принцев Оранских, Анна поручила воспитывать жене Рубенса, а со временем, как говорят, нашла своему адвокату ещё одно применение. Ян Рубенс, добропорядочный антверпенский юрист и отец четверых детей, вступил с женой своего начальника в преступную связь. Вильгельма, мужа Анны, вечно не было дома, супруги практически не виделись, но вдруг в 1570 году она забеременела. Представители дома Нассау восприняли этот факт как глубочайшее оскорбление фамильной чести. Яну Рубенсу предъявили обвинение в адюльтере и посадили под замок. Вначале он два года провёл в Дилленбурге, а потом его перевели в замок Зиген, где, как утверждала молва, он в прошлом и предавался любовным утехам со своей клиенткой. По законам времени обоим изменникам грозила смертная казнь, но… была ли измена на самом деле?

Существует вполне стройная версия, что Вильгельм Оранский давно мечтал избавиться от надоевшей супруги, и Ян Рубенс просто подвернулся ему под руку. Анна своей вины не признавала. Родила дочь Кристину, о дальнейшей судьбе которой ничего не известно – спустя несколько лет её забрали у матери. Власти угрожали казнить Рубенса, если Анна не покается в прелюбодеянии. Сам он под пытками дал признание и, более того, свалил всю вину на супругу Оранского. Из жалости к любовнику Анна созналась в супружеской измене и была вынуждена подписать бумаги о разводе.

Пожалуй, самое удивительное во всей этой нелицеприятной истории – это то, как повела себя жена Рубенса, Мария Пейпелинкс. Католичка, смирившаяся с кальвинизмом мужа, она, будучи ославлена на весь свет, принялась с невероятной энергией вытаскивать своего Яна из тюремных застенков. Она не только простила ему измену и трусость, но приложила все силы для того, чтобы освободить его из заключения и спасти от смерти. «Я охотно, если бы это было возможно, спасла бы вас ценой моей крови»; «И неужели же после столь длительной дружбы между нами возникла бы ненависть, и я считала бы себя вправе не простить Вам проступок, ничтожный в сравнении с теми проступками, за которые я молю ежечасно прощения у всевышнего Отца?»; «И больше не называйте себя “Ваш недостойный муж”, ибо всё прощено», – такие слова писала Мария супругу в узилище, чтобы поддержать его и успокоить. Те три года, что Рубенс-старший провёл в заключении, Мария Пейпелинкс в одиночку заботилась о детях. А потом, после освобождения, приняла его в своём доме и родила ему ещё трёх – Филиппа, Питера Пауля и Бартоломеуса, вскоре скончавшегося.

Будущий великий художник появился на свет в том самом городке Зигене, где Рубенсы жили под домашним арестом, где все помнили о позоре его отца. Матери, привыкшей к более-менее обеспеченной жизни, пришлось собственноручно выращивать овощи, чтобы прокормить семью.

И если бы не великодушие и преданность Марии Пейпелинкс, в истории искусств было бы одним гением меньше.

Светская жизнь в нищем городе

Лишь в 1583 году история с Оранскими наконец-то завершилась и Рубенсам разрешили уехать из Зигена в Кёльн. Мария по-прежнему занималась огородничеством и сдавала внаём свободные комнаты, а Ян, вернувшийся в лоно католической церкви, вновь был допущен к юриспруденции. Помимо работы, он много времени и сил отдавал воспитанию и обучению своих детей. Ян Рубенс был широко образованным человеком, он давал детям уроки французского языка и латыни, следил за тем, чтобы они хорошо знали Священное Писание. Всё будто бы пошло на лад в этой настрадавшейся семье, но, увы, счастье не бывает долгим. Когда Питеру Паулю исполнилось десять лет, его отец умер от лихорадки.

После смерти любимого мужа Мария Пейпелинкс решает вернуться на родину – в Антверпен. Германией она сыта по горло, к тому же война закончилась. Самое тяжёлое для Фландрии время – когда солдаты железного герцога Альба истребляли местных жителей – Рубенсы провели в изгнании. Момент их возвращения совпал с относительным затишьем, но, как пишет Мари-Анн Лекуре, автор биографии Рубенса, «жители Антверпена больше не бились ни с кальвинистами, ни с французами, ни с испанцами – они сражались с голодом и крысами. Уже два года катастрофически не хватало еды».

Жители некогда прекрасного и богатого города, привыкшие к роскоши, дорогим одеждам и тонким винам, были вынуждены искать пропитание на помойках, если сами не становились жертвами волков и разбойников. Сепаратисты, выступавшие за независимость от Испании, не допускали в порт корабли с продовольствием. Но Мария Пейпелинкс даже в таких условиях сумела дать детям самое лучшее из возможного.

Средства поначалу были – считается, что Мария получила наследство, или же секвестр с её имущества был снят. В Антверпене имя Рубенса не было запятнано, его семью уважали. Семейство заняло дом на площади Мэйр, и Мария со всей своей энергией принялась устраивать будущее троих детей. Почему лишь троих? Старший сын Ян Баптист давно покинул семейное гнездо – уехал в Италию и там спустя годы скончался. Клара, Хендрик и маленький Бартоломеус умерли. На руках у Марии остались Бландина, Филипп и теперь уже младший Питер Пауль.

Бландину вскоре выдали замуж за торговца; Филипп, благодаря занятиям с отцом прекрасно знавший латынь, поступил на службу секретарём к советнику двора; а что касается Питера Пауля, то он был ещё слишком мал для того, чтобы где-то служить или жениться… В этом возрасте характер детей достаточно гибок, и родители могут направлять их интересы и склонности в нужное русло. Все силы и неожиданно освободившееся от постоянных забот время Мария Пейпелинкс посвящала отныне младшему сыну.

Главное, что ему потребуется в жизни, по мнению матери, – это прекрасные манеры и хорошее образование. Пока Антверпен восставал из руин, юный Рубенс посещал занятия в школе для детей из высшего общества. Учил латынь и греческий, с восторгом читал античных авторов (забегая вперёд, скажем, что он сохранит это увлечение на всю жизнь). Питер Пауль обладал прекрасной памятью, позволившей ему освоить несколько живых и мёртвых языков, он в равной степени хорошо владел родным фламандским, а также немецким, французским, латинским и древнегреческим. Проявлял ли он интерес к рисованию? Если и проявлял, то втайне от матери и учителей. Возможно, он копировал иллюстрации из Библии, но уроков живописи ему в детстве не давали: матери это было и не по карману, и не по вкусу. В семье юристов и честных торговцев отродясь не бывало художников!

Рубенсы не голодали, но жили очень скромно, и, когда мальчику исполнилось тринадцать лет, Мария устроила его пажом в замок Ауденард, на службу к графине де Лалэнг. Да, это было время пажей, графинь, королев и мушкетёров – именно в ту эпоху довелось жить Рубенсу. При графском дворе юноша получал кров, стол и одежду, да ещё и познавал этикет, обучался светским манерам. Мать была очень довольна таким поворотом судьбы, в отличие от самого Питера Пауля. Прослужив у графини с год, он попросил у матери дозволения заняться тем единственным делом, которое казалось ему достойным того, чтобы посвятить ему целую жизнь. Пятнадцатилетний Питер Пауль желал обучаться живописи, и Мария Пейпелинкс, хоть и была изрядно удивлена выбором сына, дала на это своё согласие.

«Король живописцев и живописец королей»

Рубенс начал своё обучение достаточно поздно, в его возрасте многим другим подмастерьям уже доверяли серьёзную работу, например, сделать фон или даже выполнить какую-то деталь на картине учителя. Питер Пауль на это рассчитывать не мог, но он и не стремился как можно скорее создавать собственные полотна: юный фламандец очень серьёзно отнёсся к учёбе и долгое время не разрешал ни себе, ни кому-то другому называть себя настоящим художником. Восемь долгих лет он смиренно учился азам рисунка и тщательно копировал произведения великих мастеров. В Нидерландах учителями Рубенса были Тобиас Верхахт, Адам ван Ноорт и Отто Вениус, мастерскую которого он покинул в возрасте 23 лет. Окружающие полагали, что Питер Пауль давным-давно готов к самостоятельному творчеству, его даже приняли в антверпенскую гильдию святого Луки, объединяющую «свободных мастеров», но Рубенс не спешил проявлять себя, как будто знал, что ему ещё многому предстоит научиться. Его первыми известными работами считаются «Адам и Ева в раю», созданная по мотивам гравюры Раймонди с оригинала Рафаэля, а также «Портрет мужчины 26 лет» (собрание Лински, Нью-Йорк). Живопись Рубенса тогда ещё не оторвалась от родной фламандской почвы, не пережила плодотворное влияние Италии. Фламандская живопись в те времена развивалась по своим собственным законам, но раскол в стране, когда одна её часть осталась под управлением Испании, а другая боролась за независимость, повлиял в том числе и на изобразительное искусство. Многие художники Фландрии совершали профессиональное паломничество в Италию, где можно было воочию увидеть шедевры Микеланджело, Рафаэля, Тициана, научиться принципиально новой технике, узнать секреты мастерства и отыскать свой собственный стиль. Вслед за старшим братом Филиппом, окончившим Падуанский университет, Рубенс уезжает в Италию в самом начале нового, XVII века – он проведёт там восемь долгих лет.

Первой на его пути станет Венеция – конечно же, Питера Пауля восхищали роскошные палаццо и богато украшенные гондолы, но разве можно было сравнить эти впечатления с тем, что он пережил, знакомясь с живописью Веронезе, Тинторетто, Тициана? Именно здесь, в Венеции, стоит искать подлинные истоки творчества нового Рубенса, объединившего фламандскую скрупулёзность с мощной кистью гениев итальянской школы. Тициан – пусть не в прямом смысле слова – стал для Рубенса главным учителем, его работы он будет копировать всю свою жизнь, у него он позаимствует золотистый колорит своей живописи, у него научится изображать человеческое тело, делая его таким живым. (Даже слишком живым, по мнению некоторых.) Те, кто считает Рубенса «певцом дамского целлюлита», возмущаются, что его модели чересчур правдоподобны, что не стоило так любовно выписывать все складки и ямочки на женском теле. Да и не только на женском: посмотрите на мощный торс Христа («Снятие с креста», 1612) из антверпенского собора Нотр-Дам, на упитанного Ганимеда из Вены (1611–1612), на атлетически сложенного Прометея (1610–1612) из Филадельфии – разве скажешь, что этот Прометей страдал на протяжении многих дней? Мир Рубенса – это мир торжествующей плоти, где природа и вещи под стать человеку. Облака, деревья, птицы, мебель, цветы, плоды – всё здесь буквально лопается от сока, всё кричит: «Мы живые, мы и есть сама жизнь!»

Рубенс умел заводить полезные знакомства, вот и в Венеции он близко сходится с дворянином из свиты герцога Винченцо Гонзага. Показывает новому знакомцу свои картины, и – вуаля! – его приглашают на службу в Мантую! Это было колоссальное везение, так как герцог Гонзага не особенно обременял Питера Пауля заказами, и фламандец мог вволю путешествовать по Италии. На протяжении восьми лет он помимо Венеции и Мантуи посетил Рим, Флоренцию, Геную, где собирал сведения о здешних дворцах (Питер Пауль был увлечён архитектурой, впоследствии он напишет книгу о дворцах Генуи и спроектирует собственный дом в Антверпене).

При дворе мантуанского герцога, покровителя искусств и страстного коллекционера, бывают именитые гости, в 1606 году здесь ненадолго появляется Галилео Галилей. Рубенс с наслаждением изучает коллекции герцога – это не только полотна Рафаэля, Веронезе, Корреджо и так далее, но и резные античные камни, камеи, инталии, вызывающие у Питера Пауля такое восхищение, что он приобретает несколько экспонатов для себя лично (постепенно он соберёт собственную ценнейшую коллекцию). Между прочим, герцог не спешит заказывать Рубенсу картины, зато отправляет его с дипломатической миссией в Испанию, ко двору короля Филиппа III. С ним посылают подарки – картины. Во время морского путешествия полотна оказались серьёзно повреждены, и Рубенс в одиночку реставрирует чужие работы, а также пишет по сделанным в Риме наброскам «Демокрита» и «Гераклита» (Прадо, Мадрид). О своём испанском путешествии 1603 года Рубенс подробно докладывает секретарю герцога Аннибале Кьеппио, те письма сохранились по сей день. Он также постоянно копирует все понравившиеся ему работы великих мастеров, сопровождая их своими рассуждениями-размышлениями, для чего держит при себе запас чистой бумаги.

В Италии Рубенс впервые делает алтарные картины и портреты «под заказ» для знатных лиц испанского и мантуанского двора. Наряду с официальными портретами – конным изображением герцога Лермы (1603, Прадо), первого министра испанского короля, и чудесным портретом маркизы Бриджиды Спинолы Дориа (1606, Вашингтон) – Рубенс позволяет себе сделать работу частного характера – «Автопортрет с мантуанскими друзьями» (1606, Музей Вальраф, Кёльн). Художник смотрит прямо на зрителя – красивое умное лицо, живой взгляд и, увы, ранние залысины, которые он вскоре станет скрывать под шляпой.

Во всех этих картинах уже проявляются основные черты барокко – насыщенный колорит, некоторая избыточность деталей, тщательное внимание к костюмам и атрибутам, с помощью которых ярче выделяются лица и фигуры персонажей. Это уже настоящий Рубенс, тот, кого вскоре стали называть «королём живописцев и живописцем королей». Он синтезировал в своём творчестве все достижения художников прошлого, проложив дорогу тем, кто придёт после.

Портреты Рубенса надолго определили законы, по которым будут работать идущие вслед за ним художники: от Ван Дейка до Йорданса, от Ватто до Буше, от Делакруа до Ренуара. Семена, посеянные во Фландрии, дали пышные всходы в Италии, но, чтобы собрать поистине богатый урожай, Рубенсу следовало вернуться на родину.

До свиданья, Италия!

В 1608 году Питер Пауль получил письмо из Антверпена: его мать, 72-летняя Мария Пейпелинкс, с которой они не виделись много лет, тяжело больна, и художнику следует незамедлительно покинуть Италию, если он хочет застать её при жизни.

Рубенс горячо любил свою мать. Вполне возможно, что отчасти и ей обязаны своим очарованием его женские образы. А пребывание в Италии и без того затянулось, точнее, затянулись размышления Питера Пауля: стоит ли ему остаться здесь навсегда или будет лучше вернуться домой. Ему 31 год, и здесь, в Италии, он написал свои первые значительные работы. Это несколько триптихов для храмов, и бесчисленные портреты, и картины на мифологические темы, и множество копий, эскизов, набросков… Рубенс витален и плодовит, чисто фламандское трудолюбие сочетается у него с романской страстностью. У Караваджо, с которым они свели знакомство в Риме, он почерпнул драматизм и пристрастие к затемнённому заднему плану, от Микеланджело взял монументальность и почти физическую одержимость скульптурными формами мускулистых тел. Открылось и ещё одно качество, свидетельствующее о зрелости мастера: он работает быстро, свои широкие мазки кладёт уверенно и может закончить картину в очень короткие сроки. Считается, что Рубенс оставил нам более 1300 произведений, и это не считая рисунков, эскизов, гравюр. М.-А. Лекуре подсчитала, что «в среднем он писал по шестьдесят картин в год, то есть по пять картин в месяц, или по картине меньше, чем каждую неделю!» Мало кто из великих живописцев мог похвастаться такой производительностью труда.

Разумеется, у него были помощники – не просто помощники, а полноценные соавторы, работавшие с ним в мастерской. Чаще всего Рубенс делал начальный эскиз, который другие живописцы переносили на холст в нужном масштабе, а мэтр заново подключался к работе уже в финале: проходился по картине своей волшебной кистью и ставил подпись. Лица он предпочитал писать сам, Франс Снейдерс изображал для него животных, Ян Брейгель (Бархатный) отвечал за цветы и листья, Якоб Йордане – выдающийся живописец, находившийся в тени Рубенса всю свою жизнь, – делал по его поручению картоны для гобеленов. Но не стоит думать, что участники этой творческой артели состояли у Рубенса в рабстве. Питер Пауль щедро платил им за работу; кроме того, он помогал, к примеру, тому же Снейдерсу, прорисовывая лица персонажей на его картинах. Такой метод творчества был тогда в порядке вещей – в одиночку справиться со всеми заказами было попросту невозможно. Другое дело, что Рубенс возвёл эту традицию в абсолют – он был прекрасным организатором, творческие способности чудесным образом сочетались в нём с редкой практичностью. Наголодавшийся в детстве, Питер Пауль не желал, чтобы нищета однажды вернулась, – и потому разработал систему, не дававшую сбоев. Он брал больше заказов, чем смог бы осилить без посторонней помощи, а отказываться от верных денег не решался. Потому и писал чаще всего алтарные картины, заказные портреты, жанровые сцены, выбранные богачами. Очень редко Рубенсу удавалось выкроить время для того, чтобы сделать какую-то вещь по собственному вкусу, желанию, порыву. По этой причине искусствоведы так часто говорят о картинах великого фламандца, что это, дескать, пол-Рубенса, а это – всего лишь его четверть. Чистый Рубенс, работа, сделанная им самим от начала и до конца, встречается значительно реже.

Италию Питер Пауль покидал, уже будучи известным, авторитетным мастером, слава о котором вышла далеко за пределы Апеннинского полуострова. По наитию или нет, Рубенс увозит с собой свои лучшие работы, но уезжает в Антверпен, так и не решив окончательно, стоит ли ему там обосноваться. Произошедшие вскоре события делают этот выбор за него.

Изабелла

Увы, Рубенс не успел проститься с матерью. Дорога домой заняла пять долгих недель, а в середине пути пришло известие, что Мария Пейпелинкс скончалась 14 ноября 1608 года. Её похоронили в антверпенской церкви Святого Михаила, и сын, приехав в город через несколько недель, отнёс к её склепу свою картину. Так он пытался отблагодарить Марию за всё, что она для него сделала, и хотя бы этим способом доказать ей: она не ошиблась в нём, он её не подвёл.

Рубенс тяжело переживает смерть матери, даже проводит несколько месяцев в монастыре, чтобы справиться с этой утратой. На его родине, в Нидерландах, в то время относительный мир и покой. Страной управляют из Брюсселя эрцгерцог Альберт и инфанта Изабелла – они делают это с оглядкой на Мадрид. Уставший от кровопролития народ смирился и с католицизмом, и с испанским владычеством, лишь северные провинции по-прежнему борются за свободу и независимость.

Брат Питера Пауля, обожавший его и восхищавшийся его талантом, давно вернулся на родину. Филипп получил должность городского эшевена, которая принадлежала когда-то их отцу, Яну Рубенсу. Ещё несколько лет назад он рекомендовал своего талантливого брата Альберту и Изабелле, и благодаря этому Рубенс ещё в Италии получил от них крупный заказ. Теперь, когда художник вернулся, правители принимают его в Брюсселе и предлагают стать придворным живописцем. Питер Пауль соглашается, но при этом решительно отказывается переезжать – он желает работать исключительно в Антверпене.

Рубенса часто называют «художником власти», и даже в восторженной характеристике – «король живописцев и живописец королей» – звучит ироничная нотка. Он действительно умел находить общий язык со власть имущими – не зря считался успешным дипломатом, не зря именно ему французская королева-мать Мария Медичи доверит впоследствии создать целый цикл работ, восхваляющих правление Генриха IV и её собственное регентство. В Италии ему покровительствуют Гонзага, в Испании – Лерма, в Англии – герцог Бэкингемский, тот самый, знакомый нам по романам А. Дюма-отца. Но Рубенс чётко определяет для себя границы, выйти за которые ему не позволяют чувство собственного достоинства и чутьё живописца. Он никогда не был ни придворным лизоблюдом, ни слугой, мог позволить себе ответить отказом даже на самое соблазнительное предложение. В Брюсселе Питера Пауля ждали полный пансион и беззаботная жизнь, но он предпочёл остаться в Антверпене и устроить свою жизнь так, как того требовало призвание. Эрцгерцоги приняли его условия и даже удостоили своего придворного художника подарком – медальоном, где хранились их портреты.

Сначала Рубенс жил в родительском доме неподалёку от церкви святого Михаила, а через некоторое время у него появился свой собственный дом в Антверпене. Но прежде была свадьба – лишь только утихла тоска по умершей матери, как Рубенс объявил о помолвке со своей соседкой и дальней родственницей.

Восемнадцатилетняя Изабелла Брант была племянницей жены Филиппа Рубенса. Отец её служил городским секретарём, увлекался философией, издавал античных классиков, что, конечно же, импонировало Рубенсу. Не было ни одного дня с 8 октября 1609 года, даты венчания Питера Пауля с Изабеллой, когда бы он не благодарил судьбу и Бога за свой счастливый брак.

О том, как выглядела Изабелла в юности, мы можем судить по знаменитому двойному портрету, известному под названием «Автопортрет с Изабеллой Брант» («Жимолостная беседка», 1609, Мюнхен). Это свадебный портрет, где молодые супруги запечатлены в самом начале своей счастливой совместной жизни. Их лица дышат спокойствием, в жестах сквозит доверительность. Питер Пауль смотрит на зрителя серьёзно, а Изабелла кокетливо улыбается. Жена Рубенса обладала крепким фламандским сложением. На щеках – ямочки, глаза самую чуточку раскосые, взгляд – удивлённый, лукавый. На поздних портретах, датируемых 1626 годом, Изабелла выглядит всё такой же смешливой и наивной, как на том первом, свадебном, а муж-художник пишет её с прежним восхищением. Никакой обнажённой натуры, максимум, что позволяет себе Рубенс, работая над портретами жены, – это подчеркнуть модное декольте и руки совершенной формы. Совсем другой видит взрослую Изабеллу ученик Рубенса Антонис ван Дейк, к которому наш герой испытывал профессиональную, а возможно, и личную ревность. Рубенс вообще с большим трудом мирился с чужими успехами, и сказанное особенно верно в отношении ван Дейка, одарённость которого была неоспорима. Ходили слухи, что между ван Дейком и женой Рубенса однажды вспыхнуло взаимное чувство, но даже если так, эта мимолётная страсть не изменила привычного хода вещей и не отняла у Питера Пауля ни грамма семейного счастья.

По принятому тогда обычаю, сразу после свадьбы Рубенс переехал к родителям жены, но вскоре начал приглядывать место для собственного дома – и приобрёл в 1611 году просторный участок на канале Ваппер. Семейное гнездо Рубенсы вили не спеша: художник слишком хорошо представлял себе, какой дом он хочет, и понимал, что реализация мечты займёт много времени и денег. Лишь через пять лет Изабелла и Питер Пауль перебрались в своё новое жилище, которое вскоре будут называть «прекраснейшим домом Антверпена». Это был настоящий дворец, где нашлось место не только для жилых комнат, но и для огромной мастерской, прекрасного сада со скульптурами, фонтана и даже триумфальной арки. После заката здесь принимали гостей, друзей хозяина дома, а с утра до вечера он много и усердно работал.

Дом Рубенса стойт по сей день, теперь это один из самых посещаемых музеев Бельгии и чуть ли не главная достопримечательность Антверпена.

Художнику там прекрасно жилось и работалось – последнее было, скорее всего, главным, потому что в те годы он любил свою работу больше всего на свете. Но и семью, разумеется, любил и ценил. Может быть, пылкость чувств к Изабелле с годами несколько угасла, но он был безмерно благодарен ей за счастливые годы супружества, за её заботу, терпение и за трёх чудесных детей, которые к тому времени родились. Новую утрату – в 1611 году скончался Филипп, горячо любимый старший брат Рубенса, – супруги переживали вместе, и точно так же, плечом к плечу, они переносили все выпавшие на их долю испытания и радовались удачам.

Женитьба на Изабелле окончательно меняет стиль Рубенса-художника. Долгое учение и почерпнутые в Италии знания легли на фламандские дрожжи, и, когда к этому коктейлю добавилось семейное счастье, гений Рубенса наконец-то проявился в полной мере, озарив своим светом всю историю мировой живописи. Сразу после свадьбы Питер Пауль начинает работать над грандиозными картинами для антверпенского собора: «Воздвижение креста» и «Снятие с креста» (1610–1614) упрочили профессиональную репутацию мастера, и полку его поклонников прибыло.

В 1611 году, когда Рубенс теряет брата, он впервые становится отцом. Судьба любит такие совпадения, как бы подтверждая: пусть все мы смертны, жизнь всё равно продолжается.

Клара Серена – так счастливые родители назвали свою дочку. Вскоре у неё появились младшие братья,

Альберт и Николас. Рубенс, и прежде с удовольствием писавший детей – особенно пухленьких, в ямочках и пережимчиках, – теперь делает это с полным осознанием своего нового, отцовского статуса. Он создаёт набросок маленькой Клары Серены, пишет портреты сыновей, прямо-таки пронизанные чувством родительской гордости.

Судьбы детей Рубенса от этого брака сложились по-разному. Он мечтал, чтобы хоть кто-то из них пошёл по его стопам – даже оставил им в наследство все свои учебные работы, но этой мечте не суждено было сбыться. Клара Серена умерла в возрасте 12 лет. Альберт, на которого отец возлагал особые надежды, увлекался коллекционированием, конкретно – нумизматикой и стал уважаемым профессионалом в этой области, экспертом-нумизматом. Николас прожил жизнь типичного антверпенского буржуа, он удачно женился и стал отцом семерых детей.

В пору раннего детства своих отпрысков Рубенс пребывал в расцвете творческих сил, и расцвет этот совпал с воцарением в искусстве стиля барокко. Эпоха Контрреформации, в которую выпало жить Питеру Паулю, требовала вернуть католической церкви утраченную мощь – и художники Южных провинций, ставших оплотом европейского католицизма, откликнулись на это требование. Самая суть барокко, с его избыточностью, стремлением к украшательству, прославлению богатства и мощи престола святого Петра, все эти завитушки и ангелочки граничили с безвкусицей и отдавали лицемерием, но только не в случае, когда за дело брался Рубенс, первопроходец северного барокко. Мы не знаем, был ли он истово верующим католиком, но все его работы, созданные по заказу церковников, сделаны человеком, относившимся к господствующей конфессии почтительно. Он не нарушает канон, не стремится шокировать зрителя, но, оставаясь в жёстких рамках заказа, следует своим путём. Художник не чужд иронии: он может нарядить французского короля Генриха IV в спущенные чулки, чем впоследствии будет восторгаться Бодлер. Он позволяет себе разбавить тесную компанию христианских святых языческими богами, чему так безуспешно сопротивлялись клирики. Как любой мастер на пике сил и славы, Рубенс доверяет в первую очередь своему собственному вкусу и интуиции, но, будучи дипломатом, выдерживает иногда поистине драконовские условия заказчиков.

Рубенсу нравятся сложные многофигурные композиции: «По природной склонности я больше тяготею к большим полотнам, нежели к мелким диковинкам. Каждому своё. Таков уж мой дар, что в предстоящей работе никогда меня не пугали ни крупная форма, ни сложность сюжета». Интересно, что художник не любил жанр портрета и впоследствии отказался от него, делая исключения только для членов своей семьи, друзей и женщин, внешность которых казалась ему достойной запечатления. Портрет Сусанны Фоурмен «Соломенная шляпка» (Лондон) был написан около 1625 года – не по заказу, а по вдохновению (Сусанна позирует художнику не в соломенной шляпке, а в модной фетровой, с перьями, но в перевод названия однажды закралась ошибка[6] – и укрепилась в веках). Сусанна была дочерью богатого торговца шпалерами и старшей сестрой второй жены Рубенса, прекрасной Елены, но об этом пока ни художник, ни его модель не знали. Солнечный портрет молодой женщины, свежей прелестью которой так явно любуется Рубенс, сегодня считается одним из главных шедевров Лондонской национальной галереи.

Намного больше загадок таит в себе другой женский портрет – «Камеристка инфанты Изабеллы» (1623–1626, Эрмитаж, Санкт-Петербург). Кем она была на самом деле, эта прекрасная девушка, чьё лицо так взволновало Рубенса? Может, состояла при «начальнице» Рубенса, инфанте Изабелле, и он, увидев её среди других, уговорил позировать? Или же мастера связывало с неизвестной красавицей нечто большее, и лёгкая прядь, выбившаяся из строгой причёски, нежный взгляд девушки пытаются поведать нам некую тайну?

Существует несколько версий того, кем была на самом деле таинственная камеристка. Согласно первой, это посмертный портрет дочери Рубенса Клары Серены. Несомненное сходство «камеристки» с «Портретом девочки» (коллекция Лихтенштейна, Вадуц) заставляет поверить в то, что скорбящий отец попытался воплотить на холсте примерный облик своей так и не повзрослевшей дочери.

Рисунок, изображающий сына художника Альберта (1618, Эрмитаж), и двойной портрет Альберта и Николаса (1626–1627, коллекция Лихтенштейна) навели академика Валентина Янина на мысль о том, что камеристка – не кто иная, как… юная Изабелла Брант – и этим объясняется сходство девушки с детьми художника. По мнению Янина, в облике камеристки Рубенс запечатлел юный лик своей жены, которая находилась одно время при дворе инфанты Изабеллы.

Путешествие как способ забыться

В 1620-х мастерская Рубенса работает как часы, тетрадь заказов заполнена на десять лет вперёд, рядом с ним в прекрасном доме – любимая жена и обожаемые дети. И всё же он не спешит почивать на лаврах и тихо стариться в Антверпене. Он ведёт обширную переписку с юристами, политиками, коллекционерами из разных стран Европы, проявляет себя как дипломат, вначале доморощенный, затем профессиональный. С 1621 по 1625 год он проводит больше времени во Франции, чем дома, – работает над грандиозной галереей Медичи, целой серией работ, заказанной ему королевой-регент-шей. Об этом периоде жизни Рубенса можно написать отдельную книгу, как и о его дипломатической карьере, в ходе которой он оказывается причастным к придворным интригам, бесконечным переговорам и даже объявлению Тридцатилетней войны. Он знакомится с кардиналом Ришелье и герцогом Бэкингемом, которому продаёт впоследствии свою коллекцию – с большой выгодой для себя. Исторические персонажи «Трёх мушкетеров» Александра Дюма – реальные знакомые Рубенса. Ришелье – его поклонник, Анна Австрийская позировала ему для портретов, как и герцог Бэкингем, и Людовик XIII, и, разумеется, сама Мария Медичи – старая, склочная, некрасивая женщина, получившая, благодаря кисти Рубенса, вечную славу. В Испании, уже после смерти Изабеллы, Рубенс пишет портреты короля Филиппа IV и сводит знакомство с придворным художником Диего Веласкесом, только начинающим свою карьеру. Рубенс даёт Веласкесу несколько ценных советов.

Он всё время вдали от дома, но его старания, и на дипломатическом, и на художественном поприще, приносят щедрые плоды. Когда он возвращается домой – победителем, обласканным и своим, и чужими монархами, – ему увеличивают ренту, а в 1624 году Рубенс получает дворянство, о котором мечтал не менее страстно, чем Портос во втором романе мушкетёрской саги.

Слишком много счастья – вредно для творчества. В 1625 году в Антверпен приходит чума и на протяжении многих месяцев собирает там свой страшный урожай. Рубенс спасается вместе с близкими, укрывшись от эпидемии под Брюсселем, но весной 1626 года принимает решение вернуться в родной город. Решение ошибочное: чума терпеливо дожидается супругу художника в Антверпене. Изабелла Брант скончалась 20 июня 1626 года в возрасте 34 лет.

Горе овдовевшего художника не поддавалось описанию. Он сам, впрочем, пытался объяснить свои чувства в письме к французскому библиотекарю Пьеру Дюпюи, с которым состоял в деловой переписке: «Я потерял действительно хорошую супругу, которую с полным правом можно, даже нужно было любить, потому что она не обладала теми негативными качествами, обычно присущими женскому полу. Она была невздорной и без обычных женских прихотей, всегда благонравная и жизнерадостная. Из-за этих качеств всеми любима и оплакиваема всеми после смерти».

Великий фламандец так страдал после ухода Изабеллы, что едва не утратил интерес к главному делу своей жизни – живописи, и к тому, что у него так хорошо получалось, – дипломатии. Изабеллу он похоронил рядом с матерью, добавив к сокровищам церкви святого Михаила ещё одну свою картину – «Богоматерь с младенцем».

Исцелить, как он считает, сможет только долгое путешествие – смена мест, занятий, привычек. Семь следующих лет своей жизни Рубенс проводит за границей, погрузившись в дипломатические интриги и политические игры. С ним всегда – кисти и краски, он считает себя прежде всего художником и только потом дипломатом, но сам чувствует, что и таланту, и душе его срочно требуются свежие силы.

Елена Прекрасная

Её считали самой красивой женщиной Антверпена, не зря Даниель Фоурмен назвал свою дочь Еленой! Светлые волосы, чувственное тело, лукавый взгляд, перламутровая кожа – она как будто вышла из грёз Рубенса, олицетворяя каждой клеточкой своего тела его любимый женский тип.

Елена Фоурмен была всего на два года старше Альберта, сына художника, которому минуло четырнадцать лет. Уставший и разочарованный 53-летний Рубенс вернулся в Антверпен в 1630 году после долгих странствий. Он не мог и надеяться, что возвращение на родину принесёт ему долгожданное счастье. Огромная разница в возрасте не отпугнула невесту, ведь её жених – знаменитый, успешный, богатый художник и, самое главное, он влюблён, как мальчишка-школяр!

Изабелла Брант была ему другом, помощницей, заботливой спутницей. Елена Фоурмен стала его возлюбленной, пробудившей в отчаявшемся художнике неистового творца, которому заново открылся источник вдохновения.

Они давно знакомы – старший брат Елены был женат на родной сестре умершей Изабеллы. Натурщицей Рубенса Елена впервые стала в возрасте одиннадцати лет – он писал с неё юную Мадонну в «Воспитании Богоматери».

«Я решил жениться вновь, потому что никогда не имел намерений вести воздержанную жизнь в духе целибата, – признаётся Рубенс в письме своему другу. – Я сказал себе, прежде чем уступить первое место воздержанию, мы должны с благодарностью наслаждаться дозволенными радостями. Я подыскал себе молодую женщину из достойной, однако мещанской семьи, хотя весь свет убеждает меня жениться при дворе. Но я страшусь тщеславия, этого порока, который, похоже, у дворян врождённый, и прежде всего у представительниц женского пола, и поэтому я решился в пользу такой, которая не покраснеет, увидев меня с кистями в руках. Кроме того, я вправду слишком люблю мою свободу, чтобы променять её на ограничения более старшей женщины».

6 декабря 1630 года в церковной книге приходской церкви святого Иакова в Антверпене появилась запись об освящении брака Питера Пауля Рубенса и Елены Фоурмен.

Так началась история личного возрождения Рубенса, его позднего счастья, которое подарила ему прекрасная Елена. Он пишет с неё бесчисленные портреты: «Елена Фоурмен в свадебном наряде» (1630–1631, Мюнхен), «Елена Фоурмен с перчаткой» (1630–1632, Мюнхен); он придаёт её черты героиням едва ли не всех своих картин: Елена появляется на полотне «Венера, Марс и Купидон» (1630, Картинная галерея Далвич, Лондон), «Аллегория мирного благоденствия» (1629–1630, Лондон), «Празднество Венеры» (ок. 1635, Вена), «Венера и Адонис» (1635–1638, Метрополитен-музей, Нью-Йорк), «Похищение сабинянок» (1635–1637, Лондон), она предстаёт перед нами в образе «Вирсавии у фонтана» (1635, Государственная картинная галерея, Дрезден), в каждой из «Трёх граций» (1638–1640, Прадо), каждой из трёх богинь на «Суде Париса» (1636, Лондон), она воплощает его женский идеал в чувственном «Саду любви» (1632–1633) из мадридского Прадо. Елена пробуждает в Рубенсе переживания такой силы, что он, кажется, впервые в жизни не сдерживает себя в творческом порыве. Он наконец-то чувствует себя по-настоящему свободным, перед ним отныне нет ни рамок, ни ограничений, и можно выплеснуть на холст все свои эмоции, не заботясь о том, что на это скажут клиенты в коронах или кардинальских шапках. Впрочем, Рубенс не был бы Рубенсом,

если бы даже в своей счастливой старости не продолжал принимать заказы от власть имущих. Его мастерская по-прежнему действует, но во главе всего теперь стоит не стремление заработать, а желание провести как можно больше времени с обожаемой Еленой и их детьми, которых было пятеро, и младшая дочь появилась на свет уже после смерти художника. Питер Пауль с наслаждением пишет семейные портреты, изображает Елену с сыном Франсом (1635, Мюнхен) и себя самого с нею на прогулке (1631, Мюнхен).

Семья ни в чём не нуждается, годы вынужденной экономии остались в далёком прошлом. Рубенсы переезжают в замок Стен, где Питер Пауль пишет свои знаменитые пейзажи «Турнир перед башней замка Стен» (1635–1637, Лувр) и «Пейзаж с радугой» (1636, Прадо), прямо-таки искрящийся радостью жизни.

«Когда бы не Елена…»

Современному зрителю бывает непросто разделить то восхищение, с которым Рубенс смотрел на Елену. Полная, с дрябловатой кожей, она совсем не кажется нам красивой, но для Питера Пауля как для истинного фламандца Елена была совершенством, и здесь не с чем поспорить. Елена как будто бы присутствовала в его живописи задолго до того, как в ней появиться: в явном родстве с ней были обе дочери Левкиппа[7] (1615–1616, Мюнхен), аллегория Земли[8] (1618, Эрмитаж) и другие героини картин Рубенса: многие из них, кто в большей, кто в меньшей степени, напоминают прекрасную Елену. Она стала для него и возлюбленной, и женой, и дочерью, и другом, и музой, и натурщицей – и до самых последних дней жизни вдохновляла его на творческие подвиги.

Была ли при этом счастлива сама Елена? Нравилось ли ей постоянно позировать своему великому супругу в костюме Евы? Изабелла Брант избежала подобной участи, но Рубенс никогда и не был так одержим ею, как бело-розовым, зефирным телом Елены… Страсть его ощущается зрителем едва ли не физически: глядя на картину «Шубка» (1638, Вена), чувствуешь мощь влечения, которую сохранила кисть художника. «Шубку» Рубенс писал для себя, это самая эротическая, интимная из его картин. Контраст нежной женской кожи и тяжёлого меха притягивает взгляд не меньше, чем лицо молодой женщины, осознающей свою власть над мужчиной, пишущим её портрет, и слегка смущённой этой властью. Портрет, конечно, не фотография, мы можем лишь домысливать те чувства, которые испытывала натурщица, позируя Рубенсу, но в лице героини «Шубки», известной также под названием «Венера в мехах», есть лёгкое удивление и даже, быть может, недовольство. Покорная мужу, Елена не спорила со своей постоянной обязанностью позировать ему, но, когда Рубенса не стало, собралась уничтожить и «Шубку», оставленную ей по наследству, и другие полотна, где запечатлена её нагая красота. Отговорил молодую вдову от этого необдуманного поступка её духовник, выполнявший поручение влиятельного кардинала, большого ценителя Рубенса.

Рубенс скончался в 1640 году, в возрасте 63 лет: его здоровье и силы подточила подагра, которой он страдал на протяжении последних лет. Его прощальный автопортрет (1639, Исторический музей, Вена) указывает на эту болезнь выразительной деталью – перчаткой, в которую затянута изуродованная подагрой рука… Умер он на руках Елены и своего старшего сына Альберта. Спустя два дня величайшего фламандского художника похоронили в церкви святого Иакова.

Елена Фоурмен прожила долгую жизнь. Она ещё раз вышла замуж, родила новому мужу сына и скончалась лишь в 1673 году. Двое из детей Питера Пауля и Елены стали служителями церкви: сын, названный в честь отца, – священником, а дочь Констанция Альбертина, рождённая после смерти Рубенса, – монахиней.

Нет никаких свидетельств о том, обрела ли Елена счастье в новом браке. Мы можем лишь гадать об этом, как и о том, была ли поздняя страсть Рубенса разделённой, любила ли молодая жена столь же пылко или всего лишь мирилась со своим положением, таким понятным в любом веке, таким водевильным или… трагическим. Но нет никаких сомнений в том, что роль свою – если то была роль! – Елена Прекрасная сыграла до конца, ни разу не сбившись и не сфальшивив.

Что стало бы с Рубенсом, «когда бы не Елена…»? Наверное, он тихо старился бы в своём Антверпене и пусть написал бы ещё немало шедевров, без Елены никогда не раскрылся бы до конца в своей гениальности, силе и страсти. Делакруа называл Рубенса «Гомером живописи», современники – «фламандским Апеллесом», ему удавалось всё, за что бы он ни брался, но для того, чтобы высвободить дремавшее подспудно глубокое чувство, мастеру нужно нечто большее, чем талант и трудолюбие. Нужна любовь. Такой любовью – поздней, вымоленной, счастливой – стала для Питера Пауля Рубенса его прекрасная Елена.

Свет и тени

Саския ван Эйленбюрх, Хендрикъе Стоффельс / Рембрандт

«Светотени мученик Рембрандт» – так сказал о великом голландце Мандельштам. Свет и тени более всего занимали Рембрандта-живописца, светом и тенью стали для Рембрандта-человека две женщины: Саския ван Эйленбюрх иХендрикье Стоффельс. Та и другая явились, чтобы озарить его жизнь. А потом ушли в тень, забрав с собой счастье.

Младший сын

В сказках младшим сыновьям выпадает особенная судьба, козырь в рукаве, принцесса и полцарства в финале. В жизни – во всяком случае, в той, что вели граждане провинции Графство Голландия в начале XVII века, – младшим сыновьям следовало с юных лет привыкать к мысли о том, что наследства им не достанется и рассчитывать придётся только на свои силы. Рембрандт Харменс ван Рейн был младшим сыном лейденского мельника Хармена и его жены Корнелии (Нельтье). На свет он появился 15 июля 1606 года в Лейдене, окрестили младенца в церкви Святого Петра, дав ему редкое имя Рембрандт – в честь прабабушки Ремеджии.

Семейство было не то чтобы зажиточным, но без хлеба мельник не останется – уж что-что, а мука в доме найдётся всегда.

Голландцы в годы, предшествующие рождению Рембрандта, целыми семьями переходили из папской веры в протестантскую. Вот и Хармен, прежде католик, был теперь кальвинист, и семья мельника жила по строгим религиозным правилам. Молились, усердно трудились, рожали детей. У Рембрандта были, как уже сказано, старшие братья – да не двое, как в сказке, а четверо. И две сестры – старшая и младшая: после рождения будущего художника Нельтье произвела на свет ещё одну девочку, Лизбет.

Геррит, старший брат Рембрандта, был большой любитель охоты. Как-то принёс домой добычу – подстреленную птицу, выпь. Младший брат смотрел на выпь так внимательно, будто знал, что однажды напишет эту птицу и себя рядом с ней. Называться картина будет «Автопортрет с выпью» (1639, Дрезден).

Кальвинизм кальвинизмом, но жители Лейдена не спешили отказываться от привычных католических праздников – с праздниками вообще расставаться трудно. Отмечали Богоявление, святого Николая, святого Мартина. Маленькому Рембрандту нравились легенды, вспоминавшиеся в эти дни, нравились традиции, кушанья, подарки. Не меньше он любил наблюдать за тем, как лейденцы катаются на коньках по замёрзшим каналам, и за тем, как свершается таинство повседневной жизни со всеми её неписаными законами и правилами.

В школу его отдали малышом – едва исполнилось четыре года. Так было принято в Голландии. Священное Писание, чтение, счёт, письмо. Больше всего, конечно, Священного Писания, хотя и почерку уделялось внимание – у Рембрандта он будет красивым.

В семь лет мальчик хорошо читал, считал, умел писать, превосходно знал Библию – как Ветхий, так и Новый Завет. Поэтому родители сочли возможным отдать его в Латинскую школу, куда принимали обыкновенно к двенадцати годам. Вундеркинд? Скорее, обладатель хороших способностей. Здесь Рембрандту будут преподавать латынь, греческий, каллиграфию, риторику, логику, здесь продолжится его религиозное образование. Учили в Латинской школе на совесть, и в Лейденский университет он поступил в возрасте четырнадцати лет. Выбрал филологический факультет – хотел совершенствоваться в латыни или греческом.

В ту пору Лейденский университет высоко котировался в Европе. Здесь училось много иностранцев, в том числе знаменитых, таких как Рене Декарт, получавший знания на математическом факультете. Но вот у Рембрандта учёба категорически не заладилась. Всего через несколько месяцев он оставил учение: как часто бывает у юных людей, понял, что ошибся с выбором профессии. Не лингвистом он хочет стать, а художником.

Кто вдохновил его на это решение? Голландия времён Реформации была не самым подходящим местом для знакомства с работами великих мастеров – из храмов, в соответствии с духом времени, были убраны все картины и скульптуры. Современные Рембрандту художники были скорее ремесленниками – ювелирами, портными, витражистами, но в здании ратуши по-прежнему висел триптих «Страшный суд», созданный самым знаменитым уроженцем города Лукой Лейденским, восхищение работами которого Рембрандт сохранит до конца своих дней.

В Голландии тогда была мода на групповые портреты, создавались такие обычно в тирах. Специально нанятый живописец Йорис ван Схутен терпеливо выводил на полотне черты участников городской самообороны Лейдена – нарядных лучников и аркебузиров, надевших на себя всё лучшее сразу. Рембрандт наверняка не раз и не два видел, как создаются эти парадные портреты, с каким тщанием изображает художник всех, кто внёс деньги и теперь ожидает увидеть себя нарисованным во всей красе.

Рембрандт меняет Лейденский университет на мастерскую Якоба ван Сваненбурга, где его будут учить живописи. Впоследствии недоброжелатели станут упрекать великого голландца в недостаточной образованности; на самом же деле он обладал серьёзным багажом знаний и в нужный момент всегда мог вспомнить необходимый исторический сюжет, библейскую притчу или античную трагедию.

Учитель Рембрандта был известен в Лейдене прежде всего как сын живописца Исаака ван Сваненбурга, умершего в 1614 году. Отец считался певцом текстильных ремёсел, сын предпочитал фантасмагории в духе Босха, пейзажи и ведуты. Якоб много путешествовал, работал в Италии, как это было принято у всех художников эпохи, неважно, голландец ты или нет. В глазах Рембрандта, лохматого, неуклюжего, молчаливого подростка, Якоб был настоящий мастер, первый в его жизни художник, имеющий дело с красками и холстами. Потом ученик, конечно, разочаруется в творчестве своего учителя, но те три года, которые Рембрандт проведёт в мастерской Сваненбурха, научат его всем премудростям ремесла: он пройдёт путь от грунтовки холста и смешивания красок до робких попыток изобразить что-нибудь самостоятельно.

Друг и соперник

У каждого творца есть свой злой гений, ну или хотя бы соперник, конкурент, тот, кто не опережает возрастом и способностями, а потом вдруг обгоняет на пути, ведущем к успеху, – и скрывается из виду. Таким другом-соперником для Рембрандта должен был стать Ян Ливенс – земляк, младший по возрасту, обучавшийся в то же самое время в другой мастерской и уже успевший пройти в Амстердаме школу знаменитого живописца Питера Ластмана. По мнению Поля Декарга, автора биографии Рембрандта, Ливенс добился в искусстве многого, имя его звучало на весь мир, но «близость к Рембрандту чуть было не стёрла его имя со страниц Истории». Тем не менее вначале Рембрандт находился если не в тени Ливенса, то в некоторой зависимости от него – уже опытного, прожившего два года в столице… Именно Ян убедил восемнадцатилетнего Рембрандта тоже поехать в Амстердам, город передового искусства, где великий Питер Ластман (слышали когда-нибудь это имя?) обучит никому не известного юношу всем секретам мастерства: проведёт его тайными тропами в самое сердце творчества.

Ни в юности, ни в зрелости, ни тем более в старости Рембрандта нельзя было назвать заядлым путешественником. Сложно найти другого такого художника-домосе-да, не выбравшегося за целую жизнь даже в Италию! Но Рембрандту не требовалось менять обстановку, для того чтобы совершать главное путешествие своей жизни…

В юности он всё же был легче на подъём и в Амстердам собрался запросто, имея на руках лишь адрес Питера Ластмана. Родители отпустили его, убедившись, что повлиять на решение сына они всё равно не смогут. К тому же им хватало забот со старшим, Герритом, который в результате несчастного случая на мельнице потерял правую руку. Мельница, как выяснилось, не только кормит человека, но и отбирает у него надежду – из наследника и гордости родителей Геррит превратился в инвалида и обузу. Следуя строгим голландским законам, Хармен внёс изменения в своё завещание – после его смерти Геррит будет получать ежегодную пенсию в 150 флоринов.

А Рембрандт тем временем продолжал идти по выбранному пути, который привёл его в Амстердам.

Картины, выставленные в мастерской Ластмана, потрясли начинающего художника – нигде прежде он не видел подобной свободы и лёгкости, никогда не знал, что живопись может быть такой подробной, самобытной, особенной! Другой мастер, уже покойный к тому времени Адам Эльсхеймер, повлиял на Рембрандта ещё сильнее, и, хотя точно не установлено, когда и где в Амстердаме он мог видеть работы Эльсхеймера, творчество его вселило в душу Рембрандта уверенность в том, что нет ничего важнее простоты, чистоты и света, да, и света…

Полгода он провёл в Амстердаме – шумном, богатом, столичном городе, в сравнении с которым Лейден выглядел захолустьем. Через шесть месяцев Хармен ван Рейн постучал в дверь мастерской Питера Ластмана: пришло время расплатиться за обучение и забрать сына домой. Рембрандт вёз с собой книги по анатомии и перспективе, эстампы, а ещё диковины, которые ему удалось раздобыть, – восточные ткани, турецкую саблю, – всё это пригодится ему впоследствии, и реквизит будет накапливаться с каждым годом.

Конечно, он вёз и собственные рисунки, которыми гордился, и даже панно, изображающее короля с войском, – многофигурную работу, где нашлось место и автопортрету художника. На протяжении жизни он будет изображать себя чаще всех прочих людей: помимо бесчисленного числа автопортретов, глядя на которые, можно проследить за его взрослением, мужанием, старением, Рембрандт часто писал себя среди исторических персонажей: со многих полотен на нас смотрит его лицо. Усы, нос картошкой, честно выписанная бородавка… Рембрандту было важно лично присутствовать при тех событиях, которые он изображал на холсте или гравировал на доске, потому он и «сопровождает» то святых, то грешных участников исторических событий…

Первая из известных нам картин Рембрандта была написана в 1625 году по возвращении из Амстердама. Молодой художник, обустроившись в мастерской, выбирает библейский сюжет «Избиение святого Стефана» (Музей изящных искусств, Лион). Работа сложная, добротная, но ещё совершенно ученическая. Ничто в ней не предвосхищало появления гения, разве что свет и тень уже пустились под его кистью в своё вечное соперничество… И кстати, о соперничестве. Восемнадцатилетний Ян Ливенс – тот самый – теперь искал для себя мастерскую, вот девятнадцатилетний Рембрандт и пригласил его разделить чердачное помещение в доме отца. Они трудились вместе, иногда дополняя работы друг друга, и не считали нужным подписывать готовые холсты. Никакой заботы о будущих исследователях! Ливенс написал «Четыре возраста мужчины», Рембрандт – «Изгнание торгующих из храма», и в этой работе он уже больше похож на себя, художника, о котором Бодлер спустя века воскликнет:

Рембрандт, скорбная, полная стонов больница,

Чёрный крест, почернелые стены и свод,

И внезапным лучом озарённые лица

Тех, кто молится небу среди нечистот[9].

Кисть Рембрандта становится свободной, его искусство обретает независимость от авторитетов – тех, что были до него, и тех, что работают рядом с ним. И это происходит именно в тот век, когда публикой ценится искусство понятное, уютное, приукрашенное. Но Рембрандту всего двадцать, в таком возрасте ещё верят в счастливую звезду. Он пишет «Валаамову ослицу» (1626, музей Коньяк-Жэ, Париж), то ли соревнуясь со своим учителем Питером Ластманом, выбравшим тот же сюжет, то ли противореча ему Пишет «Бегство в Египет» (1625, Музей изящных искусств, Тур).

Голландия, его родная страна, недавно получила независимость от Испании, разве это не повод устроить революцию в изобразительном искусстве? Рембрандт не желает писать унылые натюрморты и групповые портреты выстроившихся в ряд дозорных; его собственное бегство в условный Египет, к свободе творчества, независимой от власть и деньги имущих, выражается в абсолютной преданности идеалам, которые ещё не сформулированы, но уже непоколебимы.

«Бегство в Египет» – ключевая работа для всего творчества Рембрандта. Отныне он будет, как данного слова, держаться неяркой скромной палитры, шарахаться как от чумы всяческих красивостей и молиться светотени как единственному богу живописи. Вполне логично, что именно в это время он вслед за Ливенсом создаёт свои первые гравюры. Пишет «Притчу о неразумном богаче» (1627, Берлин) и «Апостола Павла в темнице» (1627, Государственная галерея, Штутгарт), где святой предстаёт перед зрителем отрешённым, сосредоточенным и… босым.

В 1628 году Рембрандт и Ливенс пишут – не вместе, а каждый в отдельности – «Самсона и Далилу» (Рембрандт: Берлин; Ливенс: Рейксмюсеум, Амстердам). Интересно сравнить эти работы: нарочитый драматизм Ливенса и правдивая повесть Рембрандта вступают в своеобразный спор. Ливенса вдохновляет Рубенс, Рембрандта ведёт его собственное чутьё.

О Рембрандте начинают говорить. Пока что не всерьёз, но его уже выделяют среди живописцев Голландии. Коллекционеры навещают его в мастерской, у него появляются ученики, молодые да ранние, среди них пятнадцатилетний Геррит Доу, ставший впоследствии известным художником. Рембрандта хвалит сам Константин Хейгене – секретарь статхаудера, влиятельный и просвещённый человек, знаток искусства. Свой портрет он заказывает Яну Ливенсу, но восхищается и тем, что делает Рембрандт, ставит его картину «Иуда возвращает тридцать сребреников» (1629, частная коллекция, Великобритания) даже выше работ итальянцев. Возможно, что именно благодаря похвалам Хёйгенса холсты Ливенса и Рембрандта приобретаются для британского монарха.

Жизнь Рембрандта и его творчество нераздельны. Он не пытается укрыться от испытаний в вымышленном мире, а проживает их заново при помощи кисти и красок. Известно, что высказанное утишает боль. Так умирающий отец превращается в страдальца Иова, постаревшая мать – в Анну Пророчицу.

В апреле 1630 года Хармена ван Рейна не стало, все предшествующие его уходу месяцы Рембрандт писал земную жизнь Христа…

«Воскрешение Лазаря» (1630–1632, Музей искусств Лос-Анджелеса) – ещё один сюжет, внешне объединивший Рембрандта и Ливенса, а на деле разделивший их. У Ливенса получилась страшноватая сказка, у Рембрандта – чудо, вдохновлённое истинной верой. Два «Распятия», написанные чуть позже, выглядят похожими, но это сходство обманчиво: Христос Ливенса улетает куда-то в космос, Христос Рембрандта (1631, церковь Saint-Vin-cent, Ле Ма-д’Ажене) останется с грешным человечеством навсегда.

Поставьте две картины рядом – и сразу увидите, как сильно влияли друг на друга эти художники, такие разные. Как сильно, будем честны, влиял Рембрандт на Ливенса… Сравнивать свои работы с чужими негоже, надо бы вырваться из этого порочного круга и каждому следовать своим путём. К счастью, в начале 1630-х Ян Ливенс принимает предложение лондонского двора прибыть в Англию для работы над портретами членов королевской семьи. А Рембрандт вскоре уедет в Амстердам – как выяснится, навсегда.

Девушка из хорошей семьи

С Лейденом покончено – провинция есть провинция, поддержки и заказов не дождёшься. После смерти отца и брата Геррита, после отъезда Ливенса Рембрандт чувствует тоску и одиночество. Возможно, он ещё и просто перерос этот город: теперь ему по плечу Амстердам. В письмах – восторженные отзывы: «В каком другом месте в целом свете все удобства жизни и все диковины, о которых только можно мечтать, так же легко сыскать, как здесь? В какой другой стране можно наслаждаться столь полной свободой, спать с большей безмятежностью, где ещё армия постоянно стоит под ружьём нарочно для вашей охраны, почти неведомы тюрьмы, измены, клеветы и больше всего сохранилось от невинности пращуров наших?»

20 июня 1631 года в Амстердаме 25-летний Рембрандт подписал контракт с торговцем искусством Хендриком ван Эйленбюрхом – художник платил маршану кругленькую сумму за то, что тот будет представлять его работы. Таков был порядок. Эйленбюрх родом из Данцига (нынешний польский Гданьск), в Амстердаме он держал специализированный магазин на улице Святого Антония, здесь продавались картины, эстампы, здесь же можно было заказать свой портрет у художника, и за качество хозяин отвечал головой. В продаже то и дело появлялись работы Рубенса, Ван Дейка, Йорданса и вот теперь выставили первых «рембрандтов». Сам же автор картин, как оговорено в контракте, поселился в доме Хендрика ван

Эйленбюрха. Он стал больше следить за собой: время нечёсаных волос осталось в прошлом, Рембрандт носит костюм от хорошего портного и воротник по моде. В Лейдене мать надеется, что он найдёт себе невесту – девушку из хорошей семьи. На холстах Рембрандта в ту пору много девушек, в основном из мифологии: Диана, Европа, Прозерпина, Андромеда… Но куда чаще он пишет заказные портреты – групповые, индивидуальные, семейные, мужские, женские… Те, кто заказывает ему портреты, знают, что позируют Рембрандту – но, конечно же, не понимают, что позируют тому самому Рембрандту! Чтобы стать «тем самым», всегда нужно время. А пока – нужны деньги, всегда нужны деньги…

Два портрета того времени стоят особняком – их заказали Рембрандту Якоб де Гейн-третий, родом из Лейдена, и Мориц Хёйгенс, брат того самого всемогущего Константина. Молодые люди – близкие друзья, вероятно, обладавшие весёлым нравом, так блестяще переданным художником. Но идея, с которой они пришли к портретисту, вполне серьёзна: Якоб и Мориц договорились, что тот, кто из них умрёт первым (а до смерти ещё долго, они ведь так молоды!), оставит другу свой портрет по завещанию. Чтобы не расставаться даже после смерти. Рембрандт изобразит Якоба и Морица словно бы за дружеской беседой – на портретах они обращены друг к другу, и кажется, что с губ их готовы слететь какие-то важные слова… Когда скончался Якоб, Мориц получил его портрет, но века разъединили работы Рембрандта, давным-давно ставшего «тем самым». Портрет Якоба оказался в Лондоне, в картинной галерее Далвич; портрет Морица можно увидеть в гамбургском Кунстхалле. И это ещё не всё! Портрет Якоба де Гейна вошёл в Книгу рекордов Гиннеса как самое похищаемое полотно в мире – четырежды её пытались украсть, и всякий раз картина возвращалась, а воры не были наказаны. Где только ни находили украденный портрет Якоба – и на кладбищенской скамье в английском Стрэтхеме, и в такси, и на велосипедном багажнике, и в камере хранения одного из немецких вокзалов (как будто Якоб спешил на встречу с Морицем в Гамбург!)… Портрет даже получил шутливое прозвище «Рембрандт навынос» – ведь никакую другую картину не пытались похищать столько раз. Наверное, Якоб, Мориц, да и сам Рембрандт от души посмеялись бы над этой историей! Рембрандт, если судить по его работам, обладал прекрасным чувством юмора, а в самоиронии ему вообще нет равных – чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на его автопортреты.

Впрочем, некоторые темы требовали крайне серьёзного подхода. В 1632 году Рембрандт получает заказ от известного в Амстердаме доктора Николаса Тульпа – присутствовать на вскрытии тела преступника Адрианса по прозвищу Арис Малыш, казнённого накануне, и запечатлеть в групповом портрете всех участников этого действа. Сюжет не оригинален, до Рембрандтова «Урока анатомии» (Маурицхёйс, Гаага) были и другие. Ново здесь исполнение: семеро участников, имена которых сохранены историей, окружают тело мертвеца в совершенном увлечении процессом вскрытия. Позы их естественны, динамичны, композиция продумана до мельчайших деталей, а свет и тени вновь ведут оживлённый диалог. Заказчик остался доволен. Весьма доволен успехами своего протеже и Хендрик фон Эйленбюрх. Однажды он представляет Рембрандту своих племянниц из Фрисландии, пожелавших увидеть картины художника. Алтье – замужняя, взрослая дама, выступает опекуншей юной Саскии. Отец девушек был богат и уважаем в своем родном Лейвардене, несколько раз его избирали бургомистром. Семья тех, фрисландских Эйленбюрхов была многодетной, и после смерти родителей присматривать за младшей Саскией взялись уже замужние старшие сёстры. Вот так Саския, которой едва исполнился 21 год, попала в Амстердам, где столько всего интересного! Пригожая девушка из хорошей семьи произвела на Рембрандта не меньшее впечатление, чем его картины – на саму Саскию. Симпатия была мгновенной. Алтье, старшая сестра, и её муж – пожилой, весьма уважаемый пастор Ян Корнелис Сильвиус, отнеслись к этому чувству с пониманием и даже с тайной радостью. Саскию нужно было пристраивать, а этот Рембрандт вроде бы ничего так, успешный… Мнение матери художника по поводу Саскии долго оставалось неизвестным, Нельтье была уже очень стара, и даже сам Рембрандт сказал во время поездки в Лейден: «Она меня больше не видит». В итоге благословение матери пришло в Амстердам с опозданием – уже после помолвки Рембрандта и Саскии. Суеверные люди посчитали это плохим знаком.

Девять лет Саскии

Девять лет отведёт судьба Рембрандту для жизни с любимой Саскией, всего девять лет. Они вместят многое: радость, испытания, страдания и, конечно, картины, где художник будет раз за разом запечатлевать незабвенное лицо. В образе Флоры, Магдалины, Сивиллы, Минервы, в образе самой Саскии.

«Это портрет моей жены в возрасте двадцати одного года, сделанный на третий день после нашего обручения. 8 июня 1633 года», – слова Рембрандта сопровождают рисунок, сделанный серебряным карандашом. Первое изображение Саскии в череде бессмертных портретов. Она принесла Рембрандту новое вдохновение, она добавила свет в его живопись, навсегда изменив женские образы. Теперь в них будет отражаться хотя бы одна черта его любимой жены: покорность, доверие, спокойствие, лёгкость, смешливость. Саския принесла Рембрандту ещё и большое приданое, и молодожёны со временем купили дом на всё той же улице Святого Антония.

Они по-настоящему счастливы. Счастлива Саския – тем, что вышла замуж за любимого. Счастлив Рембрандт – в этой миниатюрной девушке он нашёл не только возлюбленную и друга, но и превосходно терпеливую натурщицу, с пониманием отзывающуюся на все причуды мужа. Нужно позировать в старомодных одеяниях? Она готова. Следует повернуться в профиль? Пожалуйста. В 1635 году она примерит сомнительную роль падшей женщины, сидящей на коленях блудного сына, а блудным сыном Рембрандт изобразит самого себя – довольного, как сытый кот, в берете, который стал к тому времени его «особой приметой» (не с него ли пошла традиция художников всего мира носить именно этот головной убор?).

Рембрандт-художник не столь доволен своей судьбой, как Рембрандт-мужчина. Заказные портреты ему изрядно наскучили. Здесь, как ни старайся, всё равно приходится держаться близко к жанру и угождать заказчику. Поэтому он с таким воодушевлением принимает предложение принца Фридриха-Генриха написать для него целую серию картин «Жизнь Христа» – евангельские сюжеты никогда не оставляли Рембрандта равнодушным. Он пишет «Воздвижение креста» (1633, Мюнхен), где вновь помещает себя среди участников событий – вот он, всё в том же берете, помогает устанавливать крест. Увы, жёстких сроков, обозначенных принцем, Рембрандт не выдерживает и отправляет заказчику письма, где просит отсрочки (и оплаты). Работа на заказ и работа по собственному желанию – как велика между ними разница! Утомившись быть должным, приятным, угодливым, он с наслаждением работает над полотнами, представляющими истории Самсона и Авраама. За них не заплачено, их никто не ожидает в галерее перед пустующими стенами, но охота пуще неволи. Только в 1638 году Рембрандт закончит работу над «Положением во гроб» и «Воскресением», всего семь картин для принца будут созданы им за тринадцать лет. За эти годы Саския успеет покинуть его, потому что любовь и счастье всегда уходят, а остаётся только работа – любимая, проклятая, единственная и ненаглядная живопись.

В те девять лет, что Рембрандт провёл с Саскией, они практически не разлучались. Маленькая хозяйка большого дома, Саския целыми днями занята домашними хлопотами – всех дел, как известно, никогда не переделаешь. Но при первой же просьбе мужа дела откладывались в сторону, Саския наряжалась, примеряла шляпы и драгоценности, держала на лице улыбку, пусть и считала сама про себя, что рот её несколько великоват и не такая уж она красавица. Мужу, впрочем, виднее, он ведь художник! Он наряжает её в роскошные платья, изображает богиней плодородия, когда она носит их первенца, Ромберта. Долгожданный сын прожил лишь несколько месяцев, две дочери – две Корнелии, названные в честь матери Рембрандта, – тоже будут похоронены во младенческом возрасте. После смерти третьего ребёнка из Лейдена пришла скорбная весть о кончине матери Рембрандта – Корнелии, Нельтье.

За что бог так наказывает Саскию и её мужа? Может, не следовало писать её в образе беременной Софонисбы, что предпочла выпить яд, нежели стать наложницей Сципиона?.. Но ведь это живопись, Саския, она не имеет никакого отношения к настоящей жизни в уютном доме на улице Святого Антония, доме, где ждали детского смеха, а дождались звона погребальных колоколов… Саския позирует для новых и новых полотен, летопись любви продолжается, тогда как летопись её жизни подходит к концу. В 1641 году Саския, больная чахоткой, в четвёртый раз становится матерью – на свет появляется Титус, единственный сын несчастливой четы. Силы Саскии подорваны, смех её слышен всё реже.

Жена Рембрандта чувствует, что жить ей осталось недолго, и составляет завещание в пользу Титуса. Муж сможет получать проценты с её состояния, но в случае повторной женитьбы деньги перейдут к её старшей сестре. Саския не догадывается о том, какую печальную роль сыграет это завещание в жизни Рембрандта, ведь сейчас, когда она угасает, её муж богат и знаменит. Она хочет быть уверена в том, что у Титуса будут средства к существованию, и только… Рембрандт уже довольно давно тратит деньги на произведения искусства: покупает все приглянувшиеся картины, эстампы и рисунки на аукционах. Рафаэль, Лука Лейденский, Броувер, Рубенс… Невозможно пройти мимо этаких сокровищ! Он по-прежнему приобретает разные диковины, ту странную и прекрасную мишуру жизни, которая нужна каждому художнику.

Саския составляет завещание, а Рембрандт не в силах смириться с очевидным. Он вновь пишет её портреты, больная уставшая женщина видится ему по-прежнему прекрасной. «Саския с красным цветком в руке» (1641, Дрезден) – один из лучших портретов – написан в 1641 году по давнему рисунку времён помолвки. Саския в постели, умирающая, уходящая, не имеющая сил даже радоваться тому, что Титус жив и здоров (о нём заботится няня).

Спасение от горя одно – работа. Рембрандт начал работать сразу над несколькими картинами, в числе которых «Даная» (1636–1647, Эрмитаж) и «Ночной дозор» (1642, Рейксмюсеум, Амстердам), даже не задумываясь о том, что они навсегда изменят историю живописи, а они – изменят. И каждый день рисовал жену, покорную, доверчивую, любящую.

14 июня 1642 года Саския ван Эйленбюрх, жена Рембрандта ван Рейна, скончалась. Чудесный свет погас, дом захватили тени. Рембрандт ещё не раз будет рисовать Саскию по памяти, но мёртвые остаются с мёртвыми, а живые – с живыми.

Те девять лет пролетели как день.

Женщина без лица

«Данаю» Рембрандт начал писать ещё при жизни жены, но эта работа займёт у него долгих одиннадцать лет. Заключенная в подземелье красавица принимает Зевса в облике золотого дождя – совсем скоро пророчество сбудется, и на свет появится великий герой Персей. Этот сюжет соблазнял многих художников, но нет и не было в целом свете Данаи прекраснее, чем у Рембрандта. Ранее считалось, что он изобразил здесь обнажённую Саскию, но нет, у его Данаи другое лицо… Исследования показали, что Рембрандт много раз переписывал фигуру женщины, запечатлённой в ожидании любовной встречи, и вначале это действительно была Саския. Почему Рембрандт решил убрать с холста дорогие ему черты? Кем стала незнакомка, позировавшая для Данаи, и такая ли уж она незнакомка?

Оставшись вдовцом, Рембрандт руководил мастерской и нанимал учеников. Среди них окажется Карл Фабрициус (будущий автор того самого «Щегла»). Для Титуса взяли няню Гертье Дикс. Эта молодая женщина искренне привязалась не только к малышу, но и к его отцу. Рембрандт был ещё молод, завещание Саскии поставило крест на возможности новой женитьбы, а Гертье охотно заполняла пустоту, зияющую в доме чёрной тенью. Он не рисовал Гертье или же рисовал, но все её портреты были уничтожены – за исключением небольшой работы, где няня Титуса изображена со спины. И, конечно, «Данаи»: считается, что в облике этой нежной красавицы запечатлена именно она, Гертье Дикс. Рентген картины показал также, что ангелочек у изголовья кровати прежде смеялся, а после смерти Саскии заплакал. И что сначала Рембрандт всё-таки изобразил здесь золотой дождь, отсутствие которого так удивляло зрителей, незнакомых с методами Рембрандта – он искал не правдоподобия, а правды жизни. Поэтому вначале написал дождь, а потом закрасил, решив, что будет достаточно яркого света, льющегося из ниоткуда и щедро озаряющего тело женщины. «Даная» Рембрандта – интимное, эротическое переживание того, что совершенно точно произойдёт, потому что уже было начато. От этой работы исходит томление, которое даже спустя многие столетия зритель буквально ощущает кожей. Неудивительно, что в 1985 году литовский шизофреник Бронюс Майгис выбрал именно эту картину из всех сокровищ Государственного Эрмитажа для того, чтобы облить её серной кислотой и дважды порезать ножом… Преступление сопровождалось криком «Свободу Литве!», благодаря чему Майгиса сочли патриотом и народным героем, который выбрал «Данаю» не потому, что она возбудила в нём сильные чувства, а потому что эта работа считалась самым ценным экспонатом советского музея… Но и версия с томлением выглядит правдоподобной. И томление это пробудила в Рембрандте именно она, Гертье Дикс. Тогда почему же он методично удалял из своей жизни все упоминания о ней? Чем так провинилась перед Рембрандтом отзывчивая и заботливая няня Титуса?

Она была не девица, вдова. Муж её, музыкант, скончался, вот и пришлось зарабатывать на жизнь. Вначале Гертье занималась только Титусом, потом список обязанностей становился всё больше – и вот она уже экономка большого дома и любовница хозяина… Разве можно судить её за желание примерить на себя роль супруги известного живописца? Ведь она ещё и позировала ему, между прочим. 24 января 1648 года Гертье обращается к нотариусу, чтобы составить завещание, 100 флоринов она собирается оставить Титусу. Всего через год рабочие и прочие отношения Рембрандта и Гертье заканчиваются, вроде бы по обоюдному согласию, которое задокументировано в нотариальном акте. Рембрандт обещал платить ей пенсию – 160 флоринов в год, но Гертье почему-то не стала подписывать этот акт. А уже в сентябре 1649 года художник получил повестку в Палату по делам супружества и жалобам. Гертье была недовольна суммой пенсии, более того, она жаловалась на бывшего хозяина, что тот, дескать, обещал на ней жениться, так вот пускай женится или платит более внушительную сумму!

Жениться Рембрандт не может – и не хочет. Он призывает свидетелей, чтобы те подтвердили факт обсуждения другого договора с Гертье Дикс. Одну из свидетельниц, выступавшую в пользу хозяина, звали Хендрикье Стоффельс. Вторая служанка в доме, кроткая девица двадцати трёх лет, она принесёт в жизнь Рембрандта тот свет, который с недавних пор существовал только в его картинах. В жизни, увы, побеждали тени. Тенью в конце концов станет так ничего и не добившаяся Гертье Дикс. Бывшую няню Титуса отправят в исправительный дом на пять лет, потом она уедет куда-то в деревню и навсегда исчезнет из жизни Рембрандта. Её портреты исчезнут ещё раньше, и если бы на одном из сохранившихся рисунков кто-то не написал «Кормилица Титуса», мы не знали бы даже того, как она выглядела со спины…

Неравнодушные зрители

При жизни Рембрандта творчество его понимал, мягко говоря, не всякий. В портретах тогда ценилось сходство, картины, как считалось, должны украшать жилище, а не озадачивать и не пугать зрителей. Рембрандт был вынужден лавировать между работами заказными и теми, коих требовала душа. «Для себя» сделаны «Жертвоприношение Авраама» (1635, Эрмитаж) и «Похищение Ганимеда» (1635, Дрезден). Ганимед волей художника превратился из красивого юноши в трогательного мальчика, опйсавшегося от страха. Рембрандт советует зрителям непременно отойти на расстояние от картины, чтобы можно было в лучшей мере оценить все её достоинства. Он пренебрегает контурами и экспериментирует со светотенью. Делает собственные автопортреты, безжалостно фиксируя, как меняется его лицо от прожитых лет и перенесённых страданий. Тот смеющийся юноша, весёлый и лохматый, давно остался в прошлом, но и до старости ещё далеко.

В 1642 году, в разгар романа с Гертье Дикс, Рембрандт начинает работать над картиной под названием «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга». В историю искусства она войдёт под кратким прозвищем – «Ночной дозор».

Мода на групповые портреты ещё не прошла, голландцы по-прежнему неравнодушны к этому жанру, вот и Рембрандту в числе других художников поручили написать картину по заказу Стрелкового общества Амстердама. Сумму гонорара поделили между всеми запечатленными на картине 18-ю стрелками, и каждый, разумеется, рассчитывал увидеть себя нарисованным во всей красе. У этой задачи простое решение, но только в том случае, если за неё берётся рядовой художник. Рембрандт делает всё на свой лад – у кого-то из заказчиков видно пол-лица, у кого-то на свету лишь глаза и нос, а стрелок слева скрыт в тени так, что его не сразу и заметишь! Зачем-то добавлены гражданские лица, какая-то девочка с курицей… Стрелки – честные протестанты, оплатившие звонким флорином групповой портрет, искренне не понимают, почему на картине всё словно бы движется, и почему нельзя было просто изобразить их в ряд, как это делают нормальные художники? Тем не менее работа Рембрандта принята, и пусть капитан Кок и лейтенант ван Рёйтенбюрг со товарищи не догадывались о том, что с помощью этой картины они обретут бессмертие, холст занял своё место в Клубе стрелкового дома. Приключения «Ночного дозора» продолжатся в новых столетиях: картину варварски обрежут с двух сторон, потому что она, видите ли, не влезала в отведённое ей место. Затем холст будет висеть напротив камина и пропитается копотью до такой степени, что разглядеть некоторые фигуры станет попросту невозможно. Годы Великой Отечественной войны «Ночной дозор» проведёт в хранилище нацистов, в 1947 году картину отреставрируют и передадут в Рейксмюсеум Амстердама, где на неё будут нападать вандалы всех мастей. В 1975 году некий школьный учитель нанесёт «Дозору» несколько ножевых ранений такой силы, что клочья холста будут свисать до пола. Этот учитель считал себя сразу и Христом, и сыном Рембрандта, впоследствии он покончит с собой в психиатрической больнице. В 1990-м «Ночной дозор» обольёт серной кислотой немецкий шизофреник Ханс Больман.

Картинам Рембрандта всегда «везло» на неравнодушных зрителей и ещё – на грабителей, считающих искусство хорошим вложением денег. Беспрецедентное по своей наглости ограбление музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне 18 марта 1990 года навсегда лишило мир единственного морского пейзажа Рембрандта. «Шторм на море Галилейском» (1633) исчез с радаров сразу после происшествия. Считается, что картина была уничтожена. Или же ею наслаждается в гордом одиночестве какой-то коллекционер, что также может быть приравнено к уничтожению…

Просто Хендрикье

Рембрандта часто сравнивают с библейским Иовом: оба лишились почти всего, что имели, но если Иова спасла вера, то Рембрандту в конце жизни осталось ещё и искусство. Живопись всегда была на его стороне, ею он спасался. И спасся.

Хендрикье была рядом с ним дольше Саскии. Четырнадцать лет этот светлый ангел хранил художника от одиночества, утешал в суровые годы безденежья, оберегал от потрясений. Хендрикье была красивее Саскии и скромнее Гертье. Простая служанка, она не питала надежд стать госпожой ван Рейн. Даже когда приходской совет обвинил её в греховном сожительстве с Рембрандтом, от которого на свет появилась дочь Корнелия (этой, третьей по счёту Корнелии повезёт больше двух её старших сестёр, она проживёт долгую жизнь и назовёт своих детей Рембрандтом и Хендрикье), служанка не оставила своего бывшего хозяина, а ныне возлюбленного. Она стала восьмилетнему Титусу не злобной мачехой, а нежной матерью. Она появится на многих полотнах зрелого Рембрандта. Обнажённая Вирсавия с письмом царя Давида в руке (только что вышла из купальни, в полученном письме – дурные вести…). Женщина, входящая в воду и подобравшая рубашку, чтобы не замочить подол, – пленительный портрет Хендрикье, сводивший с ума многих художников, например, Хаим Сутин преклонялся перед этой работой…

Впоследствии Хендрикье объединится с Титусом, чтобы спасти Рембрандта от долговой ямы (всё имущество некогда обеспеченного художника в 1657 году ушло с молотка, а ещё раньше он был объявлен банкротом). Беспечный любитель собирать чужие картины и редкие предметы, он к тому же пал жертвой финансового кризиса – и вот в доме уже копошатся оценщики, методично занося в ведомость изношенное бельё, какую-то старую посуду и шкаф, принадлежащий Хендрикье. Дом на улице Святого Антония пришлось продать, семейство переехало в бедняцкий квартал.

Хендрикье и подросший Титус, также ставший художником, основали «Общество торговли художественными произведениями», которое как бы наняло Рембрандта на службу: так они пытались защитить его от кредиторов. Какая злая ирония! Юный сын и служанка-любовница, осуждённая обществом за блуд, спасают того, чья картина, будь она продана сегодня, решила бы все проблемы с оплатой долгов. Но до октябрьского дня 2007 года, когда «Смеющийся Рембрандт» будет продан с аукциона за 4,5 миллионов долларов, оставалось несколько столетий…

Рембрандт пишет с Хендрикье Флору – и это совсем другая Флора, ничем не похожая на Саскию. Делает её портрет у окна. Рисует Титуса – в полный рост, за чтением книги, в одеянии монаха. Работает над колоссальной картиной «Клятва батавов» (1661, Национальный музей Швеции, Стокгольм) и пишет очередной групповой портрет «Синдики цеха суконщиков» (1662, Рейксмюсеум, Амстердам). Он заслужил успех, его маленькая семья заслуживает счастья, но у судьбы, как всегда, другое мнение. «Клятву батавов» не оценили по достоинству, она, написанная по заказу, вскоре исчезла из виду – и всплыла только спустя века, будучи варварски обрезанной. А Хендрикье – ей нет ещё и сорока – внезапно и сильно заболевает. Как и Саския, в последние дни перед кончиной муза Рембрандта заботится о завещании. Все скопленные средства она оставляет Корнелии, а Рембрандта назначает её опекуном.

Со дня смерти Саскии минуло больше двадцати лет. Если она видит своего мужа с небес, о чём она думает? Жалеет, что не распорядилась наследством иначе? Любуется Титусом? Рассматривает свою преемницу и её дочку? В Амстердаме тем временем хозяйничала чума. Неизвестно, она ли унесла Хендрикье в мир теней, или это сделала давняя болезнь; известно, что свет в глазах возлюбленной Рембрандта погас 21 июля 1663 года. Её похоронили в церкви Вестеркерк.

Золотой свет

Перенести утрату, кажется, невозможно… Но у Рембрандта – дети, а у Иова забрали всех. Рембрандт уходит в работу, как в омут с головой, – пишет «Юнону» и «Лукрецию», похожую на Хендрикье – это её посмертный портрет. Он снова возвращается к портретам и автопортретам. Потешается над своей старостью. Ухмыляется над судьбой.

Есть и хорошие новости: Титус собрался жениться на Магдалене ван Лоо, находящейся в свойстве с Саскией. Молодые будут жить в доме родителей Магдалены, Рембрандт останется вдвоём с дочкой. Свадьба состоялась 10 февраля 1668 года, а несколькими годами ранее Рембрандт написал других новобрачных. Неизвестно, кто они: название «Еврейская невеста» (Рейксмюсеум, Амстердам) картина получила лишь в 1825 году. Считалось даже, что это не жених и невеста, а отец, вручающий дочери свадебный подарок – ожерелье. Но возраст жениха не должен вводить в заблуждение – только влюблённый может так касаться своей суженой, только с избранным невеста так доверчиво соединит свои пальцы. Кто-то потом станет говорить, что это Титус и Магдалена – но Титусу на момент венчания было всего двадцать семь лет. И всего через несколько месяцев после своей свадьбы сын Рембрандта умрёт от чумы… Через год за ним последует Магдалена, успевшая родить Рембрандту внучку – Тицию.

Где ты, Иов? Слышишь ли Рембрандта, сына Хармена, из Лейдена? Что ещё хочет забрать у меня Бог? И что я могу предложить ему, кроме своей живописи?..

Может быть, «Возвращение блудного сына» – картину, в которой Рембрандт не рассказывает библейскую притчу, а прощается с жизнью, такой щедрой и такой безжалостной? Или «Призвание апостола Матфея», где в образе ангела предстаёт Титус? Или «Семейный портрет», где в тщетных попытках удержать последние блики счастья Рембрандт запечатлеет Магдалену с Тицией на коленях, Корнелию, крёстного новорождённой девочки и его маленького сына, ставшего впоследствии её мужем?

Может, Бог согласится хотя бы глянуть на одну из последних картин мастера, где во весь голос звучит его вера? «Святой Симеон с младенцем на руках» – библейский старец, чья смерть зависит от явления божественного младенца. Узрев его, назвав и приняв на руки, он может спокойно умереть.

В последних автопортретах Рембрандта заметна готовность уйти из этого мира, но в глазах уставшего жить старика ещё мелькают прежние искорки.

Покидая мир живых ради мира теней, Рембрандт оставляет божественный золотой свет разлитым по всем своим картинам. Он умрёт 4 октября 1669 года. А миру потребуется ещё целых два столетия для того, чтобы оценить Рембрандта по достоинству – и воздать его памяти то, что не было воздано при жизни.

Жаркий июль Карла Великого

Юлия Самойлова / Брюллов

Некоторым женщинам на роду написана яркая судьба даже если они явились на свет в простой крестьянской избе, в забытой богом российской губернии, но Юлия Самойлова могла войти в историю уже только благодаря своему происхождению, семейным тайнам и непревзойдённой красоте, восхищавшей Александра II и Александра Пушкина. Однако спустя столетия её вспоминают благодаря другому гению времени – Карлу Брюллову. Современники называли его Карлом Великим, но для Юлии он был просто «дружка Бришка».

Семейные связи

Жизнь любимой натурщицы Брюллова была окутана тайнами, среди которых имелись и постыдные, – так повелось задолго до её рождения. По материнской линии Юлия принадлежала к знатной семье Скавронских, была в родстве со светлейшим князем Потёмкиным, с аристократическими итальянскими семьями Литта и Висконти.

Кстати, «Мадонна Литта» из Эрмитажа долгое время находилась в частной коллекции итальянских герцогов, потому и получила своё прозвище. Юленька фамилию Литта не носила, хотя имела на это не меньше прав, чем знаменитый холст Леонардо.

Родная бабушка Юлии Екатерина Васильевна Энгельгардт была чрезвычайно хороша собой. Все пять сестёр Энгельгардт были весьма пригожи, но Катенька считалась красавицей: белокожая, пухленькая, с чудесной улыбкой, она притягивала взоры и кружила головы даже тем, кому не следовало. Например, родному дяде – знаменитому фавориту Екатерины Великой светлейшему князю Потёмкину-Таврическому. Князь был ну никак не эталон высокой нравственности: молва утверждала, что он «перепробовал» всех девиц Энгельгардт, живших в его доме и со временем удачно пристроенных. Все пять боготворили развратника до последних дней его жизни, все считали, что только благодаря ему смогли преуспеть в своей.

Екатерина была любимицей Потёмкина. В 1776 году она уже стала фрейлиной императрицы, дядя-любовник осыпал её драгоценностями, баловал и задаривал почём зря. Так было и после замужества Екатерины – её выдали за графа Павла Скавронского, потомка знаменитого рода, – но отношения с Потёмкиным продолжались, подарки сыпались как из рога изобилия и, став привычными, не приносили былого удовольствия.

Известная французская художница Элизабет Виже-Лебрён, близкая подруга Марии-Антуанетты, написала портрет Екатерины Васильевны Скавронской во время своего пребывания в России, при императорском дворе. Портрет этот выставлен теперь в парижском музее Жак-мар-Андрэ, модель, запечатлённая кистью портретистки, прелестна, и с трудом верится, что художница составила о своей натурщице весьма уничижительное мнение.

Самостоятельная, трудолюбивая, талантливая француженка была шокирована той праздной жизнью, которую вела испорченная русская аристократка. Вот что она писала о Екатерине:

«Знаменитый Потёмкин, её дядя, осыпал Скавронскую бриллиантами, которым она не находила применения. Высшим счастьем её было лежать на кушетке, без корсета, закутавшись в огромную чёрную шубу. Свекровь присылала ей из Парижа картонки с самыми восхитительным творениями мадемуазель Бертен, портнихи Марии-Антуанетты. Но я не верю, что графиня открыла хотя бы раз хоть одну из них, и, когда свекровь выражала желание увидеть невестку в одном из этих восхитительных платьев и шляпок, она отвечала: “Для кого, для чего, зачем?” То же самое она сказала мне, показывая шкатулку с драгоценностями, среди которых были совершенно невообразимые вещи. Там были огромные бриллианты, подаренные ей Потёмкиным, но которых я никогда на ней не видела. Как-то она мне сказала, что, чтобы засыпать, она держит под кроватью раба, который каждую ночь рассказывает ей одну и ту же историю. Днём она была абсолютно праздной. Она была необразованной, и беседы с ней были незанятными. Но при этом, благодаря восхитительному лицу в сочетании с ангельской кротостью, её очарование было неотразимым».

Вот такой была бабушка Юлии Павловны в молодые годы. На приключения ей, к слову сказать, везло ничуть не меньше, чем внучке, о красоте обеих ходили легенды, но сходства характеров не было.

В 1784 году всесильный Потёмкин устроил мужу своей любимой племянницы (к тому времени – фрейлины, а чуть позже – статс-дамы) назначение в Неаполь, и во время пребывания в Италии русская красавица познакомилась с итальянским графом Джулио-Ренато Литта-Ви-сконти. Аристократ из аристократов, граф был поражён красотой Екатерины Васильевны, и, когда Скавронский скончался, Литта немедленно сделал вдове предложение. Сначала он, впрочем, подал прошение Павлу I, чтобы тот похлопотал перед папой римским – Литта был кавалером Мальтийского ордена, вступая в который, дают обет безбрачия. Понтифик милостиво разрешил влюблённому жениться, и в 1798 году Джулио Литта и Екатерина Скавронская обвенчались. Невесте было 37 лет, от первого брака у неё осталось две дочери – тоже, разумеется, красавицы. Екатерина и Мария – будущая мама нашей героини.

Джулио Литта был готов на всё ради своей новой семьи. Он переехал в Россию, принял русское подданство и даже новое имя – Юлий Помпеевич. Карьеру он сделал впечатляющую: на протяжении десяти с лишним лет новый муж Катеньки был самым высокопоставленным придворным в империи, имел огромное влияние на Павла I, председательствовал в комиссии, ведающей строительством Исаакиевского собора… Он нежно любил свою жену и падчериц: Марию, младшую, пожалуй, даже слишком нежно. Увы, история с совращением, скорее всего, повторилась и в следующем поколении семьи. По слухам, родным отцом Юлии Самойловой был не законный муж Марии, а её отчим, в доме которого девочки росли, не ведая забот.

Сёстры Екатерина и Мария Скавронские, как нередко бывает, влюбились в одного и того же мужчину. Сердца девушек покорил молодой граф Павел Пален, вояка, мужественный красавец. Пален выбрал Марию, и Екатерине пришлось выйти замуж за другого военного – пусть некрасивого, зато героического. Её супругом стал генерал Пётр Багратион, будущий герой войны. Похождения Екатерины Багратион в Европе требуют отдельного рассказа. Упомянем лишь, что она носила прозрачные платья, родила дочь от князя Меттерниха, вдохновила Бальзака на образ Феодоры в «Шагреневой коже», а личным поваром её был легендарный Мари-Антуан Карем, создатель haute-cuisine, высокой кухни.

Предполагается, что младшая сестра, обошедшая Екатерину на старте, должна быть счастлива в семейной жизни, но её брак оказался неудачным. Сначала ему противилась семья Литта, считавшая такое супружество мезальянсом. Потом, когда Пален и Мария всё-таки обвенчались, выяснилось, что с прежней комфортной жизнью балованной девушке придётся распрощаться. Павел Пален возглавлял Изюмский гусарский полк, и молодая жена сопровождала его во всех походах и передвижениях. Интересно ей это было лишь поначалу – позолота быстро стёрлась, страсть угасла, а гарнизоны и унылые деревни, через которые шли гусары, всё никак не заканчивались…

14 марта 1803 года, в одной из таких деревень (её названия мы не знаем), в простой крестьянской избе Мария Павловна Скавронская-Пален и родила дочь Юлию, названную, как предполагается, в честь бабушки по отцу – Юлианы Пален. Но скорее всё-таки в честь Юлия Помпеевича Литты, о возможном отцовстве которого начали шептаться едва ли не сразу после родов.

Слишком уж смуглой была эта девочка. Слишком жгучей, средиземноморской, итальянской оказалась её красота. К тому же дедушка впоследствии проявлял к ней такую ласку и заботу, какая бывает уместнее со стороны родного отца. Именно Юленька станет впоследствии наследницей всех богатств семьи Литта, дед отпишет ей целое состояние в дополнение к тому, что она получит от родни по другой линии. Деньги позволят Самойловой быть независимой с самой ранней юности.

Что же касается её матери Марии Пален, то кочевая солдатская жизнь ей вскоре наскучила, и всего через год после рождения Юленьки они с мужем развелись. Малышку отдали на воспитание Юлию Литте и Екатерине Скавронской, души не чаявших в прелестной внучке (или дочери). Павел Пален был женат ещё дважды, Мария связала свою жизнь с генералом Ожаровским, после чего уехала в Париж, мечтая выучиться музыке и пению. Других детей у неё не было, а значит, Юлии предстояло стать единственной законной наследницей сразу нескольких влиятельных семейств, итальянских и российских. Фамильные черты Скавронских, Потёмкиных, Литта, Висконти и Пален причудливо соединились в этой юной красавице, которой суждено было оставить след и в истории искусств, и просто – в истории.

То ли дед, то ли отец Юлиан Помпеевич Литта без устали баловал внучку, она росла в его доме, ни в чём не зная отказу. Девочка обещала стать красавицей, и обещание было выполнено: смуглолицая, яркая, черноглазая Юлия выглядела среди северных петербургских девушек как райская птица в стае голубиц.

В возрасте пятнадцати лет девицу Пален представили ко двору вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, с чего и началась её карьера в свете. Юлия шла только вверх и, как правило, по мужским головам. Не было ни одного кавалера, который не упал бы к её ногам. Говорили, что сам государь император Александр I удостоил Юлию Пален своим высочайшим вниманием и что будто бы краткий роман с ним получил неприятное последствие: Юлия, ещё будучи совсем молодой, узнала, что у неё больше не будет детей. Так ли всё обстояло на самом деле, или же миф появился на ровном месте, мы не знаем, но в 1824 году монарх попросил свою матушку заняться судьбой малютки Пален, и её просватали за графа Николая Самойлова, императорского флигель-адъютанта. В полном соответствии семейным традициям и вкусам, жених состоял с невестой в дальнем родстве (троюродный дядя по линии Потёмкиных), был очень хорош собой, но при этом вовсе не горел желанием связать свою жизнь с Юлией Пален. То есть Самойлов, разумеется, считал её изумительной красавицей и всё такое, но любил-то он совсем другую женщину – Александру Римскую-Корсакову. Избраннице Самойлова посвящены знаменитые строки «Евгения Онегина»:

У ночи много звёзд прелестных,

Красавиц много на Москве.

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна,

Средь жён и дев блестит одна.

Может, Александра и не уступала в красоте Юлии, но богатым приданым похвастаться не могла, и, как почти всегда происходит в подобных случаях, большие деньги победили высокие чувства. Николай Самойлов был записной картёжник, долгов к своим двадцати четырём годам наделал столько, что был не в состоянии покрыть их без помощи со стороны. «У вас товар, у нас купец!» – воскликнула, по всей вероятности, маменька Николая, когда услышала о том, что бывшей протеже монарха подыскивают хорошую партию. Хотя кто здесь был товаром, а кто – купцом, сказать сложно.

Венчались Самойловы в 1825 году, невеста была очарована женихом, а жених – приданым невесты. Довольный дедушка-отец только успевал преподносить новобрачным бесценные подарки и осыпать их деньгами, которые молодой муж усердно проигрывал за картёжным столом. Счастья не вышло, муж и жена имели различные интересы, не сходились по темпераменту, были, по сути, чужими людьми, обречёнными на совместную жизнь. Чем дальше, тем труднее становилось Юлии мириться с равнодушием мужа, оживлявшегося только за картами. Она, в отместку, отводила душу с любовниками, среди которых были и семейный управляющий делами, и французский посол, и даже, говорят, император Николай I. Царь, из симпатии к Юлии, простил её непутёвого мужа, примкнувшего в помрачении ума к декабристам, но в конце концов пара распалась, супруги разъехались. Граф Самойлов отбыл на Кавказ, графиня же отправилась в Италию залечивать раны. Неудачный брак – это ещё не повод портить себе жизнь, считала Юлия. И пусть бабушка Екатерина Скавронская долго сердилась на внучку и после развода одно время не принимала её у себя, в конце концов сердце старой графини смягчилось – ей ли не знать, чего не случается в жизни! Характером внучка пошла явно не в бабушку – невозможно представить себе Юлию Самойлову в праздности и лени, лежащей на диванах без корсета. В Милане она вошла в светское общество так же легко и естественно, как входят в свою собственную спальню. Неравнодушная к искусству, знающая толк в музыке и живописи, она принимала у себя лучших композиторов Италии: за столом графини Самойловой сиживали Беллини, Доницетти, Россини и Пачини. Джованни Пачини был ей особенно приятен, и она позаботилась о том, чтобы премьера его оперы «Корсар» прошла с большим успехом. А вот премьеру Беллини нанятые Юлией клакёры нещадно освистали (речь идёт об опере «Норма», вошедшей в сокровищницу мировой музыкальной культуры).

В 1827 году в Риме, в салоне Зинаиды Волконской, графиня Самойлова познакомилась с молодым и красивым русским художником, подающим большие надежды. Его звали Карл Брюллов.

Рука отца и рука Бога

Вообще-то его звали Карл Брюлло, а русским окончанием «ов» фамилию разрешили дополнить лишь перед самым отъездом в Италию: в знак признания заслуг и ожидания его грядущих успехов. Этой чести не были удостоены ни отец Карла – академик орнаментальной скульптуры Павел Брюлло, ни его дед, лепщик Иоганн, ни прадед Георг – скульптор, прибывший в Россию из Северной Германии в 1773 году. По происхождению Брюлло были французы, покинувшие отечество после отмены Нантского эдикта, дававшего протестантам единые права с католиками. Гугеноты Брюлло решили уехать из Франции в поисках лучшей доли, сначала осели в Германии, а затем уж в России, где их элегантную фамилию частенько упрощали до неблагозвучного Брыло.

Павел Иванович, отец Карла, был крут нравом. Детей своих что от первого, что от второго брака держал, как теперь сказали бы, в тонусе. Ремеслу художественному Фёдор, Александр, Карл, Павел и Иван обучались сызмальства, работали вместе с отцом над заказами, как взрослые. Первая жена Павла Брюлло скончалась, оставив ему сына Фёдора, вторая – Мария Карловна Шредер (она происходила из семьи придворного садовника) – родила ему ещё четверых сыновей и двух дочерей.

Карл появился на свет 12 (23) декабря 1799 года в Санкт-Петербурге, с детства имел слабое здоровье, до пяти лет он не ходил – доктора считали, что ноги младенца чересчур хилы для того, чтобы носить тело. Вынужденная неподвижность развила в Брюллове чувство наблюдательности, обострённое внимание к быстро меняющейся повседневности.

Рисовать, как все в этой семье, он начал словно бы сам по себе и для себя, но способности выказал настолько яркие, что отец, мастер резного дела, искусный гравёр и лепщик, немедленно принялся развивать их по собственной методе. Метода оригинальностью не отличалась: мальчику не давали завтрака, пока он не изобразит нужное количество лошадок или человеческих фигур. Проступки и своенравие карались жестоко. Однажды отец, рассвирепев, дал маленькому Карлу пощёчину такой силы, что ребёнок оглох на левое ухо. Всю свою жизнь художник Брюллов будет помнить тот случай, поскольку слух в полной мере к нему так и не вернулся, он был наполовину глухим. Ласкать детей в семье было также не принято. Карл Павлович впоследствии скажет, что отец поцеловал его впервые в жизни, когда он отбывал с почётом в Италию.

Все сыновья Брюлло обучались в столичной Академии художеств. 2 октября 1809 года «Карл Павлович Врыло, сын академика» был принят в число учеников этого престижного заведения, где многие годы преподавал его отец. Александр, старший брат, учился с ним в одном классе. Его работы производили на экзаменаторов несколько меньшее впечатление, зато он был собран, аккуратен, предельно дисциплинирован. Впоследствии Александр Брюллов станет знаменитым архитектором и выполнит несколько работ по заказу графини Юлии Самойловой, но всему своё время. Пока что юные Брюлло живут в Воспитательном училище при Академии, рисуют гипсы и делают копии с чужих оригиналов – Александр тщательно, Карл как бы между делом, скучая. Но разница меж ними огромна: Карл так очевидно талантлив, что ему прощаются и лень, и проказы. Застигнутый вдохновением, он часто рисует в неучебное время, и старшеклассники смотрят на него не как на равного, а как на того, кто стоит уже неизмеримо выше. Александр добивается успеха за счёт исполнительности, верного глаза и точной руки, Карл прислушивается только к своим внутренним ощущениям. Когда мальчики приходят домой на выходные и показывают отцу свои работы, Павел Брюлло сердится: считает, что Александру занижают оценки, тогда как Карл… Он не может понять, что смущает его в работах младшего сына, – пока ещё не осознаёт, насколько ярок его талант. Карл Брюлло всё делает по-своему, и с этим в конце концов смирятся и отец, и академики.

Отрочество мальчиков Брюлло совпало с лихими годами Отечественной войны. Когда Бонапарт перешёл Неман, по всей империи зазвучали патриотические речи, и даже искусство переоделось в солдатскую форму: музыка, живопись, литература поднимали боевой дух русских воинов, призывали на подвиг. Так часто вспоминались в те годы героические эпизоды отечественной истории, что это сыграло роль в том выборе, который сделал для себя юный Карл. Главной музой его стала Клио, интерес к истории он пронесёт через всю свою жизнь.

В 1813 году 14-летний Карл знакомится с молодым живописцем Орестом Кипренским, недавним выпускником Академии, автором героического портрета Дениса Давыдова. Кипренский – блестящий портретист, впоследствии запечатлевший для потомков Пушкина и Жуковского, – делает беглый набросок с юного дарования, и примерно в то же самое время Карл пишет свой первый автопортрет.

Другие знакомцы братьев Брюлло в ту пору – Александр Бестужев и Вильгельм Кюхельбекер. Имена из нынешних школьных учебников для Карла и Александра – живые, близкие люди. Именно Бестужев показал Карлу кусок лавы из Помпеи, который застыл в форме чаши… Но до Помпеи и её последнего дня пока что далеко.

В старших классах Карл увлекается театром, уговаривает товарищей ставить Шекспира и сам играет в спектаклях, исполняет комические и трагические роли с равной страстью и успехом. А ещё он помогает соученикам с их экзаменационными работами – правит их своей волшебной кистью, которую направляет рука Бога. Помогает Карл не за спасибо, семейная практичность у него в крови, но плату берёт небольшую.

Что до его собственных работ, то они сразу же после экзамена становятся образцами для копирования. «Гений искусства» (1817–1820, Русский музей, Санкт-Петербург), над которым художник трудился три года, представляет собой эталонный образец академической живописи. «Нарцисс, смотрящий в воду» (1819, Русский музей) производит впечатление даже на искушённую столичную публику. Александр Бестужев пишет о нём восторженный отклик для журнала «Сын Отечества»: «Нарцисс его прекрасен в полной силе слова… Талант и вкус молодого артиста заметны в каждой черте». Юношескую работу ученика приобретает для личной коллекции его учитель и наставник, известный живописец Андрей Иванов (отец знаменитого Александра Иванова, автора картины «Явление Христа народу»).

Превосходство Брюллова над другими выпускниками так несомненно, что даже завидовать ему кажется глупым. Именно он получает золотую медаль Академии по классу исторической живописи, а с ней и ещё несколько медалей. Обладание наградой предполагало возможность получить пенсион для поездки за границу. Все выпускники как один стремились в Италию, на родину искусства. Карл Брюллов тоже мечтает увидеть сокровища римских музеев, флорентийский собор и развалины Помпеи, но времена стоят неспокойные: в Неаполе военный бунт, в Пьемонте восстание… Президент Академии предлагает Брюллову поучиться ещё три года для пущего совершенствования, после чего к разговору о путешествии можно вернуться, но Карлу больше не нужна помощь старших, он считает, что способен обойтись собственными силами. Для начала, впрочем, он переезжает в казённую петербургскую квартирку брата Александра, уже проявившего себя на службе и получившего пост в Комиссии по перестройке Исаакиевского собора. Александр идёт к своей цели прямой дорогой. Карл то и дело сворачивает на боковые тропки, выводящие его то к свету, то в тупик. Но братья дружны, между ними нет зависти. В семье Брюлловых, где недавно пристроили замуж обеих дочерей (Юлия вышла замуж за художника, Мария – за чиновника), считают, что больший успех ждёт Александра – он не только талантлив, но и прилежен, а Карл ленив, излишне капризен, сами знаете…

Квартирка Александра – две комнаты во времянке, стоящей на площади у собора. Здесь братья работают, здесь же проводят свободные часы в беседах, за бутылочкой славного вина… И, когда в Петербурге учреждают Общество поощрения художников (1821), предложившее Карлу Брюллову подать права на пенсион для поездки в Италию, он сразу же решает взять с собой брата.

Право на пенсион требовалось доказать. Специально для этой цели Карл Брюлло исполняет, как тогда говорили, картину на античный сюжет «Эдип и Антигона». Общество поощрения художников удовлетворено способностями молодого живописца, и весной 1822 года Карлу объявляют решение: его отправят в Европу для дальнейшего усовершенствования в искусстве. А он вдруг говорит, что не сдвинется с места, ежели с ним не отправят в заграничный вояж брата-архитектора. Умело уговаривает спонсоров: «Из меня, быть может, ничего не выйдет, а из брата Александра непременно выйдет человек». Прошение стипендиата удовлетворено – за границу отправят обоих братьев, каждый будет получать в год по пять сотен червонцев, от каждого Общество будет ожидать подробных отчётов и работ, созданных в соответствии с желаниями начальства. Утверждён и маршрут: Берлин, Дрезден, Мюнхен, затем Италия. Париж вычеркнул из списка сам государь недрогнувшей рукой – опасался воздействия, кое могут оказать вольнодумные французские настроения на неокрепший дух русских художников.

Ещё одно прошение Общества, удовлетворённое высочайшей властью, – пожаловать фамилию Брюлло русским окончанием. Сделано это было аккурат накануне отъезда братьев из Петербурга 16 августа 1822 года. Вся семья провожала мальчиков на чужбину, понимая, что разлука будет долгой. Тогда-то отец и поцеловал Карла в первый и последний раз.

Первый день Помпеи

Повторять чужие копии – совсем не то что копировать с оригинала! В Дрездене Брюллов просиживает часы перед «Сикстинской мадонной» и впервые в жизни чувствует недовольство тем, что у него получается. Рафаэлева Мадонна непостижима, как ни старайся, будет лишь бледная копия, но польза от сих занятий велика, считает Карл. Корреджо ему не нравится, к Дюреру он равнодушен. Идеал его – Николя Пуссен, икона классицистов всех времён и народов, – в Италии не слишком почитаем.

Брат Александр, с присущей ему обязательностью, отправляет в Общество обстоятельные отчёты, пишет подробные письма родным. Карл ленится делать и то, и другое. Из Рима, впрочем, шлёт папеньке восторженные описания Ватикана. Ему дозволяют ставить мольберт в станцах Рафаэля, и он с наслаждением копирует «Афинскую школу». Близко сходится с датским скульптором Бертелем Торвальдсеном, прожившим в Италии четверть века, знакомится с молодым французским романистом Анри Бейлем, который войдёт в историю под именем Стендаль, дружит с русским живописцем Сильвестром Щедриным – пейзажистом, прославлявшим красоты Апеннинского полуострова.

Какой русский художник не любит Италии! Жить в таком климате – одно удовольствие. Девушки красивы, натурщицы сговорчивы, запасы вина неиссякаемы. Вот только работа идёт не так споро, как рассчитывали в Обществе поощрения художников, а ведь Карл сам проговорился в одном из писем, что пора уж ему «производить по силам».

Первая из картин Брюллова, отосланная в Петербург, называлась «Итальянское утро» (1823, Кунстхалле, Киль). Долго добиралась она до России. Те, кто ругает теперешнюю почту, представить себе не могут, с каким нетерпением ждали в Обществе эту посылку, доставленную лишь через два года. Не было, как пояснялось, прямых кораблей, ждали оказии. Но картина оказалась прелестной, не зря ждали, не зря Брюллова отправили в Италию! Совсем ещё юная итальяночка (за два года натурщица, разумеется, изменилась, а картине хоть бы хны) подставила ладони под тонкую струйку фонтана. Обнажённая грудь, розовое ушко, свет солнца, ласкающий гладкую смуглую спину… От холста так и веяло наслаждением, всей этой итальянской дольчевитой!

Картину приобретает для своей коллекции государь император и, пожаловав художника бриллиантовым перстнем, настоятельно просит написать работу того же стиля, в тандем. Ну, например, было утро, а потом пришёл полдень. Сие станет доподлинным украшением интерьеров!

Брюллов исполнит высочайший заказ – спустя некоторое время появится «Итальянский полдень» (1827, Русский музей). Другая итальяночка, но тоже свежая, только-только созревшая, прямо как виноград, который она собирает, принесла Брюллову ещё один бриллиантовый перстень, но вот Обществом поощрения художников была заклеймена как работа «не изящная и не соответствующая классическим идеалам красоты». Может, всё дело в том, что между двумя картинами пролегли наводнение и Сенатская площадь? В Петербурге – смута, восстание, арест и ссылки давних друзей. Александр Бестужев-Марлинский сослан в Якутск, а после переведён на Кавказ простым солдатом. Из дома сообщают о кончине младшего брата Павла. На всё воля божия, вздыхает в Риме Карл Брюллов. Героиня «Итальянского полдня» тянется за виноградной гроздью, глядя на неё с таким аппетитом, что зритель отводит глаза в смущении.

Недовольство заказчиков Брюллов счёл поводом разорвать отношения с Обществом, поучения которого ему порядком надоели. Он и сам теперь в состоянии о себе позаботиться: пишет портреты местной знати и проезжих русских дворян. Мог бы зарабатывать и вовсе хорошие деньги, но ему не хватает трудолюбия, усердия. Такое чувство, что эти качества целиком перешли брату, подобно тому как песок в часах перетекает из верхней чаши в нижнюю. Александр всё делает правильно – составляет отчёты, высылает обещанные работы. Он надёжен, как немецкий механизм. Карл же скроен чисто по-русски: зависит от порыва, настроения. И от того, есть ли рядом хорошенькая женщина, неважно, благородных кровей или нет. Ради симпатичной субретки он отвергает аристократок, которые готовы платить ему за портреты и терпеливо позировать.

Командировка в Италию затягивается, а Брюллов всё не оставляет помышлений о создании поистине великолепного полотна на сюжет из отечественной истории. Общество шлёт ему рекомендации сосредоточиться на копировании рафаэлевых мадонн; что же до собственных работ, то отчего бы не изобразить святого Александра Невского и праведную Елизавету – небесных покровителей царствующих государя и государыни? Советуют представить здесь же царскую корону или же вид императорского дворца. Брюллов отговаривается – не то, не об этом он мыслит! То князь Олег с дружиною стоит у врат Царьграда, то Минин с Пожарским говорят с народом – вот этакие сюжеты приходят к нему в фантазиях: грандиозные, многофигурные, сложные.

В Риме то и дело появляются русские путешественники. Одни навещают Брюллова как местную примечательность, другие знакомятся с ним по чистой случайности, как полковник Александр Львов. Вроде бы Львов оказал Карлу некую любезность, выручил его из не особливо приятной ситуации – и взамен обрёл в нем друга. Карл пишет со Львова выразительный портрет, полный симпатии и восхищения, – это первый итальянский портрет (1824, Третьяковская галерея, Москва), с которого отсчитывается слава Брюллова-портретиста. Львов заказывает своему другу картину «Эрминия у пастухов» (1824, Третьяковская галерея) на сюжет тогдашнего бестселлера Торквато Тассо и приглашает его совершить вместе поездку в Неаполь с непременным посещением Помпеи, той самой, откуда привезён был приснопамятный кусок лавы. Картину Брюллов исполнит, а вот от поездки уклонится, привычно выставив вместо себя кандидатуру брата Александра. Ему самому в Помпею вроде бы ехать ни к чему – не сыскать там сюжета из истории!

Россия присягает новому императору, Николаю I, а в Риме Брюллов, вспоминая петербургские привычки, играет на домашнем театре у князя Гагарина, пишет портреты князя, его жены и детей. Александр, идеальный брат, посетивший Помпею, прилежно работавший там и сям, сделавший портреты неаполитанской королевской семьи в акварели, просит у Общества поощрения художников направить его в Лондон для обучения искусству литографии. Карлу хорошо и в Риме, город начинает ему казаться отечеством. Тогда-то и сбывается ожидаемое – найти грандиозный сюжет из отечественной истории проще, ежели весь мир тебе родина.

В 1827 году Карл посещает руины Помпеи вместе с пожилой русской графиней Разумовской. Та мечтает заказать Брюллову картину о гибели славного города, и он даёт ей это обещание. Год спустя до Рима доходят известия, что Везувий начал извергаться, но, пока Брюллов добирался в Неаполь, вулкан успокаивается, засыпает крепким сном. И всё-таки дело уже сделано: бродя среди развалин, зарисовывая динамические позы испепелённых тел, копируя предметы быта из Неаполитанского музея, Брюллов оказался всецело захвачен своей новой картиною.

Она никого не оставит равнодушным: италиец, русский, скандинав, француз в едином волнении застынут перед полотном Карла Брюллова. Всяк станет ощущать «Последний день Помпеи» частью своей жизни, сюжетом из родной, единой для всего мира истории. Но прежде её требовалось написать, и хотя сюжет уже сложился в голове, вместо лиц ключевых персонажей – пустые места. Особенно в том, что касалось женских образов.

Жаркий июль

«Декорацию сию я взял всю с натуры, – писал впоследствии Брюллов. – По правую сторону помещаю группу матери с двумя дочерьми на коленях (скелеты сии были найдены в таком положении)».

Из Петербурга в ту самую пору пришло известие о том, что мать Брюллова скончалась. Две матери на картине «Последний день Помпеи» будут прощаться с жизнью. Одна прикроет дочерей своим телом от взбесившейся стихии, и все трое погибнут, погребённые лавой, слившись в смертельном объятии. Другая мать молит сына – Плиния Младшего – оставить её и спастись самому, но Плиний не бросит родительницу и выведет её из-под каменного обстрела и вулканического огня. Для них этот день не станет последним, ведь кто-то должен о нём рассказать…

Брюллов с немыслимым для него прежде усердием погружается в чтение Тацита и Плиния Младшего. Историческое полотно следует продумать до мельчайших деталей и лишь потом переносить задуманное на холст. Всё здесь будет учтено и рассчитано с математической точностью. Одежда и утварь соответствуют эпохе, спасибо музеям. Свет падает как должно. Но лица, лица… Где найти женские лица, прекрасные и величественные, способные отражать муку и самопожертвование? Должны быть к тому же романского типа. Ну хоть бы одно такое лицо сыскать – дальше спасут вариации, умение, мастерство, отточенное портретами в лезвие.

В мечтах Брюллов видел это лицо, но рисовать желал с натуры. И когда встретил вновь ту русскую графиню, с которой они познакомились в 1827 году в салоне Зинаиды Волконской, то обомлел – так вот же она, его главная героиня! Ничем не похожа на французскую любовницу Карла, бедняжку Аделаиду, голубоглазую утопленницу, покончившую с собой, как шептались в Риме, из-за равнодушия Брюллова.

В самом имени графини Юлии Самойловой полыхал жаркий июль. Чёрные кудри, яркие глаза, смуглая кожа, и вся она – движение, жизнь! Темперамент у этой русской графини истинно романский, поступки дерзкие, нрав, по мнению света, экзальтированный. Вздумала взять на воспитание дочь и племянницу Джованни Пачини, своего любимого композитора, – и выполнила задуманное, и зазвучала в её доме детская речь. Сам Джованни Пачини был жив-здоров, но после смерти его жены Амацилия и Джованнина остались без присмотра, а с графинею им, конечно же, лучше. Двумя годами раньше в неаполитанском театре Сан-Карло прошла с успехом премьера оперы Пачини «Последний день Помпеи», и некоторые говорили, что русский художник вдохновился именно этим сочинением, решившись написать своё собственное.

Вдохновило Брюллова ещё и решение князя Анатолия Николаевича Демидова заказать ему картину, которая составит славу лучшего музея России. Будущий князь Сан-Донато, женившийся впоследствии на племяннице Наполеона, был прямым потомком уральских заводчиков Демидовых, меценатом и покровителем искусств. Карл близко сошёлся с богатым юношей и обещал отдать Демидову свой будущий шедевр. Но работать над «Последним днём Помпеи» Брюллов начал лишь в 1830 году, хотя у него теперь были и должная подготовка, и спонсор, и заказ, и то самое лицо… Вечный вопрос любого художника: как уложить в единственный день любовь и творчество, вдохновение и отдых, работу и самую жизнь? Особенно если жизнь заявляет о своих правах так властно.

Роман Карла Брюллова и Юлии Самойловой вспыхнул в единое мгновение – и полыхал долгие годы. Они подходили друг другу совершенно, были сделаны из одного теста. Известные, красивые (Брюллова сравнивали с Аполлоном), ещё молодые, богатые, откровенно пренебрегающие мнением света и независимые от власти, Юлия и Карл стали друг для друга самыми близкими людьми. О женитьбе речи не шло, для брака нужно не сходство, а различие, да и страсть, полыхающая не хуже Везувия, нередко заканчивается обоюдным разочарованием – им ли не знать.

Они наслаждаются моментом, растянувшимся на несколько лет. Юлия сопровождает Карла в прогулках по руинам Помпеи, она позирует ему для портретов, как одна, так и со своими обожаемыми воспитанницами, и, конечно, она появится на той самой картине, которую Брюллов будет писать три долгих года. Это была не просто Картина С Большой Буквы, это была ещё и просто очень большая картина. Площадь почти в тридцать квадратных метров населена самыми разными персонажами, застигнутыми на краю жизни. Ещё чуть-чуть, и почти все они погибнут, окажутся погребены под обломками собственных домов, сгорят в раскалённой лаве, задохнутся от пепла… Люди разных сословий и разных возрастов и ведут себя по-разному: кто-то мирится с неизбежным, кто-то пытается защитить ближних, кто-то ищет спасения в храме, кто-то бежит прочь, помня лишь себя… Брюллов рисовал здания с натуры, на раскопках, а все вещи, изображённые на картине, были скопированы им с подлинных изделий, обнаруженных археологами в Помпее. Он изображает здесь Плиния Младшего, спасающего мать, рисует языческого жреца и христианского священника, старика-отца на руках сыновей, молодожёнов, только-только соединившихся и уже разделённых смертью. Самого себя он пишет в образе художника, прикрывшегося ящиком с красками и доказывающего тем самым, что спастись можно только искусством… Не забыта ни одна деталь: птицы гибнут на лету, идолы падают с постаментов, небо расчерчено молнией, конь встаёт на дыбы, и небо полыхает огнём, рождённым взбесившейся горой. Фокальная точка картины[10] – упавшая с колесницы женщина, в образе которой Брюллов запечатлел Юлию Самойлову. Прекрасное лицо графини появляется на картине ещё как минимум трижды: она предстаёт перед нами в образе несчастной матери, прижимающей к себе дочерей, в облике девушки с кувшином и в виде испуганной жены, которую укрывает плащом муж в тщетной попытке спасти… Самойлова так важна для Брюллова, что ему недостаточно запечатлеть её всего лишь раз – влюблённому повсюду мерещится милый образ.

Брюллов работает над картиной до полного изнеможения, его не раз и не два выносят из мастерской на руках. Все силы, скопленные за время ученичества и раннего признания, не нуждавшегося в подтверждении, он тратит на «Помпею». Точность его поразительна: говорят, что современные сейсмологи определили интенсивность землетрясения в 8 баллов по изображению разрушенных зданий. Трагедия, случившаяся в 79 году после Рождества Христова, вдруг стала главным событием современности, вначале для живописца, а потом и для зрителей. Картина имела невероятный успех: в Риме Брюллова именуют новым Микеланджело; капризный Париж, где классицизм вышел из моды, склонился в почтении перед выставленным холстом; в Москве Василий Андреевич Жуковский впервые назовёт Брюллова «Карлом Великим»; в Петербурге его будут чествовать в Академии художеств как героя. Английский романист Вальтер Скотт, пребывающий тогда в зените славы, скажет, что ожидал увидеть в этой картине исторический роман, но увидел целую эпопею. Гоголь напишет статью, где утвердит Брюллова гением, который «силится обхватить все предметы и на всех разлить могучую печать своего таланта». Баратынский посвятит живописцу вдохновенный экспромт:

Принёс ты мирные трофеи

С собой в отеческую сень,

И был последний день Помпеи

Для русской кисти первый день!

А что же Юлия Самойлова? Признавала ли успех своего Бриьики, гордилась им? Ещё бы! Считала его главным из всех гениев, с которыми её сводила жизнь. Хранила его картины, не решаясь продать, даже когда оказалась в полном безденежье. Но спустя годы скажет: «Между мной и Карлом ничего не делалось по правилам». Любовники не требовали друг от друга абсолютной верности, и всё же графиня была до последнего вздоха верна своему дружке Бришке в ином, высшем смысле. Она была из тех женщин, что умеют дружить с бывшими возлюбленными. Самойлова даже после расставания с Брюлловым всячески поддерживала его, защищала, хранила. Писала на конвертах – Бришке драгоценному — и признавалась: «Люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе привержена»; «Я поручаю себя твоей дружбе, которая для меня более чем драгоценна, и повторяю тебе, что никто в мире не восхищается тобою и не любит тебя так, как твоя верная подруга Юлия Самойлова».

Возвращение на родину

Брюллов не торопится покидать Италию, но император Николай I, как и все, восхищённый «Помпеей», велит живописцу вернуться на родину. Анатолий Демидов выполняет обещание и дарит творение Брюллова России. Картину помещают в Эрмитаж (сейчас она находится в Русском музее).

А вот путь домой долог. Вначале по приглашению друзей Карл совершает путешествие в Грецию, затем посещает Константинополь, останавливается в Одессе, надолго задерживается в Москве. Всюду пишет новые портреты, от заказчиков как не было, так и нет отбоя. Он изображает баснописца Крылова, исполняет портрет брата и собственный знаменитый автопортрет, рисует гадающую Светлану, неразрывно связанную в памяти многих поколений с балладой Жуковского.

В 1837 году появляется портрет роковой красавицы Авроры Шернваль, вошедшей в историю под фамилией Демидова. Портрет был заказан Брюллову в честь свадьбы Авроры и Павла Демидова (брата Анатолия). Обычно Брюллов расправлялся с портретами быстро, иногда хватало всего одного сеанса. Но над портретом Авроры он трудился больше года и, говорят, так и остался недоволен результатом. Красавица Аврора приносила несчастье всем, кто в неё влюблялся: два жениха её погибли до свадьбы, первый муж скончался через четыре года после венчания, второй – Андрей Карамзин – погиб на войне. Скорее всего, Брюллов чувствовал, что не может разгадать эту женщину, и потому не любил сделанный портрет: тайна так и не была раскрыта, маска приросла к лицу.

Тем временем от Брюллова ждут новых свершений – нужно повторить успех «Помпеи»! Он делает эскизы к новому большому полотну – теперь уже точно из отечественной истории. Это будет «Осада Пскова польским королём Стефаном Баторием». Карл пытается увлечься сюжетом, едет во Псков, изучает источники, но работа не идёт. Картина так и не будет закончена, сам Брюллов назовёт её спустя годы «Досадой Пскова». То ли он выложился полностью в «Помпее», то ли слава модного портретиста сбивает с пути, а скорее всего, захватила мощным вихрем жизнь. Так много общения с давними и новыми друзьями, с братом Александром, крепко стоящим на ногах… Он нынче известный архитектор, тоже имеющий множество заказов. Один из недавних пришёл от графини Юлии Самойловой.

Юлия вернулась в Петербург несколькими годами раньше Брюллова: умерла её бабушка, Екатерина Скавронская, следовало принять наследство. В числе прочих сокровищ графине досталось имение близ Павловска, и новый адрес пришёлся Юлии впору, как сшитое французской портнихой платье, – имение звалось Графская Славянка. Самойлова заказала перестройку бабушкиного дворца модному архитектору Александру Брюллову, он же впоследствии возведёт для неё здание на Елагином острове.

Темперамент Юлии не зависел от климата, в Славянке она устраивала кутежи, отголоски которых долетали до императорского двора. Николаю I доносили, что его бывшая пассия купается в бассейнах с шампанским и чуть ли не ежедневно меняет полюбовников! Графине делают высочайшее замечание, она же отвечает дерзко: передайте-де, что ездят не в Славянку, а к Самойловой, и будут ездить, где бы она ни жила. Действительно, свита сопровождает Юлию повсюду, даже когда она вновь покидает Россию, выполняя предписание императора. Но в 1839 году умирает дед (или отец?) Самойловой – граф Литта, и она возвращается в Петербург, чтобы принять очередное наследство. Уже сказочно богатая, графиня наследует Висконти и Литта, приумножая своё состояние и тут же пуская его по ветру.

Графиня покидает бал

В Петербурге Карлу Брюллову нет ни минуты покоя – его буквально рвут на части. По просьбе брата Александра он украшает лютеранский храм на Невском проспекте и, в числе лучших живописцев, приглашается к участию расписывать Исаакиевский собор. Ближний круг Карла Великого – лучшие сыны России. Он пишет портрет юного Алексея Константиновича Толстого, рисует молодого Гоголя (ещё безусого, неузнаваемого), жалуется Пушкину на холодный климат и показывает ему эскиз другой своей исторической картины – «Нашествие Гензериха на Рим». Александр Сергеевич считает, что картина, созданная по этому эскизу, станет выше «Помпеи», и Брюллов вяло обещает непременно сделать выше. А вот портрет жены поэта, признанной красавицы Натальи Николаевны, Брюллов делать не спешит, хотя Пушкин этого бы желал. Брюллову не нравится явное косоглазие Натальи Николаевны, и портрет – акварельный, воздушный – сделает другой Брюллов, Александр.

Карл Великий упрям и капризен. Он смеет отказывать самому государю императору: Николай I попросил написать для него Ивана Грозного с женою, чтобы молились в простой избе на коленях, а в окне виднелось взятие Казани. Брюллов сказал, что не возьмётся за такой сюжет, лучше сделает «Осаду Пскова»…

Своенравие и свободолюбие Брюллова стало присказкой, тем более неожиданно прозвучало известие о его женитьбе. А ведь помнится, когда женился Александр, Карл прислал ему довольно странное поздравление: «Здравствуй и прощай, брат. Кланяйся жене твоей. Поцелуй её за меня. Я никогда не женюсь. Жена моя – художество».

И всё-таки – женился. Избранницей его стала 18-летняя немка Эмилия Тимм, блестящая пианистка, дочка рижского бургомистра. Идеальная, по вкусам века, разница в возрасте: опытный мужчина под сорок ведёт под венец юную девушку, дабы воспитать себе достойную жену Увы, брак продлился всего лишь два месяца, да и на самом венчании 27 января 1839 года жених стоял мрачнее тучи.

Точно никто ничего не знал, но кое-что просочилось. Будто бы накануне свадьбы Эмилия открыла Карлу, что уже не девственна и что лишил ея сего сокровища собственный папенька, с коим она предполагает иметь сношения и после свадьбы. Брюллов не смог смириться с прошлым жены и вскоре оставил её, к огромному неудовольствию семейства Тимм и всего столичного света. Бракоразводный процесс затянулся на несколько лет, Брюллова осуждали даже те, кто прежде им только восхищался; что же касается самой Эмилии, то она вернулась к родителям в Ригу, а позднее стала ученицей Фридерика Шопена.

Верный друг Юлия примчалась на помощь своему Бришке, и никто не знает, куда вынес бы его тот громкий скандал, не протяни она руку помощи.

Юлия и Карл всё ещё близки, былой страсти между ними нет, но есть дружба и взаимная преданность. Все прошедшие годы Брюллов с прежним упоением писал портреты своей возлюбленной и её воспитанниц. К сделанным ещё в Италии «Вирсавии» (1832, Третьяковская галерея), «Всаднице» (1832, Третьяковская галерея – надпись Samoylov на ошейнике собачки подсказывает, кто был заказчиком картины), «Портрету Юлии Самойловой с Джованниной Пачини и арапчонком» (1832–1834, Музей Хиллвуд, США) добавляется знаменитый и, к сожалению, неоконченный «Портрет графини Юлии Павловны Самойловой, удаляющейся с бала с приёмной дочерью Амацилией Пачини» (1842, Русский музей). Год, когда была сделана картина, выдался для графини нелёгким. Друзья и родные Юлии Павловны вознамерились помирить её с мужем, и, кажется, дело пошло на лад, но Николай Самойлов внезапно скончался за несколько дней до встречи с супругой. Больше её ничто не удерживало в России, не было нужды носить маску в угоду свету и государю. Брюллов пишет не просто портрет красивой женщины, уходящей с бала-маскарада, – он запечатлевает её прощание с родиной. Отныне Самойлова не связывает своей судьбы с Россией. Графиня покидает бал.

Брат и сестра

У Карла Брюллова и Юлии Самойловой было так много общего, что они могли считать себя братом и сестрою, ими же, в конце концов, друг для друга и стали. Оба столкнулись с семейными скандалами, грязными тайнами, инцестом. Оба пережили любовь и предательство. Оба считали, что имеют право жить так, как считают нужным, – никто был не указ ни Карлу, ни Юлии. В 1849 году Брюллов вслед за своей графиней покинул Россию: путешествовал по Европе, жил в Португалии, подолгу гостил у Юлии Самойловой на её вилле в Ломбардии. Последней привязанностью художника стала семья Анджело Титтони, соратника Гарибальди, с ними он провёл поздние годы своей жизни, там, под Римом, встретил свой последний день. 11(23) июня 1852 года, в возрасте 52 лет, русский живописец Карл Брюллов скончался от приступа удушья в местечке Манциана. Говорили, что незадолго до смерти он сделал рисунок под названием «Диана на крыльях Ночи», где античная богиня летит над Римом. В том месте на рисунке, где расположено кладбище Монте Тестаччо, художник сделал отметку – вот место для него. Там его и погребли.

Юлия Павловна Самойлова пережила своего дружку на двадцать с лишним лет. Ещё до его смерти, в 1846 году она случайно встретила молодого тенора-итальянца Джованни Пери, отличавшегося божественной красотой, и влюбилась. Ради Джованни графиня была готова на всё – даже перестать быть графиней! По законам Российской империи, выходя замуж за иностранца, она теряла графский титул и подданство, но разве это имело значение? Увы, молодой муж не провёл с Юлией даже года – скончался в Венеции от чахотки. Юлия Павловна перевезла его тело в Париж и похоронила на кладбище Пер-Лашез.

Приёмные дочери выросли, стали красавицами, но к матери испытывали сложные чувства. Во всяком случае, Амацилия считала, что та недодала им денег, не оставила столько имущества, сколь было обещано.

В поздние годы Юлия Павловна жила более чем скромно, все её немалые средства уходили на оплату счетов третьего мужа – французского графа Шарля де Морне. Этот разорившийся аристократ потребовался Самойловой для того, чтобы вернуть графский титул, с утратой которого она так и не примирилась. Здесь никаких чувств не было, один лишь холодный расчёт.

Амацилия после двух неудачных браков ушла в монастырь, она-то и затеяла с Юлией Павловной судебную тяжбу из-за какого-то дома или поместья. Джованнина была мягче, лишнего не требовала, но выделенную приёмной матерью ренту приняла как должное. Она была счастлива в браке.

19 марта 1865 года графиня Юлия Самойлова скончалась в Париже, в возрасте 72 лет. Её похоронили на кладбище Пер-Лашез, рядом с любимым мужем Джованни Пери.

Так окончилась земная жизнь натурщицы и музы Карла Брюллова, самого знаменитого русского художника XIX столетия. Судьба то упрямо сводила их вместе, то разводила, то отыскивала сходство, то отрицала его…

Равные темпераментом, пристрастиями, возможностями, они слишком жадно любили жизнь для того, чтобы тихо наслаждаться тем, что имели.

Хорошо бы они встретились после смерти, в том лучшем мире, где никто никуда не торопится и где можно вечно рисовать прекрасное лицо своей натурщицы, не помышляя о завтрашнем дне.

Могила Офелии

Лиззи Сиддал / Прерафаэлиты: Россетти, Хант, Милле

Сестра прерафаэлитского братства примерила на себя вначале костюм и роль Офелии, а затем Беатриче. Её собственная история оказалась не менее трагичной, чем у героинь Шекспира и Данте. Прерафаэлиты преследовали Лиззи Сиддал даже после её смерти.

Три мушкетёра

В начале творческого пути работы этих художников были помечены особым тайным знаком: три буквы Р. R. В. (Pre-Raphaelite Brotherhood) подтверждали их причастность к прерафаэлитскому братству Данте Габриэль Россетти, Уильям Холман Хант и Джон Эверетт Милле, будущие отцы-основатели нового направления живописи, познакомились на выставке Художественной школы Королевской академии: её студентами были все трое. И, каждый на свой лад, уже тогда стремились противостоять законам косного академического искусства, эпоха застоя в котором, как решили молодые дарования, настала после Рафаэля. Именно Рафаэль ознаменовал для них тот предел, когда мировое изобразительное искусство утратило непосредственность чувств. На смену оригинальности пришёл канон, обучение в мастерских сменилось долгими штудиями в академиях, где преподавали далеко не всегда выдающиеся художники.

Молодые британские живописцы, встретившись в том знаковом для истории мирового искусства 1848 году, сравнили показания – и порадовались, что чувствуют и мыслят одинаково. Во всяком случае, Хант и Россетти имели явное сходство в мыслях; что же касается Милле, то он, скорее, пошёл на поводу у старших товарищей. Название только что созданного кружка отражало вкусы и устремления троицы: в своём искусстве они желали вернуться в счастливую эру «до Рафаэля», потому и назвали себя прерафаэлиты. Впоследствии к этому направлению, просуществовавшему с полвека и ставшему питательной средой для ар-нуво, примкнуло много других художников, но начинался прерафаэлизм всё-таки с уже упомянутой троицы – Россетти, Ханта и Милле.

Джон Эверетт Милле, безусловно, наиболее талантливый из всех прерафаэлитов, поступил в школу при Академии искусств одиннадцати лет от роду, что было неслыханно. Он стал самым молодым за всю историю Академии учащимся.

Милле родился в 1829 году, в графстве Джерси. Происходил из зажиточной семьи, где с уважением отнеслись к рано проснувшемуся в наследнике интересу к живописи. Рисунки мальчика показали президенту Академии Мартину Ши, и он высказался о них одобрительно. Воодушевлённые родители незамедлительно переехали в Лондон, и юный Джон Эверетт поступил в подготовительную школу Сасса, откуда вёл прямой путь в Академию. Ещё во время учёбы Милле получил несколько медалей и, будучи семнадцатилетним юношей, участвовал в выставках. Он не был бунтарём, вовсе не испытывал потребности ниспровергать устои и бороться с косным духом Академии. Его ранние работы вполне традиционны, а со временем Милле стал бы, скорее всего, одним из тех живописцев-академиков, имена которых публика знает при жизни и забывает сразу после их смерти. Но у судьбы были свои планы на британского вундеркинда: во время учёбы его соседом по мастерской стал Уильям Хант, который в буквальном смысле слова перевернул традиционные представления Милле об искусстве. Стал вначале его другом, затем соратником и собратом.

Уильям Холман Хант, главный идеолог прерафаэлитского братства, родился в 1827 году в небогатой семье лондонского клерка. Уже двенадцатилетним мальчиком он вынужден был работать, чтобы прокормить себя. У родителей не было возможности поддерживать Уильяма на пути в мир искусства, он, в отличие от Милле, прокладывал эту дорогу самостоятельно. Рисовать Хант начал рано, ещё подростком, но в художественную школу Сасса поступать не решился. Работал и готовился к экзаменам в Королевскую Академию, не подозревая о том, что будет «воевать» с альма матер до конца своих дней. Трижды Хант держал экзамены, и только на третий раз, как в сказке, попытка увенчалась успехом. Увы, вожделенная учёба в Академии быстро разочаровала его. Общий уровень подготовки не выдерживал никакой критики, преподаватели шли по давно проторённым маршрутам, студенты не знали, кто такой Тинторетто… К счастью, в то самое время Ханту попались на глаза работы влиятельного искусствоведа Джона Рёскина – и он нашёл в них то свежее дыхание, те новые идеи, которых так не хватало Академии, до последнего дюйма пропитавшейся затхлым духом традиционализма.

Пятитомный труд «Современные художники» явился для Ханта настоящим открытием, а призыв Рёскина соблюдать верность природе стал одним из основополагающих принципов прерафаэлизма. Впоследствии Джон Рёскин сыграл важную роль в истории братства; думается, что без него прерафаэлиты не добились бы такого успеха и признания вначале в викторианской Англии, а затем и во всём мире. Рёскин – не только путеводная звезда для братства, но и его крёстный отец, защитник, спаситель.

Холман Хант – так со временем художник стал подписывать свои работы – был исключительно трудолюбив и последователен. Не то что третий участник братства – Данте Габриэль Россетти. Тот вполне мог начать сразу десять работ, а потом бросить все десять и лежать на полу, сочиняя стихи. Россетти был поэт – и наполовину итальянец. Он родился в семье итальянских эмигрантов, причём его отец, выйдя из самых низов, сумел окончить университет в Неаполе и получить должность оперного либреттиста. Фигура отца Россетти вообще на редкость примечательна, он повлиял на своего сына не меньше матери-англичанки. Россетти-старший был вынужден покинуть Италию, поскольку активно участвовал в деятельности Рисорджименто, национального освободительного движения. В Англии он работал учителем, впоследствии стал профессором знаменитого Кингс-колледжа в Лондоне. Всем своим детям Россетти передал по наследству страстный интерес к поэзии. Двое – старший сын Данте и дочь Кристина – стали известными поэтами, младший сын – художественным критиком. И даже именем своим будущий прерафаэлит был обязан не кому-нибудь, а великому Данте Алигьери, чьи сочинения Россетти-старший переводил на английский. Интерес к творчеству Данте и, разве что чуть в меньшей степени, к английским поэтам Шелли, Блейку, Китсу Россетти-младший пронесёт через всю свою жизнь.

Профессорское звание отца позволило его детям получить отличное бесплатное образование в Кингс-колледже. Юный Данте Габриэль изучал здесь латынь и греческий, а также брал уроки рисования. В 1814 году он поступил в художественную школу Сасса, где учился Милле, но, в отличие от своего старательного друга-вундеркинда, в излишнем прилежании замечен не был. Россетти проявил себя там скорее как хулиган и прогульщик. Послушные мальчики копировали антики и муляжи, в то время как Данте пропускал занятия или рисовал карикатуры на древние статуи. Тем не менее ему удалось сдать выпускные экзамены и стать студентом Королевской Академии. Здесь дело пошло несколько веселее – правда, Россетти не столько внимал мудрости преподавателей, сколько оттачивал навыки практическим путём: в студенческие годы он написал множество портретов брата, отца, сестры. Традиционные методы преподавания навевали на него скуку, разогнать которую могла только поэзия. Данте вдохновлялся творчеством великого Уильяма Блейка, в те годы мало кем признанного гения, который, как и Россетти, был сразу и поэтом, и художником. Романтическая самобытность Блейка, глубина его философии изменили представления Россетти о поэзии и живописи, к тому же Блейк, как и сам Данте Габриэль, выступал против академического застоя, сковавшего викторианское искусство, как лёд сковывает реку. К моменту исторической встречи с Хантом и Милле Россетти полностью созрел для того, чтобы бросить вызов мёртвой системе. Так появилось братство прерафаэлитов, трёх совершенно разных художников, решивших изобрести машину времени и вернуться на ней в мир средневековой живописи с его наивностью, яркими красками и безупречной верностью природе.

Верность природе! Именно к ней призывал в своих трудах Джон Рёскин, которым так восхищался Холман Хант.

Диккенс против, Рёскин – за

Когда в Академии состоялась первая выставка прерафаэлитов – в мае 1849 года, – молодые реформаторы изрядно смутили и публику, и критиков. Слишком необычными были их работы. Чересчур дерзкими, да ещё и чрезмерно яркими. Россетти представил здесь свою картину «Девичество святой Марии», которую ему, к слову сказать, помог доделать Милле (любопытно, что в образе святой Анны и святой Марии здесь запечатлены сестра и мать Данте Габриэля). Хант – работу под названием «Риенци», Милле выставил две картины, одна из которых называлась «Изабелла» и была вдохновлена поэмой Китса (пристрастие к литературным сюжетам объединяло прерафаэлитов). На всех холстах имелась загадочная подпись P.R.B., заинтриговавший и без того потрясённую публику. Не выпуская манифеста, не объясняя, что ими движет, революционеры от искусства всего лишь взяли и отказались от тех достижений, которых живопись добивалась столетиями: они не смешивали краски, писали по белому грунту, всегда и только с натуры. Они соблюдали историческую достоверность, даже если это требовало долгих часов работы в библиотеке или поисков по всему Лондону старинного платья, которое смогла бы носить Офелия. Их мало интересовала перспектива, напротив, они старались отойти от неё, чтобы придать своей живописи сходство с холстами старых итальянских мастеров. Многофигурная «Изабелла», написанная Милле, выглядит плоской и словно бы нарочито неумелой – все персонажи, кроме жениха, демонстрируют профиль и напоминают парные портреты Раннего Возрождения, как у Пьеро делла Франческа.

Лондонская публика, несколько оторопев от такого прыжка во времени, не растерялась – и купила почти все работы с той первой выставки. А вот критика оказалась не столь благодушной. «Игнорируя всё великое, что было создано старыми мастерами, эта школа, к которой принадлежит Россетти, плетётся неуверенными шагами к своим ранним предшественникам. <…> Люди, принадлежащие этой школе, заявляют, что они следует правде и простоте природы. На самом деле они рабски имитируют художественную неумелость», – заявил критик Фрэнк Стоун. Ему вторил рецензент журнала «Блэквуд мэгэзин»: «Прерафаэлиты хотят подражать ранним мастерам, их ошибкам, грубости и несовершенствам, отвергая прогресс, который был достигнут в искусстве, отрицая опыт веков, стремясь не к искусству как таковому, а к искусству в его лишённой цивилизованности наивности. Игнорируя анатомию и рисунок, они наслаждаются уродствами и упиваются болезненными аспектами жизни. Главный священник в этой ретроградной секте – Данте Габриэль Россетти». Ну а контрольный выстрел сделал знаменитый английский писатель Чарльз Диккенс, посетивший одну из выставок прерафаэлитов и разразившийся прямо-таки уничижительной статьёй под заглавием «Старые лампы взамен новых» (1850). Вот как Диккенс описывает картину Милле «Иисус Христос в доме родителей».

«Перед нами плотницкая мастерская. На переднем плане отвратительный рыжий мальчишка в ночной сорочке, заплаканный, с искривлённой шеей. Похоже, он играл с приятелями где-то в сточной канаве и получил палкой по руке, а теперь жалуется стоящей на коленях женщине, столь немыслимо безобразной, что на неё таращились бы с ужасом в самом низкопробном французском кабаке или английской пивной, – если, конечно, допустить, что человек с такой свёрнутой набок шеей способен прожить хотя бы минуту. Рядом заняты своей работой два почти голых плотника, мастер и подмастерье, – достойные спутники сей приятной особы. Другой мальчик, в котором всё же брезжит что-то человеческое, несёт плошку с водой, и никто не обращает внимания на старуху с пожелтевшим лицом, которая, видимо, шла в табачную лавку и ошиблась дверью, а теперь ждёт не дождётся, когда ей отвесят пол-унции любимой нюхательной смеси. Всё, что можно изобразить уродливым в человеческом лице, теле или позе, так и изображено. Полураздетых типажей наподобие этих плотников можно увидеть в любой больнице, куда попадают грязные пьянчужки с варикозными язвами, а их босые ноги, кажется, прошлёпали сюда весь путь из трущоб Сент-Джайлса.

Вот в каком виде, леди и джентльмены, в XIX веке на восемьдесят второй ежегодной выставке английской Академии художеств преподносят нам прерафаэлиты самый священный эпизод человеческой истории. Вот как они выражают благоговение перед верой, в которой мы живём и умираем! Рассмотрите хорошенько эту картину. Представьте, какое удовольствие доставит вам кисть прерафаэлита, когда изобразит вашу любимую лошадь, собаку или кошку. <…> Продолжая изучать эту эмблему великого ретроградного направления, мы с удовольствием обнаруживаем, что такие детали, как, скажем, рассыпанные на полу стружки, написаны восхитительно и что брат-прерафаэлит, вне всякого сомнения, превосходно владеет кистью. Это наблюдение радует нас, ибо свидетельствует об отсутствии у живописца таких низменных побуждений, как желание прославиться; ведь всякому известно, что привлечь внимание к весьма небрежно написанной пятиногой свинье ничуть не легче, чем к симметричной четвероногой».

Нападки критиков прерафаэлиты переживали тяжело. Россетти временно отказался выставлять свои работы. Милле вынужден был переименовать картину: «Иисус Христос в доме родителей» отныне назывался «Мастерская плотника». Хант, понимая, что продавать холсты после таких отзывов не получится, влез в долги, пытаясь свести концы с концами. Спасение пришло откуда не ждали. После очередной выставки, где Милле представил свои новые работы «Марианна» (1851, Тейт, Лондон; далее – Тейт) и «Дочь лесника» (1851, Художественная галерея Гилдхолла, Лондон), газета «Таймс» опубликовала статью с призывом «не проявлять терпимость к рабскому подражанию неестественным стилям, фальшивой перспективе и грубому колориту, заимствованному от глубокой древности». И вот тогда за прерафаэлитов вступился сам Джон Рёскин. Посмотрев картины Ханта и Милле, он опубликовал всё в той же «Таймс» письмо в поддержку братства, где было сказано следующее: «Прерафаэлиты вовсе не хотят подражать древнему искусству. Да они и не очень много о нём знают. Насколько я могу судить об их картинах – я не знаком ни с кем из них лично, – они не считают, что открытия современной науки не могут поддержать их искусство. Они стремятся вернуться к ранним эпохам только ради одного – чтобы изображать то, что они видят, или то, что является реальным фактом, в сценах, которые они рисуют». Рёскин развернул настоящую кампанию в поддержку побиваемых камнями «братьев». В последующих статьях он скажет, что со времён Дюрера мир не знал более серьёзной и совершенной живописи и что прерафаэлитам английское искусство обязано школой, подобной которой мир не видел последние триста лет.

На протяжении всей своей жизни этот прославленный искусствовед будет всячески отстаивать прерафаэлитов, впоследствии он близко подружится с Джоном Эвереттом Милле (и эта дружба сыграет роковую роль в жизни Рёскина).

Поддержка самого известного в Британии знатока изящных искусств полностью изменила отношение критики к прерафаэлитам. Другие художники также проявляли большой интерес к «трём мушкетёрам» – здесь прежде всего следует назвать имя Форда Мэддокса Брауна, который хоть и не принадлежал к братству официально, но имел на прерафаэлитов большое влияние. Именно Браун рассказал Ханту, Россетти и Милле о братстве «назарейцев». В начале XIX века группа немецких художников отказалась продолжать обучение в Венской академии искусств и основала полурелигиозное общество, пропагандирующее простой и ясный стиль в искусстве. «Назарейцы» – так называли себя эти художники, работавшие впоследствии в Италии и Германии. Молодые британцы вдохновились опытом своих предшественников, а Форд Мэддокс Браун вошёл в ближний круг прерафаэлитов. Пусть он никогда не называл себя членом братства, его работы отвечают всем принципам прера-фаэлизма. Многие из них широко известны – например, «Прощание с Англией» (1852–1855, Бирмингемский музей), где изображён Томас Вулнер, один из прерафаэлитов, покидающий родину в поисках лучшей доли за океаном.

Братство «первого созыва» насчитывало семерых участников. Помимо уже известных нам трёх мушкетёров, в него входили юный живописец Джеймс Коллинз, жених сестры Россетти, его младший брат Уильям (будущий писатель и художественный критик), студент Фредерик Стивенс и тот самый скульптор Томас Вулнер, эмигрант. Вокруг да около маячило ещё с десяток любопытствующих и симпатизирующих личностей, одной из них был художник Уолтер Деверелл. Именно Деверелл стал сразу и добрым и злым гением в жизни Лиззи Сиддал – простой лондонской девушки, ставшей главной музой прерафаэлитов.

Испанское золото

Реализм и символизм – кажется, взаимоисключающие понятия! – соединялись в творчестве прерафаэлитов в единое и гармоничное целое. С одной стороны, им требовалась правда жизни и пресловутая верность природе. С другой, они ценили скрытый смысл, метафоры и красоту. Холман Хант составил художественную программу прерафаэлитов, где настаивал на том, что целью братства не служит желание подражать технике или сюжетам мастеров прошлого. У них другие ориентиры: простота, духовность, глубокая связь со всем природным, естественным, настоящим. Такой подход требовал глобального обновления традиции – и это касалось не только метода нанесения красок на холст. Прерафаэлитам отчаянно требовалась муза, модель, идеальная натурщица, которая сможет выразить все их убеждения и чаяния. Не напудренная аристократка, а живая, естественная, но при этом ещё и одухотворённая девушка, обладающая к тому же оригинальной внешностью. Вот почему художник Уолтер Деверелл, близкий прерафаэлитам, внутренне возликовал, увидев в шляпной мастерской некой миссис Гозер на Ковент-Гарден юную рыжеволосую модистку. «Идеальная Виола!» – решил Деверелл: он трудился тогда над картиной, вдохновлённой бессмертной шекспировской пьесой. Само присутствие мисс Элизабет Сиддал даст новые силы увядшему вдохновению Деверелла, вот только как уговорить её позировать? Мать девушки ни за что не допустит этакого распутства!

Шёл 1849 год, викторианская эпоха пребывала в самом своём расцвете, и позировать художникам считалось ничуть не менее грешным делом, чем заниматься проституцией. Уолтер решил пойти в обход и убедил свою собственную мать провести переговоры с миссис Сиддал – пусть женским языком объяснит, кто такие прерафаэлиты, убедит в благонадёжности намерений молодого мастера, ну и пообещает хорошую оплату почасового труда.

Сегодня, глядя на портреты (их много) и фотографии (сохранилась всего одна) Элизабет Сиддал, хочется сказать, что она как будто сошла с полотен прерафаэлитов, но на самом деле она вошла в их полотна. Эта стройная белокожая девушка как будто добавила волшебной пыльцы в их краски – и до той поры мёртвые картины внезапно ожили, не растеряв ни капли магии.

Элизабет стала тем последним необходимым компонентом, который объединил прерафаэлитов в единое целое – с этим не справился бы ни один манифест, ни одна учёная статья или критический отзыв. Несмотря на отличия манеры и стиля, разную мощь таланта и усердия, картины прерафаэлитов всегда узнаваемы, и дело здесь не только в ярких красках и тщательно прописанных деталях, но и в том, что женские образы Россетти, Ханта, Милле, а позднее – Морриса и Бёрн-Джонса всегда несут в себе частицу души Элизабет Сиддал, хранят её меланхоличность и тайную грусть.

Поистине, Уолтер Деверелл обладал острым взглядом и прекрасным чутьём, вот только нашёл он сей алмаз не для себя. Мать Уолтера действительно уговорила миссис Сиддал разрешить дочери позировать художнику, но как только счастливый Деверелл уселся за мольберт, так тут же осознал, что понятия не имеет, как передать на холсте сложный цвет волос модели – диковинный тёмно-рыжий оттенок, для которого не годятся простые краски…

Деверелл, наивная душа, обратился за помощью к своему другу Данте Габриэлю Россетти, и тот, придя в мастерскую, впервые увидал красавицу Лиззи. Бледная кожа, печальные глаза, волнистые длинные волосы, которые впоследствии будут называть «прерафаэлитскими»… Девушка простого происхождения, из многодетной лондонской семьи – и такой взгляд, благородство в каждом жесте, откуда что взялось?

Семья действительно была не из аристократических, зато с претензиями. Отец зарабатывал на жизнь изготовлением столовых приборов, но при этом верил, что обладает правами собственника какой-то дербиширской гостиницы. Он тратил много сил на то, чтобы доказать этот статус собственника, пока у кого-то из домашних не лопнуло терпение – и все документы, кропотливо собранные мистером Сиддалом, не сгорели в камине. Сиддалы жили на Чарльз-стрит, в доме № 7 – именно здесь 25 июля 1829 года появилась на свет Элизабет. Детей в этой семье с ранних лет приучали к труду, но в то же время внушали, что они имеют право на нечто большее, чем всю жизнь мастерить шляпки для богатых леди. Лиззи, например, интересовалась поэзией и живописью, она даже показывала свои рисунки кому-то из знающих людей, и знающие люди сказали, что у неё имеются способности. Позировать настоящему художнику – отличный способ приблизиться к мольберту, пусть и с другой стороны. Возможно, именно об этом думала Элизабет, когда в мастерскую Уолтера Деверелла ворвался Данте Габриэль Россетти и потерял дар речи, увидев перед собою воплощённую мечту.

– Испанское золото! – сказал он, потрясённый действительно редким цветом волос девушки. Деверелл рисовал с неё Виолу, переодетую Цезарио, себя он изобразил в облике Орсино, а шуту Фесте придал черты своего друга Россетти. Данте Габриэль был исключительно хорош собой, Лиззи не могла этого не заметить. А бедняга Деверелл не мог не заметить того, что художник и модель действительно созданы друг для друга…

Россетти влюбился в Элизабет и совершенно очаровал её. Увы, эти сеансы позирования оказались вовсе не так безопасны, как кое-кто обещал. Данте Габриэль имел прекрасное образование, был поэтом и переводчиком, издавал, пусть и недолгое время, журнал «Герм», пропагандирующий идеи прерафаэлитов. Он умел, кажется, всё: делал витражи, писал акварели, сочинял действительно очень недурные стихи, переводил Данте… Прибавьте к этому романтический ореол художника-революционера, стремящегося вытащить британское искусство из академического болота, – и поймёте, что у мисс Сиддал просто не было шанса устоять. Россетти очень скоро стал её любовником, а она – его главной моделью, натурщицей, музой.

Данте Габриэль был на протяжении нескольких лет буквально околдован необычной красотой Лиззи Сиддал. С детства привыкнув сверять каждый этап своей жизни с великим тёзкой, он назначил Лиззи на роль Беатриче, воспетой Данте Алигьери.

Россетти, как все прерафаэлиты, искренне желал отражать в своём творчестве «актуальные темы» и привлекать внимание общества к остросоциальным проблемам. Да вот беда, не получались у него подобные сюжеты. «Найденная» (1855, Художественный музей Делавэра, Уилмингтон), над которой Россетти работал несколько лет, изображает молодого фермера, приехавшего в город на поиски загулявшей и, судя по всему, крепко выпившей жены. Эта так и не завершённая работа производит совсем не то впечатление, о котором мечтал автор. Фермер похож на принца, фермерша – на мёртвую принцессу, а что здесь делает телёнок, вообще большая загадка. Реальная жизнь британских «рабочих и колхозников» была незнакома Россетти, и, скорее всего, не интересна ему. Куда лучше ему удавались литературные сюжеты: работы, вдохновлённые Шекспиром, Данте, Мэлори, совершенны и убедительны. И едва ли не в каждой появляется Лиззи Сиддал – в образе Франчески или Беатриче.

Холман Хант со своей картиной «Пробудившийся стыд» (1853, Тейт) куда более убедителен. Здесь мораль прочитывается сразу: мы понимаем, что девушка, поднимающаяся с колен своего любовника, поднимается в фигуральном смысле ещё и со своих собственных колен. Она хочет порвать с недостойной жизнью падшей женщины и вернуться в мир, где ценят добродетель и честность. Кисть художника запечатлела момент пробуждения стыда, когда героиня делает лишь первый шаг к исцелению, и путь её, вполне возможно, окажется долгим и трудным.

Элизабет и Данте Габриэль живут вместе, да только вот жениться на своей красавице художник почему-то не спешит, хотя обручились они ещё в 1850-м. Зато Россетти охотно берёт её в ученицы – наброски Лиззи кажутся Данте Габриэлю гениальными. Стихи мисс Сиддал тоже пишет, но они на мастера впечатления не производят, а вот рисунки… Со временем, считает Россетти, Лиз вполне сможет встать в один ряд с другими прерафаэлитами. Братство, к слову сказать, вообще всячески поощряло женское творчество, и в целом прерафаэлиты сделали немало для освобождения и раскрепощения женщин. Люси Мэддокс Браун, Мария Спартали, Эвелин де Морган (Пикеринг) – вот лишь несколько имён художниц, прославившихся благодаря участию в движении прерафаэлитов.

Рисунки Лиззи высоко ценил сам Джон Рёскин, он даже выделил ей стипендию, предложив поехать на поиски вдохновения во Францию и пообещав покупать каждую её новую работу. Россетти, восхищённый успехами своей музы-ученицы, писал о ней знакомому профессору: «Она действительно гениальна, хотя никто не хочет в это поверить. Если бы ей побольше сил и здоровья, она будет рисовать картины, которые не создавала ни одна женщина». Одна из акварелей Сиддал – «Клерк Саундерс» – была отобрана для участия в выставке британского искусства в Америке. Летом 1857 года её автопортрет и несколько рисунков демонстрировали вместе с работами прерафаэлитов на выставке в Лондоне.

Здоровье Лиззи было слабым, ещё до знакомства с прерафаэлитами она заболела туберкулёзом. Да и жизнь «по ту сторону мольберта» оказалась не такой лёгкой, как мечталось в юности. Пусть даже её наброски к сюжетам из английской литературы (Теннисон, Браунинг, Вальтер Скотт) так нравились Рёскину и Россетти, она по-прежнему оставалась моделью, не художницей. Красота была тяжким бременем, роль музы целого братства утомляла. Она ведь позировала не только своему любимому Россетти, но и его соратникам. И самое известное изображение Лиззи Сиддал принадлежит не Данте Габриэлю, а другому прерафаэлиту – Джону Эверетту Милле.

Роковое купание

Каждый хотя бы раз видел эту картину, пусть и не на законном месте в галерее Тейт, а в журнале или книге. «Офелия» Милле (1851–1852) – совсем небольшая по размерам – стала знаковой работой прерафаэлитского братства: здесь с маниакальным тщанием воспроизведены все его постулаты. Насыщенный колорит. Безупречная проработка всех деталей – от рисунка на платье утопленницы до самой скромной травинки. Литературный сюжет. Смелая трактовка. Загадочная героиня. И, наконец, верность природе: чтобы написать эту картину, Милле провёл больше пяти месяцев в графстве Суррей, на берегу реки Хогсмилл. Он не просто педантично переносил на холст образцы британской флоры, но также пытался рассказать на языке цветов историю Офелии. Впоследствии критики обвинили Милле в том, что на картине цветут растения, которые не имеют обыкновения цвести одновременно. Никто не понял, что крапива здесь символизирует боль, плющ – женское одиночество, а фиалки – невинность и раннюю смерть…

Офелия до той поры считалась всего лишь одной из второстепенных шекспировских героинь, но Милле своей волей решил сделать её главной. И подарить ей лицо

Элизабет Сиддал. Сошедшая с ума девушка запечатлена в тот самый миг, когда жизнь покидает её – с полураскрытых губ слетает последний вздох, рука ещё держит розы, символ любви и чистоты, но через секунду тело несчастной Офелии скроется под водой… Всё в точном соответствии бессмертным словам Шекспира:

Над речкой ива свесила седую

Листву в поток. Сюда она пришла

Гирлянды плесть из лютика, крапивы,

Купав и цвета с красным хохолком,

Который пастухи зовут так грубо,

А девушки – ногтями мертвеца.

Ей травами увить хотелось иву,

Взялась за сук, а он и подломись,

И, как была, с копной цветных трофеев,

Она в поток обрушилась. Сперва

Её держало платье, раздуваясь,

И, как русалку, поверху несло.

Она из старых песен что-то пела,

Как бы не ведая своей беды

Или как существо речной породы.

Но долго это длиться не могло,

И вымокшее платье потащило

Ее от песен старины на дно,

В муть смерти[11].

К несчастью, вымокшее платье погубило не только Офелию… Милле, задумавший картину ещё в 1851 году, сразу же решил, что будет писать её по частям: летом проработает фон на пленэре, а зимой в центре холста появится героиня, позировать для которой он пригласит подругу Россетти.

Верный идеям прерафаэлитов, Милле искал максимального правдоподобия и потому приобрёл за бешеные деньги старинное платье в антикварной лавке. Оно было грязным и ветхим, но стоило целых четыре фунта, хвалился художник. В своей студии на Тауэр-стрит Милле установил ванну, под которой было размещено несколько масляных ламп, подогревавших воду. Двадцатидвухлетняя Лиззи приходила в мастерскую ежедневно, облачалась в платье и «тонула» в ванне всё время, что длился сеанс. К сожалению, однажды масляные лампы погасли, вода стремительно остыла, но Лиззи побоялась прервать работу художника – она знала, с какой одержимостью он трудится. Результатом стала жестокая простуда, опасная для слабых лёгких натурщицы. Ей было так худо, что отец Лиззи даже пригрозил Милле судом, если тот не оплатит лечение у хорошего лондонского доктора. Милле оплатил все счета, но хороший лондонский доктор прописал Лиззи в качестве лекарства настойку лауданума (опиум), и девушка стала наркоманкой.

Картину, за которую была заплачена такая высокая цена, публика признала не сразу, да и у критиков было много вопросов к «Офелии». После представления работы на выставке 1852 года в газете «Таймс» вышла заметка с уничижительными комментариями, автору которых показалось, что Офелия Милле тонет в канаве, полной сорной травы. Другой ценитель сравнил её с куклой, плавающей в игрушечной ванночке. Лишь спустя многие годы картина, погубившая Лиззи, заняла своё место в списке самых известных работ британских художников.

На Данте Габриэля Россетти вся эта история с «Офелией» произвела крайне тяжёлое впечатление. Отныне он категорически запретил Элизабет позировать другим художникам, теперь только он был вправе изображать свою Беатриче.

Стихи с того света

В 1852 году прерафаэлитское братство распалось. Причин тому было множество. Джеймс Коллинсон передумал жениться на Кристине Россетти, ставшей со временем известной поэтессой. Томас Вулнер эмигрировал. Россетти и Хант почувствовали потребность в индивидуальном творчестве. Милле – тот и вовсе изменил идеалам, приняв в 1853 году предложение Академии стать её почётным членом. Отныне каждый из прерафаэлитов следовал своим путём. Но их идеи оказались намного более живучими, чем можно было предположить. Другие художники продолжили их дело, у первопроходцев появлялись адепты и последователи.

Артур Хьюз, а позднее Уильям Моррис и Эдвард Бёрн-Джонс подхватили падающее знамя прерафаэлитов и пошли во главе авангарда британского искусства. Интерес к их творчеству проявляли Оскар Уайльд, Обри Бёрдсли, Эдвард Лир, именовавший себя ребёнком прерафаэлитов и в шутку зовущий Ханта папой, а Милле почему-то тётушкой. Огромное влияние прерафаэлиты оказали на русскую живопись: участники объединения «Мир искусства» многое почерпнули у британских авангардистов. Основы, заложенные прерафаэлитами, стали фундаментом для главного стиля конца XIX – начала XX века – модерна.

Холман Хант до последних дней жизни оставался верен идеалам юности и отверг поступившее ему предложение стать почётным членом Королевской Академии искусств. Что же до Россетти, то его талант нуждался в постоянном присмотре муз, и одной Элизабет ему вскоре стало недостаточно. Женские образы Россетти получались поистине пленительными, он с удовольствием приглашал в свою мастерскую новых и новых натурщиц: Алексу Уайлдинг, Фанни Корнфорт, Энни Миллер, которая была подругой Ханта. Красавица Фанни стала любовницей Россетти, в 1859 году он написал с неё восхитительный портрет «Восса Baciata». Это была девушка простого происхождения, спелая как яблоко, пышущая здоровьем. Никакого сравнения с худышкой Лиззи, вот разве что волосы те же – волнистые, прерафаэлитские… Лиз ревновала, говорили даже, что она выбросила с моста Блэкфрайерс все наброски Данте Габриэля, изображавшие других женщин. Переживания усугубили и без того тяжёлое состояние Элизабет, в начале 1860 года она слегла, и Россетти, испугавшись, что может потерять её, дал обещание жениться. 23 мая Данте Габриэль Россетти и Элизабет Сиддал обвенчались в церкви святого Климента, и новоиспечённый муж сделал свадебный портрет своей жены: он называется «Регина Кордиум, или Королева Сердец» (1860, Художественная галерея, Йоханнесбург). Каждой картине Россетти непременно присваивалось красивое название.

Казалось бы, жизни следовало наладиться – но если ты, пусть и не по своей воле, примеряешь судьбу трагических героинь, следует оставить пустые мечты. Два года долгожданного брака принесли Элизабет новые разочарования. Данте по-прежнему искал вдохновения на стороне, а она потеряла ребёнка, долгожданная дочь родилась мёртвой… В ночь с 10 на 11 февраля 1862 года 32-летняя Лиззи Сиддал Россетти скончалась от передозировки лауданума. Никто не знает, приняла она лекарство специально или произошёл несчастный случай.

Данте был безутешен. Он звал врачей, одного за другим, давал Богу все мыслимые и немыслимые обещания, лишь бы тот вернул ему любимую Лиззи, красавицу с волосами цвета испанского золота, его единственную Беатриче… Увы, тело оставалось холодным и неподвижным.

Лиззи похоронили на Хайгейтском кладбище в Лондоне, в семейной могиле Россетти. Во время церемонии Данте Габриэль, любивший красивые жесты, положил в гроб любимой единственный экземпляр рукописи своих новых, ещё не изданных стихов. Укрыл тетрадь рыжими локонами и торжественно поклялся над могилой навсегда оставить в прошлом поэзию.

Что без неё мой дом? Шалаш кривой,

Где зябнущий укрылся сирота.

Что платье? Скомканная пустота,

Клок облака, покинутый луной.

Что зеркало? Погасший рай земной,

Где ныне беспросветность разлита.

Кровать? Ночей бессонных маета

И разговор с холодною стеной.

Что сердце без неё? Пустых небес

Беззвёздная, бессолнечная мгла,

Дороги одинокой кабала,

Когда и месяц за горой исчез,

И туча длинная далёкий лес

Двойною темнотою облегла[12].

Только потеряв жену, Россетти понял, что она в самом деле для него значила. Образ Лиззи не оставлял его ни на миг. Данте Габриэль не мог спать, не мог работать, искал спасения в вине, наркотиках и спиритических сеансах, которые были тогда на пике моды. В память о Лиззи он написал одну из лучших своих работ – её посмертный портрет – «Беата Беатрикс» («Благословенная»; 1864–1870). Лиззи запечатлена здесь в образе умирающей Беатриче, а Россетти – страдающего Данте. И на картине «Видение Данте» (1871, галерея Уолкера, Ливерпуль) мы вновь видим Элизабет-Беатриче, какой она явилась Данте в прекрасном и печальном сне.

Шли годы. Россетти пытался найти новое вдохновение и со временем увлёкся женой прерафаэлита второй волны Уильяма Морриса. Обмен жёнами, натурщицами и моделями вообще был для прерафаэлитов чем-то вроде доброй традиции, например, Джон Эверетт Милле увёл жену у своего благодетеля Джона Рёскина. Вот и Джейн Моррис вначале позировала Россетти, а затем стала его любовницей… Устоять перед сумрачной красотой этой леди (дочери конюха) было попросту невозможно. Она превратилась в новую икону прерафаэлитов, и Данте написал с неё множество вдохновенных портретов: «Астарта Сирийская» (1877, Манчестерская художественная галерея), «Пандора» (1871, частная коллекция), «Прозерпина» (1874, Тейт), «Сон наяву» (1880, Музей Виктории и Альберта, Лондон)… Россетти почти излечился от той болезненной слабости, в которую его повергла смерть Лиззи, и лавров художника ему теперь было мало. Спустя семь лет после ухода жены Данте вспомнил, что он ещё и поэт, а то обещание, данное над гробом, благополучно стёрлось из памяти.

Вряд ли он додумался до этого самостоятельно – и уж точно не решился бы провернуть позорную операцию собственными силами. Здесь на арене жизни Россетти, как чёрт из табакерки, появляется литературный агент Чарльз Хауэлл – личность тёмная и подозрительная (чего стоит одна лишь история с многочисленными подделками работ Россетти, которые с благословения Хауэлла изготавливала его любовница, талантливая художница Роза Кордер). Хауэлл, как и все в Лондоне, был наслышан о тех стихах, положенных в гроб. Он-то и уговорил Россетти дать разрешение на эксгумацию трупа. Вдовец при этом событии не присутствовал, всё происходило ночью, в тайне, в кромешной тьме. Хауэлл, впрочем, успел заметить, что волосы Элизабет стали ещё длиннее после смерти, а сама она за семь лет в гробу ни капли не изменилась. Скорее всего, он выдумал эту историю для того, чтобы подстегнуть интерес читателей к стихам, пролежавшим под землёй столько времени…

Листы были высушены, продезинфицированы, стихи подготовлены к печати – но тот сборник Россетти не имел никакого успеха. То ли сочинения оказались не так хороши, то ли общество возмутил гнусный поступок прерафаэлита, нарушившего своё обещание и отнявшего у жены последний дар… Прославиться Россетти не удалось, и он впал в тяжёлую депрессию, справедливо обвиняя себя теперь ещё и в том, что потревожил покой умершей возлюбленной. Он совершил неудачную попытку самоубийства – выпил целую бутылку опиума, а потом действительно перестал писать и стихи, и картины. В 1882 году прерафаэлит Данте Габриэль Россетти скончался, ему было 54 года. Похоронили его, как он и хотел, далеко от семейной могилы на Хайгейтском кладбище – в Берчингтоне, графство Кент.

Галлюцинации, частичная глухота и паралич – последние спутники земной жизни поэта и художника, который был словно в наказание лишён всех своих ярких талантов. Но то, что Данте Габриэль Россетти успел сделать в искусстве, у него никто не сможет отобрать, как никто не отберёт красоту и молодость у Элизабет Сиддал, прекрасной музы братства прерафаэлитов. Их вечно прекрасной сестры.

P.S

Музы, рыдать перестаньте,

Грусть вашу в песнях излейте,

Спойте мне песню о Данте

Или сыграйте на флейте.

Дальше, докучные фавны,

Музыки нет в вашем кличе!

Знаете ль вы, что недавно

Бросила рай Беатриче,

Странная белая роза

В тихой вечерней прохладе…

Что это? Снова угроза

Или мольба о пощаде?

Жил беспокойный художник.

В мире лукавых обличий —

Грешник, развратник, безбожник,

Но он любил Беатриче.

Тайные думы поэта

В сердце его прихотливом

Стали потоками света,

Стали шумящим приливом.

Музы, в сонете-брильянте

Странную тайну отметьте,

Спойте мне песню о Данте

И Габриеле Россетти[13].

Разгадать Викторину

Викторина Мёран / Эдуард Мане

Эдуард Мане несколько лет разгадывал эту Викторину; своенравную взбалмошную парижанку с роскошными волосами. Но её, как многих натурщиц, влекла жизнь «по ту сторону мольберта». Чести быть запечатлённой на самых знаменитых полотнах своего времени оказалось для мадемуазель Викторины Мёран недостаточно. Успех, который к нам приходит, ничем не похож на тот, о каком мы мечтали, не так ли?..

Морская тема

Художник Мане, которого часто путают с художником Моне, отличался от своего фонетического тёзки намного больше, нежели одной буквой в имени. Он не мечтал стать новатором в искусстве, а грезил о вполне традиционных достижениях: хотел наград, признания и почестей, но в то же время не мог свернуть с пути, по которому его вёл собственный талант. И в итоге привёл к тому самому новаторству.

Эдуард Мане – коренной левобережный парижанин – родился 23 января 1832 года в доме № 5 по улице Птиз-Огюстен (ныне – улица Бонапарт). Семья была сверхблагополучная: отец будущего живописца Огюст Мане занимал пост главы департамента Министерства юстиции, а мать Эжени-Дезире была дочерью дипломата и крестницей шведского короля. По линии матери Эдуард находился в родстве с тем самым Жозефом Фурнье, который, как считалось, усадил на шведский престол маршала Бернадота, но это, конечно, отдельная история. Огюст Мане семью жены недолюбливал, зато маленький Эдуард обожал своего дядюшку Эдмона-Эдуарда Фурнье, маминого брата: оба, старший и младший, любили рисовать и были готовы заниматься этим постоянно. Огюст Мане такого не понимал – баловство! Эдуарду, старшему из троих сыновей мсье Мане, была уготована стезя судьи; во всяком случае, ни о каких малярах и речи не шло.

В возрасте восьми лет Эдуарда отдают учиться в заведение каноника Пуалу в Вожираре, учёба кажется мальчику невыносимо скучной. Ничем не лучше колледж Роллен, куда Эдуард поступает в 1844 году: юный Мане недоволен школой, а учителя – юным Мане. Он чуть ли не по всем предметам отстающий, кроме разве что гимнастики и рисунка. В пятом классе был оставлен на второй год, и это серьёзный удар для мальчика, но не по самолюбию, а просто потому что Эдуард потерял друга, успешно перешедшего на следующую ступень. Антонен Пруст не приходился родственником известному писателю, но был одним из ближайших друзей Мане с самого детства. И вот теперь им можно видеться лишь по воскресеньям!

Радостных моментов в ту пору у Эдуарда было немного, в их числе – походы с дядюшкой Фурнье и Антоненом Прустом в Лувр. Веласкес, Гойя, Эль Греко, Мурильо, Сурбаран – испанская коллекция так вдохновляет подростка, что он делает наброски отдельных деталей в альбоме, и дядюшка Фурнье считает, что у мальца талант! Он всячески поощряет стремление Эдуарда стать живописцем, дарит ему учебные пособия по рисунку (лучше бы подарил латинский словарь – ведь уроки сами себя не выучат!). Дядюшка даже пытается уговорить Огюста Мане записать Эдуарда на дополнительные уроки по рисунку, которые проходят в колледже, но отец и слышать ничего не хочет. Старший сын будет судьёй, и точка. Но и дядюшку с пути не сбить: он сам записывает племянника на уроки и платит за них из своих средств. Эдуард мог бы быть ему благодарен, но, увы, и на уроках рисунка царит скука смертная.

Мальчику исполняется четырнадцать, с прилежанием у него по-прежнему проблемы и нет желания слушать нудные объяснения педагога, заставляющего копировать какие-то гипсы. Вместо этого юный Мане делает портреты своих приятелей, вызывая тем самым гнев преподавателя. Про остальные дисциплины следует и вовсе промолчать. Господин Мане, изучая табель, приходит в ярость: неужели Эдуард не понимает, что с такими низкими оценками ему никогда не быть судьёй? А я и не хочу им становиться, робко признаётся наследник, я предпочёл бы стать художником.

Ну уж нет, мой милый, говорит господин Мане. На это рассчитывать не следует, я никогда такого не допущу. Художник в приличном семействе! Это скандал! Выбирай любую другую профессию, пусть даже не связанную с юриспруденцией, хотя что может быть лучше, чем изучать и знать право, Эдуард?

Эдуард говорит, что в таком случае он будет поступать в Мореходную школу. Его с детства влечёт море – и успокаивает, и вдохновляет… Так пусть корабль унесёт его как можно дальше от Парижа (и от папеньки)!

Увы, экзамены в мореходку Мане проваливает – он слишком долго манкировал занятиями, пренебрегал наставлениями старших. Пришлось вернуться в ненавистный колледж Роллен, где только из уважения и сочувствия к родителям Мане разрешают продолжать делать вид, будто он учится.

Поколение Эдуарда – из тех, кому выпало «посетить сей мир в его минуты роковые»: первым из испытаний стала революция 1848 года, когда Луи-Филипп отрёкся от престола. Обожаемому дядюшке Фурнье пришлось подать в отставку из политических соображений, и семья Мане надолго прерывает с ним связь. Эдуард теряет единственную родственную душу, того, кто верил в его талант… В Париже возводят баррикады, а в мореходке тем временем оглашают новые правила – поступать сюда можно юношам в возрасте до 18 лет, которые совершат длительное плавание. Будто специально для Эдуарда, не решившего, что делать с собственной жизнью! Полугодовое путешествие замечательно расставит всё по местам, он сможет увидеть мир и избавиться от давящего влияния отца. Морская тема звучит во весь голос, и Эдуард, окончив с грехом пополам выпускной класс, восходит на борт парусника «Гавр и Гваделупа», отправляющегося в Южную Америку.

Роковая ночь

На борту корабля путешественникам предоставлены наилучшие условия, ведь рейс снаряжался специально для будущих абитуриентов, решивших воспользоваться льготой при поступлении. Вместе с Мане в путь отправились другие претенденты на обучение в мореходке и даже преподаватели. Но и коммерцию никто не отменял, поэтому в Рио-де-Жанейро плывёт ещё и партия голландских сыров. Жаль, что ясную погоду, сопровождавшую «Гавр и Гваделупу» в момент отплытия, вскоре сменяют шторма и ураганы, будущие моряки страдают от бортовой качки, встречный ветер сбивает корабль с курса…

Всего через несколько недель после начала плавания Мане понимает, что никогда не станет моряком. Любоваться пленительным закатом в Булони – совсем не то что страдать от морской болезни, будучи окружённым бескрайней водой на протяжении долгих месяцев. Спасает только мысль о том, что это когда-нибудь закончится. Ну и ещё он, конечно, рисует. Утомлённым скукой и однообразием однокашникам – и офицерам, и даже преподавателям! – нравятся портреты, в которых так точно переданы их черты. Капитан, поверив в талант Мане, делает ему первый серьёзный «заказ». Тот сыр, что плыл в трюме, потерял вид за долгие месяцы плавания – корка стала бесцветной, такой товар вряд ли удастся продать… Эдуарда просят его «освежить», и он красит сырные головы кисточкой для бритья и той краской, что нашлась на борту. Когда корабль прибудет в гавань Рио-де-Жанейро, всю партию тотчас раскупят. Местные жители, говорят, ели этот сыр вместе с корками – и жестоко страдали холериной, ведь краска содержала свинец…

В Рио юный Мане переживает сильнейшие новые впечатления – здесь такой яркий свет и много женщин, прекрасных женщин, доступных женщин… Чёрные рабыни, кожа которых пахнет как южная ночь… Эдуард проводит ночь с одной такой бразильянкой, а потом капитан «Гавра и Гваделупы» отчитывает его, как мальчишку, – знает ли он и его товарищи о том, что многие рабыни в Рио больны сифилисом? Готовы ли юноши расплатиться целой жизнью за единственную ночь? Расплата, но в другой форме, следует незамедлительно: на загородной прогулке, где ни одно дерево, ни одно растение, ни один цветок не напоминают о садах Парижа, Эдуарда жалит в ногу змея. Кругом порхают колибри, благоухают экзотические цветы, а юный Мане корчится от боли в джунглях. Почти библейское возмездие! Нога распухла, и несколько недель Эдуард провёл на борту корабля, пока его товарищи продолжали развлекаться в Рио. Как же ему хотелось сбежать с этого опостылевшего судна, но не в Рио – в Париж! Если бы придумали способ мгновенно переноситься с одного континента на другой, Эдуард первым рискнул бы испробовать его на себе… Но «Гавр и Гваделупа» плывёт домой, кажется, целую вечность… И, хотя странствие длится меньше шести месяцев, Мане этого с лихвой хватает, чтобы окончательно убедиться: он никогда не будет не только судьёй, но и моряком.

В путешествии Эдуард стал мужчиной, он окреп, вошёл в силу – и теперь может заявить, глядя в глаза отцу, что видит себя только художником. Огюст Мане с неохотой капитулирует. Хорошо, раз сыну не по душе ни одно нормальное занятие, так и быть – пусть учится живописи. Но надо сделать всё наилучшим образом, даже в таком сомнительном деле. Влиятельный человек, имеющий связи и своих людей повсюду, отец наводит справки и предлагает сыну ориентироваться на признание в Парижском салоне – ежегодной выставке Академии искусств: отсюда можно проложить дорожку к наградам, деньгам и почестям. Но прежде следует поступить в Школу изящных искусств, которая весьма удобно расположена на той же улице, где проживают Мане.

Увы, Эдуард не спешит следовать советам отца. Оказывается, он уже выбрал себе наставника: это знаменитый живописец Тома Кутюр, набирающий учеников для занятий в своей мастерской.

От Кутюр

Кутюр был заметной личностью. Этот художник-академист прославился в 1847 году картиной «Римляне времён упадка» (Музей д’Орсэ, Париж), которая имела поистине сногсшибательный успех в Салоне. Острый взгляд некоторых зрителей усмотрел в этом грандиозном полотне критику современного французского общества – вот чем кончают империи! Тома Кутюр, что называется, проснулся знаменитым – он получил золотую медаль, а картину его приобрели для коллекции Люксембургского музея в Париже. Отныне все начинающие живописцы Франции спали и видели себя среди учеников маэстро, вот и Эдуард Мане оказался среди желающих приобщиться мудрым советам Кутюра. В самом начале 1850 года он приступает к занятиям в его мастерской и поначалу не сомневается в том, что сделал правильный выбор.

Кутюр, конечно, не гений, скорее штукарь, привыкший упорно работать даже над самой незначительной деталью. Он блестяще владеет техникой и призывает своих учеников быть усердными и непременно искренними. Как человек он раскрывается с неожиданной стороны – оказывается хвастливым, помешанным на собственных успехах. Но пока что Мане не слишком обеспокоен этими особенностями мастера: он внимает его наставлениям и трудится так, как не трудился, вероятно, никогда. Утро Мане проводит в мастерской Кутюра, после обеда ходит в свободную академию, где можно взять натурщика, по выходным наблюдает за работой других художников. Но уже через полгода Эдуард, кое-чему научившись и осознав, что для него живопись, начинает спорить с Кутюром: сначала в мыслях, затем вслух. Спонтанный, естественный подход Мане не имеет ничего общего с выстроенной продуманностью Кутюра. Эдуард хочет рисовать только то, что вызывает в нём сильные эмоции, а вдохновить его могут яркий свет, необычное лицо, скрытое чувство… Сама жизнь! А не омертвелые сюжеты из прошлого, царящие в академическом искусстве.

Мане позволяет себе всё больше: шуточки в мастерской, насмешки над мэтром, явное недовольство традиционными методами обучения… И даже идеалы их различны: Кутюр предан старым итальянским мастерам, Мане предпочитает испанцев – Веласкеса, Гойю, Сурбарана. Однокашники не участвуют в его бунте, но и не осаживают Эдуарда, напротив, поддерживают все его выходки весёлым смехом. В самом деле, он так мил, этот Мане! Хорош собой, богат и несомненно талантлив… Он нравится женщинам – вот и юная Сюзанна Ленхоф, учительница музыки из Голландии, приехавшая в Париж на заработки, не устояла перед его обаянием. Двадцатилетняя фарфоровая куколка Сюзанна на самом деле – серьёзная пианистка, которую обстоятельства жизни вынудили зарабатывать уроками. Она учит игре на фортепиано Эдуарда и его младшего брата Эжена, а после занятий Эдуард и Сюзанна коротают вечера в её маленькой квартирке.

Отношения с голландкой Мане держал втайне от всех, даже старому другу Антонену Прусту, с которым жизнь то разводила его, то сводила вновь, не обмолвился ни словом. Антонен с лёгкой руки Мане тоже теперь посещает мастерскую Кутюра, но сам Эдуард уже давно смотрит на сторону: «Когда я прихожу в ателье, мне кажется, будто я в могиле».

Он конфликтует с натурщиками, которые работают в мастерской, хотя они лучшие в своём деле – зря, что ли, их приглашали позировать Жак-Луи Давид, Антуан-Жан Гро, Поль Деларош, Теодор Жерико? Натурщики принимают позы, выверенные десятилетиями, а этот недоученный Мане, подумать только, придирается, требует быть естественными! Почему-то ни Давид, ни Жерико от них такого не требовали! Возмутительно!

Теперь Мане задыхается в мастерской, куда так стремился попасть. И почему все сбывшиеся мечты оборачиваются разочарованием? Эдуард ловит вдохновение на парижских улицах, пытается делать наброски с натуры, а тем временем у Тома Кутюра кончается терпение, и он говорит строптивому ученику то, что давно следовало сказать. Если ты недоволен учителем, значит, следует подыскать другого.

Мане только рад покинуть опостылевшую мастерскую, но его отец другого мнения. Он требует, чтобы сын принёс Кутюру извинения и вернулся к учёбе. Что это такое, в самом деле! Один каприз за другим: то в море, то учиться рисованию, а теперь, когда ему двадцать, изволим всё начать сначала? Не бывать этому!

Мане повинуется отцовской воле и просит у мэтра прощения, наверное, думая: как хорошо, что отец не знает ещё кое о чём. Сюзанна беременна. Эдуард решил, что не оставит девушку – он любит её, нуждается в ней. Но жениться на бесприданнице, иностранке низкого происхождения ему не позволят. Вернувшись в мастерскую, он с видимым смирением приступает к работе, но все мысли его заняты только одним: что же делать, как поступить с Сюзанной и ребёнком?

В семьях, где решения принимаются властным отцом, самые важные из них всегда остаются в ведении матери. Эдуард доверил свою тайну мадам Мане, и они вместе решили, что станут помогать Сюзанне с младенцем, но будут держать это в секрете. К маленькому клубу посвящённых присоединяется голландская бабушка – мать Сюзанны приезжает в Париж, чтобы помочь с внуком, родившимся 29 января 1852 года и получившим имя Леон-Эдуард Коэлла. Фамилия взята откуда-то с неба, мальчик записан сыном Сюзанны и мифического господина Коэлла, но вслух говорят другое: это не сын, а младший брат девицы Ленхоф. Так Эдуард становится главой семьи, которой нет. Молодая мать с младенцем и голландской бабушкой перебираются в квартал Батиньоль, и Мане навещает их ежедневно, помогая, чем и как может. Всё это, повторимся, происходит в атмосфере строгой секретности – шпион позавидует.

Для окружающих Эдуард Мане – всё тот же интересный холостяк, обучающийся в мастерской Кутюра и снискавший себе славу самого талантливого, хоть и строптивого ученика. В 1853 году происходит очередная ссора между Мане и его наставником – тот признаёт достижения молодого живописца, но не находит в себе силы похвалить его за тот удачный этюд рыжеволосой натурщицы, которым так восхищалась вся студия… Отношения следует прервать, но Мане недостаёт решимости, да и отец будет сердиться… В сентябре того же года Эдуард просит у него денег на поездку в Италию – так хочется своими глазами увидеть работы великих мастеров прошлого! В путь он отправляется вместе с братом Эженом, они осматривают Венецию, Флоренцию, Рим. Мане делает копии работ Тициана и Филиппино Липпи, если их, конечно, можно назвать копиями, ведь он на свой лад перерисовывает «Венеру Урбинскую», заботясь не столько о внешнем сходстве, сколько о том, чтобы передать своё впечатление от этой работы. Как будто знает – это ему однажды пригодится…

Мальчик с вишнями

По возвращении в Париж Мане продолжает «общаться» со старыми мастерами в обход новых. Кутюр его всё так же раздражает, а вот Тинторетто или Тициан отвечают на все вопросы. Эдуард приходит в Лувр с мольбертом и копирует великие шедевры. То, что получается в ходе работы, его совершенно не волнует – важен лишь сам процесс. Он сводит знакомство с Эженом Делакруа, просит позволения копировать «Ладью Данте» и получает разрешение. Проводит целые часы перед «Инфантой Маргаритой» Веласкеса.

Художественный мир Парижа тем временем кипит, как бульон под крышкой на сильном огне: все готовятся к Всемирной выставке 1855 года, которую патронирует Наполеон III лично. На Елисейских полях появляется новое здание – Дворец промышленности, построенный по последнему слову архитектуры, из железа и стекла. Художникам предоставлен отдельный павильон, где в числе прочих экспонируются работы признанных гениев – Энгра и Делакруа. Гюстав Курбе, эмоциональный реалист и нетерпимая личность, возмущён решением жюри, отвергнувшего его работы для представления на выставке. Он объявляет о том, что построит на собственные деньги личный павильон, где под вывеской «Реализм» будут показаны сорок с лишним работ, и действительно строит его на авеню Монтень, прямо напротив Дворца промышленности. Мане посещает и павильон Курбе, и официальную экспозицию, размышляя о том, что его собственное творчество всё ещё в зачаточном состоянии. Что бы он мог предложить членам жюри? Эскизы, наброски, копии? Шесть лет жизни отдано учёбе в ателье Кутюра, и какой с того толк? В 1856 году Эдуард Мане наконец-то решает перерезать пуповину. Не слушая доводов отца, он покидает мастерскую Кутюра и снимает на пару с приятелем небольшую мастерскую на правом берегу. Эта мастерская – запущенное помещение вблизи площади Мадлен. Порядок здесь поддерживает пятнадцатилетний мальчик Александр, ни разу не замеченный в излишней тщательности.

Когда первая эйфория (свобода! самостоятельность!) прошла, Мане стал терзаться сомнениями. Да, Тома Кутюр вёл его в никуда, но без него он попросту в тупике.

И, как обычно, Эдуард сбегает прочь из Парижа: ищет ответы в Амстердаме, Гааге, Дрездене, Мюнхене, Праге, снова едет в Италию. Кто-то навещает друзей и родственников, Мане – любимых художников, точнее, их работы. Религиозные сюжеты, которыми так богато итальянское искусство, наводят Мане на мысль о большой картине «Христос и Магдалина», но после двух этюдов он отказывается от этой затеи. Таланта и страсти здесь явно недостаточно, требуется глубокая вера, а ею Эдуард похвастаться не может. И чем дальше, тем больше его мучает необходимость скрывать от отца свою тайную семью. Но открывать господину Мане правду нельзя: он серьёзно болен, и дурное известие лишь ухудшит его состояние.

Мане ходит в Лувр, как на работу, и неустанно трудится в мастерской – пишет портрет Антонена Пруста и шаржированный автопортрет. Ему хочется заслужить признание друзей и похвалу старших товарищей, все новые работы он представляет на суд Тома Кутюра, но в ответ – ничего кроме придирок и критики. Кутюр считает своего бывшего ученика сумасшедшим, ведь Мане отказывается видеть «последовательность промежуточных тонов» и говорит, что для передачи света достаточно одного тона! Ересь!

В 1858 году один парижский знакомый обещает познакомить Эдуарда с поэтом Шарлем Бодлером – автором непристойной книги «Цветы зла». Дружба возникает с первого взгляда – и до последнего! Бодлер мгновенно угадывает яркий талант в молодом живописце, таком ранимом, воспитанном и выгодно отличающемся от грубой парижской богемы. Мане видит в Бодлере гения. У них много общего: в юные годы поэт тоже ходил в большое плавание, побывал на Маврикии и привёз оттуда ту коварную болезнь, о которой говорил капитан «Гавра и Гваделупы». Сифилис совершает свою страшную работу, но приступы повторяются лишь время от времени…

Эдуард Мане «будет живописцем, тем настоящим живописцем, который сумеет ухватить в современной жизни эпическую сторону; он заставит нас увидеть и понять, как мы велики и поэтичны в своих галстуках и лакированных ботинках», – так считает Бодлер. Мане воодушевлён поддержкой нового друга. В поисках своего пути он в очередной раз натыкается в мастерской на подручного, мальчика Александра, и пишет с него несколько набросков. Александр с удовольствием позирует мсье художнику, его живое, переменчивое лицо ничем не напоминает надутые физиономии профессиональных натурщиков. «Мальчик с вишнями» (1858–1859, Музей Гюльбенкяна, Лиссабон) – так называется одна из первых удач Мане, и это портрет Александра.

До следующего Парижского салона – больше полугода, он наверняка успеет написать что-то выдающееся, картину, которая уложит на лопатки и Кутюра, и академиков, и всех, кто не верил в его способности. Попасть в Салон – главная цель Мане: в конце концов, именно это он обещал своему отцу, позволившему Эдуарду опасное одиночное плавание. Но какой сюжет выбрать? К истории Мане равнодушен, религия его не вдохновляет, воображение и вовсе отсутствует. Случайная встреча с весьма живописным персонажем – старьёвщиком Коллардье – подсказывает идею портрета, каких никто прежде не писал (разве что Веласкес, но его «Менипп» – совсем другая история). Мане не чурается заимствований у любимых мастеров, он присваивает композицию, позы, сюжеты, но всякий раз делает это так свежо и самобытно, что язык не поворачивается обвинять его в плагиате.

Зима 1858–1859 года прошла для Мане под знаком «Любителя абсента» – так будет называться работа, которая «взорвёт» Салон. Дни усердного труда, натурщик, смертельно уставший от беспрерывного позирования и… старательное, почти школярское следование заветам

Кутюра. Мане доволен результатом: пусть даже он слегка покривил душой, зато написал то, что должно понравиться уважаемому жюри. По привычке он показывает работу Кутюру, и тот заявляет: «Я вижу здесь только пьяницу. И создал эту гнусность художник!»

После таких слов ни о каком дальнейшем общении и речи быть не может. И без того скверные отношения Мане и Кутюра прерываются навсегда. Расстроенный Эдуард всё-таки представляет картину в Салон. Он ждёт решения в мастерской, лихорадочно обдумывая новые идеи, когда вдруг понимает, что уже несколько часов не видел Александра. Мальчик куда-то запропастился. Эдуард окликает его, ищет повсюду, и в конце концов открывает дверь кладовой. Там в петле бедняга Александр, он повесился, сунув в рот кусок сахара.

Что заставило подростка покончить с собой – неизвестно, но для Мане его смерть становится страшным ударом. Бодлер впоследствии напишет рассказ «Верёвка», на свой лад переживая трагедию друга. А Мане в отчаянии ищет новое место для мастерской, потому что здесь он не останется ни на минуту. Помещение на площади Клиши ему вроде бы подходит, вот только из стены торчит огромный гвоздь. «Здесь кто-то повесился?» – спрашивает он у хозяев, и те, отведя глаза, подтверждают его опасения. Наконец Мане находит мастерскую на улице Виктуар и получает известие от академиков – «Любитель абсента» отвергнут. К участию в Салоне Мане не допущен, следующее испытание лишь через долгих два года, но как их прожить? Художника не утешает, что вместе с ним жюри отказало множеству других живописцев. Зреет общий бунт, но Мане не готов в нём участвовать. Он считает, что всему виной Тома Кутюр – это он настроил против него академиков! Вот и отец того же мнения: сразу говорил, что не следует учиться у этого выскочки!

К счастью, Эдуард ещё молод, горе быстро забывается, неудачи лишь раззадоривают. Он ищет новый сюжет, но в том-то и проблема, что сюжеты его интересуют постольку-поскольку. Главное – сама живопись. Мане начинает то один, то другой портрет и тут же бросает их, увлёкшись третьим. Просит советов то у Рубенса, то у Веласкеса, пишет «Мальчика с собакой» (1861, частная коллекция), где изображает погибшего Александра. Художник чувствует, что вдохновение следует искать на улицах Парижа – в его садах и парках, среди толпы, на площади, за столиком в кафе. Что, если сделать для Салона огромное полотно (размер всегда важен, медали дают «громадинам»!), где будет изображена публика в саду Тюильри? Там дважды в неделю устраивают концерты. Никакого сюжета – просто впечатление от яркого света и свежего воздуха, дамские наряды, чёрные цилиндры (как трудно их, оказывается, рисовать!), беззаботность детских игр, знаменитые стулья, которые берут напрокат, – и неслышимая, но существующая музыка, ради которой и собралась в Тюильри благословенная публика…

Эдуард работает над картиной в упоении, не думая о том, что она должна кому-то понравиться, – впервые в жизни он пишет так, как ему хочется.

Анри Перрюшо, автор замечательной монографии о Мане, утверждает, что этот художник при жизни был заложником своего таланта. Мане, по мнению Перрюшо, вовсе не стремился бросить вызов загнивающему классицизму, как это делали, к примеру, прерафаэлиты. Нет, он всего лишь был верен собственному чутью, не позволявшему писать иначе. Он мечтал о наградах Академии, а шагнул прямиком в бессмертие. Он не думал о том, чтобы возглавить новое направление в искусстве, но стал отцом-основателем импрессионизма – что ж, оказывается, так тоже бывает.

«Музыка в саду Тюильри» (1862, Лондон) – программное, может быть, самое важное для всего творчества Мане произведение. Такое необычное, свежее, лихо и смело исполненное, что публика не поймёт, как на него реагировать. Автор был счастлив, когда писал его, и это счастье звучит в каждой детали картины, но представить её в Салон Мане не решился.

Он вновь переезжает – находит новую, более удобную мастерскую, удачно расположенную вблизи квартиры Сюзанны, которая живёт здесь со своим уже восьмилетним сыном-братом. Художник увлекается техникой офорта, переносит на доски работы своего любимого Веласкеса и неожиданно просит позировать для портрета своих отца и мать. Родители не могут отказать Эдуарду, тем более что картина у него получается поистине великолепная – такую не стыдно и на стену повесить! Он делает портрет испанского гитариста, гастролировавшего в Париже. Новыми работами он так доволен, что посылает «Гитарреро» (1861, Метрополитен-музей) и «Портрет родителей» (1860, Музей д’Орсэ) в Салон, почти уверенный в том, что ему не откажут. И действительно, оба полотна оказываются приняты. Счастье! Успех! Совсем недолго ждать признания, наград и премий!

Салон 1861 года открывается в первый день мая, и разочарованный Мане видит, что «Гитарреро» и «Портрет родителей» повешены крайне неудачно – на самом верху. Но публике обе работы нравятся, особенно «Гитарреро», и вскоре его перевешивают на удобное место, пониже. Свежая манера этих работ пленяет других молодых художников – вокруг мастерской Мане формируется кружок поклонников, и некоторые из них мечтали бы видеть Эдуарда в рядах борцов за революцию в искусстве. Но Мане не хочет ни с кем воевать – он видит сияющий блеск успеха, долгожданный восход, о котором грезил с самого детства. Его задевает пренебрежительный отзыв критика Легранжа: «Господин и госпожа Мане должны были многократно проклинать тот день, когда этот бездушный художник взял в руки кисти». Но на свежую рану проливается бальзам слов Теофиля Готье, прославленного писателя, восхищённого «Гитарреро». Работа удостоена награды Салона, господин Мане-старший ликует: «Что-то скажет об этом старый осёл Тома Кутюр?»

Мане на седьмом небе от счастья – его признали, он стал центром кружка, собирающегося каждый день за столиками кафе «Тортони». Он доказал своё право заниматься живописью, отец им гордится, мать и Сюзанна рады его успехам. Эдуард вновь меняет мастерскую, оседая в квартале Батиньоль. Он пишет портрет своего коллеги, живописца Жозефа Галла, называет его просто «Читающий». Тем временем в Париж приходит новая мода – проводить временные выставки в частных галереях. Интерес к живописи столь велик, что Салона, проходящего раз в два года, явно недостаточно.

Художник получает приглашение выставить свои работы в одной из частных галерей. Он выбирает «Читающего» и «Мальчика с вишнями», имевшего большой успех. Счастливый год для Мане – и крайне тяжёлый для Бодлера, чьё состояние здоровья резко ухудшилось. Эдуард успевает сделать прелестный портрет сына («Мальчик с мечом», 1861, Метрополитен-музей) и вступает в 1862 год с идеей написать грандиозное полотно «Старый музыкант», где будут запечатлены обитатели злачного квартала Малая Польша. Он долго мучается с композицией (его вечно слабое место!), включает в число персонажей своего «Любителя абсента», а параллельно с этой громадной картиной, предназначенной для очередного Салона, решает сделать гравюру с «Мальчика с мечом». Медные доски для этого готовит ремесленник, живущий на левом берегу, близ площади Мобер. Проходя мимо этой площади в очередной раз, Эдуард Мане видит девушку необычайной красоты.

Место встречи – место казни

Площадь Мобер, которую провидение выбрало для первой встречи Эдуарда Мане и Викторины Мёран, – место примечательное и, даже по парижским меркам, особенное. Одна из старейших площадей города, Мобер получила своё имя в честь мэтра Альбера (сокращённого толпой до «Мобера»). Здесь ещё в XII веке проходили «открытые уроки» для всех желающих: уличным слушателям читали проповеди лучшие умы времени, в том числе Альберт Великий, учитель Фомы Аквинского. С появлением парижского университета нужда в бесплатных лекциях отпала, и Мобер стала местом казни ведьм и еретиков… Много невинных душ испустили последний вздох на этой площади, теперь же там работает один из лучших парижских рынков.

Эдуард Мане вряд ли задумывался о том, что на площади ведьм легко встретить ведьму. Не мог предположить и того, что встреча эта станет для него судьбоносной… Пока что он лишь судорожно подбирает слова для того, чтобы уговорить эту девушку позировать. Вообще-то у него нет и никогда не было проблем с женщинами. Он нравится им, он способен очаровать любую. Сюзанна вынуждена мириться с тем, что в жизни тайного супруга появляется то одно, то другое увлечение – натурщицы, случайные знакомые, дамы полусвета. Викторина Луиза Мёран – ни то, ни другое, ни третье. Ей восемнадцать лет, она, как и сам Мане, – коренная парижанка. Родилась на Монмартре, отец – гравёр, родной дядя был скульптором, так что в искусствах она разбирается не хуже вашего, мсье. Выговор у девушки, мягко говоря, не аристократический – в уличной толпе сочтут своей.

Невысокая, пропорционально сложенная, с белокурыми волосами такого оттенка, который иногда кажется рыжим, Викторина дерзко смотрит на Эдуарда, а он замечает, какие выразительные у неё глаза – ясно-карие. А ресницы светлые, ну надо же! Позднее девушка получит у художников прозвище Креветка – из-за своей миниатюрности и прозрачно-розовой кожи.

Викторина считает себя музыкантшей – играет на гитаре, выступает в кафешантанах, делает всё, чтобы вырваться из нищеты, мсье. Конечно, она будет позировать ему для картин, сама судьба в лице Мане пришла сегодня на площадь Мобер, чтобы выдать Викторине счастливый билет. Можем приступать прямо сейчас.

Раз уж Викторина умеет играть на гитаре, так может, написать с неё «Уличную певицу» (1861, Музей изящных искусств, Бостон)? Девушка выходит из кафе, поедая вишни (опять эти вишни!)…

Сюжет складывается, и Мане берётся за дело. Теперь Викторина проводит целые дни в его мастерской. Она прирождённая натурщица – терпеливая, естественная, к тому же ответственная и аккуратная. Викторина искренне считает себя артисткой и к каждой новой идее художника относится будто к новой роли: перевоплощается, примеряет образ, как платье. Мане в отличной форме и бодром настроении – он получает первый в жизни заказ, делает портрет мадам Брюне (заказчица оскорблена результатом, но это мелочи), пишет возлюбленную Бодлера – мулатку Жанну Дюваль… С Викториной у художника завязывается роман (вполне естественное развитие событий, не так ли?). Он очарован моделью и впервые задумывается, а не удивить ли ему следующий Салон «обнажённой натурой»?

Голый «Завтрак»

По давно сложившейся привычке он отправляется за помощью к великим мастерам прошлого. «Сельский концерт» Джорджоне и гравюра Раймонди с рафаэлевского «Суда Париса». Пуркуа па?[14] У него всё будет совершенно иначе, свежо и современно. Ему «хочется передать прозрачность воздуха, изобразить людей такими, какими мы видим их здесь, сейчас».

Мане решает писать обнажённую Викторину на лоне природы, в компании двух одетых мужчин – для них будут позировать его брат Эжен и Фердинанд, брат Сюзанны, скульптор. На первом плане слева – натюрморт, а позади компании Мане изобразит ещё одну женщину, на сей раз полуодетую, завершающую купание. И картина будет называться именно так – «Купание»! Отныне никаких академических кунштюков. Мане пойдёт собственным путём, заботясь не столько о достоверности, сколько о том, чтобы честно передать свои впечатления и радость от работы.

Размеры полотна впечатляющие: 2,08 м × 2,64 м. С этакой махиной, с таким оригинальным сюжетом он сразу же возьмёт медаль! Но прежде чем приступить к исполнению «Купания», Мане пишет портреты танцоров из мадридского королевского театра, гастролирующего в Париже, особенно хорош портрет «Лолы из Валенсии» (1862, Лувр / Музей д’Орсэ). Испанская тема по-прежнему близка Мане, к тому же Испания теперь в моде. Эдуард наряжает Викторину в костюм матадора (1862, Метрополитен-музей) и пишет её со шпагой в руке, а в пандан к этой картине делает «Молодого человека в костюме махо» (1863, Метрополитен-музей), для которого снова позирует его брат. Холст следует за холстом, Мане неистощим и плодотворен… Увы, отцу Эдуарда не доведётся присутствовать при его триумфе в Салоне, который кажется делом решённым, – господин Мане умирает 25 сентября 1862 года. Эдуард становится наследником значительного состояния, и ещё теперь он может жениться – путь открыт. Надо лишь выбрать время.

Парижский салон между тем оглашает новые правила: будет принято не более трёх картин от одного живописца. Мане расстроен – он готов показать публике намного больше, но спорить с теми, кто раздаёт награды не в его правилах. Решено: в Салон будут отправлены «Купание», над которым он без устали работал целую зиму, и два псевдоиспанских портрета. А пока что он выставит в частной галерее Мартине четырнадцать работ, покажет «Музыку в Тюильри», «Старого музыканта», «Лолу из Валенсии»…

Публика наверняка будет в восторге, считает Мане. Он верит в себя, в своё чутьё, в своё убеждение: важнее всего в живописи – не «что», а «как». Увы, публика так не думает. Посетители галереи Мартине глумятся и хохочут над его картинами. Особенно достаётся «Музыке в Тюильри» – почему так небрежны мазки? В чём сюжет? Зачем нам рассказывают эту историю? Для чего эта живопись так ярка и многоцветна, где элегантность и хороший вкус? Критики солидарны с публикой, на страницах «Газет-де-Боз-Ар» высмеиваются его картины. Мане упрекают, мол, в его работах нет и намёка на форму, они представляют собой мешанину красок и полное отсутствие колорита.

Мане подавлен, удивлён, растерян. А потом приходят вести из Салона – все его работы, включая «Купание», отвергнуты жюри.

Кстати, в том году отказали многим. Пожалуй, слишком многим. Оскорблённые мастера составляют петицию, дело пахнет крупным скандалом. Таким, что может обернуться новой революцией, – в конце концов, всё происходит в Париже, где из крохотной искорки всегда возгорается пламя. Наполеон III решает сказать своё слово и приказывает организовать выставку работ, не допущенных к экспозиции. Через две недели после открытия официального Салона! Это неслыханно, немыслимо, это счастье! «Салон отвергнутых» – так его стали называть – даст художникам возможность сказать своё слово публике напрямую, без посредников!

Париж пребывал в нетерпении – «Салон отвергнутых» вызвал интерес куда больший, чем предполагал Наполеон III. 15 мая, в день открытия, публика стояла в очереди, чтобы увидеть работы, не признанные Академией. И главной картиной здесь стало «Купание» Мане. Мужчины не позволяют своим жёнам смотреть на эту работу, но сами, пройдя мимо, возвращаются и возмущаются, не отводя взгляда от этой вопиюще дерзкой композиции. Никто не говорит «Купание», зрители переименовали холст в «Завтрак на траве» (1863, Музей д’Орсэ). Именно под этим названием картина войдёт в историю искусства, чтобы остаться в ней навсегда, но это произойдёт спустя многие годы, когда Мане уже не будет в живых. Пока же на его долю выпадут одни только насмешки толпы, неспособной оценить новизну изображения, смелость художника, его оригинальность и талант. Над «Завтраком» хохочут в голос: тот, кто не добрал в частной галерее Мартине, теперь веселится в «Салоне отвергнутых». Сюда приходят специально для того, чтобы посмеяться. А что до прошлых успехов Мане, так у парижской публики короткая память! Сам император назвал работу непристойной — в самом деле, где это видано, чтобы простая девушка (а не античная богиня) сидела нагой в лесу, в окружении полностью одетых мужчин – и смотрела на зрителя бесстыжим взглядом?

Мнение критиков совпадает с мнением Наполеона III. Если публика смеётся над Мане, то у прессы его новаторство вызывает ярость. Лишь жалкая группа молодых, начинающих живописцев и один примкнувший к ним сочинитель (Клод Моне, Поль Сезанн, Эмиль Золя) восторгаются «Завтраком»… Эдуард поначалу сердится на Клода – кто он такой, чтобы подписывать свои пейзажики фамилией, так напоминающей его собственную, – но впоследствии они станут близкими друзьями, Эдуард будет восхищаться работами Клода, назовёт его «Рафаэлем воды». После смерти Мане именно Моне объявит кампанию по сбору средств, для того чтобы выкупить «Завтрак на траве» и передать его в коллекцию Лувра. Для молодых художников, только-только начинающих свой путь в искусстве, Эдуард Мане становится проводником, лидером зарождающегося направления – импрессионизма. Все они вышли из Мане, их родина – «Завтрак на траве», самая скандальная картина в истории французского искусства. А ведь Мане вовсе не хотел скандала, даже не думал о том, чтобы кого-то шокировать или провозглашать новые ценности. Он всего лишь был верен себе и наивно полагал, что зрители это оценят…

Не оценили. Высмеяли, заклеймили, но пока что не уничтожили… Мане надеется доказать парижской публике её неправоту своей новой картиной. Это опять будет обнажённая натура, но теперь написанная в интерьере. Сдержанная, классическая работа, он представит её в Салоне, который указанием императора отныне будет проходить ежегодно. Позировать станет Викторина Мёран, а кто же ещё.

Как она реагировала на страсти по «Завтраку», неизвестно. Но, судя по всему, самообладания и уверенности этой девушке было не занимать.

Чёрный кот

«Венера Урбинская», которую Мане копировал в Уффици несколько лет тому назад, подсказывает позу, в которой следует лежать Викторине среди белоснежных простыней и подушек. Тициан плохого не посоветует. Второй фигурой станет чернокожая служанка – воспоминание о такой уже далёкой Бразилии… А место тициановской собачки на полотне Мане займёт чёрный кот. Эдуард пишет эту пока ещё безымянную работу легко и стремительно – как будто несётся по морю на всех парусах! Он сам видит, какое чудо у него получается, да что там, если даже Бодлер, скупой на похвалу, приходит от «Венеры» в полный восторг! Чёрная бархотка на ладной шее Викторины, тёплая кожа прекрасного тела… Никто не устоит, Салон падёт к ногам модели в домашних туфельках! Мане доволен результатом, но ему отчего-то страшно посылать работу на конкурс. Он слишком хорошо помнит дикий хохот толпы…

Вместо того чтобы упаковать холст для отправки в Салон, Эдуард пакует чемоданы. Он уезжает в Голландию с Сюзанной, ныне мадам Мане. Ему давно следовало выполнить то, что он так долго откладывал. В октябре 1863 года Сюзанна становится законной супругой Эдуарда. Их сыну двенадцать, он воспитывается в пансионе и всё ещё считает свою мать сестрой, а господина Мане – щедрым другом и благодетелем.

Законченная «Венера» томится в мастерской, пока её создатель залечивает раны на берегах очередного моря, неизменно приносящего исцеление. Море справилось и теперь, Мане возвращается в Париж после долгого отсутствия, чувствуя себя отдохнувшим и готовым к следующим подвигам. Хочет сделать нечто совершенно новое, то, что расположит к нему критиков, и всё-таки выбирает религиозный сюжет, пишет «Мёртвого Христа с ангелами» (1864, частная коллекция). А также эпизод боя быков – Испания не отпускает его ни в Голландии, ни на родине. Жюри в 1864 году ведёт себя осторожнее прежних лет. Обе картины Мане принимаются, хотя и с неудовлетворительными комментариями. Бодлер пользуется знакомством среди устроителей, уговаривая повесить полотна Мане как можно выгоднее. Бодлер – любимый, верный друг – переживает тяжёлые времена. Здоровье ещё ухудшается, издавать его стихи не спешат, долги множатся день ото дня. Поэт решает уехать в Бельгию, к большой печали Мане, дорожившего его дружбой. У них так много общего! Даже чёрный кот на пока ещё не явленной миру картине – это любимый символ обоих.

Салон открывается, и Мане ждут новые испытания… Точнее, как раз таки ничего нового: узнать, где находятся его картины, можно по хохоту публики. Критики продолжают дело толпы, в газетах выходят уничижительные рецензии, где «Христа» называют жалким рудокопом, а его автора – любителем, не ведающим законов перспективы, использующим вместо кисти сапожную щётку… Мане в отчаянии: следовало послушать Бодлера и выставить «Венеру»! Чёрный кот непременно принесёт ему удачу!

Жизнь его меряется циклами, Мане живёт от Салона к Салону. Он не становится моложе, обиды накапливаются, разочарование постепенно заполняет собой всё его существо… Но художник не сдаётся – ищет новых впечатлений, сюжетов. Один из них подсказывает море. В 1864 году в Шербуре Мане пишет «Битву “Кирсэджа” и “Алабамы”» (1864, Музей искусств, Филадельфия), воспроизводя историческое событие, наблюдать которое мог любой француз. А Бодлер из Бельгии защищает своего друга, ведя переписку с его критиками: «Этот молодой художник – подлинный живописец, куда более подлинный, чем вся та компания, которая получает Большие римские премии…»

Мане старается проводить в Париже как можно меньше времени – надолго уезжает с семьёй в Булонь, где неожиданно увлекается натюрмортом: рисует цветы, фрукты и свежую рыбу. Но потом, конечно, приходится возвращаться в Париж, в общество, к старым и новым знакомым. В их теперь уже общем с Сюзанной доме часто бывают гости, да и супружеская пара Мане отдаёт визиты. В салоне господина Де Га Эдуарду представляют сына хозяев – начинающего живописца, который вскоре будет писать своё имя слитно – Дега. Юный Эдгар, прославленный в будущем художник, восхищается живописью Мане. То, что вызывает у публики хохот и проклятия, Дега воспринимает с восторгом и завистью, которой не скрывает.

В Салон 1865 года воспрянувший духом Эдуард представляет свою «Венеру», уже прозванную одним из приятелей «Олимпией» (1863, Музей д’Орсэ). И вновь наступает на те же грабли, бьющие по-прежнему больно… «Завтрак на траве» вызвал всего лишь лёгкое негодование по сравнению с тем, что выпало на долю обнажённой красавицы с кошкой. Викторину называют одалиской с жёлтым животом, жалкой натурщицей, подобранной неизвестно где и даже самкой гориллы из каучука. Критики вопят о вульгарности, бессилии исполнения и неведении основ. И каждый день перед холстом Мане собирается возмущённая толпа. Посетители приезжают во Дворец промышленности из самых дальних районов города, требуя, чтобы им показали «Венеру с котом». «Вот вы и знамениты, как Гарибальди», – замечает Дега, но Мане ждал вовсе не такой известности. Его отчаяние безгранично. Теперь он уже не сомневается в том, что ему не дождаться ни славы, ни признания, ни наград. Во всяком случае, при жизни.

Он вновь бежит из Парижа – в Булонь, а потом ещё дальше – в Испанию.

Натурщица или художница

Путешествия вновь исцеляют раны, Гойя и Веласкес успокаивают измотанную душу Эдуарда. В конце концов, ничего другого он не умеет – и не желает уметь, а значит, будет художником до конца своих дней. И да, он будет посылать картины в Салон, несмотря ни на что. В 1866 году туда отправятся два портрета – «Флейтист» (1866, Музей д’Орсэ) и «Портрет Филибера Рувьера в роли Гамлета. Трагический актёр» (1866, Вашингтон). Оба будут отвергнуты.

В родном квартале Мане, Батиньоле, формируется кружок избранных – поклонников осмеянного гения. Впоследствии его назовут «батиньольской школой», откуда напрямик к славе проследуют Ренуар, Клод Моне, Моризо, Писарро и другие импрессионисты. А пока что эти вольнодумцы пьют кофе в «Гербуа», и в их компании всё чаще появляется Эмиль Золя. Он считает своим долгом защитить Мане и пишет эмоциональный очерк для одной из газет, где выступает с требованием восстановить «Салон отвергнутых»: «Мы смеёмся над господином Мане, а вот наши сыновья будут восхищаться его полотнами», – пророчествует Золя. И настаивает, что Мане уготовано место в Лувре, хотя, вероятно, даже сам не понимает, насколько он прав. Мане в Лувре – для тех лет это был анекдот!

В Париж привозят умирающего Бодлера, он парализован, почти утратил дар речи… Мане навещает друга ежедневно, ради него он остаётся в городе на всё лето и пишет портреты Сюзанны (одновременно с Дега, который делает с супругов Мане парный портрет), натюрморты и «Курильщика».

Участвовать в Международной выставке изящных искусств 1867 года, которой ждёт вся Франция, Мане не позволили – и он наконец-то решается бросить академикам вызов! Он, как в своё время Курбе, построит собственный павильон и разместит там свои лучшие работы. Деньги у него есть, хотя, конечно, этот каприз влетит Мане в копеечку. 24 мая на открытие павильона Мане приходит совсем немного народу, но уже через несколько дней сюда валят толпы. Все, как и прежде, смеются. А 31 августа в Париже умирает Бодлер – такой ценой он купил много лет назад ночь любви на Маврикии. Эдуард безутешен, он потерял не просто друга – вместе с Бодлером в небытие ушла его уверенность в себе и собственных силах. Кроме того, он постоянно думает об этой коварной болезни, сифилисе, который свёл Шарля в могилу. Дело в том, что в последнее время Эдуарда беспокоят сильные боли в ноге. Тот давний укус змеи тому виной? Или это проявляется атаксия, один из поздних и страшных симптомов сифилиса?..

О Викторине Мёран, своей «Олимпии», Мане не слышал вот уже несколько лет. В один непрекрасный день его любимая натурщица просто исчезла, не оставив даже записки. Где она? Что с ней? Жива ли? Мане ей ничего не обещал, он человек семейный, Викторина знала, что между ними никогда не будет сколько-нибудь серьёзных отношений, но всё же могла бы хоть попрощаться! Ведь это он сделал её знаменитой натурщицей, она была нарасхват у Дега и других художников. Поддерживая Мане в самые трудные минуты, она даже отказывалась от денег за сеансы – благодарила на свой лад. И вдруг исчезла!

Мане искал сюжеты и вдохновение в семейном и дружеском кругах. В 1867–1869 годах он пишет портрет сына. Картина называется «Мыльные пузыри» (музей Гульбенкяна, Лиссабон), и пятнадцатилетний подросток, изображённый здесь, уже знает о том, что сестра на самом деле приходится ему матерью. Тогда же появляется превосходный портрет Эмиля Золя (1868, Музей д’Орсэ) – знак благодарности другу за его поддержку. В Салон 1868 года Мане решает отправить этот портрет и одну из своих старых работ (всё равно они копятся в мастерской, а покупателей нет и не предвидится) – «Женщину с попугаем» (1866, Метрополитен-музей), для которой позировала Викторина. Как ни странно, обе картины приняты, правда, повешены плохо. Но в отношении публики к Мане что-то переменилось. Хотя критики по-прежнему безжалостны, зрители всё чаще стоят перед его работами, силясь понять их новизну и думая: а что, если художник действительно талантлив и мне просто не хватает смелости признать его право изображать людей и предметы такими, какими он видит их?

«Если бы я захотел высказать собственное мнение, то сформулировал бы его следующим образом: интересно всё то, в чём есть дух человечности и дух современности. Всё, что лишено этого, ничего не стоит», – говорит сам Мане об искусстве. Он сближается с будущими импрессионистами, уговаривающими его сменить затхлый дух мастерских на свободу пленэра. Некоторые работы Мане – «Завтрак в студии» (1869, Новая пинакотека, Мюнхен), сделанный в Булони и вновь запечатлевший его сына Леона, венецианские картины, «Клод Моне в своей лодке» (1874, Новая пинакотека, Мюнхен) и особенно «Аржантей» (1874, Музей изящных искусств, Турне, Бельгия) не отличишь от полотен импрессионистов! Но он не готов променять мастерскую на пленэр, к тому же его одолевает новая идея – написать четыре фигуры на балконе, две мужские и две женские, а такого вне мастерской не сделаешь.

Для женских фигур Мане позируют приятельница Сюзанны Фанни Клаус и Берта Моризо, мечтающая быть художницей. Она находится в дальнем родстве с художником Фрагонаром и одарена очень ярко, может быть, чересчур ярко для женщины. Ей уже двадцать семь лет, о замужестве она вовсе не печётся, хотя безусловно хороша собой и очень элегантна. Берта брала уроки у Камиля Коро, у Мане она не учится, но соглашается позировать ему для «Балкона» (1869, Музей д’Орсэ). На сеансы её сопровождает матушка. Мане покорён несколько холодной притягательностью Берты, он влюбляется в неё, и чувство может быть взаимно, но художник женат, а мадемуазель Моризо слишком хорошо воспитана. Между ними никогда не будет ничего, кроме её восхитительных портретов, которых Мане напишет так много. Один из самых чудесных – «Отдых» (1869, Музей искусств, Род-Айленд). Последним окажется свадебный портрет Берты – она породнится с Мане, выйдет замуж за его младшего брата Эжена, а потом станет знаменитой художницей, одной из ярчайших представительниц импрессионизма. В эпоху «Балкона» Мане даёт уроки другой девушке и снова красавице – Эве Гонсалес, но вот что любопытно: написать портрет с Эвы у него никак не выходит. То, что было ясно и легко с Бертой, с Эвой оказывается неразрешимой задачей – он стирает, соскребает её лицо с холста и начинает всё заново. Воистину, рукой Мане водит его душа, а не разум!

Женщин вокруг множество, и все готовы позировать – некоторые имена (Нина де Виллар или Валентина Карре, позировавшая для работы «В саду» (1870, Музей Шелбурн, Вермонт) известны, другие натурщицы Мане остались для нас безымянными. Кем была «Брюнетка с обнажённой грудью» (1872, частная коллекция)?.. Мы ничего о ней не знаем.

Мане работает как одержимый и с той же одержимостью путешествует. Уже привычная, обжитая Булонь превращается в место постоянного летнего отдыха; кроме того, он посещает Лондон и Венецию, а в Париже заводит дружбу с поэтом Стефаном Малларме и дерётся на дуэли с писателем Дюранти, позволившим себе пренебрежительно отозваться о работах Мане на страницах «Пари-Журналь».

В очередной Салон отправляется многострадальный портрет Эвы Гонсалес (1878, частная коллекция), которым автор не слишком доволен, а Берта Моризо выставляет сразу две своих картины. Жюри принимает работы художника и его натурщицы, но если к Берте академики в целом благосклонны, то Мане вновь достаются сплошные оскорбления. Что ж, оказывается, даже к этому можно привыкнуть…

Американская гостья

Куда труднее оказалось привыкнуть к войнам и революциям. Во Франции происходит очередной переворот. Империю лихорадит, авторитет Наполеона III пошатнулся, в январе 1870 года создаётся новое правительство. Через полгода объявлена война Пруссии. Мане приветствует провозглашение республики и, когда Париж берут в осаду немцы, даже не думает покидать город, но заранее отправляет мать, жену и сына в безопасное место – Нижние Пиренеи. Берта Моризо тоже отказывается уезжать из Парижа, и впереди у этих упрямцев – тяжелейший голодный год. Мане участвует в охране укреплений, видит, как взрывают мосты через Сену, ест, как все парижане, собак, кошек и крыс, болеет, мёрзнет и… смертельно скучает по жене. Пишет Сюзанне письма, одно другого нежнее. Долгожданная встреча будет лишь через год; как только снимают осаду, Мане выезжает за своими родными. В надежде отдохнуть от испытаний он снимает жильё в Аркашоне и вновь ищет спасения у моря. Но из Парижа летят тревожные вести. Там происходит революция, объявляют Коммуну, начинается гражданская война… Мане возвращается в Париж – и попадает в самое пекло. Версальские войска казнят коммунаров, над городом стоит дым, на баррикадах – тела убитых… Коммуна уничтожена. Какая уж тут живопись! К тому же мастерская Мане разгромлена – хорошо, что холсты не пострадали, а впрочем, покупателей на них так и не находится. Силы художника на пределе, он истощён физически и духовно, ничтожной малости хватает, чтобы вывести его из себя. Доктор советует Мане срочно покинуть Париж и провести как можно больше времени у моря, на свежем воздухе. Спасительный пейзаж Булони слегка умиротворяет Эдуарда. Он пишет здесь одну из самых чарующих своих работ – «Партию в крокет» (1873, Штеделевский музей, Франкфурт-на-Майне). Душа его успокаивается, а вот боли в ноге становятся всё сильнее.

Ему почти сорок, от богатства, оставленного отцом, остались одни лишь воспоминания. Мане привык жить на широкую ногу, он мало заботился о будущем. К счастью, в его жизни очень вовремя появляется известный маршан, торговец картинами Поль Дюран-Руэль – он в полном восторге от работ Мане и тут же покупает целую серию полотен. Где он был раньше? Следом за Дюран-Руэ-лем интерес к картинам Мане проявляют другие коллекционеры, даже «Мыльные пузыри» уходят за 500 франков. Настроение художника стремительно улучшается, и он решает в очередной раз штурмовать Салон – первая послевоенная выставка по традиции откроется в мае. Мане выставляет свою марину – «Битву “Кирсэджа” и “Алабамы”», и критики впервые в жизни единодушно хвалят его произведение! В самом деле, там всё понятно, спорить не с чем: крепкий сюжет, достойное исполнение, никаких чёрных котов или голых дам на траве. Довольный Мане принимается за новую работу, она будет называться «Кружка пива» (1873, Музей искусств, Филадельфия), для неё позирует завсегдатай кафе «Гербуа», литограф Эмиль Белло. Мане требуется чуть ли не сотня сеансов, чтобы завершить этот портрет, но толстяк Белло не жалуется – будто чувствует, что эта работа принесёт им обоим успех.

Между тем «батиньольцы» – будущие импрессионисты – в этом году сговорились игнорировать Салон. «Что вы готовите для Салона?» – простодушно спрашивает Мане у Сезанна, а тот ядовито отвечает: «Горшок дерьма!» Господа, вы не правы, возмущается Мане. Так нельзя! Как же почести и слава? Всем известно, что они появляются только вместе с наградой Академии.

«Кружка пива» производит в Салоне 1873 года настоящий фурор. Ею восхищаются все, с работы делают репродукции, Белло становится популярнейшей личностью и открывает корпоративную газету «Эхо французских пивных». Но Мане не спешит радоваться. Вместе с «Кружкой» он выставил в Салоне «Отдых», тот самый портрет Берты Моризо, но его или не замечают, или по-прежнему критикуют. А ведь «Отдых», он это чувствует, воплощает настоящего, подлинного Мане, отошедшего в сторону, когда шла работа над «Кружкой» – традиционной, понятной публике картиной… Сможет ли он и дальше прятать свои собственные чувства, требующие воплощения?..

В один из дней, когда Мане терзался сомнениями, в дверь его новой мастерской решительно постучали. Гостья без труда нашла его адрес, ещё бы – теперь в Париже всякий знает Эдуарда Мане!

– Викторина, какими судьбами?

Она похудела, побледнела, выглядит усталой и разочарованной. Вот только глаза всё те же – дерзкие. Викторина мало рассказывает о себе, хотя за те шесть лет, что они не виделись, много воды утекло. Роняет слова скупо, как монеты, которых не лишку. Влюбилась в американца, уехала с ним за океан, но ничего хорошего из этого не вышло. Теперь она вернулась во Францию и готова позировать Мане, как прежде. Но у неё есть к бывшему любовнику одна маленькая просьба. Она и раньше мечтала быть художницей, а теперь всерьёз вознамерилась найти признание в Салоне. Что он об этом думает, не согласится ли ей помочь?

Мане не воспринимает слова Викторины всерьёз, он думает совсем о другом. Стоит появиться этой женщине, как его живопись меняется – самые скандальные работы Эдуарда всегда связаны с ней, Викториной. Может, она и вправду ведьма? Так или иначе, но противиться желанию вновь написать Викторину Мане не может. Она позирует для «Железной дороги» (1873, Вашингтон), давно задуманной картины, где нет никакой дороги или поезда, а есть лишь уставшая женщина, прислонившаяся к ограде вокзала, и маленькая девочка, повернувшаяся к зрителю спиной. Сможет ли кто-то узнать в героине «Дороги» обольстительную «Олимпию»?

Одновременно с этой картиной Мане пишет «Бал-маскарад в Парижской опере», где представлена блестящая столичная публика. Эта работа, неуловимо перекликающаяся с «Музыкой в Тюильри», будет представлена в Салон 1874 года вместе с «Железной дорогой» и «Ласточками», написанными на пленэре. Он уверен в себе, он рассчитывает на медаль – после стольких лет его не могут обойти наградой! А батиньольцы тем временем создают собственное, независимое общество и пытаются перетянуть Мане на свою сторону. Тщетно! Жюри принимает лишь одну работу Мане – «Железную дорогу», ему дают понять, что зря он не стал развивать успех «Кружки пива». Опять эти игры со зрителем – к чему? Что хочет сказать эта бледная женщина? Зачем она тут сидит? Где, в конце концов, поезд, вокзал?

Выставка батиньольцев открылась на бульваре Капуцинок 15 апреля; публика в смятении и ярости, один из критиков, глядя на полотно Моне «Впечатление (Impression). Восход солнца», припечатывает молодым живописцам ярлык – «импрессионисты». Мане признан их вожаком – и толпы валят в Салон, чтобы увидеть «Железную дорогу», написанную духовным лидером святотатцев. «Все эти Золя и Мане, импрессионисты и натуралисты – одного поля ягода: сборище нарушителей порядка и коммунаров», – так пишут в газетах. Проходят годы, начинаются и заканчиваются войны, но в Париже и в Салоне ничего не меняется: травля узаконена, новое всегда хуже старого, Мане не на что надеяться и нечего ждать. «Когда-нибудь мои картины будут осыпаны золотом; к несчастью, вы этого не увидите… – с горечью говорит Мане своим близким. – Успех запоздает, но он несомненен: мои картины попадут в Лувр».

Его ругают и поносят на чём свет стоит за непривычный колорит. Публику раздражает синева моря в «Аржантее» (всем известно, что море не синего, а зелёного цвета!) и сюжет «Стирки» – новых работ для Салона, куда Мане отправляет картины с упорством, достойным лучшего применения. Он устраивает – неслыханное дело! – частную выставку в своём доме, и её посещают сотни парижан. Одна из зрительниц – красавица и кокотка Мэри Лоран – на долгие годы становится близким другом Мане и, конечно, его любовницей. Мэри появляется на полотне «Нана», названном так по имени героини романов Золя. Золя добился успеха, все добились успеха, и только шальная звезда Мане всё не спешит озарить собой небосклон.

Боли в ноге становятся ещё сильнее, невыносимее. Судьба, затаившись, ждёт знака. Мане пытается работать – переходит на виды Парижа, пишет жанровые сцены «В кафе» (1879, художественная галерея Уолтера, Балтимор), «Официантки» (1879, Музей д’Орсэ), «В баре Ле Бушон» (1879, ГМИИ имени Пушкина, Москва)… Однажды он выходит на улицу – и падает от резкой боли в спине. Доктор, к которому Мане обратится в тот же день, ничем не сможет его утешить. Дело не в роковом укусе змеи, а в той давней ночи с темнокожей бразильянкой. Спустя многие годы с Мане сводит счёты сифилис, проявившийся в атаксии конечностей. Доктор советует лечение на водах, жизнь в деревне, спокойный режим, и Мане поначалу пытается взять над болезнью верх: изнемогая от скуки, выполняет врачебные предписания.

Чем ближе смерть, тем шире улыбается удача: его новые работы «Портрет Пертюизе» (1881, Музей искусств, Сан-Пауло) и «Портрет Рошфора» (1881, Кунстхалле, Гамбург) удостоены медали второго класса в Салоне; отныне живописец может выставлять картины вне конкурса. Вот он, успех, которого Мане так долго ждал! Но успех почему-то вовсе не радует, как и орден Почётного легиона, полученный в 1881 году. Эдуард работает, будто в последний раз, над новыми полотнами «Весна» (1882, Музей Гетти, Лос-Анджелес) и «Бар в Фоли-Бержер» (1882, Институт искусств Курто, Лондон), где запечатлена всем известная подавальщица Сюзон. Начинает полотно «Амазонка», которое так и не будет закончено.

Что ж, это и есть последний раз. Болезнь стремительно прогрессирует, и 19 апреля 1881 года консилиум врачей принимает решение ампутировать левую ногу художника, поражённую гангреной. Операция проводится прямо на дому, и ногу в спешке оставляют в камине, где её найдёт уже после смерти художника его сын Леон.

Эдуард Мане скончался 30 апреля 1881 года в возрасте 51 года и был похоронен на кладбище Пасси.

Липучка

Викторине Мёран судьба подарила долгую жизнь, но забыла добавить везения и счастья. Самые яркие моменты в судьбе этой девушки были связаны с Мане и его картинами, но ей хотелось добиться ещё и собственного успеха. Вначале он казался таким близким, что, кажется, руку протяни – и ухватишь. У Викторины имелись способности к рисованию, пусть не такие яркие, как у Мане, но несомненные. Да и потом, зря, что ли, она провела столько времени с художниками? Работы Викторины были приняты в Салон ещё при жизни мэтра, как раз в тот 1876 год, когда отвергли его «Стирку». Сначала она выставляет автопортрет, через три года – «Нюрнбергскую бюргершу XVI века». Обе эти работы утрачены, да и интерес академиков к творчеству любимой модели Мане довольно быстро угас.

Через полгода после похорон Мане его вдова Сюзанна получила письмо: «Вам, несомненно, известно, что я позировала для многих его картин, особенно для “Олимпии”, его шедевра. Господин Мане принимал во мне большое участие и часто говорил, что если он продаст картины, то уделит мне какую-то сумму. Я была тогда слишком молода, беззаботна… Уехала в Америку. Когда я вернулась, г-н Мане, который как раз продал много картин г-ну Фору, предложил мне кое-что. Я отказалась; но, когда благодарила, сказала, что если не смогу больше позировать, то напомню ему об этом обещании. Эти времена настали раньше, чем я предполагала; в последний раз, когда я видела г-на Мане, он пообещал заняться мною, помочь устроиться билетёршей в театр и ещё сказал, что отдаст то, что мне причитается…»

Неизвестно, что ответила мадам Мане Викторине Мёран, но почему-то думается, что она не захотела делиться с Викториной полученным наследством. Скорее всего, Сюзанна была по-протестантски бережлива, да и слухи до неё наверняка доходили самые разные.

Капитал натурщицы – её молодость и красота. Потеряв их, так и не став серьёзной художницей, Викторина всё же попыталась выбраться из той пропасти, куда её толкали вернувшаяся нищета и приобретённый в годы испытаний алкоголизм. Торговала на Монмартре собственными рисунками. Попрошайничала. Завела ручную обезьянку и играла на гитаре перед входом в кафе. Была так назойлива и приставуча, что заработала обидное прозвище Смола или Липучка (Ля Тлю). Последним художником, который не брезговал Липучкой и поддерживал с ней отношения, был Анри Тулуз-Лотрек, он навещал легендарную Олимпию в её трущобном жилье и приносил с собой какие-то гостинцы. В преклонные годы Викторина жила вместе с подругой в пригороде Парижа, Коломбе, где и умерла в 1927 году в возрасте 83 лет.

Совсем недавно, в 2004 году была случайно обнаружена единственная из сохранившихся работ Викторины Мёран – «Вербное воскресенье», принятое в Салон 1885 года. Картина находится в историческом музее Коломба, ну а холсты Мане, как и предсказывалось, теперь выставлены в Лувре, Орсэ и музеях всего мира. Вечно молодая и вечно прекрасная Викторина Луиза Мёран смотрит на зрителей со стен галерей в Париже и Вашингтоне, Нью-Йорке и Бостоне…

Как жаль, что нам всегда мало успеха, который нам даётся, не правда ли?.. И как грустно, что даже он приходит так поздно.

Мама Мария

Сюзанна Валадон и её сын Морис Утрилло

Первая в истории Франции женщина, принятая в Национальное общество изящных искусств. Любимая натурщица Дега, Тулуз-Лотрека и Ренуара. Жена Уттера и мать Утрилло. И это ещё не всё о Сюзанне Валадон!

Как из цирка

Вообще-то её звали Мари-Клементина Валад, а Сюзанну Валадон придумали потом – чтобы звучало «по-парижски». Она-то была не из Парижа, родилась в 1865 году в местечке Бессин-сюр-Гартамп близ Лиможа, но кто по своей воле захочет жить в коммуне Бессин-сюр-как-его-там? Настоящая жизнь, это все знают, происходит только в Париже!

Мать Мари-Клементины – незамужняя прачка Мадлен Валад, отец неизвестен. Когда малышке исполнилось пять лет, Мадлен решила перебраться в столицу. Осели на Монмартре, мать обстирывала всех желающих и, будучи женщиной усердной, открыла спустя несколько лет собственную прачечную в тупике Гельма. Мари-Клементине она желала лучшей доли, поэтому отдала в школу при монастыре. Девочка росла премиленькой: аккуратная фигурка, славное личико – всё при ней. С характером дело обстояло несколько сложнее. «Цель моей жизни – равновесие», – писала впоследствии Валадон, но в юные годы она занималась скорее тем, что нарушала это самое равновесие, как своё, так и чужое. Темперамент, талант и трудолюбие – три великих «т» – были у неё в наличии, но поначалу всем заведовал темперамент, и дров было наломано столько, что хватило бы на обогрев всего монмартрского холма.

Наставницам из монастырской школы, которую посещала Мари-Клементина, приходилось то и дело обуздывать нехристианское чувство гнева, посещавшее их изо дня в день при виде крошки Валад. Никакого проку из этой девицы не будет, прости господи!

В одиннадцать лет разочаровавшаяся в религии Мари-Клементина бросила школу и заявила матери, что будет обучаться какому-нибудь ремеслу. Вот, например, цирковое искусство! Интересно же, правда? Летать на трапеции под куполом куда веселее, чем распевать церковные гимны. Ещё Мари-Клементина с детства любила рисовать, попадётся огрызок карандаша – всё вокруг разрисует! Но учиться на художницу не мечтала, думала только про цирк.

Она стала акробаткой в пятнадцать лет. До того училась в швейной мастерской, подрабатывала нянькой, выгуливая чужих малышей в Тюильри, и торговкой, продавая чужие овощи в Батиньоле. Была официанткой в бистро – раздавала супы работягам, а в мыслях видела себя на трапеции, в полёте, высоко над головами зрителей! В конце концов девушку приняли на работу в любительский цирк Молье, и она, точно как в мечтах, летала высоко над ареной! Увы, счастье, как водится, было недолгим: всего через несколько месяцев Мари-Клементина сорвалась с трапеции и упала на арену, получив тяжёлую травму. Жить можно, выступать в цирке – нет. Проклятая судьба, вот зачем ты так поступаешь – даёшь насладиться сбывающейся мечтой и тут же отбираешь её? Мари-Клементина безо всякой радости вернулась в квартиру матери на улице Пото и окунулась в прежнюю монмартрскую жизнь, где нужно было подсчитывать каждое су и разносить клиентам выстиранное и выглаженное бельё. Тут судьба и решила дать неудачливой циркачке новый шанс – подсунула в клиентскую базу матери домашний адрес художника Пюви де Шаванна: он жил на площади Пигаль.

И вот малютка Валад стоит на пороге с корзиной белья, выстиранного по всем правилам, а известный на весь Париж художник не может поверить своим глазам: да это же то самое лицо, которое он так долго всюду искал! Идеальная натурщица – о чём вы говорите, мадемуазель, какое бельё, какая прачечная?!

Пьер Сесиль Пюви де Шаванн находился тогда в расцвете своей скромной славы (он не претендовал на звание великого, хотя его работами искренне восхищались Винсент Ван Гог, Сергей Дягилев и Николай Рерих). Художник-символист и ученик Делакруа, Пюви де Шаванн держался в рамках монументально-исторического жанра, его вдохновляли античность и различные способы имитации старинных фресок. Он часто работал, что называется, по заказам и считал, что передать правдивый дух эпохи в живописи не менее важно, чем найти для неё хороший сюжет.

Одна из самых известных работ Пюви де Шаванна – «Священная роща, возлюбленная искусствами и музами» (1889, Дворец искусств, Лион): монументальное панно, заказанное художнику Лионским дворцом искусств. Волшебный мир, где в полной гармонии резвятся музы и дети, художник создавал в Нейи, пригороде Парижа – там находилась его мастерская. Юная Мари-Клементина приезжала туда, чтобы позировать для всех фигур «Священной рощи» – в каждом из персонажей можно отыскать её черты. Впоследствии Валадон рассказывала, что Пюви просил дать ему позу, движение, жест, а затем «преображал и идеализировал их по-своему».

Ван Гог оставил о «Роще» Пюви де Шаванна восторженный отклик: «Когда видишь эту картину, долго рассматриваешь её, начинает казаться, что присутствуешь при возрождении, полном и благодатном, всего того, во что хотел бы верить, о чём страстно мечтаешь; становишься свидетелем странной и счастливой встречи далёкой древности и жестокой современности». А Тулуз-Лотрек написал на эту картину довольно злую пародию, да ещё и увёл впоследствии у Пюви де Шаванна его любимую натурщицу.

Цирк был забыт, лишь иногда тенью мелькал в воспоминаниях. У Мари-Клементины началась новая жизнь: она быстро стала популярной натурщицей и отныне появлялась на холстах великих мастеров намного чаще, нежели в прачечной матери.

Неистовая Мари

Юность Мари-Клементины совпала с тем временем, когда искусством в Париже интересовались все поголовно, вплоть до продавцов колбасных лавок. На Монмартре картинами торговали кабатчики, бакалейщики, случайные люди… Быть натурщицей в 1880-х означало не только иметь верный кусок хлеба, но и учиться исподволь у Ренуара, Лотрека, Дега. Втайне от мастеров, для которых она позировала, Мари-Клементина стала рисовать, и делала это увлечённо, как в детстве. Её первый автопортрет появился в 1883 году (сейчас находится в частном собрании). Он не только не приукрашен, напротив: превратить собственное красивое восемнадцатилетнее лицо в замкнутую, непривлекательную маску сможет не каждый художник. «Я была гордой и дикой», – заявит Валадон впоследствии. И припечатает сверху: «Я пишу людей, чтобы их знать, не приводите ко мне женщин, которые ждут, что я изображу их обаятельными или приукрашенными, я их немедленно разочарую». «Я создаю не красивенькие рисуночки для рам, я хочу, чтобы добротный рисунок запечатлел мгновения жизни в её движении, во всей её интенсивности», – это тоже слова Валадон.

Но тогда, в 1883 году, она ещё не делилась ни с кем своими бесстрашными мыслями – неловко было заявлять Ренуару, дескать, знаете, я ведь тоже рисую!

Цитируя биографов Валадон, она «любила любовь» – телесная, чувственная сторона жизни всегда была важна для этой неистовой натуры. На Монмартре у маленькой Валад была вполне определённая слава. Любовников она меняла быстрее, чем художников, которым позировала, а иногда можно было решить две задачи разом, не покидая мастерской. Не зря к ней так часто ревновали подруги и жёны художников. Говорят, Алина Шариго, будущая жена Ренуара, собственными руками стирала лицо Валадон с картины «Танец в Буживале» (1883, Музей изящных искусств, Бостон).

Ренуар с удовольствием писал Мари-Клементину, она появилась на его холстах «Большие купальщицы» (1887, Художественный музей, Филадельфия), «Зонтики» (1880–1886, Лондон), «Коса» (1885, частная коллекция, Баден), «Танец в городе» (1883, Музей д’Орсэ). К услугам этой красивой – и такой необычайно яркой, с характером! – натурщицы обращались Дзандоменеги, Стейнлен, Форен… Она была знакома с Ван Гогом и сочувствовала ему, когда тот приносил в кафе свою картину, желая обсудить её с друзьями, но никто не обращал внимания ни на Винсента, ни на его холст. «Все художники – свиньи!» – сказала однажды Сюзанна, увидев, как несчастный Ван Гог уносит с собой так и не замеченную никем картину.

Её часто рисовали Дега и Тулуз-Лотрек – первый стал её учителем, со вторым у неё был долгий страстный роман.

Потомственный аристократ, граф Анри де Тулуз-Лотрек, единственный наследник знатного семейства, был инвалидом – в возрасте тринадцати лет он неудачно упал, сломав шейку бедра. Кости срастались слишком медленно, и рост мальчика остановился. Мари-Клементину не отпугнула внешность Лотрека. Да, в жизни он был карликом, зато в творчестве – великаном. Её особенно подкупало нежелание художника приукрашивать действительность и льстить своим моделям. Кисть Лотрека была правдивой, безжалостной и суровой, как сама жизнь. Ренуар и Лотрек писали Мари-Клементину в одно и то же время – но если с полотен Ренуара на нас глядит юная красавица, то Лотрек добавляет своей натурщице лет десять, если не больше. Ренуар восхищается мягкой женственностью Валадон, Лотрек старательно подчёркивает мужские черты характера модели: её упрямство, непокорность, силу духа, которые ощущаются едва ли не физически. Кажется, что гении писали разных женщин!

Мари-Клементина, к слову сказать, предпочитала безжалостную честность Лотрека – и позаботилась о том, чтобы он «по чистой случайности» увидел несколько рисунков, сделанных ею в свободную минуту. Она была умна и хитра, эта маленькая циркачка, мечтавшая встать вровень с теми, кто её рисовал. Лотрек так и впился взглядом в рисунки: кто это сделал, скажи! Чувствуется рука профессионала и, несомненно, мужская кисть… Мари-Клементина рассмеялась, польщённая, – а вот и нет, c’est moi, moi![15] Лотрек был потрясён и решил показать работы подруги скульптору Бартоломе, а тот принёс их Эдгару Дега. Великий импрессионист и убеждённый женоненавистник внимательно изучил произведения малютки Валад – и сказал как отрезал: «Она – одна из нас».

Рисунок Валадон, выполненный красным карандашом, отныне висел в столовой Дега, а сам мэтр решил дать своей натурщице несколько уроков. Он же приклеил ей прозвище Неистовая, или, как порой переводят, Страшная Мари. Думается, что художник имел в виду не внешность Мари-Клементины (всё же на Монмартре Валадон сравнивали с греческой нимфой, а не безобразной герцогиней), а её буйный, непокорный характер, о котором ходили легенды.

Анри де Тулуз-Лотрек, как раз в то самое время предложивший заменить заурядное имя «Мари-Клементина Валад» звучным «Сюзанна Валадон», в конце концов расстался со своей натурщицей. Она то появлялась в его жизни, то исчезала, она позировала, когда было угодно ей, а не ему, она капризничала, требовала выполнять все её прихоти… Но она была бесподобной, неповторимой, единственной в своём роде! Сколько раз Лотрек вместе с Валадон разыгрывали окружающих, вспомнить хотя бы тот ужин в его доме на улице Фонтен, когда Анри решил подшутить над своей старой служанкой Леонтиной, мещанкой и ханжой. Он что-то шепнул на ухо Сюзанне, и вот она уже с невозмутимым видом раздевается догола. Оставив только чулки и туфли, девушка уселась на своё место за столом. Леонтина, войдя в столовую, вздрогнула, но моментально взяла себя в руки и, к её чести, подавала еду обнажённой нахалке так же учтиво, как и остальным гостям.

Лотрек сделал множество портретов Сюзанны, она позировала для картин «Девушка за столом» (1887, Музей Ван Гога, Амстердам), «Похмелье, или Пьяница» (1889, Музей изобразительных искусств Фогга, Кембридж) и так далее. Она вдохновляла его, но при этом беспрестанно мучила, лгала по любому поводу, скорее всего, изменяла, крутила им как хотела… Последней каплей стал очередной жестокий розыгрыш. Сюзанна уговорила знакомого художника сказать Лотреку, будто бы решилась на самоубийство, а когда тот помчался спасать любимую модель, обнаружил её дома живую и здоровую, да ещё и обсуждающую с матерью дальнейшие планы по обузданию и удержанию Лотрека. Художник решил, что с него хватит, – и разорвал отношения с Валадон. Неистовая Мари горевала недолго, у неё всегда был на примете кто-то ещё. Кроме того, у неё была живопись. И сынок Морис – её беда и надежда.

Рождественская ночь 1883 года

Сюзанна Валадон стала матерью в тот самый год, когда был написан её первый автопортрет. Отцом мальчика, появившегося на свет рождественской ночью 1883 года, мог быть кто угодно – на Монмартре болтали, что это, скорее всего, Буасси (он был из цыган, горький пьяница, то ли художник, то ли певец, между запоями выступавший в «Чёрной кошке» и «Проворном кролике»). А может, кто-то из мэтров, которым позировала Валадон, – Дега, Ренуар, Пюви де Шаванн? Слухи ходили самые разные, но Сюзанна не считала нужным прояснять ситуацию. Возможно, она не была ясна и ей самой. Крестили Мориса не сразу, и семь лет он носил фамилию матери.

В 1890 году Валадон вышла замуж за успешного коммерсанта Поля Муссиса, и этот брак просуществовал

семнадцать лет, наверное, самых спокойных в жизни Сюзанны. Поль заботился о жене и пасынке: следил за здоровьем мальчика, пристроил его в колледж Роллена, купил для семьи большой загородный дом в Монманьи под Парижем… Вот только дать Морису свою фамилию Поль не пожелал и делегировал эту обязанность другу семьи, испанскому художнику и литератору Мигелю Утрилло, одному из основателей знаменитого барселонского кабаре «Четыре кота». 8 апреля 1891 года Мигель Утрилло явился в мэрию 18-го округа и в присутствии двух свидетелей поставил подпись в документе об усыновлении Мориса.

Мальчик получил законное имя и происхождение, а монмартрские кумушки – новый повод для сплетен. На одной вечеринке, где присутствовал Утрилло-старший, зашёл разговор о том, что отцом ребёнка Валадон мог быть Ренуар или Пюви де Шаванн, и тогда учтивый испанец воскликнул: «Я охотно подписался бы под произведением любого из них!» Дотошные исследователи в будущем станут искать внешнее сходство между Мигелем и Морисом и даже обнаружат его, но скорее всего Утрилло-старший решил усыновить малыша только из сочувствия к его матери. В воспитании мальчика испанец никоим образом не участвовал, и сам Морис впоследствии сказал: «Ещё в детстве я был усыновлен в мэрии испанским журналистом Мигелем Утрилло, который платонически обожал мою мать, но никогда этот человек ничего для меня не делал. Это мама была и остаётся для меня всем, а я ведь далеко не всегда был послушным сыном».

Морис, как часто бывает с сыновьями матерей-одиночек, боготворил свою мать. Посвящал ей стихи:

Сюзанн Валадон зовут мою мать,

Она благородна, прекрасна, добра,

Душой красоте своей чудной под стать,

Божественным даром наделена.

Увы, Сюзанна не имела возможности заниматься сыном. Она передоверила заботы своей матушке, проживавшей всё в той же квартире на улице Пото. Мальчик рос замкнутым, необщительным, часто без всяких причин впадал в уныние, случались у него и вспышки гнева.

Биографы часто упрекают Сюзанну Валадон в том, что она, дескать, не заботилась о сыне, не купала его в материнской нежности и любви. Ну да, не купала. Занималась своими делами, выстраивала отношения с мужем, позировала мэтрам, училась рисовать. Но когда с Морисом случилась настоящая беда, именно Сюзанна спасла его – в буквальном смысле слова подарила сыну второе рождение, не менее важное и ценное, чем первое.

Если бы не Сюзанна Валадон, Морис Утрилло никогда не стал бы знаменитым художником. Точнее, он не стал бы художником вообще.

Рисуй, я сказала!

Окончив начальную школу в Монманьи, Морис с помощью отчима поступил в парижский колледж Роллена, на правах приходящего ученика. Присматривать за ним было некому, зато дружков с сомнительной репутацией оказалось в избытке. Мать давала Морису деньги на карманные расходы, и он быстро научился тратить их на походы в бистро. Мальчик с лёгкостью заводил сомнительные знакомства, в одной новой компании шутки ради выпил рюмку, потом другую… Наследственность ему досталась тяжёлая, и раннее знакомство с алкоголем стремительно переросло в самую настоящую зависимость. Утрилло стал алкоголиком в подростковом возрасте. Его биограф Франсис Карко утверждает, что в юности Морис экономил на железнодорожном билете ради двухтрёх бокалов абсента. Другие биографы полагают, что роковую роль в жизни Мориса сыграла бабушка-прачка – будто бы она давала ему в детстве смесь бульона с красным вином, чтобы не нервничал…

Так или иначе, но всё произошло очень быстро, родители, спохватившись, уже не могли повлиять на эту пагубную страсть. Колледж пришлось оставить, учиться Морис не мог и на всю жизнь остался необразованным человеком, о чём впоследствии так часто рассуждали критики. Утрилло не был тихим пьяницей, – напиваясь, он учинял скандалы, дрался, рвал на себе одежду, крушил мебель и позорил честное имя родителей на всю округу. Сколько раз Сюзанне приходилось разыскивать его по всему холму, вести домой, запирать в комнате, пристраивать на лечение в клинику – и снова разыскивать… Жизнь матери французского алкаша мало чем отличается от жизни матери русского пьяницы, этот состав идёт по одному и тому же маршруту, с теми же остановками.

Но Сюзанна Валадон нашла в себе силы сорвать стоп-кран. В 1902 году Морис попал в клинику после попытки самоубийства, и один из докторов посоветовал увлечь его рисованием – просто для того чтобы юноша расслабился и начал спать (когда он не пил, то страдал хронической бессонницей). Утрилло в ответ на это предложение возмутился – ещё чего! Хватит с их семьи одной художницы… К живописи он не желал иметь никакого отношения, разве что позировал иногда матери для портретов. Был её натурщиком. Валадон выслушала доводы сына и сказала: бери кисть и начинай работать! Рисуй, я сказала!

Морис покорился, у него был не такой сильный характер, как у Сюзанны. Она не давала ему уроков, не объясняла, как нужно смешивать краски или работать с перспективой. Просто сказала, что есть шесть основных цветов и что ему придётся писать с натуры каждый день, а она будет методично проверять сделанные за день рисунки. Так продолжалось два года. Не имеющий за плечами никакой школы Морис покорно рисовал пригороды Монманьи, и чаще всего на его холстах появлялись кабачки, бистро, погребки и пивнушки… Проклятая зависимость требовала своего, он часто срывался, но потом уже без всякого понукания вновь брал палитру, кисти и шёл рисовать очередную улицу, храм или виноградник. Когда доктор разрешил ему вернуться в Париж, Морис начал рисовать Монмартр – и стал его главным художником, запечатлевшим для истории улочки и домики холма.

Признали Утрилло далеко не сразу, путь от алкоголика-недоучки к знаменитому французскому пейзажисту оказался длинным и извилистым. Современники считали Мориса бездарностью, копирующей почтовые открытки. Отчасти молва не ошибалась: Утрилло действительно учился рисовать в том числе при помощи открыток. Первую из них дал ему художник Эмиль Бернар. Это было изображение Тулузы, и Бернар предложил сделать его сюжетом картины. Когда мать закрывала Мориса на ключ в квартире, чтобы он работал, открытки – в полном соответствии своему названию – открывали перед ним целый мир. Валадон сказала об этом так: «Мой сын создаёт с помощью открыток шедевры, картины же многих художников – не более чем открытки».

Живопись спасла Мориса. Живопись – и мама Мария, неистовая Сюзанна Валадон. Не случайно вплоть до 1906 года Морис подписывал свои работы фамилией матери.

Она была великолепным примером самоотверженного служения призванию: над некоторыми своими полотнами Валадон работала свыше десяти лет и не считала, что это такой уж долгий срок. Она была смела, решительна и эксцентрична – по слухам, Сюзанна съедала свои неудачные картины, держала в студии козу, кормила кошек икрой по постным дням, кидала собакам каракулевое манто, чтобы они не простудились, и могла выйти в свет с букетиком моркови. Слава Сюзанны-художницы вскоре затмила известность Сюзанны-натурщицы – ещё в 1893 году Валадон стала первой женщиной, принятой в Национальное общество изящных искусств. Она писала портреты, пейзажи, натюрморты, имевшие успех на выставках. Много шума наделал знаменитый портрет композитора Эрика Сати, с которым у Валадон был страстный роман. Самодельный коллаж с приклеенной прядью волос Сюзанны висел у композитора в комнате на протяжении десятилетий, сейчас он хранится в Национальной библиотеке Франции, в её музыкальном отделе. Сюзанна добилась успеха, о котором не могла мечтать дочь скромной прачки и хорошенькая натурщица: такой успех приходит только к самым одарённым и сильным духом творцам.

Понятно, что эта женщина никогда бы не смирилась с вывертами судьбы – или с тем, что из жизни ушла любовь… В 1909 году в семействе Валадон-Утрилло произошли сразу два важных события: пейзажи Мориса отобрали для участия в первом Осеннем салоне, а Сюзанна бросила своего мужа ради молодого художника Андре Уттера (он был на 22 года моложе Сюзанны и на 3 года младше Мориса). Вроде бы познакомил мать с Андре сам Утрилло – и вот чем эта случайная встреча закончилась! Сюзанна тут же предложила молодому красивому Уттеру раздеться и позировать ей для полотна «Адам и Ева» (1909, Музей Помпиду, Париж; далее – Помпиду), после чего им и вовсе не захотелось расставаться. Проклятая троица, как вскоре стали называть трио Валадон-Уттер-Утрилло, перебралась в дом № 12 по улице Корто, где теперь открыт Музей Монмартра. Проклятыми их называли потому, что жизнь в новом доме сопровождалась ссорами, пьянками, скандалами… Но ни один из троицы не забывал о том, что он прежде всего художник. Правда, громкая слава пришла только к одному из них.

Долгая дорога к славе

На Монмартре картины Утрилло довольно долгое время можно было купить за бесценок или даже выменять у самого автора на пару литров вина. В марте 1914 года, казалось, грядут перемены: одна из работ Утрилло, вид Нотр-Дам-де-Пари, ушла с аукциона за 400 франков, но нет, надежды рухнули – все следующие продажи были ничтожны, а рисовал художник помногу, и дефицитом его работы стать не могли.

Срывы и запои продолжались, и всё-таки живопись стала главным лекарством, с помощью которого неуравновешенного Утрилло удавалось хотя бы на время привести в чувство. Глядя на его картины, не можешь поверить, что такие сдержанные, ясные, но при этом привлекательно-таинственные пейзажи мог создать психически неуравновешенный человек. В его лирических, немного отстранённых и чуточку печальных работах лишь изредка появляются изображения людей, и это почти всегда крутобёдрые женщины, повернувшиеся к зрителю спиной.

– Вам должно, быть смешно смотреть на большие зады и бёдра на моих картинах? – спрашивал Утрилло у писателя Адольфа Табарана. Тот отвечал со всей искренностью:

– Да нет же, раз ты это так видишь!

– Понимаете ли, я вижу их как наседок. На маминых полотнах тоже большие зады – наверное, это и повлияло.

Маму Утрилло вспоминал по любому поводу. Став взрослым, он зависел от неё сильнее, чем в беззащитные годы детства. И даже успех его живописи – громкий, настоящий успех – ничего не изменил в расположении сил этой семьи, главой которой была неистовая Сюзанна. Ут-тер так и не добился хоть какой-нибудь известности, он остался в истории как гражданский муж Валадон и её натурщик. Когда к Утрилло явилась не запылилась земная слава, практичный Уттер стал вести его дела – вот, пожалуй, и весь его вклад в мировое искусство.

Что касается Сюзанны, она писала прекрасные портреты и натюрморты, часто рисовала кошек, цветы и цирк. Её пейзажи ничем не уступают работам знаменитых современников, и кто знает, чего бы она добилась, если бы ей не приходилось работать лишь в свободное от подвигов Мориса время…

В 1919 году картины Утрилло впервые были проданы за настоящие, серьёзные деньги. «Розовый дом. Улица Абре-вуар» ушла за 1000 франков, и с тех пор время работало только на него. Проклятая троица могла теперь позволить себе разные прекрасные излишества: по предложению Уттера был куплен замок Сен-Бернар XIII века вблизи Лиона. Правда, проживал в замке, окружённом живописными виноградниками, один Утрилло – работал под присмотром прислуги, пока мать и юный отчим занимались устройством его выставок и продажей картин в Париже.

Lucy in the sky

Сегодня о творчестве Мориса Утрилло написаны целые тома, его картинами гордятся лучшие музеи мира, и стало хорошим тоном говорить о том, что для Парижа он сделал не меньше, чем Каналетто для Венеции. Искусствоведы рассуждают о постимпрессионизме, туристы сравнивают реальные монмартрские перекрёстки с теми, что запечатлел Утрилло. Он ещё при жизни стал легендой французского искусства, получил орден Почётного легиона и до последнего своего дня купался в славе. О таком не мог мечтать ни сам Утрилло, ни его близкий друг и дорогой собутыльник Амедео Модильяни, скончавшийся в возрасте 35 лет. Мать Модильяни жила далеко от него, в Италии. Мать Утрилло была рядом и не просто уберегла своего сына от ранней гибели, но за ручку привела его к большому успеху Ей приходилось лавировать между Утрилло и алчными маршанами, торговцами искусством, – сына нужно было заставлять работать и лечиться (он лежал в клиниках десятки раз, в том числе в заведении для умалишенных в Вильжюифе), маршанов – покупать картины и платить по счетам. Она поставила решётку в доме на улице Корто, чтобы сын не выбрался наружу и не сбежал в кабак. Признанный мастер не возражал и развлекался, бросая карандаши на тротуар и прислушиваясь к звуку, который они издают при падении… Франсис Карко вспоминал: «В тех редких случаях, когда он покидал своё жилище, он возвращался невесть откуда пьяный, страшный, отчаявшийся. В эти моменты он никого не узнавал. Его сейчас же запирали – он бился в дверь, кричал. Ничто не помогало: пить, бить, крушить – вот что ему хотелось, он раздирал одежду, топтал картины… Но ярость иссякала, он валился на пол, и Валадон без единого слова упрёка перетаскивала его на кровать».

Картины Утрилло, которые долго никто не покупал, Сюзанна складывала в большой старый шкаф, как будто предчувствуя, что однажды настанет их время. Оно действительно настало: купить «Утрилло из шкафа» с некоторых пор считалось среди торговцев большим везением! К сожалению, самому Утрилло нельзя было доверять – любая его попытка продать картину заканчивалась тем, что он пропивал всё до последнего франка и буянил, буянил, буянил…

Маршаны тоже мотали нервы Валадон. Один из них, по фамилии Либод, отказался покупать картину «Церковь» из белой серии, сочтя её «слишком белой». Жаловался, что работы Утрилло плохо продаются, – и тут же, не заботясь о логике, требовал прислать ещё.

В личной жизни Сюзанну тоже поджидали перемены. С Уттером они давно ругались и спорили по любому поводу. В 1926 году Сюзанна рассталась с Андре и переехала на собственную виллу на авеню Жюно, 11 – это был её последний парижский адрес. Конечно же, вновь на Монмартре.

Морис находился под бдительным присмотром матери до пятидесяти лет. Один он просто не выжил бы, спился и погиб бы под забором какого-нибудь кабака. В середине 1930-х Сюзанна почувствовала, что силы её на исходе, что она больше не может заботиться о великовозрастном великом ребёнке. И тогда она сделала очень правильный ход – нашла ему правильную жену.

Её звали Люси Валор Пауэле, она была богатой вдовой. Немолода, нехороша собой, зато до краёв полна любви к жизни и к искусству. Она восхищалась творчеством Валадон и Утрилло, была готова денно и нощно служить «своему Великому», как она стала называть Мориса. Это была настоящая «Люси с бриллиантами» из песни «Битлз», даром что песня та ещё не была написана. Искрящаяся, весёлая, жизнерадостная Люси создала для Утрилло все условия. Она стала выводить его в свет, устраивать приёмы, она написала о нём воспоминания, она даже начала рисовать сама, вообразив себя художницей. Простим бриллиантовой Люси эту маленькую слабость – в конце концов, если бы не её усердное служение, весёлый нрав и миллионы, Валадон не смогла бы спокойно уйти из этого мира, а Утрилло не дожил бы до 1955 года. Люси также позировала художникам – один из лучших портретов её был сделан Кисом ван Донгеном.

Вот как описывает Люси Валор первую встречу с Валадон – это произошло в 1919 году, когда муж Люси, финансист Робер Пауэле ещё был жив: «Плутая среди улочек холма и толкуя каждый по-своему полученный адрес, мы неожиданно заметили на углу улицы Корто силуэт маленькой хрупкой женщины, тащившей непомерно большую для её роста папку. Я тут же сообразила, что эта миниатюрная женщина и есть выдающаяся художница Сюзанна Валадон. <…> Она подняла на меня свои большие близорукие глаза в толстых очках в роговой оправе…»

Пауэлсы подружились с Валадон, с Утрилло и особенно с Уттером, так и оставшимся жить на улице Корто после развода с Сюзанной. Люси Валор считала, что семейная жизнь «родителей» Мориса была не из лёгких: «Эту изумительную художницу природа наделила характером отнюдь не таким гибким, как её кисти (кстати, ухаживала она за ними с необыкновенной заботливостью: чистила, промывала после каждого сеанса и в таком же порядке содержала свою палитру). Валадон очень гордилась дружбой с президентом Эррио, который любил смотреть, как она пишет. В прелестном предисловии к каталогу одной из выставок Валадон он рассказал о том, какое чарующее впечатление производила она за мольбертом, какой была при этом ангельски умиротворённой. А ведь в обычной жизни она так часто поддавалась взрывам своего дьявольского темперамента, становилась совершенно неуправляемой и вместе с тем влекуще прелестной! Утрилло многое унаследовал от неё. Их внешнее сходство было так велико, что я воспользовалась им, когда через шесть лет после кончины Валадон решила написать её портрет».

Люси рассказывала, что Сюзанна буквально заставила её выйти замуж за Мориса, сказав: «Забирайте его сейчас же! Я, семидесятилетняя женщина, вообще никогда не спала, и теперь мне по-настоящему сто сорок лет!» Но когда Валор с присущим ей энтузиазмом начала пестовать доставшегося ей гения, Сюзанна принялась ревновать и сердиться (как это знакомо, не правда ли?). Люси увезла Мориса жить в загородное поместье Везине, где у них часто бывали гости – любовно подобранные, имя к имени, вот только нога Валадон ступала здесь крайне редко. Утрилло наслаждался вниманием и заботой жены, а в благодарность сочинил ей сонет:

Моя душа полна признательности к вам

За ваши драгоценные дары,

За вашу доброту, за то, что, о Мадам,

Вы нам даруете чудесные миры…

А ведь раньше он писал стихи только матери, других женщин вообще боялся и обходил стороной – не мог позабыть тех безобразниц, что поджигали ему волосы, когда он только начинал рисовать, обходя с мольбертом окрестности Монманьи… Люси вылечила Мориса от этой фобии и наполнила его жизнь не только работой, но и удовольствиями – чего не сделаешь, когда у тебя лёгкий нрав и много денег!

Утрилло с юности был одержим персоной Жанны дАрк – эта недавно (в 1920 году) канонизированная святая чрезвычайно волновала его, он собирал её изображения, статуэтки и так далее. Свадебным подарком для жены стала гуашь «Дом Жанны дАрк в Домреми» с подписью: «Голоса наставляли Жанну дАрк, а она привела меня к Люси Пауэле».

Люси активно включилась в работу, как мы бы теперь сказали, «по продвижению» имени Утрилло. Прежде всего она отменила коммерческие отношения с галереями, чтобы сделать картины своего мужа менее доступными и более востребованными. Она следила за всем, что он делает, вдохновляла его и поддерживала, в то время как Сюзанна, оставшись в одиночестве на авеню Жюно, негодовала: втайне ей хотелось услышать заветные слова «С вашим сыном невозможно сладить!». Но Люси была на высоте, и брак получился счастливым.

Валадон отдавала свободные теперь время и силы творчеству. Работала, вдохновляясь собственными словами: «Я хочу не известности, а признания». Увы, настоящего признания она так и не дождалась, хоть и мечтала о нём до самой своей смерти.

Битва за жизнь

Девиз Сюзанны Валадон был таков: «Любить, творить, отдавать», она велела выгравировать его на бронзовой медали. Валадон была исключительно верным другом – жаль, что не все, кого она одарила своей дружбой, помнили о старой женщине в те годы, когда она особенно нуждалась в заботе и внимании. 6 апреля 1938 года в Везине раздался телефонный звонок. Люси взяла трубку и услышала взволнованный голос парижского доктора Готье. Тот попросил её незамедлительно выехать в Париж – у Сюзанны произошло кровоизлияние в мозг.

Люси Валор тут же примчалась на Монмартр и нашла свою свекровь в крайне тяжёлом состоянии: та уже не могла говорить, но пыталась улыбнуться и пожать невестке руку. Сразу после этого Сюзанна впала в кому. Доктор посоветовал отвезти художницу в больницу, но это было не так-то просто сделать – прежде нужно было получить согласие клиники. Люси с присущей ей энергией принялась действовать: поднимала на ноги друзей, использовала все связи, какие у неё были, и добилась того, что Сюзанну согласилась принять клиника Пиччини. Вызвали карету скорой помощи, поехали, но было уже поздно. Люси пишет, что Валадон перестала дышать в тот самый момент, когда в окнах кареты показалась Триумфальная арка, символ для символиста. Прощальный привет Парижа… Сюзанна Валадон скончалась 7 апреля 1938 года в возрасте 72 лет. Её похоронили на парижском кладбище Сент-Уан.

Знаменитая натурщица и недооценённая художница известна теперь прежде всего как мать Мориса Утрилло. Юная красавица Мари-Клементина Валад смотрит на нас с картин Ренуара и Дега, а вот Сюзанну Валадон можно увидеть только на её собственных автопортретах. «Никогда не существовало художника, который писал бы так, как хочет: каждый пишет как видит, а значит – как может», – заявляла Сюзанна. Она не дождалась всемирного успеха своего сына, когда Морис ни в чём не нуждался, был окружён славой, почестями и неустанной заботой верной Люси, покоящейся теперь в одной могиле со своим Великим, на монмартрском кладбище Сен-Венсан. Сюзанна не ошиблась в этой женщине: только ей можно было доверить беспомощного и талантливого Мориса, нуждавшегося в присмотре, как малое дитя.

В 1923 году Адольф Табаран написал статью о Сюзанне Валадон, где были такие слова: «Невозможно быть в большей степени художником, чем эта женщина, по натуре своей такая нервная, одержимая, пылкая, которая в поединке с живописью выплёскивает свою одержимость, свою страсть». Сказано хорошо, но всё-таки свой главный поединок неистовая Сюзанна вела не с живописью, а с пресловутым счастьем материнства. В её случае это было жесточайшее испытание, многолетняя трудная борьба, из которой она вышла победительницей.

Жизнь по Моди

Жанна Эбютерн / Модильяни

Художники нуждаются в натурщицах, натурщицы – в художниках, а некоторые совмещают в себе сразу две ипостаси. Юная парижанка Жанна Эбютерн поступила учиться в парижскую академию Коларосси «на художницу», но вскоре стала любимой натурщицей Амедео Модильяни. И приняла свою новую роль как единственную и главную в жизни. Правда, жить ей оставалось всего два года.

Без абсента

В 2013–2014 годах по европейским музеям возили выставку работ из коллекции Йонаса Неттера «Модильяни, Сутин и легенда Монпарнаса». В числе прочих там были представлены работы Жанны Эбютерн. Они оказались не так эффектны, как портреты кисти Амедео, но отличались безусловным своеобразием и оригинальностью. Автор картин кротко смотрела с фотографий, о которых позаботились кураторы выставки: какая необычная, шептались зрители.

В ней и вправду было что-то особенное, притягивающее взгляды. Банальное имя Жанна звучало контрастом смуглой коже, покатым плечам, затейливым косам. И ещё эта бесконечная шея – кажется, вот-вот надломится, как стебель пышного цветка.

Лебяжьи шеи женщин с портретов Модильяни всегда выглядели преувеличением: казалось, что художник погорячился, вписывая живую натурщицу в искажённые координаты своего зрения. Существует мнение, что вытянутыми лицами, нарушенными пропорциями и незрячими глазами портреты кисти Моди (так в близком кругу называли Амедео) обязаны абсенту, который невоздержанный художник пил практически как лимонад (впрочем, кое-кто и про Эль Греко говорил, что он страдал косоглазием и астигматизмом). Что поделать, толкователи искусства часто ищут опору в понятном и знакомом. Но достаточно посмотреть на фотографию Жанны Эбютерн в возрасте девятнадцати лет – как раз тогда она познакомилась с Дэдо (ещё одно имя-прозвище художника), – чтобы убедиться в том, что длинная шея, хрупкость, характерный наклон головы и отстранённый, «невидящий» взгляд существовали в реальной жизни и, возможно, помогли Моди отыскать свою манеру. «Она явилась и зажгла…» Жаль, что огонь прогорел так быстро.

Итальянец в Париже

Амедео Модильяни родился в Ливорно, в семье разорившегося дельца Фламинио и его жены Евгении, получившей хорошее образование и обожавшей своего четвёртого сына Дэдо (кстати, Амедео в переводе – «любимый Богом»). В четырнадцать лет юный Модильяни забросил учёбу в лицее и, по словам матери, знать ничего не хотел кроме искусства живописи. Учился вначале у ливорнского художника Гульельмо Микели, затем поступил в Школу обнажённой натуры во Флоренции, посещал занятия в Институте изящных искусств Венеции… Но в те времена все пути вели художников в Париж, вот и молодой Амедео в 1906 году обустраивает мастерскую на Монмартре. Правда, он мечтал быть не живописцем, а скульптором, и эта несбывшаяся мечта пустила трещины во всю его жизнь, как не подготовленное для обработки дерево. В самом деле, кто теперь помнит скульптуры Модильяни – разве что искусствоведы, да и те через одного. Но в живописных портретах кисти Моди всегда есть некая скульптурная неподвижность, монументальность, объём, даже если речь идёт о невесомых образах юной Жанны Эбютерн, а также менее известных «лолотт» и «адриан». Он любил африканскую скульптуру, ценил творчество Константина Бранкузи и наслаждался работой с камнем, предпочитая её возне с красками. Увы, до нашего времени дожили лишь пара десятков скульптурных работ Модильяни; тому есть сразу несколько причин. Во-первых, Моди страдал от недостатка признания: однажды, ещё в Италии, с гордостью показав сделанные им «головы» (тоже длинношеие и длиннолицые), он был так жестоко осмеян друзьями, что тут же утопил все скульптуры в ближайшем канале. Во-вторых, ремесло скульптора – это пыльная, грязная, вредная для здоровья работа, а у Моди с детства был туберкулёз. Ну и, наконец, в-третьих, быть скульптором оказалось слишком дорогим занятием для небогатого юноши из почти разорившейся еврейской семьи… Поэтому он в конце концов забросил скульптуру, став живописцем. Точнее, портретистом, так как к натюрмортам и пейзажам, самым востребованным у покупателя жанрам, Модильяни был равнодушен (существует всего пять его пейзажей).

Итак, он жил на Монмартре, одевался как художник – носил алый шарф и чёрную шляпу, учился в академии Коларосси, дружил с Морисом Утрилло и Хаимом Сутиным. Оба эти друга наверняка ужаснули бы матушку Евгению: один беспробудно пил, другой рисовал разложившиеся мясные туши. Но матушка была далеко и, кстати, регулярно отправляла любимому сыну деньги на жизнь и учёбу. Модильяни тратил их стремительно: вино, гашиш, цветы для женщин, чаевые для гарсонов – и вот он уже опять вынужден рисовать портреты посетителей в кафе, чтобы кто-нибудь оплатил его счёт. Однажды кто-то назвал его цены непомерными, и тогда Модильяни предложил забрать целую стопку работ даром – но не отдал её из рук в руки, а повесил на гвоздь в уборной. Увы, особым спросом его работы не пользовались (при жизни у Модильяни состоялась лишь одна персональная выставка!), а богемная жизнь забирала у него буквально все силы (и средства).

Амедео был по-настоящему красив, на фото он чем-то напоминает итальянского артиста Марчелло Мастроянни, который, впрочем, родился только в 1924 году. Разумеется, нравился женщинам. Анна Ахматова не только сидела с ним на бесплатных стульях в Люксембургском саду, но и позировала ему для рисунков. И называла его впоследствии «одним художником, с которым у меня абсолютно ничего не было». Знакомство Ахматовой и Модильяни произошло в 1910 году в парижском кафе «Ротонда», оба были ещё в самом начале пути, который привёл к громкой славе. Ахматова приехала в Париж с мужем – это было свадебное путешествие, но кого волнуют условности, если речь идёт о встрече с Модильяни, «не похожем ни на кого на свете»?

По словам Анны Андреевны (а она, между прочим, тоже относилась к тому типу женской красоты, который ценил Модильяни), художник сделал с неё примерно 16 рисунков, но уцелел лишь один, и не самый удачный. Ахматова сожалела о том, что Модильяни в пору их знакомства ещё не рисовал обнажённую натуру, – не зря он сказал однажды, что «все хорошо сложенные женщины выглядят неуклюжими в платьях».

Второй важной женщиной в творческой жизни Модильяни тоже была, как ни странно, поэтесса – но теперь уже английская. Беатрис Гастингс (настоящее имя Эмили Элис Хэй) жила в Париже и была пятью годами старше Моди. Познакомились они в июне 1914 года, прожили вместе почти два года, и отношения у них были, мягко выражаясь, бурные. Богема! Иногда, говорят, доходило даже до рукоприкладства. По слухам, как-то раз Амедео вышвырнул Беатрис из окна. «Поле битвы при Гастингс»! Англичанка постоянно позировала Модильяни, и сейчас портреты Беатрис разошлись по музеям и частным коллекциям («Портрет Беатрис Гастингс», 1915, коллекция Риттер, Нью-Йорк; «Женщина с бархатной лентой», 1915, Музей Оранжери, Париж, и пр.). Кроме того, в те годы появились портреты Леона Бакста (1917, Вашингтон), Жана Кокто (1917, частная коллекция), очень необычный портрет художника Диего Риверы (1914, Художественное собрание земли Северный Рейн-Вестфалия, Дюссельдорф). Модильяни начали узнавать как художника именно в «период Беатрис», но в 1916 году её терпение лопнуло и она попросту сбежала от своего возлюбленного. Слишком выматывающим оказался этот богемный роман, к тому же Модильяни стал к тому моменту законченным алкоголиком и наркоманом. Беатрис покончила с собой в 1943 году.

Следующее имя в донжуанском списке Модильяни – Симона Тиру. Скромная рыжеволосая девушка не была ни поэтом, ни знаменитостью. Мечтала стать врачом и приехала в Париж изучать медицину. Амедео она встретила в кафе. Он вначале попытался заплатить за её завтрак своей картиной, а потом предложил Симоне стать его натурщицей. Очарованная девушка влюбилась в Модильяни и какое-то время жила с ним вместе – выхаживала после пьяных загулов и вообще была готова на всё, лишь бы он любил её. Но у Моди не было чувств к Симоне Тиру, он, скорее, терпел её рядом с собой, а когда девушка объявила, что беременна, сказал, что ребёнок не от него. 15 сентября 1917 года родился внебрачный сын Модильяни и Симоны Тиру – Жерар Тиру-Виллет. Бедняжка Симона умерла в 1921 году от туберкулёза, мальчика усыновили приёмные родители. О том, кем был его настоящий отец, Жерар узнал лишь, когда сам стал… святым отцом. Сын Модильяни, священник в маленьком городке на юге Франции, прожил до 87 лет. По словам очевидцев, его внешнее сходство с Модильяни было поразительным.

Время Жанны

«Сегодня, 7 июля 1919 года, я обещаю жениться на мадемуазель Жанне Эбютерн – как только придут документы». Этот пакт о намерениях подписан Модильяни и Жанной, заверен Леопольдом Зборовским и Люнией Чеховской. Польский поэт Зборовский, или просто Збо, был одержим идеей сделать Модильяни успешным художником. Пытался продавать его картины и устраивать выставки. Был чем-то средним между агентом и другом, а ещё – добрым ангелом для Моди и Жанны. Именно он устроил им отдых в Ницце, где были потеряны злополучные документы, без которых оказалось невозможно зарегистрировать брак. Тогда же родилась единственная дочь Моди. Малютку назвали в честь матери, Жанной.

Модильяни и женитьба, Моди – благополучный семьянин, Амедео – верный муж и заботливый отец? Это было что-то новенькое.

Художественные фильмы «Монпарнас, 19» (1958) и «Модильяни» (2004) каждый на свой лад трактуют судьбу Амедео. Сходство не большее, чем у Жерара Филипа и Энди Гарсиа, играющих главные роли. Но кое в чём создатели обоих фильмов оказались единодушны и не стали «домысливать» историю встречи Моди и Жанны. Прежде всего потому, что история эта не нуждалась ни в каких доработках даже на взгляд самого придирчивого сценариста.

Жанна Эбютерн была талантливым начинающим художником, коренной парижанкой и красавицей. Отец и мать – католики строгих правил – конечно, не могли одобрить богемного образа жизни, который неизбежно сопровождал тех, кто «связался с искусством». Зато старший брат Андре поддерживал Жанну в её стремлениях, поскольку тоже мечтал рисовать (и стал впоследствии художником, правда, не особенно удачливым и успешным). Именно Андре познакомил юную Жанну с богемой Монпарнаса; говорят, она была натурщицей Цугухару Фудзиты, прежде чем скульптор Ханна Орлофф представила её Модильяни. Это была распространенная и оправданная практика, когда ученики академии Коларосси, где училась Эбютерн, позировали начинающим или уже известным мастерам.

Жанна была хороша собой, хоть и невысока ростом. Застенчивая, спокойная, нежная… Друзья звали её то «кокосовым орешком» – за бледность, то «красной фасолинкой» – за рыжеватый цвет волос. Собственный стиль художницы был близок идеалам группы «Наби» – она прекрасно чувствовала цвет, тщательно прописывала интерьеры.

Конечно же, у них вспыхнул роман. Родители, разумеется, воспротивились, да и брат на сей раз принял их сторону. Девочке было всего девятнадцать, негодяй на четырнадцать лет старше (жениться на тот момент он ещё и не думал). К тому же еврей. С точки зрения Ахиллеса Эбютерна, это был очень серьёзный недостаток. Моди между тем, знакомясь с новыми людьми, всегда говорил: «Модильяни, еврей». Он не стеснялся своего происхождения, скорее гордился тем, что был в отдалённом родстве с Барухом Спинозой. Спиноза, как и Моди, выходец из сефардов.

Жанна внимательнейшим образом выслушала доводы родителей, после чего переехала к своему возлюбленному. Жил он тогда в комнате, которую выделил ему в своей квартире верный Збо.

С появлением Жанны творчество Моди обрело свою законченность – он стал тем самым Модильяни, работы которого известны на весь мир. Он написал более двадцати портретов мадемуазель Эбютерн, а всего за два года их любви было создано около сотни картин. Появились яркие цвета, которых художник раньше побаивался, и его знаменитые ню.

С появлением Модильяни творчество самой Жанны было отодвинуто в сторону, хотя она продолжала рисовать и даже писала портреты Сутина или Анны Зборовской одновременно с Моди. Но куда чаще ей приходилось позировать. Художница стала натурщицей.

Работа Жанны Эбютерн

В декабре 1917 года преданный Збо организовал ту самую – единственную прижизненную – выставку Модильяни в Париже. Двери распахнула галерея Берты Вайль, но, к сожалению, обывателей шокировали полотна с обнажёнными моделями, и полиция настояла на том, чтобы они были убраны. Ни одной работы продать не удалось, но Жанна была рядом – верный спутник, натурщица, жена… Здоровье Модильяни, и так-то не слишком крепкое, ухудшалось с каждым днём. Образ жизни, наконец, потребовал срочно оплатить счета. Жанна ждала ребёнка, и её смирившиеся родители отправили пару в Ниццу. Там Модильяни не столько лечился, сколько работал – без передышки, без отдыха. Его познакомили с Ренуаром, жившим неподалеку, в Кань-сюр-Мер, но встреча вышла не слишком удачной: вроде бы Моди вёл себя слишком надменно и не расположил к себе старого художника.

29 ноября 1918 года родилась Жанна Модильяни, а весной следующего года, когда семья вернулась в Париж, старшая Жанна вновь забеременела.

Дальше время понеслось с бешеной скоростью, будто с цепи сорвалось. Слава начинала поворачиваться лицом к Модильяни – его стали узнавать, покупать, о нём теперь писали в газетах. Увы, всё в жизни должно происходить вовремя. Столько лет искавший признания художник не мог оценить лавры на удобство и прочность – он умирал от туберкулёзного менингита, но при этом продолжал пить и работать, работать и пить. Зимой 1920 года Амедео увезли в больницу, где он и скончался 24 января. Последние слова его были о Родине: «Милая Италия!»

Обеих Жанн – большую и маленькую – забрали к себе Эбютерны. Следили за дочерью в оба, но всё-таки недоглядели. На следующий день после смерти Моди Жанна выбросилась из окна пятого этажа, забрав с собой на тот свет нерождённое дитя.

Одной из последних работ Модильяни стал портрет Жанны, беременной вторым ребёнком, которому не суждено было появиться на свет (1919, собрание Броуди, Лос-Анджелес). Дверь на заднем плане прочитывается теперь как символ ухода и прощания…

Художника и его любимую натурщицу похоронили в один день, но на разных кладбищах: Жанну – на скромном Баньё под Парижем, Моди – на столичном Пер-Ла-шез. Спустя десять лет Эбютерны всё-таки согласятся перезахоронить тело дочери рядом с главным человеком её жизни.

Маленькую Жанну воспитала сестра Амедео. В 1958 году дочь художника написала его биографию «Модильяни: человек и миф».

Работы Жанны Эбютерн начали выставляться вместе с полотнами Модильяни сравнительно недавно. Обратный отсчёт – путь от натурщицы к художнице – потребовал слишком много времени… Мы можем только гадать о том, каким художником стала бы Жанна, не повстречай она Амедео, но нет никаких сомнений: без Жанны Эбютерн мир никогда не узнал бы настоящего Модильяни.

Линия Лидии

Лидия Делекторская / Матисс

Самая суть профессии натурщицы – в том, чтобы не рассчитывать на особое отношение, да и вообще не ждать от жизни слишком многого. Возможно, именно поэтому большинство натурщиц, пусть даже очень молодых и чрезвычайно красивых, воспринимали свою работу не как призвание, а как временное занятие и случайный приработок. Пока не выйдешь замуж и не встретишь свою истинную судьбу; которая всё расставит по местам, можно заняться и этим. Однако с Лидией Делекторской, помощницей, натурщицей и музой Анри Матисса, судьба вела себя особенно ревниво – не давала ей сделать буквально ни шагу в сторону.

Сила судьбы

В жизни девочки из Томска, дочери земского врача и обладательницы роскошной фамилии – такую можно носить как шлейф, – всё было примерно так же, как у других девочек, которым выпало жить в начале страшного XX века. Благополучное детство закончилось безжалостно рано: родители Лидии умерли, когда ей было тринадцать, в Сибири тогда хозяйничали тиф и холера. Тётя увезла Лидию с собой в Харбин, а потом она уже самостоятельно перебралась во Францию с «нансеновским» паспортом. В двадцать два года девушка практически не говорила по-французски (тем удивительнее, что впоследствии Делекторская перевела на язык Ронсара и Малларме полное собрание сочинений ещё одного своего знаменитого друга Константина Паустовского). А без знания языка какая работа? Сиделка или официантка – потолок для эмигрантки. Говорят, юная Лидия, чтобы заработать себе на кусок хлеба, участвовала в безжалостных танцевальных марафонах и с голодухи, по собственному определению, позировала художникам. Вышла замуж за русского эмигранта Бориса Омельченко, но брак распался быстрее, чем она привыкла произносить слово муж. В 1932 году в Ницце Делекторская увидела объявление на автобусной остановке: художнику требуется помощь в мастерской. Просто художнику, без всяких уточнений. Просто помощница – не натурщица. Так Делекторская познакомилась с великим Анри Матиссом.

Матисс далеко не сразу разглядел в Лидии натурщицу. Более того, сначала она куда сильнее понравилась не самому художнику, а его жене Амели. Приятная, чистоплотная, ответственная девушка. Вряд ли Анри увлечётся этой русской — мадам Матисс прекрасно знала, какой тип женщин вдохновляет мужа, потому что сама ему принадлежала (во всех смыслах слова тип и слова принадлежать). Южная, горячая красота, а не сдержанный северный шарм Лидии. И хотя Делекторская была по-настоящему красива – правильные черты лица, стройное тело, золотистые волосы, – мадам Матисс, при всей её наблюдательности и ревнивом характере, не заподозрила ничего такого. Матиссу ведь и в самом деле требовалась помощница, а Лидия оказалась довольно толковой и сразу поладила с мэтром. Пусть и говорила тогда по-французски еле-еле.

Любовь к искусству

В молодости у Анри Матисса было прозвище Доктор – благодаря солидной, аккуратной и уж точно не богемной внешности. И это при том, что злопыхатели, в которых у Матисса никогда не было недостатка, называли его Un fauve, «Диким», а то и просто «Бешеным животным». Не из-за поведения, разумеется, а по причине его живописи: непривычно ярких красок и, мягко говоря, странных для той эпохи форм. Кстати, стиль фовизм, о котором в Париже начали говорить после Осеннего салона 1905 года – родом из этой же «дикости». Матисс, Дерен, Марке, Вламинк и другие участники выставки обращались с цветом и формой так вольно, что неподготовленным зрителям, только-только смирившимся с «недорисованными», как их поначалу называли, картинами импрессионистов, это и вправду казалось диким. Хотя, если послушать самого Матисса, он всячески подчёркивал, что искусство должно создавать ощущение чистого, светлого покоя и даже «походить на удобное кресло». Наверное, ему не слишком нравилось прозвище Дикий.

Писательница Гертруда Стайн, гордившаяся тем, что именно она первой «открыла Матисса», так описывала его внешность: «…среднего роста человек с рыжеватой бородой и в очках. Он был всё время как будто настороже». Стайн утверждала, что «Матиссу было свойственно необычайно сильное мужское обаяние». Художнику пришлось долго доказывать себе и другим, что он имеет право на своё место в искусстве, успех пришёл к нему далеко не сразу: гулял на стороне, терялся из виду. Безденежье, поиски своего «я», то ли дружба, то ли война с Пикассо, да ещё и отец (уважаемый в провинции торговец семенами) не выказывал никакого уважения к тому, что делает сын, – ворчал, что пятилетний ребёнок нарисует лучше. Ох уж эти родители великих художников – практически каждый мечтает видеть своё чадо юристом и не даёт денег на краски! Зато Матиссу повезло с женой, Амели всегда была на его стороне. Она воспитывала детей (у четы было двое сыновей, Жан-Жерар и Пьер, и ещё с ними жила дочь Матисса от натурщицы Камиллы Жобло – Маргарита, домашнее имя – Марго). Правдами и неправдами выискивала деньги на покупку картин великих художников – Матисс обожал работы Сезанна и не мог расстаться с некоторыми его шедеврами. В «Купальщицах» он, по собственному признанию, находил истоки своего искусства. А будущей жене ещё до венчания заявил следующее: «Мадемуазель, я люблю вас всем сердцем, но искусство я всегда буду любить сильнее». Матисс вообще славился чрезвычайно точными формулировками – не грех поучиться иным писателям.

Гертруда Стайн устами своей героини в прозе (и возлюбленной в жизни) Элис Б. Токлас сообщала, что «мадам Матисс была изумительная хозяйка. Квартирка у неё была небольшая, но придраться там было не к чему. Она поддерживала в доме порядок, она превосходно готовила и изыскивала средства к существованию, она позировала для всех картин Матисса». В попытке описать внешность мадам Матисс Гертруда Стайн сообщает нам, что «она держалась очень прямо. У неё была копна чёрных волос… Мадам Матисс всегда одевалась в чёрное».

Амели-Ноэми-Александрин Парейр – так звучало полное имя супруги художника в девичестве, но 8 января 1898 года она без колебаний сменила его на краткое «мадам Матисс». Молодой художник и девица Парейр сочетались браком в мэрии 9-го округа и обвенчались в церкви Сент-Оноре д’Эйлау. В свадебное путешествие новобрачные отправились в Англию, на родину почитаемого Тёрнера (Матисс говорил, что приехал в Лондон специально для того, чтобы увидеть картины Тёрнера). Амели долгое время была главной натурщицей Матисса, а это почти то же самое, что быть любимой женой. Именно Амели изображена на знаменитом полотне «Зелёная полоса», или «Портрет мадам Матисс» (1905, Государственный музей искусств, Копенгаген), впервые явившем миру истинного Матисса (Амели на всякий случай не пошла на ту выставку, опасаясь скандала, ведь никто раньше так не изображал женщин). Это было самое настоящее буйство красок: красное платье, разноцветный, едва ли не лоскутный фон, а нос, о ужас, зелёный! Зелёная полоса спускается от линии волос по лбу и проходит по всему носу. Зелёные тени лежат под глазами и над верхней губой.

Глядя на этот портрет, вспоминаешь чеканную формулировку Матисса: «Больше всего меня интересует не натюрморт, не пейзаж, а лицо. Именно оно позволяет мне лучше всего выразить свойственное мне, так сказать, религиозное ощущение жизни. Я не стремлюсь воспроизвести все черты лица, изобразить их одну за другой с анатомической точностью». Как тут не процитировать горничную Гертруды Стайн, которая сокрушалась при виде «Обнажённой» Матисса: «Какая жалость! Сделать такое из красивой женщины!» Гертруда Стайн, рассказывая об этом, отмечала: «И всё же она увидела, что это была красивая женщина!»

И как бы ни шокировал обывателей смелый портрет мадам Матисс, именно с него началась всемирная слава художника. Так Матисс стал Матиссом.

Танец с Доктором

В 1917 году Матисс, предпочитающий не только южный тип красоты, но и южные пейзажи, перебрался с семьёй в Ниццу. Со временем хозяйство в доме Матисса стала вести старшая дочь художника Маргарита, а сыновья Жан-Жерар и Пьер воспитывались у бабушек с дедушками. Теперь Амели старалась создать супругу все условия для работы, поэтому детей держали на максимальном удалении от мастерской. Мадам Матисс занималась тем, что подготавливала холсты и следила, чтобы у художника было всё, что ему нужно.

С началом Первой мировой войны подросших Жан-Жерара и Пьера призвали в армию, да и сам Матисс пытался записаться в добровольцы, но ему отказали – состояние здоровья 45-летнего художника не вдохновило медицинскую комиссию. Матиссы переехали из погрустневшего Парижа в Ниццу и жили теперь в особняке на холме Симье. Художник по-прежнему много работал, а вот самоотверженной Амели силы стали изменять. Когда Матисс получил заказ на новую версию своего знаменитого «Танца», жена его слегла. И после не вставала с постели несколько лет. Что же было делать Матиссу, привыкшему к заботе, порядку, опеке? Конечно, найти себе новую помощницу! Ею и стала Делекторская, случайно прочитавшая на автобусной остановке то самое судьбоносное объявление.

Когда Лидия начала работать у Матисса, ему исполнилось 63 года и он был мэтром в зените славы, который, впрочем, не стремился почивать на лаврах, а работал, как и не снилось вашим молодым. В тот момент он создавал «Танец», партнёршей в котором стала Лидия: на её плечи легли все подсобные работы. Когда полотно было готово, хозяева расстались с Делекторской, но, как выяснилось, ненадолго. На сей раз услуги Лидии понадобились мадам Матисс, которая, совсем разболевшись, нуждалась в сиделке. У постели больной жены Матисс и разглядел впервые Лидию – она положила голову на скрещенные руки, и художник встрепенулся: не шевелитесь!

Тот, самый первый портрет Лидии назывался «Голубые глаза» (1934, Музей искусств Балтимора), а потом последовала великолепная череда других: «Розовая обнажённая» (1935, Музей искусств Балтимора), «Румынская блуза» (1940, Помпиду), «Портрет Делекторской» (1974, Эрмитаж)… Амели спохватилась, но было поздно. Прошло не так много времени, а Матисс уже не мог обойтись без Лидии – из помощника она превратилась в натурщицу, но ведь прежде муж рисовал только её, Амели! Мадам Матисс потребовала сделать выбор: она или «эта русская». Муж, отец и примерный семьянин вынудили художника замолчать, Матисс дал Делекторской отличную рекомендацию, и она покинула его без единого упрёка. Лидия не ждала к себе особого отношения и ни на что не рассчитывала – как и положено натурщицам.

Но когда Делекторская ушла во второй раз, Матисс понял, что потерял в её лице не просто толковую помощницу и красивую натурщицу. Эта русская девушка неожиданно быстро успела стать его музой. Поэтому на сей раз уже художник поставил ультиматум мужу, отцу и примерному семьянину, а потом признался жене, что сделал неверный выбор. На другой день мадам Матисс уехала в Париж, а Лидия вернулась к Доктору – и осталась с ним на долгих двадцать два года.

Мадам и месье Матисс окончательно разъехались в 1939 году, и Амели забрала с собой ровно половину картин Матисса. Она считала, что имеет на это полное право. В этом, пожалуй, состояло их главное различие с Лидией, потому что внешние особенности, возраст и даже семейный статус начисто теряются на фоне таких подробностей.

Русский след

Как ни странно, Лидия Делекторская была не единственным и даже не первым звеном цепи, связывающей Анри Матисса с Россией. Ещё до революции художник побывал в Москве и был совершенно очарован русскими… нет, не женщинами, а иконами. «Какое будущее у этой страны, она так всем богата!» – восхищался Матисс. Кстати, свой первый серьёзный гонорар художник получил от российского коллекционера, мецената Сергея Щукина – тот заказал ему два панно: первый «Танец» (1910, Эрмитаж) и «Музыку» (1910, Эрмитаж). В 1908 году Матисс принимал участие в Московском художественном салоне «Золотое руно».

Лидия, с её сдержанным характером и славянской внешностью, продолжила русскую тему в жизни Матисса – теперь он писал почти одну только Делекторскую, привязываясь к ней с каждым днём всё сильнее. Был ли у них роман? Биографы стыдливо молчат, подробностей не знает никто, переписка Матисса с Лидией чертовски невинна – и именно поэтому нет сомнений, что роман был. Имелось о чём молчать. В наш век, когда вытряхивать на публику подробности своих и чужих романов – признак грамотной «раскрутки» и вообще почти хороший тон, это решительное нежелание делиться тайнами кажется наивным. Всё равно ведь узнают! Докопаются!

А вот и нет. Никто ничего не узнал, Лидия прекрасно умела хранить privacy[16] — не ради себя, ради Матисса. У неё ведь не было родителей, детей, друзей и призвания, которому можно посвятить всю жизнь, не было даже родины, зато у неё был Матисс, и она берегла его от всяческих потрясений. Она вообще предпочитала скрывать свои чувства – эмоции можно прочесть только на портретах. Может, поэтому Матисс так часто и рисовал её? Пытался разгадать? Однажды он признался Лидии, что в натурщицах для него важна не красота, а нечто другое. «Сколько сил я положил, чтобы её расшевелить», – жаловался он на красивую, но глупую модель – какую-то актрису из Канн. С Лидией всё было иначе, именно так, как надо.

Спустя годы после смерти Матисса в одном из писем Лидия позволила себе признаться: «Вас интересует, была ли я “женой” Матисса. И нет, и да. В материальном, физическом смысле слова – нет, но в душевном отношении – даже больше, чем да. Я была двадцать лет “светом его очей”, а он для меня – единственным смыслом жизни». Матисс очень не любил расставаться с Лидией, даже если она уезжала всего на несколько дней, причём по его же собственным делам. Он отправлял ей записочки, адресованные «той, у которой нет крылышек, хотя она их заслуживает». Без конца писал её портреты. Во время Второй мировой войны, когда ему предложили уехать в Бразилию, отказался: Лидию взять с собой было нельзя, а без неё он не мог теперь уже не только работать, но и просто жить.

При этом Матисс оставался по-европейски практичным, бережливым. Дважды в год, к Рождеству и дню рождения, но не чаще, Лидия получала от него в подарок рисунки – и это при том, что жалованье, которое Матисс выплачивал ей за сеансы, Делекторская тоже тратила на покупку его работ. Художник полагал, что после его смерти рисунки смогут прокормить Лидию, – но всё вышло несколько иначе. В мае 1945 года Лидия так радовалась победе СССР, что захотела отправить своей родной стране прекрасный букет – но чтобы вместо цветов в нём были картины. Разумеется, картины Матисса – те, из которых у Лидии уже собралась небольшая коллекция. Матисс идею одобрил, похвалил выбор Делекторской – и щедро добавил от себя ещё одну (!) работу. Эти девять рисунков стали первым даром, который Лидия сделала России. Работы отправились в Эрмитаж, где уже имелся «щукинский» Матисс, а значит, «было что развивать». Так начались долгие отношения Лидии с советскими музеями. В общей сложности Делекторская передала Эрмитажу и Пушкинскому музею около сотни работ, не считая документов, книг и даже личных вещей, в том числе той самой румынской блузы, в которой она позировала Матиссу. Взамен Лидия не требовала ничего, даже идею табличек с именем дарительницы решительно отмела (сейчас они, к счастью, появились). В письмах к директору Эрмитажа Лидия просила в случае выставки работ Матисса прикрывать сделанное ей посвящение «узенькой полоской белой бумаги».

Делекторской хотелось, чтобы в России была собрана одна из лучших в мире коллекций Матисса – и так ли важно, кто об этом позаботится? Впоследствии Лидия продала даже свою парижскую квартирку на бульваре Порт-Рояль (с правом доживания), а на вырученные деньги приобрела скульптуру Матисса «Ягуар, пожирающий зайца» (1899–1901, ГМИИ имени Пушкина) – чтобы подарить её родной стране. Лишь один раз Делекторская нарушила заведённый ею же порядок и попросила кое-что у советского правительства. После смерти Матисса Лидия попыталась вернуться в Россию, но в гражданстве ей отказали. Боялись: вдруг шпионка? Мало ли что, на всякий случай ответ – нет.

Делекторская часто приезжала в Петербург, любила «угощать» Россией своих парижских друзей, у которых на это не было денег. Встретив Лидию Николаевну в Эрмитаже, знакомые петербуржцы удивлялись, почему она не предупредила о приезде, ведь встретили бы, приветили! Но ей хотелось побродить по музейным залам в одиночестве.

Впрочем, после смерти Матисса она всегда была в одиночестве. Даже среди людей.

«Где твои крылья, которые нравились мне?»

Окружающие считали Лидию Делекторскую «прекрасной рабыней» Матисса, а его взрослый внук однажды обронил с пренебрежением, что в его семье она была «человеком на жалованье». Сама Лидия однажды проговорилась, что стала для Матисса… сказочным вороном. Той таинственной птицей, которая исцеляет погибающих героев в легендах и сказках. А Матисс, кстати, очень любил птиц, он даже в путешествия брал с собой голосистых птах. Дома у него жили бенгальские зяблики, японские соловьи и десятки других представителей певчего рода. Правда, все они, к сожалению, обитали в вольерах. В клетках.

Превратившись из секретаря и натурщицы в музу, Лидия обрела те самые крылышки, о которых говорил Матисс. И муза, и ангел, и сказочный ворон – все они крылаты. Вот только живая вода, которая исцеляет героев, рано или поздно заканчивается.

Матисс был немолод, давно и серьёзно болел, в январе 1941 года перенёс тяжёлую операцию. Возраст сказывался во всём, но художник остаётся художником до последнего дня. Он увлёкся аппликациями, для которых Лидия покрывала краской листы бумаги, а потом вырезала по контуру придуманные мастером формы (сейчас эти работы можно увидеть в чудесном музее Анри Матисса в Ницце, на холме Симье). Две бесценные рукотворные книги того времени хранятся, стараниями Лидии, в Эрмитаже и в Пушкинском музее (каждый получил по экземпляру – дарительница никого не обидела). Наконец, капелла Чёток в Вансе, оформить которую Матисса попросили монахини. Он отдался этому новому для себя делу целиком, изрядно удивив друзей и коллег, знавших его как несомненного атеиста. «А почему не бордель?» – съязвил Пикассо. Матисс не растерялся: «Заказа не было».

Художник создавал витражи для капеллы Чёток, а Лидия, как обычно, была на подхвате, решала большие и маленькие проблемы, работала подмастерьем, словом, делала главное дело своей жизни – служила Мастеру А потом настал тот день, последний в её прежней жизни – 3 ноября 1954 года. Лидия стояла у постели умирающего Матисса. Волосы у неё были повязаны тюрбаном. «Раньше вы сказали бы – дайте бумагу и карандаш», – будто бы в шутку сказала муза, но художник ответил серьёзно: «Дайте бумагу и карандаш». Он сделал с неё несколько набросков. Последнее, что рисовал великий Анри Матисс, была его любимая натурщица Лидия. Последним лицом, которое он видел в своей жизни, стало её лицо.

Матисс умер у неё на руках, и в тот же день, не дожидаясь похорон, Лидия Делекторская покинула его дом в третий и в последний раз. С собой она взяла только те работы, которые были подарены ей художником.

Рубашка Матисса

Лидия Делекторская была человеком непростым, и уж точно, что не самым лёгким и приятным в общении. Для Матисса, понятно, ангел, но вот окружающие отмечали некоторую резкость Лидии, дистанцию, которую она держала даже с хорошими знакомыми. Не любила, когда жалуются, но и себе не позволяла никаких слабостей. Рассчитывать только на себя – такой была линия Лидии. Похоронами Матисса занялась Амели, как и подобает жене, пусть даже брошенной. Набросок с Лидии в тюрбане где-то затерялся, а те работы, что забрала русская… Что ж, здесь ничего не поделаешь: на каждой из них стояло посвящение – «А Lydia Н. Matisse» и дата.

Матисс создал множество портретных изображений Делекторской – самыми известными считаются «Сон» (1935, Помпиду), прославившийся благодаря афише Выставки художников независимого искусства в 1937 году, а также «Портрет девушки в голубой блузке» (1939, Эрмитаж) и так далее. Оставшись одна, 44-летняя Лидия купила небольшую квартирку в Париже, где и прожила целых сорок лет в одиночестве. В старости компанию ей составляла кошка, которая была внучкой кошки Матисса. Да, были знакомые и приятели, были дружба и работа с Паустовским («Я подарила Паустовского Франции», – говорила Делекторская о своих переводах – а это двенадцать томов сочинений!), обожавший её Святослав Рихтер, «окормление» русских музеев, но прежде всего с ней было одиночество. Она написала несколько книг о Матиссе, проговорившись в названии одной из них: мемуары озаглавлены «Кажущаяся лёгкость», и этот ёмкий заголовок может относиться как к творчеству великого француза, так и к её собственной жизни с ним, для него и во благо его искусства. Лидия привыкла жить в тени Матисса, и она не хотела покидать этой тени после его смерти. А жизнь ей досталась долгая, такая долгая, что сил не хватало дожить. На редких кинокадрах, где можно разглядеть мадам Лидию (она запрещала себя снимать, это был грех почище табличек с благодарностями), – хрупкая бесплотная старушка… Так торопила смерть, что даже купила себе место на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа и могильную плиту подготовила заранее, там были выбиты имя с фамилией и дата рождения. Лидия Николаевна всё предпочитала делать сама, вот и день смерти выбрала, потому что та всё никак не приходила за ней.

Муза Матисса покончила с собой в 1995 году, прах её был погребен в России, на кладбище под Павловском. Надпись с надгробного камня: «Лидия Делекторская. Муза. Друг. Секретарь Анри Матисса». И выше, над высеченным рисунком, воспроизводящим знаменитый портрет: «Матисс сохранил её красоту для вечности». На русском кладбище близ Парижа остался кенотаф – та самая плита и пустая могила.

Единственное, о чём Лидия попросила тех, кто станет её хоронить, – это положить с нею рядом рубашку Матисса. Но в этой просьбе таится намного больше, нежели в любовных признаниях и многословных письмах. В ней вся Делекторская – простая натурщица, которая сумела стать музой.

Семеро смелых

Ольга Хохлова и другие / Пикассо

Самый знаменитый художник XX века – это, конечно, Пабло Пикассо. Он совершил революцию в искусстве и навсегда изменил правила игры для всех, кто придёт после. Бунтарь и трудяга, Пикассо не думал скрывать, что постоянно нуждается в женщинах:, зависит от них и вдохновляется ими. Натурщицы, любовницы, жёны и подруги менялись в жизни Пабло, как сезоны. Женщин вокруг него всегда было много, но исследователи и биографы особенно выделяют семь имён. Семь смелых женщин, ступивших в лабиринт Минотавра, были его спутницами, возлюбленными, помощницами, музами и, разумеется, натурщицами. Впрочем, одно имя должно стоять в отдалении от прочих – имя женщины, в равной степени любившей и не понимавшей Пикассо. Женщины, так и не смирившейся с тем, что она перестала быть нужной своему Пабло.

Женщины по имени Ольга.

Нежинка

Летняя девочка Ольга появилась на свет 17 июня 1891 года на Черниговщине, в Нежине, ныне украинском, а тогда российском городе, знаменитом своими огурцами и ещё тем, что в местной гимназии учился сам Гоголь. Отцом Ольги был военный врач, начальник лазарета, поручик царской армии Степан Васильевич Хохлов. Крестили девочку в Крестовоздвиженском храме Нежина, где, к слову сказать, имеется теперь соответствующая мемориальная доска, а в самом городе в честь Ольги с недавних пор названа улица. Кстати, жительница Нежина официально называется нежинка — и это слово на слух обретает ещё два смысла помимо главного: не жинка, то есть «не женщина» по-украински, и неженка, если по-русски. Есть о чём подумать, не правда ли? Впрочем, неженкой Ольга если и была, то недолго: балетная каторга и жизнь с Пикассо быстро её закалили.

Семья Хохловых была очень набожной, не зря Степан Васильевич получил первым образованием духовное. В Нежин он переехал с семьёй из Батурина, после Ольги у супругов родились ещё четверо детей – три мальчика и девочка.

Хохловы были дворянами, но в деньгах не купались и детей держали строго. Вот почему интерес подросшей Ольги к балету никак не мог обрадовать её отца – он предпочёл бы видеть свою старшую дочь добропорядочной женщиной, матерью семейства, а не полуголой танцовщицей, выступающей перед публикой. Но Ольга, совсем ещё юной побывав на спектакле балетной труппы мадам Шрёссонт, не могла представить себе другой судьбы. В Киеве, куда Степана Васильевича перевели из Нежина, она начала посещать балетную школу, тайком от отца, но с ведома матери, поддерживающей свою любимицу. Ну а когда Хохлов получил назначение в Санкт-Петербург, Ольга сочла это настоящим знаком судьбы: теперь она сможет поступить в знаменитое балетное училище! Отец в конце концов был вынужден уступить, как всегда уступают со временем любящие родители.

О том, как учат в балетных школах, известно даже тем, кто не имеет к балету никакого отношения: тяжелейшие физические нагрузки, строгая дисциплина, выматывающие тренировки и… почти монастырская атмосфера. Любые контакты с противоположным полом (помимо профессиональных) – под запретом. Будущих балерин в то время опекали, об их моральных качествах неустанно заботились – в общем, батюшка напрасно волновался по поводу тлетворного влияния балета на свою неокрепшую дочь: из стен училища она вышла такой же наивной и неопытной (в житейском смысле), какой вошла несколько лет назад. За время учёбы у неё не было даже захудалого флирта, не говоря уж о любовной связи. Ольга желала сохранить невинность до свадьбы и намерение своё выполнила.

Как многие балерины, она мечтала попасть в труппу Сергея Дягилева, и ей достало решимости напроситься к нему на просмотр. Дягилев сразу оценил дебютантку: помимо хорошей школы, она могла похвастаться красивым личиком, которое портил разве что чуточку тяжеловатый подбородок. Ну а главное, в ней чувствовалась порода – тот дворянский «шарм слав», которым особенно восхищались французы. Ольгу приняли в труппу, но сольных партий не давали. В главных ролях блистала Тамара Карсавина, а юная Хохлова танцевала в кордебалете и, кажется, была этим вполне довольна. Вместе с «Русскими сезонами» Ольга оказалась в Париже в смутный период отечественной истории. Она узнавала новости из дома с запозданием, переживала за родных, оставшихся в России, но ещё не догадывалась о том, что больше никогда не вернётся на родину. Мать поначалу сопровождала Ольгу в её гастрольных поездках и вернулась в Россию уже после судьбоносного знакомства дочери с известным испанским художником.

Некоторые биографы Пикассо считают, что кордебалетное прошлое Ольги доказывает её средние способности, и даже утверждают, что в труппу её приняли только за внешность и аристократическое происхождение. Но, во-первых, Дягилев не терпел бездарностей (даже в кордебалете!), а во-вторых, Ольга, возможно, попросту не успела проявить свой талант в полной мере. Через пять лет работы у Дягилева одержимость балетом отошла в сторону, уступив место новой страсти – главной и единственной в её жизни.

Юность Минотавра

Мальчик, родившийся 25 октября 1881 года в испанской Малаге, был первенцем в семье андалузского живописца Хосе Руиса-и-Бласко и его супруги Марии Пикассо-и-Лопес. В точном следовании традициям, ребёнок получил сложное многосоставное имя, где упоминались ближайшие родственники и почитаемые святые: Пабло Диего Хосе Франсиско де Паула Хуан Непомусено Мария де лос Ремедиос Сиприано де ла Сантисима Тринидад Мартир Патрисио Руис и Пикассо. Конечно же, никто и не думал всякий раз произносить это имя полностью, любящие родители звали сына просто Пабло. Впоследствии Пабло сочтёт фамилию отца слишком заурядной и будет подписываться именем матери – из Пабло Руиса он станет Пабло Пикассо (после переезда в Париж ударение в фамилии съедет со второго слога на третий – на французский манер). Нетипичная для испанского языка фамилия объясняется итальянским происхождением матери Пабло, её предки были выходцами из Генуи.

У Пикассо было две сестры – Лола и Кончита (полное имя – Консепсьон). К Кончите будущий художник относился особенно нежно. Когда в 1895 году она заболела дифтерией, юный Пабло дал обещание Богу, что готов распрощаться с карьерой художника, которой грезил с детства, лишь бы девочка выжила. Но его жертву не приняли, и Пикассо, по собственному признанию, помимо горя испытал ещё и что-то вроде облегчения. А кроме того стал атеистом. Он тяжело переживал смерть сестры и помнил об этой утрате всю свою долгую жизнь.

Пабло рисовал с раннего детства, и делал это так хорошо, что не раз и не два поражал отца, художника-анималиста, преподававшего основы рисунка детям. В 1891 году, ещё когда Кончита была жива, семья Пикассо переехала из Малаги в Барселону, там Хосе Руис-и-Бласко получил должность учителя в художественной школе. Детство Пикассо – это уроки рисования, церковь по воскресеньям и ещё – коррида, малопонятная другим народам страсть к публичному убийству быков. Неудивительно, что первой картиной Пикассо (он написал её в возрасте восьми лет), стал портрет пикадора. Говорят, что художник не расставался с этой работой всю жизнь, а попав уже зрелым мастером на выставку детских рисунков, сказал буквально следующее: «В их возрасте я рисовал как Рафаэль, но мне потребовалась целая жизнь, чтобы научиться рисовать как они».

В общем, он почти не преувеличивал. Может, сравнение с Рафаэлем и покажется несколько нахальным, но в том, что Пикассо с детства обладал яркой одарённостью и мощным художественным темпераментом, нет никаких сомнений. Достаточно посмотреть на «Портрет тётушки Пепы» (1895, Музей Пикассо, Барселона), чтобы убедиться в том, что уже в четырнадцать лет Пабло был блестящим рисовальщиком, свободно чувствующим себя в самых разных жанрах. Отец рано стал доверять ему работу, например, просил «нарисовать лапки голубям» на почти готовой картине, и мальчик справлялся с задачей блестяще. Конечно же, такой талант нуждался в достойной оправе, ведь в Испании каждому было известно, что даже самый яркий дар зачахнет без присмотра и обучения в лучшей школе страны – Королевской академии изящных искусств Сан-Фернандо в Мадриде. Отец понимал, что уже ничему не сможет научить своего одарённого сына, и тогда было решено отправить шестнадцати летнего Пабло в столицу.

Пикассо стал студентом Королевской академии в 1898 году, но всего через пару месяцев, как это часто бывает, полностью разочаровался в своих преподавателях, а до кучи и в самой Академии. Он прогуливал занятия, предпочитая черпать знания о жизни на улицах, в кафе и борделях (спустя годы кто-то спросит Пабло, когда он впервые познал женщину, и тот, усмехаясь, жестом покажет рост ребёнка). Искусство он постигал не на практических занятиях в Академии, а в музее Прадо, назначив своими учителями Веласкеса, Гойю и Эль Греко: именно эти великие живописцы повлияли на его творческую манеру сильнее прочих. Пабло делал копии с их картин и офортов, часами смотрел на великие полотна, не отрывая глаз и силясь познать их тайну. Примерно через год Пикассо стал считать себя состоявшимся живописцем и объявил отцу об уходе из Академии. Тот был крайне недоволен решением сына, попытался надавить на него, но безуспешно. Материнскую фамилию Пабло выбрал именно в то время – не только по причине красивого звучания, но ещё потому, что хотел публично доказать отцу, что не нуждается в его советах.

Первая выставка Пабло Пикассо состоялась в феврале 1900 года в барселонской таверне «Четыре кота» – там были представлены в основном портреты. Ему позировала сестра Лола, он писал отца и мать, друзей, пробовал себя в академической живописи, исполнял натюрморты и пейзажи, вдохновляясь работами модных в ту пору импрессионистов. Отыскивая свой собственный стиль, Пикассо черпал идеи у тех, чьими картинами восхищался, и не стеснялся подражаний. Позже он сформулирует своё кредо следующим образом: «Плохие художники заимствуют. Хорошие художники крадут». Если говорить о современниках, которых он тогда наиболее часто «цитировал», то это были Тулуз-Лотрек и, позднее, Матисс, возмущавшийся подобной наглостью. Отношения с Матиссом у Пикассо навсегда останутся сложными, но восхищение его творчеством Пабло пронесёт через всю свою жизнь.

Ближайшим другом юного Пабло был в то время Карлос Касагемас, ещё один начинающий художник, оставивший обучение в Академии. Друзья всё чаще говорили о том, что им следует поехать в Париж – и покорить его. Именно в Париже происходило всё самое интересное, новое, революционное, провинциальная Испания не шла ни в какое сравнение с прогрессивной Францией. И конечно, там с распростёртыми объятьями примут двух молодых испанских живописцев, одному из которых на роду написано стать главным художником XX века, а другому – уйти из жизни в самом расцвете лет.

Весной 1900 года Карлос и Пабло прибыли в Город Света, надеясь покорить его одним ударом кисти, – не первые и не последние мечтатели в многовековой истории Парижа. ДАртаньяны от искусства, они усердно работали и с той же страстью гуляли, выпивая и волочась за всеми мало-мальски хорошенькими женщинами. Одна из таких женщин, Лаура Гаргалло, известная под псевдонимом Жермен, разобьёт сердце Касагемаса, ив 1901 году он покончит с собой, так и не успев сказать своё слово в живописи.

Пабло мучительно переживал смерть друга. Он честно пытался помочь, даже увёз его зимой 1901 года из Парижа в Барселону, но Карлос никак не мог забыть свою мучительницу. В конце концов Пикассо отпустил друга во Францию. Вскоре оттуда придут дурные вести: Карлос пытался убить Жермен и совершить самоубийство, но девушка уклонилась от пули, а для Касагемаса выстрел оказался смертельным… Пабло винил себя в ранней гибели Карлоса, избывая эту вину единственным доступным ему способом – с помощью живописи. Многие работы знаменитого «голубого периода», продолжавшегося с 1901 по 1905 год, так или иначе связаны с образом Карлоса: «Смерть Касагемаса» (1901, Музей Пикассо, Париж), «Жизнь» (1903, Музей искусств, Кливленд) и так далее. Жизни и так далее для Карлоса больше не существовало, но Пикассо не мог смириться с уходом друга.

Что касается Жермен Гаргалло, то она вскоре станет любовницей Пикассо, считавшего её не столько виновницей трагедии, сколько загадочной роковой женщиной, знавшей тайну жизни и смерти. Для обычного человека это выглядит жутковато, для Пикассо – вполне естественно. В 1902 году, двадцати лет от роду, Пабло пишет портрет Жермен в голубом колпаке, какие носили арестантки, больные сифилисом (1902, частная коллекция). Он всё-таки отомстил за друга, а может, всего лишь объединил на одном холсте волновавшие его образы – проститутки и роковой женщины.

«Голубой период» Пикассо поделён между Парижем и Барселоной, Барселоны было даже больше. Депрессия, в которую его повергла смерть Карлоса, усугублялась медлительностью признания: оказалось, что парижане не спешат выстраиваться в очередь за его картинами! Даже выставка в галерее знаменитого Амбруаза Воллара не принесла почти никакой прибыли, а ведь он так гордился этой возможностью, так многого ждал от неё…

Пабло на какое-то время словно завис между Испанией и Францией, для всех его работ этого периода характерны тоска и обречённость, даже если речь идёт о семейной сценке или свадьбе. Все персонажи «голубого периода» словно бы мёрзнут, страдают от смертельного холода – и девочка, что бежит к тарелке с супом (1902, галерея Онтарио, Торонто), и обнимающая саму себя «Любительница абсента» (1901, Эрмитаж), и нахохлившаяся «Певица кабаре» (1901, частная коллекция)…

Устав от терзаний и сомнений, Пикассо в конце концов делает выбор в пользу Парижа. Весной 1904 года он покидает Барселону, увозя с собой лучшие работы «голубого периода». Отныне жизнь Пикассо будет связана только с Францией, и хотя в 1940-х правительство Республики откажет ему в предоставлении гражданства (во многом по причине его нежелания воевать), а сам он будет настаивать на том, что хочет умереть испанцем, в историю искусства он войдёт как французский художник испанского происхождения.

Перемена цвета

Пикассо никогда не испытывал недостатка в дамском внимании: подруги, натурщицы, любовницы вились вокруг него как пчёлы вокруг медоноса. Красавцем его нельзя было назвать даже в юности: и рост маловат, и манеры подгуляли, – но поди пойми этих женщин! Одну восхищали чёрные жгучие глаза, другую – энергия, напористость, третью – несомненная физическая сила (Ольга Хохлова в письмах будет называть его по-русски мышкой), и всех разом – талант! Одна последовательно сменяла собой другую, причём Пикассо говорил, что, когда в его жизни появляется новая женщина, ему незамедлительно хочется сжечь прежнюю.

Первой из великолепной – и несчастной в большинстве случаев – семёрки стала Фернанда Оливье. Настоящее имя – Амели Ланг – девушку почему-то не устраивало, и никто не возражал: Фернанда так Фернанда. Четырьмя месяцами старше Пикассо, уже побывавшая замужем, рыжеволосая Фернанда обладала яркой, притягательной внешностью, сразу же впечатлившей Пикассо. Они встретились в 1904 году, когда Пабло в очередной раз прибыл в Париж из Барселоны – на излёте депрессии, забравшей у него несколько лет, но подарившей взамен множество работ «голубого периода». Холод ледяного синего цвета с появлением Фернанды сменил тёплый розовый свет, женственный и нежный. Наступал «период арлекинов», или «розовый период», когда на протяжении двух лет Пабло с упоением писал полотна, по сей день восхищающие даже тех ценителей живописи, что считают Пикассо её могильщиком. Некоторые искусствоведы (например, сестра Венди Бекетт) упоминают о том, что розовый (а точнее, красный во всех его оттенках, от розового до жарко-оранжевого) цвет в работах Пикассо появился благодаря курению опиума, к которому Пабло пристрастился в трудную пору. Говорят, что не столько Фернанда Оливье, сколько именно наркотик согревали самого Пикассо и его меланхоличных героев голубого периода, страдавших от вечного холода не меньше, чем от одиночества и чувства вины.

Так или иначе, жизнь Пикассо изменилась вместе с его живописью. Фернанда по мере сил обустраивала их скромное жильё в «плавучей прачечной» на Монмартре, знаменитой общаге художников Бато-Лавуар, от которой до наших дней дошло только название – и мемориальная доска. Пабло и Фернанда начали жить вместе осенью 1905 года, когда стало ясно, что эта девушка для него – не просто натурщица, а нечто большее. Хотя и натурщица из неё была исключительная – достаточно посмотреть на такие полотна, как «Фернанда в чёрной мантилье» (1906, Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк), «Голова Фернанды» (1906, частная коллекция), «Лежащая обнажённая» (1906, Музей искусств, Кливленд), «Женщина с грушами» (1909, Музей современного искусства, Нью-Йорк)… Работая над её портретами, Пикассо экспериментирует, впервые пытаясь изобразить не то, что существует на самом деле, а то, что он видит. Это ещё не кубизм, но его предвестие, предощущение, начало.

Одним из шедевров «розового периода» станет картина «Девочка на шаре» (1905, ГМИИ имени Пушкина), купленная впоследствии русским меценатом Морозовым и увезённая в Россию. Шедевром – и одновременно зафиксированным переходом от голубого периода к розовому: холодный и тёплый цвета здесь не контрастируют, а мирно соседствуют и лишь выигрывают от своего соседства. И не зря безвестный школьник спустя многие годы напишет в сочинении золотые слова: «На картине Пикассо “Девочка на шаре” изображён мужчина на кубе». Картины Пикассо – всегда не то, чем кажутся, и порой для их верного восприятия требуется не замутнённый многими познаниями ум…

Сам Пикассо, впрочем, говорил так: «Чем больше я дурачил публику, тем громче она выла от восторга», так что вопрос о толковании оставался открытым – говорите что хотите, только не забывайте восхищаться и покупать.

Между прочим, Фернанда Оливье не просто была натурщицей, но и сама пыталась рисовать, да к тому же небезуспешно. Знаменитый фотограф Брассай приводит в своей книге «Разговоры с Пикассо» любопытный диалог, датируемый 10 июля 1945 года:

Пикассо: Однажды на Бато-Лавуар дамский портной Поль Пуаре долго рассматривал маленькую гуашь. И пришёл от неё в восторг: «Необыкновенно! Восхитительно! Гениально!» Эта гуашь была не моя, а Фернанды Оливье… Её портрет, ею же написанный… Пуаре очень расстроился, когда я ему это сказал…

Брассай: Я не знал, что Фернанда Оливье была художницей…

Пикассо: Была… И рисовала тоже… Я вам как-нибудь покажу её рисунки… У меня их много… Они очень хороши, вы увидите… Она была очень способная… но без искры божьей… Немного похожа на Мари Лорансен, но у Фернанды более мощная манера письма. Не просто красивенькая…

А ещё Фернанда любила кино, духи и красивые вещи. Увы, на её долю выпал не только «розовый», но ещё и нищий период Пикассо, конца и края которому не было видно. В их комнате царил живописный бедлам, которому Фернанда тщетно пыталась придать хоть какую-то упорядоченность. Помимо художника и его подруги там проживали три сиамских кота, собака, мартышка и черепаха, а в ящике стола квартировала ручная белая мышь. Пикассо обожал животных и птиц – всех подряд, от голубей до осликов, и не мог обойтись не только без женщин, но и без собак: в каждый период с ним вместе жила минимум одна.

Вместе с Фернандой Пикассо чуть ли не каждую неделю посещал цирк «Медрано», где знал по имени всех клоунов и гимнастов. Именно поэтому в его работах «розового периода» так много арлекинов и акробатов. Иногда Пикассо даже писал себя в образе одного из циркачей, хотя к автопортретам вообще у него было отношение непростое. Если поставить его автопортреты в ряд, можно подумать, что это не один человек, а много разных – впрочем, таким и был многоликий Пикассо. Сам он говорил так: «Мои автопортреты – большая редкость… Я не очень-то дружил со своим лицом, это правда…» В работе 1905 года «В кабаре “Проворный кролик”, или Арлекин с бокалом» (Метрополитен-музей), которой Пикассо расплатился за долги, он предстаёт в виде арлекина, а рядом с ним вновь появляется Жермен Гаргалло и хозяин «Кролика» с гитарой. К счастью, в реальной жизни никакой Жермен с ним рядом больше не было, а была Фернанда, которую он очень ревновал и которой ещё не начал тяготиться.

У Пикассо появляются новые друзья, так или иначе заменившие для него Касагемаса: Макс Жакоб, Гийом Аполлинер, находятся и влиятельные знакомые. Одна из таких встреч будет поистине судьбоносной: писательница Гертруда Стайн, американка, жившая в Париже на улице Флерюс, помогла Пабло вытащить счастливый билет. Стайн не входила в великолепную семёрку уже хотя бы по той причине, что имела другую сексуальную ориентацию. Гертруда и её брат Лео, законодатели моды на искусство в Париже, приобретут несколько картин плодотворного «розового периода». Первой станет «Девочка с цветочной корзинкой» (1905, частная коллекция), она откроет Пикассо всему миру.

Позднее Гертруда станет преданнейшей поклонницей Пикассо вообще и открытого им кубизма в частности. Даже в своих сочинениях, практически лишённых знаков препинания, но изобилующих многочисленными повторами, она будет пытаться воплотить принципы кубизма, перенести их в литературу. А о своём друге Пабло напишет действительно превосходное эссе, где разложит по полочкам видение его творчества. «Розовый период», как считала Стайн, закончился её знаменитым портретом (1906, Метрополитен-музей), над которым Пикассо бился целую зиму 1906 года. «Его картины становились уже не такими светлыми, не такими радостными». Это вновь переходный период от одной женщины к другой, от освоенного стиля – к революционно новому, от мягких розовых тонов – к земляным, суховатым, коричневым. Ещё не кубизм, но грандиозный шаг по направлению к нему, так называемый африканский период.

Портрет потребовал такого количества сеансов, что и художник, и модель изнемогали от усталости. Около восьмидесяти раз Гертруде Стайн приходилось усаживаться перед Пикассо и принимать выбранную им позу. Африканским же период назван вот по какой причине. В те самые годы Пабло не без помощи Матисса открыл для себя примитивное искусство народов Африки и так увлёкся им, что стал придавать лицам своих персонажей черты африканских ритуальных масок, создавая первое в истории двухмерное изображение! «Портрет Гертруды Стайн» стал лишь первой вехой на этом пути, а после появились «Фермерша» (1908, Эрмитаж), знаменитый «Автопортрет» (1907, Национальная галерея, Прага) и легендарные «Авиньонские девицы» (изначальное название – «Философский бордель»), первая в истории картина, написанная в стиле кубизма (1907, Музей современного искусства, Нью-Йорк). Это жутковатое произведение, вдохновлённое как примитивной скульптурой, так и «Снятием пятой печати» Эль Греко, и геометрией «Купальщиц» Сезанна, вызвало у зрителей шок, и дело даже не в том, что здесь изображены проститутки, а в том, как именно изобразил их мастер. «Авиньонские девицы» станут точкой невозврата для всей истории искусства. Русский коллекционер Щукин, восторгавшийся «розовым» Пикассо, чуть ли не в слезах сказал Гертруде Стайн, увидев «Девушек»: «Какая потеря для французского искусства!»

Любопытно, что купивший полотно коллекционер решился показать «Авиньонских девиц» миру лишь через семнадцать лет после своей покупки, до этого картину видели только друзья и коллеги Пикассо, которых нельзя отнести к широкой публике.

В том же 1907 году Пабло, насмотревшись на божков с чёрного континента, сам увлёкся скульптурой. На протяжении жизни одно его увлечение будет сменять другое, дополняя живопись. Керамика, коллажи, скульптуры – он прекрасно умел делать все, но упорно не желал выполнять это так, как от него ожидают. «Человек, создающий новое, вынужден делать его уродливым», – считал художник.

Вскоре вслед за Стайнами интерес к работам Пикассо начали проявлять и другие знатоки: маршаны и коллекционеры, от Воллара до Канвейлера, охотно приобретали новые полотна. В кармане художника наконец зазвенело, и денег теперь хватало уже не только на духи для Фернанды, но и на новую квартиру, и даже на прислугу. Осенью 1909 года Пабло и Фернанда перебрались в уютный дом на бульваре Клиши, и всё у них шло хорошо, пока девушке не взбрело в голову, что им срочно следует пожениться – и завести ребёнка!

Пикассо жениться не хотел – не столько на Фернанде, сколько вообще. Не считал себя готовым к такому серьёзному шагу, да ещё и теперь, когда дела стали налаживаться. Фернанда, впрочем, уговорила его взять сиротку из приюта, но эта девочка – Леонтина – на самом деле была не нужна ни ей, ни ему. Кажется, всё закончилось тем, что малышку отправили обратно в приют, а отношения Фернанды и Пабло, и без того к тому времени подпорченные взаимным недовольством и ревностью, дали заметную трещину. Возможно, именно в это время Пикассо впервые стал отождествлять себя с Минотавром – мифическим получеловеком, полузверем, который сторожит запутанный лабиринт. Горе тем, кто помыслит ступить в тот лабиринт, не во дворце – в душе. Очаровательный спутник рано или поздно обернётся безжалостной тварью, готовой сожрать тебя с потрохами, ведь её, в свою очередь, поедает изнутри нескончаемый голод, алчба новых впечатлений и свежей крови…

Интересная деталь: как только Пикассо начинал чувствовать охлаждение к любимой женщине, так тут же начинал рисовать её в намеренно искажённом виде.

Можно объяснить это сменой стиля, а можно – особенностью характера художника, профессиональным образом сводившего счёты с неугодными. Уже вполне кубистский «Бюст женщины» 1909 года (Тейт) – это начало прощания Пикассо с Фернандой Оливье, их семилетние отношения завершились в 1911 году Они расстались, можно сказать, по обоюдному согласию, хотя инициатором разрыва был всё-таки Пикассо. Он к тому времени по-настоящему увлёкся второй женщиной из семёрки смелых – Марселлой Юмбер, а Фернанда завела роман с симпатичным итальянским художником Убальдо Оппи. И та, и другая связи закончились, мягко говоря, неудачно, но в целом Фернанда, в сравнении с другими женщинами Пикассо, отделалась малой кровью. Она не угодила в сумасшедший дом, не покончила с собой и не умерла от горя, а прожила долгую жизнь, в которой, впрочем, так и не нашлось достойной замены Пабло. Фернанда даже написала откровенные мемуары под названием «Любить Пикассо» и не менее откровенные воспоминания, невинно озаглавленные «Пикассо и его друзья». Первая книга вызвала яростное негодование художника, но, когда Фернанда, намекнув, что готова поделиться с читателями ещё более грязными тайнами, попросила его помочь деньгами, отказался. Уже после смерти Фернанды – а она умерла в январе 1966 года, в возрасте 84 лет, в одиночестве и бедности – её крестник объединил разрозненные записи Оливье с обеими её книгами и выпустил их заново под одной обложкой.

Всё о Еве

Пикассо, питавший слабость к чётким формулировкам, заявил однажды, что для него существует лишь два типа женщин – богини и подстилки. Но если смотреть правде в глаза, не позволяя изображению двоиться и троиться, то всё было несколько иначе. Он влюблялся в богиню, после чего, как правило, стремился превратить женщину, которой поклонялся, в ту самую подстилку. Иногда получалось, иногда нет, но впоследствии он почти всегда терял к своей избраннице всякий интерес. Единственным исключением стала Марселла Юмбер.

Для Пикассо не существовало характерного женского типа, которому он отдавал бы предпочтение: возлюбленные Пабло напоминают друг друга не больше, чем его работы разных периодов. Пышнотелая рослая Фернанда была антиподом хрупкой Марселлы Юмбер (это, кстати, тоже пот de guerre[17] – на самом деле девушку звали Ева Гуэль), Пабло называл её «куколкой». Появление Марселлы-Евы в жизни Пабло совпало с новым периодом в его творчестве – кубизмом. Этот стиль Пикассо изобрёл совместно с французским художником Жоржем Браком. Вот что рассказывала о рождении кубизма Гертруда Стайн: «Поначалу когда Пикассо захотел изображать головы и тела не так как видят их все, что было задачей других художников, а так как их видит он, как видит их человек не привыкший знать на что он смотрит, поначалу он неизбежно стал склоняться к тому чтобы писать их так как из глины лепят скульпторы или как рисуют дети в профиль»[18]. То есть, главным для него теперь было не «ожидаемое зрелище», а максимально очищенное от сора впечатлений непосредственное восприятие.

По мнению Стайн, настоящий кубизм начался не с «Авиньонских девиц», а с испанских пейзажей, которые Пикассо привёз в Париж после очередной поездки на родину. Писательница считала, что сама природа и архитектура Испании кубистичны; Стайн демонстрировала возмущённым зрителям фотографии испанских деревень, доказывая, что Пикассо ничего не преувеличивал – разве что самую малость. Его желание «разложить изображение» на составные части, сделать его объёмным и нарушить ожидания зрителя совпало с переломом, который переживало в то время изобразительное искусство. Всё новое в живописи было уже сто раз сказано ещё в XIX веке. Импрессионисты подготовили почву, Сезанн и Матисс взрыхлили и удобрили её, и вот явился подлинный революционер, не ведающий сомнений и стыда. Пикассо действительно считал, что ему позволено всё, так как он рисовал не хуже Рафаэля, но знал ли он, что его творческие методы возьмут на вооружение художники будущего, даже приблизительно не обладающие подобными талантом и умениями? Что всё искусство к концу XX века выродится в «творчество за рамками мастерства»?..

Кубизм родился из жажды наконец-то сказать новое слово, а не просто шокировать публику. До Пикассо, как пишет всё та же Стайн, «никто и не пытался передать видимое не таким каким человек его знает а таким какое оно есть когда человек смотрит не вспоминая что раньше уже видел его».

Вот какой период творчества Пикассо выпал на долю Марселлы-Евы – самая настоящая революция в искусстве! А в искусстве девушка разбиралась неплохо: до Пикассо она встречалась с художником Луи Маркусси, ещё одним апостолом кубизма. Миниатюрная брюнетка Марселла была на четыре года младше Пабло, и он, если обращался к ней по имени, всегда говорил только Ева. Первая женщина на земле (Лилит-Фернанда давно забыта), обновление и вообще блаженство! Ева не собиралась выходить за него замуж или рожать детей, она всю себя посвятила тому, чтобы обеспечить Пабло творческую атмосферу. Со временем девушку приняли даже друзья Пабло, поначалу относившиеся к ней прохладно. Ева не стремилась быть в центре внимания, но всячески старалась наладить для Пикассо комфортный быт: готовила, вела хозяйство, а в свободное время устанавливала контакты с маршанами и коллекционерами, словом, исключительная была женщина. Неудивительно, что Пикассо решил познакомить её с родителями и повёз ради этого в Барселону (впрочем, с родителями он знакомил и Фернанду, матери Пикассо та очень понравилась). Конечно же, Ева была увековечена во многих его картинах с говорящими названиями «Моя красавица» (1913, Музей искусств, Индианаполис), «Скрипка. Я люблю Еву» (1912, Городская галерея, Штутгарт)… Увековечена-то увековечена, вот только разглядеть здесь Еву сможет не всякий. Интересно, что её подлинного, узнаваемого портрета Пикассо нам так и не оставил. Он как будто скрывал настоящее лицо возлюбленной от публики, прятал её, как скрипку в футляре. Скрипка и гитара – популярные мотивы в кубизме Пикассо – напрямую связаны с Евой Гуэль: эти музыкальные инструменты ассоциируются с изящной женской фигурой.

Пабло был по-настоящему счастлив с Евой, практически не смотрел на сторону и бесконечно благодарил возлюбленную за поддержку, которую она оказывала ему в тяжёлое время: и после смерти отца художника в 1913-м, и в тот страшный год, когда началась Первая мировая война. Все друзья и коллеги Пикассо ушли на фронт добровольцами. Даже поляк Аполлинер, раненный осколком снаряда. Пикассо воевать не пожелал – его интересовало лишь искусство, и французы хорошо это запомнили… Много позже он напишет «Гернику» (1937, Музей королевы Софии, Мадрид), свою знаменитую работу, осуждающую ужасы войны, и лишь после этого Франция «простит» ему 1914 год.

Пока друзья воевали за свободу, Пикассо сражался за кубизм – и за жизнь Евы. Обладавшая хрупким здоровьем, она заболела туберкулёзом, лечить который в те годы умели плохо, да и клиники в Париже были заняты ранеными, прибывавшими с фронта. Всё-таки Пабло пристроил свою возлюбленную в больницу, ей сделали операцию, но это не помогло. Бедняжка мучилась, страшно исхудала – весила всего 28 килограммов. Лечение не действовало, и в декабре 1915 года Ева Гуэль скончалась. Скрипка смолкла, а Пабло остался в одиночестве – и снова в глубокой депрессии.

Рим во время чумы

Жорж Брак, Андре Дерен, Морис де Вламинк, Аполлинер – все они сражались на фронтах Первой мировой, пока Пикассо оплакивал Еву в Париже. Между тем обстановка в городе день ото дня становилась всё тревожнее, и зимой 1917 года Пабло едет в Италию, куда его позвал Серж Дягилев, вознамерившийся поставить балет «Парад» на музыку Эрика Сати – и дать премьеру в Риме. Да, в Европе гибнут сотни тысяч солдат, в России грядёт главная бомба столетия – Октябрьская революция, но война войной, а искусство по расписанию. Русский балет Дягилева, обожаемый французами, был в очередной раз готов удивить публику, и, чтобы придать дополнительный градус, Серж пригласил Пикассо поработать над оформлением спектакля.

У Дягилева было врождённое чутьё, нюх на всё новое и необычное, касалось ли оно музыки, хореографии или визуального, как мы бы сейчас сказали, решения постановки. Пикассо на тот момент был уже знаменит и богат, нищие дни Бато-Лавуар остались в далёких воспоминаниях. Приглашение Дягилева он принял не для того, чтобы заработать, – скорее, для того, чтобы покинуть ненавистный теперь Париж. Впрочем, театр привлекал его не меньше, чем цирк и коррида, и их с Сержем сотрудничество оказалось плодотворным (хотя «Парад», скажем, забегая вперёд, будет нещадно освистан публикой, и во многом из-за странных костюмов Пикассо, некоторые из которых были изготовлены из… картона). Позднее Пабло оформит ещё пять спектаклей Русского балета. Его вдохновлял сам мир театра и не в последнюю очередь прелестные балерины. Пабло писал Гертруде Стайн, что у него «шестьдесят танцовщиц», и он знает всех женщин Рима.

Одной из шестидесяти была уроженка Нежина, 26-летняя Ольга Хохлова. Фатальная противоположность не только предыдущим пассиям Пикассо, но и ему самому. У них ровным счётом ничего общего: воинствующий атеист Пабло и глубоко верующая Ольга, развратник и девственница, неряха и аккуратистка, они словно пребывали на разных полюсах. Что ни возьми – национальность, характер, взгляды, вкусы, привычки – всё различалось. Но противоположности сходятся, и, как правило, один из участников этого сближения втайне надеется, что сможет перетянуть другого на свою сторону.

Трудностей перевода не возникало: Хохлова, как все русские дворянки, превосходно знала французский, на котором Пабло после стольких лет жизни в Париже говорил совершенно свободно (позднее он начал учить русский, но произношение ему не давалось, и Хохлова превращалась в Коклову). Поначалу вообще никаких трудностей не возникало: Пабло, влюбившись в Ольгу, довольно быстро почувствовал, что тоже нравится ей. В этом, впрочем, не было ничего нового. Новым стало то, что Ольга не спешила перевести их отношения в разряд близких. Дружить, гулять по Риму, осматривая достопримечательности, – это пожалуйста, но всё прочее – ни-ни. 35-летний Пабло, привыкший к легкомыслию француженок, пришёл в недоумение: что не так? Серж, с сочувствием наблюдавший за страданиями друга, заметил: «На русских девушках нужно жениться, иначе тебе её не получить».

Недоступность Ольги всё сильнее распаляла Пикассо, и он задумался: а почему бы, в самом деле, не жениться? Прошло то время, когда он бежал от мыслей о браке, как от чумы. Он устал от богемного образа жизни, нуждался в тихой гавани… Красавица балерина, покорившая его сердце, наверняка станет хорошей женой. Она так аристократична, у неё великолепная осанка, гордый взгляд, прекрасный вкус. Она ещё и загадочна, как героиня Достоевского… Решено: он женится и получит все эти сокровища разом!

Ольга к тому времени уже понимала, что её карьера в балете под большим вопросом, а о том, что хорошие мужья на дороге не валяются, с детства знает любая русская девушка. Известный художник, интересный собеседник, Пабло нравился ей всё больше с каждым днём, хотя справедливости ради следует сказать, что по-настоящему она влюбилась в него уже после свадьбы. В Россию возвращаться Хохлова не собиралась и, когда Пикассо сделал ей предложение, поспешила сообщить об этом матери, сопровождавшей Ольгу на гастролях. Материнское сердце почувствовало неладное, она решила посоветоваться с Дягилевым, но Серж на вопрос о надёжности Пикассо лишь отшутился. И Пабло получил в конце концов родительское благословение.

Совсем иначе отреагировала на известие о скорой свадьбе мать самого Пикассо. Когда Пабло привёз Ольгу в Барселону, донья Мария ласково обняла её и сказала с сочувствием: «Бедное дитя, ты сама не знаешь, на какие мучения себя обрекаешь. Мой сын озабочен лишь собой, и с ним не сможет быть счастлива ни одна женщина. За него нельзя выходить замуж ни под каким предлогом!»

Предсказаниям свекровей свойственно сбываться, ведь только мать по-настоящему знает своего сына, но влюблённой невесте не было дела до брюзжания старухи! Ольга не приняла слов доньи Марии всерьёз; потом они будут звучать в её ушах набатом.

Назад в будущее

И жениху, и невесте пришлось пойти на серьёзные уступки во имя друг друга, но в ту пору отказ от прежних занятий и убеждений не воспринимался ими как жертва. Пикассо согласился обвенчаться по православному обычаю, Ольга навсегда оставила балет. Конечно же, она много позировала будущему мужу для портретов, но сразу потребовала: чтобы никакого кубизма! Ей хотелось узнавать себя на картинах, а Пабло хотелось угодить прекрасной невесте, поэтому он на время отставил в сторону эксперименты и резко вернулся к тому, от чего так долго и трудно отходил. К классике.

Ольга обожала Энгра, считала, что Пабло идёт не тем путём, и вообще с самых первых дней пыталась переделать его, воспитать «под себя». Это очень русский способ взаимодействия жён с мужьями, и на испанцев он, как вскоре выяснилось, по-настоящему не действует. Пока, впрочем, Пабло был как шёлковый. Первый сделанный им «Портрет Ольги в кресле» (1917, Музей Пикассо, Париж), написанный ещё до свадьбы, – сплошное восхищение и предчувствие счастья. «Портрет Ольги Хохловой» (1918, частная коллекция), «Портрет в мантилье» (1917, Музей Пикассо, Малага), «Ольга в задумчивости» (1923, Музей Пикассо, Париж) – все эти работы так резко отличаются от того, что Пабло делал раньше, что кажется, их писал другой человек. Скорее всего, он и вправду в ту пору был другим человеком: разъярённый Минотавр укрылся в самых дальних коридорах своего Лабиринта, Пикассо был готов остепениться и зажить жизнью, о которой мечтала Ольга. Жизнью обеспеченного буржуа, способного оценить хорошую кухню, дорогие вина, модную одежду и красивую мебель.

12 июля 1918 года в мэрии 7-го округа Парижа Пабло Руис Пикассо и Ольга Степановна Хохлова зарегистрировали свой брак в присутствии свидетелей. Чтобы подчеркнуть, как важен для него этот шаг и насколько безгранично доверие к Ольге, Пабло поставил подпись под контрактом, согласно которому в случае развода всё имущество супругов, включая картины, будет поделено поровну. На свадьбе присутствовали вернувшийся с фронта Аполлинер, а также Жан Кокто, Анри Матисс, Серж Дягилев и неизбежная Гертруда Стайн. После официальной части последовало венчание в русском храме Александра Невского на рю Дарю: всё по канону, фата, венцы и горящие свечи. Венчал молодых настоятель церкви священник Иаков Смирнов. Пикассо процедура показалась нескончаемой, но он вытерпел всё ради Ольги, и радость её стала для него вознаграждением. Пабло всё восхищало в Ольге: как она держится, как разговаривает, как со вкусом обставляет комнаты в их новой квартире на улице Л а Боэси… А то, что она умудрилась сохранить невинность до брака, выглядело и вовсе невероятным подарком. «Она берегла себя для меня, даже не зная о моём существовании!» – хвастался Пабло Гертруде Стайн.

Друзей художника его выбор не особо впечатлил: Хохлову не считали красивой или особо талантливой. Ну да, миленькая, ну да, фигурка, и манеры неплохие, а всё-таки непонятно, из-за чего столько разговоров. К тому же Ольга демонстративно не разделяла интересов мужа, предпочитала классический стиль любому авангарду и тратила много сил на то, чтобы перевести Пабло из одного сословия в другое: из богемы в аристократию. Как писала впоследствии Франсуаза Жило, шестая по счёту избранница Пикассо, «Ольга не горела священным огнём своего искусства. Ничего не понимала в живописи, да и во многом другом. Вышла замуж с мыслью, что будет вести праздную, беззаботную жизнь…».

В доме молодожёнов не нашлось места для мастерской, поэтому Пабло пришлось снять ещё одну квартиру, расположенную этажом выше, точно такую же, – и обустроить там убежище для себя (и своего Минотавра, который временно притаился). Современники, бывавшие в гостях у Пикассо и Хохловой, говорили, что это были даже не две квартиры, а два отдельных мира, не имеющих между собой ничего общего. Пикассо был большой барахольщик, если не мшелоимец, он тащил в своё логово всё, что ему казалось интересным – корни деревьев, какие-то коробки, газеты, листья, кондитерские формочки для выпечки, гофрированный картон: это могло однажды пригодиться, не сегодня так завтра. В его мастерской всё было завалено посторонними предметами, тесно заставлено своими и чужими картинами, всюду пыль, паркет усыпан окурками… Фотограф Брассай, нередко гостивший в разных мастерских Пикассо, утверждал, что они были похожи на лавку старьёвщика. И он же писал в своих воспоминаниях следующее: «Мадам Пикассо никогда не поднималась в эту квартиру. Хозяин не приглашал сюда никого, за исключением нескольких друзей». Контраст между жилым помещением – вотчиной Ольги – и мастерской Пабло был, по мнению Брассая, разительным: «Внизу – просторная столовая со стоящим посередине раскладным круглым столом, сервировочным столиком и тумбочками по углам; белая гостиная; спальня с двумя медными кроватями. Всё чисто, прибрано, нигде не пылинки. Паркет и мебель тщательно натёрты и сверкают… <…> Ольга ревниво следила за тем, чтобы обстановка квартиры, которую она считала своими владениями, не несла на себе никакого отпечатка могучей личности Пабло».

Так часто бывает: отчаявшись переделать мужа в соответствии со своими представлениями о добре и зле (а Ольга отчаялась довольно-таки быстро), женщины проводят границу между «его» и своим миром, думая, что смогут таким образом сохранить любовь и взаимопонимание. Иногда это работает, но эффект не может длиться вечно. В первые годы совместной жизни Пабло всерьёз участвовал в игре, правила которой устанавливала Ольга. Он почувствовал вкус к красивым вещам, стал следить за одеждой, полюбил «вращаться в обществе». Брассай, впрочем, говорил, что Пикассо никогда не одевался кое-как, и даже утверждал, что в душе его «дремлет денди». В эпоху Ольги внимание к собственным нарядам, которое друзья называли мещанским, получило, так сказать, новое развитие: он во всём хотел соответствовать своей красавице-жене и к тому же безгранично баловал её. Хочет отдыхать в модном Биаррице? Пожалуйста. Требует машину с водителем, повара и горничную? Уже выполнено. Пикассо наслаждался новизной отношений, каких у него прежде не было: первая жена, первая аристократка, первая девственница в его жизни, Ольга стала к тому же матерью его первого ребёнка. Мальчик, названный Пауло, родился 4 февраля 1921 года. «Самое прекрасное произведение Пикассо», – так говорила о нём Ольга.

Малыш был очень похож на свою мать, и с годами это сходство не исчезло. Пикассо невероятно гордился своим первенцем и рисовал его с тем же упоением, что и Ольгу. Он делал отдельные портреты мальчика, писал его вместе с матерью и даже запечатлевал всю семью целиком. Стиль его не менялся – всё тот же старый добрый неоклассицизм, устраивающий Ольгу и удивляющий друзей. Пикассо согласился окрестить ребёнка (кстати, крёстной матерью мальчика стала небезызвестная Мизиа Серт). Он всё так же нежно заботился о Хохловой, и, когда Ольга тяжело заболела на отдыхе в Бретани, Пабло не отходил от неё ни на шаг. Деньги утекали рекой, но теперь он хорошо зарабатывал и мог позволить себе отдых на лучших курортах, костюмированные балы и тусовки в компании Скотта и Зельды Фицджеральдов. Ольга мечтала стать полноценной единицей в высшем свете, и Пабло её в этом поддерживал. Пожалуй, в те годы он ушёл от самого себя так далеко, как только мог…

Маленького Пауло в детстве изрядно баловали. Мать пыталась проявлять к нему строгость, как это принято в русских семьях, но Пикассо её в этом не поддерживал. Разный подход к воспитанию детей довольно часто приводит супругов к конфликтам, но в данном случае это лишь ухудшило ситуацию, и без того переставшую быть идиллической. Первые трещинки пошли ещё до рождения Пауло: друзья Пикассо решительно не признавали Хохлову, ведь она, по сути, разогнала давно сложившуюся вокруг него компанию, где никого не интересовали дорогой фарфор, модные платья и завтраки с представителями знати. Самому Пикассо к тому времени – шёл 1925 год – уже стали приедаться однообразные светские развлечения, а запреты, которые наложила Ольга на его творчество, по-настоящему тяготили художника. Хохлова же, чувствуя, что теряет любовь мужа, стала цепляться за него, постоянно плакала, ходила с недовольным лицом и по любому поводу предъявляла претензии…

Минотавр тем временем вышел из тени. Ольге всё чаще указывали на её место и просили держать при себе никому не интересное мнение о живописи. Есть свидетельства, что Пабло поднимал на неё руку. «Маскарад окончен, – заявил он однажды. – Мне надо работать, и это важнее любых женских истерик». Неоклассический период, который Гертруда Стайн называла «вторым розовым периодом» Пикассо, продолжался с 1919 по 1927 год, а после уже не было, пожалуй, никаких периодов. Всё, что он отныне делал, называлось и определялось одним коротким словом – Пикассо. Само имя художника стало стилем, направлением, методом.

Для Ольги это оказалось катастрофой. В период ухаживаний и даже накануне свадьбы она лишь позволяла себя любить, но за годы жизни с Пикассо полюбила его по-настоящему. Тем, кто не верит в любовь, можем предложить альтернативное объяснение: сыграл свою роль «комплекс девственницы», когда женщина не может вообразить себе жизни без участия своего первого мужчины… Чем дальше уходил от неё Пабло, тем яростнее она его преследовала. Увы, рядом не было подруг, сестёр или матери, чтобы подсказать ей, насколько опасно такое поведение. Родные жили далеко, она волновалась за них, пыталась помочь им выбраться из России, и это беспокойство тоже привело к депрессии. Пабло стремительно, на глазах, терял к ней всякий интерес… И, как всегда, в таких случаях, проговаривался в творчестве – на его холстах вдруг стала появляться другая женщина.

История с печальным концом

Мария-Тереза Вальтер, голубоглазая семнадцатилетняя блондинка с интересами физкультурницы (ей нравились альпинизм и гимнастика) была одной из немногих парижанок, которые понятия не имели о том, кто такой Пикассо, и даже не слышали никогда его имени. Гений пришёл от этого в полный восторг! Он познакомился с Марией-Терезой случайно, на улице, и тут же предложил ей стать натурщицей. Вальтер согласилась позировать обнажённой и уже на третьем сеансе стала его любовницей.

Хохлова почувствовала неладное сразу. Пикассо мог быть первостатейным вралём в жизни, но не умел кривить душой в искусстве. Не зря Брассай сказал о Пабло: «Для него любовная история – это не цель, а непременное условие способности творить; притом условие слишком важное, чтобы он мог пойти на связь случайную или тайную… И даже если бы он захотел скрыть свою любовь, его живопись, рисунки, книги, гравюры, скульптуры выдали бы его с головой. Черты новой избранницы немедленно вытесняли из его творчества черты предыдущей».

Впервые увидев портрет Марии-Терезы, написанный с неприкрытой страстью, Ольга поняла, что у Пабло теперь другая муза. Её же он теперь изображал то страшной старухой, а то вообще лошадью!

Пабло продолжал жить с Ольгой, но тайно встречался с Марией-Терезой. Впоследствии говорил, что она «единственная женщина, которая любила меня самого по себе, а не потому что я – знаменитость». Он обожал свою юную возлюбленную (между ними было 28 лет разницы), и это обожание едва ли не физически ощущается, когда смотришь на картины «Сон» (1932, частная коллекция) и «Обнажённая, зелёные листья и бюст» (1932, Тейт). Пикассо снял Марии-Терезе квартиру на той же улице, где жил сам, а для себя приобрёл замок Буажелу, где устроил наконец ту мастерскую, о какой всегда мечтал.

В 1935 году Мария-Тереза родила от Пабло дочь Майю (полное имя – Мария де ла Консепсьон, в честь незабвенной сестры Пикассо), и художник на протяжении всей жизни поддерживал их – свою любовницу и дочь, находил время для общения, писал портреты маленькой Майи. Правда вот, официально он малютку не признал, фамилии своей не дал и записался крёстным отцом девочки.

У Марии-Терезы не было в жизни ничего кроме любви к Пикассо, и даже когда он променял её на очередную музу, она осталась ему верна. Писала нежные письма, которые Пабло зачитывал вслух своим любовницам. А когда Пикассо не стало, она покончила с собой, не найдя смысла в опустевшем мире. Майя Видмайер-Пикассо сейчас проживает в Париже, в квартире на набережной Вольтера, ей принадлежит впечатляющая коллекция работ Пикассо, а внешнее сходство между нею и её знаменитым отцом поистине поразительно.

В параллель с этим романом Пикассо всеми силами стремился избавиться от смертельно надоевшей ему Хохловой. Разводиться было нельзя, подписанный в порыве страсти брачный контракт лишил бы Пикассо половины его солидного капитала, да и расставаться со своими картинами он ох как не хотел… Период между 1932 и 1936 годами стал самым тяжёлым для их брака. После одной особенно жуткой ссоры Ольга вместе с сыном съехала из квартиры на улице Ля Боэси, покинула свой мир, который с таким тщанием создавала и отделывала. Это произошло в 1935 году.

Пикассо всё-таки попросил у неё развода, но Ольга решительно отказала: для неё, истово верующей христианки, это был невозможный шаг. Более того, Хохлова заявила, что будет бороться за их семью, и обещание своё сдержала.

Пока что они поделили имущество, насколько его в принципе возможно было поделить между людьми, один из которых мечтает сохранить брак, а другой – начать новую жизнь. Адвокаты Ольги забрали кое-какие картины, также она получила замок Буажелу, и, главное, с ней оставался Пауло, сын и наследник Пикассо. Увы, Пикассо не желал, чтобы мальчика воспитывала мать, и при всякой встрече с сыном любыми способами старался искоренить ростки влияния Ольги. Он без удержу баловал мальчика, настраивал его против матери, и это привело к необратимым сложностям в общении Ольги и сына.

Пауло вырос безвольным, бесхарактерным человеком, очень скоро открыл для себя радости алкоголя и наркотиков и, скажем аккуратно, не совершил в своей жизни ничего значительного. Пытался стать матадором, автогонщиком, служил у отца шофёром и умер от цирроза печени на 55-м году жизни. Его сын Бернар Руиз-Пикассо сегодня считается главным популяризатором творчества своего прославленного деда, а вот Паблито, единокровный брат Бернара, которого не допустили на похороны Пикассо, был настолько обижен этим, что покончил с собой. Дочь Пауло, Марина, впоследствии назовёт деда «гением зла» и «равнодушным садистом», признается, что он унижал своих внуков, заставлял их звать его мэтром. «Среди картин Пикассо нет ни одной, на которой были бы изображены я или мой брат Паблито. Зато он охотно рисовал домработниц и животных». О своей бабушке Ольге Марина отзывалась иначе: «Её я любила больше всех на свете. Выйдя замуж за деда, она всем пожертвовала – балетом и семьёй, которая осталась на родине. Пикассо же прямо при ней водил домой любовниц».

Расставшись с Ольгой, Пабло переехал к Марии-Терезе, но любовь к ней, перестав быть запретной, всё же потеряла свою притягательность. Минотавр требовал новых впечатлений, очередная жертва уже искала вход в его лабиринт…

Но любовные перипетии Пикассо переносил вовсе не так легко, как может показаться со стороны. Он потерял интерес к живописи и на протяжении двух лет не написал практически ни одной картины. Вместо этого он стал сочинять стихи – кубистические верлибры. Потом, к счастью, муза вернулась – за руку с новой пассией, пятой из списка смелых. Звали её Дора Маар.

Не плачь, Дора, я здесь!

На самом деле её звали Генриетта Теодора Маркович, она была дочерью француженки и хорвата, а выросла и вовсе в Аргентине. Дора Маар – снова псевдоним, к ним женщины Пикассо питали явную слабость…

В Париж Дора приехала в 1929 году, училась живописи и фотографии, стала довольно известным фотографом, дружила с Картье-Брессоном и Брассаем, работала ассистентом Ман Рэя, была красива, успешна, эксцентрична и ничем не напоминала прежних пассий Пабло. Они познакомились в 1936 году в знаменитом кафе «Дё Маго» на левом берегу – Пикассо часто приходил сюда выпить пива после трудового дня и перекинуться парой слов с друзьями. Судьбе, в лице официанта, было угодно посадить его и 31-летнюю Дору за соседние столики… Поль Элюар, знакомый и с Пабло, и с Дорой, представил их друг другу, не догадываясь о том, что невольно благословляет своих друзей на бурный девятилетний роман, который закончится для Доры трагически.

Пикассо впоследствии рассказывал, что с первого взгляда был покорён необыкновенным лицом Доры, её губами, которые не умели улыбаться, её огромными выразительными глазами. В тот самый первый вечер Дора была в чёрных перчатках с вышивкой, которые буквально приковали к себе взгляд художника. Левую руку Дора положила на стол, а в правой держала нож и наносила короткие удары между расставленными пальцами другой руки. Своеобразный способ привлечь к себе внимание, не правда ли? Когда она случайно (а может, и нет) ошиблась, порезав руку, художник попросил отдать ему окровавленную перчатку и всю жизнь потом хранил её в витрине под стеклом. Он вообще, кстати сказать, коллекционировал «сувениры», связанные с его женщинами: перчатки Доры, рисунки Фернанды, пуанты Ольги занимали своё место в хаотичной и пёстрой коллекции Пикассо. Ему было проще расставаться с людьми, чем с вещами.

Дора Маар никогда не могла похвастаться устойчивой психикой, она была нервной, ранимой, к тому же чрезвычайно одарённой и тонко чувствующей искусство натурой. Её работы (например, фотомонтаж «Папаша Убю», 1936) заслужили признание современников, она имела собственное ателье, поклонников и вообще все шансы сделать блестящую карьеру художницы, но встреча с Пикассо навсегда изменила вектор её судьбы. Рядом с Пабло смешно было говорить о собственном творчестве – нужно было служить исключительно его гению. В историю искусства Дора в конце концов вошла не как художник, а как «плачущая женщина» Пикассо.

Гертруда Стайн считала, что Пикассо – «…человек которому надо постоянно опустошать себя, опустошать себя полностью, и потому его необходимо основательно подталкивать чтобы он смог опустошить себя полностью. Так он жил всю жизнь». Добавим, что «опустошая себя», Пикассо не забывал при этом опустошать и жизнь своих ближних – любящих его женщин и брошенных детей…

Пока Пикассо черпал новые силы в романе с Дорой Маар, Ольга и Пауло безуспешно пытались приноровиться к жизни без него. Мальчика отправили учиться в Швейцарию, Хохлова же по-прежнему пыталась вернуть своё счастье, не понимая, что пути назад больше нет. Писала Пикассо письма, караулила его на улице, кричала вслед: «Можешь делать вид, что меня не существует, всё равно мы связаны навеки!» Ходила на литургии в храм Александра Невского, слушая небесное пение хора и заливаясь слезами, вспоминала день своего счастливого венчания… Она искренне не могла понять, как человек, обещавший любить тебя до гроба, в один прекрасный день просыпается свободным от обязательств. Застилает твою половину постели старыми газетами (именно так сделал Пикассо, символически освободившись от присутствия Ольги) и устремляется на поиски нового счастья, ибо старое уже «не вдохновляет». Мужская версия Кармен, Пикассо с лёгкостью стряхивал с себя прошлое, избавляясь от мешавших ему оков. Но при этом оставался практичным, как бухгалтер, – развод с Ольгой был ему невыгоден, и потому их брак длился почти тридцать лет.

Ольга теперь чувствовала себя во Франции совершенно одинокой. Помешавшись на любви к Пикассо, она потеряла тех немногих друзей, которые у неё были (друзьям быстро приедается наша зацикленность на предмете безответной страсти). Многие годы Хохлова, говоря по-простому, бегала за Пикассо, иногда в прямом смысле слова – бегала по улицам, выкрикивая ругательства, оскорбляя его спутниц и его самого. Она не могла смириться с потерей главного человека своей жизни и всё надеялась, что он одумается и вернётся к ней… У Пабло, как у всех мужчин такого типа, была убийственная привычка поначалу окружать своих избранниц трепетной заботой – а когда роман заканчивался и светлый облик на портрете сменялся искажённой маской, заботы отменялись вместе со всем прочим. И это, как мне кажется, мучило его женщин сильнее всего – им не верилось, что Пабло мог их предать, ведь он был такой верный, внимательный друг!

Вот, например, у Доры Маар жила белая болонка, которую она просто обожала… Когда в 1943-м собачка потерялась, Дора была в отчаянии, и, чтобы утешить её, Пикассо на протяжении многих дней всякий раз, когда они садились за стол, рисовал для неё собачек на салфетке обгоревшей спичкой, а глазки выжигал сигаретой. Он не мог найти настоящую болонку, но делал для любимой много новых, и каждая была «от Пикассо», а это дорогого стоит. Кроме того, Пабло часто дарил Доре ювелирные украшения, которые сам же и мастерил (он действительно умел абсолютно всё), купил ей дом в Менербе и, разумеется, часто писал её.

Портреты Доры занимают особое место в творчестве Пикассо. В каждом ощущается её хрупкость, ранимость и постоянная боль. «Женщина с поднятыми руками» (1936, Музей Пикассо, Малага), «Дора Маар в виде птицы» (1936, Музей Пикассо, Малага) и целая серия работ «Плачущая женщина» (1937, Тейт) отражают не только нервный характер Доры, но и непростые отношения мастера и модели. Обычный мужчина примется утешать женщину, завидев её слезы. Художник Пикассо хватается за кисти и умоляет натурщицу плакать как можно дольше, чтобы он успел зафиксировать происходящее. Вот почему на эти портреты неловко и стыдно смотреть даже спустя годы – в них запечатлён не только несомненный талант мастера, но и его бесчеловечность, полное отсутствие сострадания…

Дора была очень красива, но, глядя на работы Пикассо, этого не скажешь. И не всегда поймёшь, зачем ему, собственно, требовалась натурщица, если сходство между моделью и портретом отсутствует в принципе? Вот как отвечала на эти вопросы Гертруда Стайн: «…если Пикассо видел один глаз, то второго для него не существовало и как <…> художник, он был прав, человек видит то что он видит, остальное реконструкция по памяти, а художнику нет дела до реконструкции, до памяти, они считаются только с вещами видимыми».

Дора Маар как человек передовых взглядов, прожившая юность в компании сюрреалистов, признавала за Пикассо право на его видение своего лица. Она серьёзно относилась к своей роли «спутницы гения» – и помимо прочего внесла действительно неоценимый вклад в историю живописи, задокументировав весь процесс создания «Герники» на фотоплёнку.

«Герника» – безусловный шедевр Пабло Пикассо, достоинства этой работы неохотно признают даже те, кто ненавидит его живопись целиком и полностью. 26 апреля 1937 года испанский городок Герника за три часа был уничтожен бомбами в ходе Гражданской войны в Испании. Две тысячи жителей города оказались погребены под завалами, а сама Герника пылала ещё трое суток.

Пикассо никогда не был в Гернике, но, как вспоминали очевидцы, «весть об уничтожении города сразила его, как удар бычьего рога». В полотне, написанном всего за месяц, художник выразил своё ощущение от происходящего на родине, так близко – и так далеко от него. Это открытое обвинение нацизма, сочувствие землякам и неподдельное им сострадание. Картина размером 7,8 м × 3,5 м была написана маслом в чёрно-серых тонах. Колорит напоминает не то о газетной хронике, не то о припорошённой пеплом земле. Пикассо не было нужды изображать значимые здания Герники – в то время это слово означало не столько город, сколько его погибших людей. Женщину, оплакивающую мёртвого ребёнка, изувеченного солдата, всё ещё сжимающего оружие… Бык здесь, как считается, символизирует Испанию, равнодушно принявшую бомбёжку Герники, ведь Франко позволил стереть этот город с лица земли. Трактовок «Герники» множество, но ощущение у всех зрителей остаётся схожее: каждый, кто видит эту картину, становится невольным соучастником преступления – ты видел, что происходит вокруг, но не попытался предотвратить трагедию. Так, возможно, чувствовал себя художник, работая над этой – самой своей известной – картиной.

Дора Маар находилась с Пабло на каждом этапе создания «Герники». Позднее, уже после войны, она заново увлеклась живописью – стала писать натюрморты, а Пикассо делал скульптурные бронзовые бюсты Доры и, желая придать бронзе эффектный оттенок платины, мочился на один такой бюст много дней подряд, пока окончательно не испортил его. «Надо же, чтобы такое случилось именно с моим изображением», – философски вздохнула Дора, узнав об этом неудачном эксперименте. Тогда у них уже начались разлады с Пикассо, Маар всё чаще впадала в истерики, случались у неё и самые настоящие припадки. Пикассо, считая, что Дора сможет навредить себе (или ему), отправил её в психиатрическую клинику, где лечили при помощи электрошока. Сам же он к тому времени уже был увлечён новой музой – шестой по счёту, – звали её Франсуаза Жило.

А Дора, более-менее поправившись, вышла из клиники и обнаружила, что её уже никто не ждёт. Она редко показывалась на публике, жила замкнуто, хотя продолжала работать, и работы её выставлялись. За полвека, прошедших с их разрыва с Пикассо, Дора не рассталась ни с одной его работой. Даже болонок на салфетках сохранила, не говоря уже об украшениях, картинах и скульптурах. Их обнаружили в парижской квартире Доры Маар после её смерти в июле 1997 года.

Женщина, которая бросила Пикассо

Пикассо любил, когда ему поклоняются. От друзей ждал восхищения, от женщин – служения. Ни одну из его спутниц нельзя было назвать бесхарактерной, но он ломал и подчинял своей воле каждую – за исключением Франсуазы Жило. Десять лет, которые она провела с мэтром, уже стареющим, но всё таким же гениальным и любвеобильным, стали ещё и последними годами жизни Ольги Хохловой… Всё ещё не верившая в предательство Пикассо, она по-прежнему преследовала его, хотя прошло уже столько лет. Но у Ольгиной беды не было срока давности – она и двадцать лет спустя страдала, как в первый день… Пыталась отвлечься, нянчилась с внуками, но тяжёлые мысли мучили её беспрестанно. Ольга перенесла инсульт, потом заболела раком – и 11 февраля 1955 года скончалась. Ей было 63 года.

Ольгу Хохлову похоронили в Каннах, на кладбище Гран-Жас. Ожидалось, что приедет Пикассо, но он не смог выкроить время, слишком много и упорно работал. Отныне Пабло был свободен от своего брачного обета: смерть Ольги вернула ему право обладания всем имуществом.

Впрочем, Франсуаза Жило замуж за него не собиралась, к тому же умудрилась бросить Пикассо сама.

Франсуаза была личностью крайне примечательной. Как писал Брассай, она происходила из буржуазной семьи, не понимавшей, что «живопись может оказаться заманчивее учёбы в университете, а мастерские художников – уютнее богатой виллы в Нейи». Конечно же, Франсуаза была красавицей, других рядом с Пикассо и не водилось. Вновь процитируем Брассая: «Пикассо был околдован и покорён этим маленьким капризным ртом, прямым носиком и родинкой на щеке, обрамляющими лицо густыми светло-каштановыми волосами, взглядом слегка асимметричных, широко раскрытых зелёных глаз под изогнутыми бровями, подростковой фигурой с узкой талией, обещавшей вполне женские округлости. Пикассо влюбился в Франсуазу и позволил ей обожать себя».

Пабло требовал от Брассая сделать фото Франсуазы, говорил: «Франсуаза очень хороша, не правда ли? Вы ведь поснимаете её когда-нибудь? Но только, пожалуйста, чтобы волосы у неё были слегка растрёпаны, взлохмачены. Ради бога, не фотографируйте её, когда она только что от парикмахера. Эти аккуратные причёски – я их терпеть не могу».

Познакомились Пабло и Франсуаза в 1943 году в оккупированном немцами Париже. Пикассо ещё встречался с Дорой Маар, но уже тяготился ею и поглядывал на сторону. Появление юной (Франсуазе исполнился 21 год) художницы расставило всё по местам: Пабло увлёкся Франсуазой мгновенно и по-настоящему Избавившись от Доры, начал жить со своей новой подругой в Париже, а затем на юге Франции, который неистово любил. Конечно же, Пабло сделал немало портретов Франсуазы, среди них были и те, где девушку можно узнать, – «Портрет Франсуазы» (1946, Музей Пикассо, Париж), «Голова женщины» (1946, частная коллекция).

Жило мечтала стать художницей. В начале отношений с Пикассо она думала только о том, чтобы показать ему свои работы, не догадываясь, что у Пабло на неё совсем другие планы. Но сильный характер Франсуазы, её способности и уверенность в собственном даре спасли её из сетей Минотавра. Брассай отмечал «жизненную силу этого юного существа, упорство, с каким она преодолевала препятствия». Она прекрасно разбиралась в искусстве, взяла на себя переговоры с арт-дилерами, а между делом родила Пикассо двоих детей – Клода и Палому, ставшую впоследствии известным модельером и ювелиром. Пикассо высоко ценил Франсуазу, но неизвестно, как развивались бы их отношения дальше, если бы в один прекрасный день 1953 года Жило не ушла бы от него, прихватив детей. Причина разрыва – постоянные измены гения, его привычка зачитывать вслух любовные письма Марии-Терезы Вальтер, ну и кое-что по мелочам: Франсуаза чувствовала, как подавляет её собственный талант присутствие гения, не терпевшего вообще никакой конкуренции, тем более от женщины.

Пикассо тяжело переживал разрыв с Франсуазой – первой и единственной женщиной, решившейся от него отказаться. Он впал в депрессию, из которой смог выйти лишь благодаря новой влюблённости. Краткие романы, мимолётные увлечения и случайные встречи не считались: эти шли пучок за пятачок, а для серьезных отношений требовался кто-то особенный.

Что касается Франсуазы Жило, то она жива по сей день. Великой художницей так и не стала, но ещё дважды побывала замужем и написала книгу о своей жизни с Пикассо, прочитав которую, художник пришёл в ярость. Он прекратил всякое общение с их детьми – Клодом и Паломой, и даже о смерти своего великого и ужасного отца они узнали как все – из газет.

Рок по имени Жаклин

Новую избранницу Пабло звали Жаклин. Познакомились они в Валлорисе в 1953 году, ей было 27 лет, а ему – 73, но, когда речь идёт о Пикассо, возраст – это всего лишь цифры. Пабло тогда увлёкся керамикой, а Жаклин работала в лавке своих родственников и продавала как раз таки керамические изделия. Невысокая стройная черноволосая женщина-статуэтка с чеканным профилем вызвала волнение в равной степени у Пикассо-художника и Пикассо-мужчины. Первый попросил её позировать для серии «Алжирские женщины» (1955, частная коллекция), второй предложил руку и сердце. В 1961 году в замке Вовенарг Жаклин Рок стала второй – и последней женой художника. До Пикассо она уже побывала замужем и родила дочь Кэтрин, но все свои силы, рвение, любовь и преданность Жаклин отдавала не дочке, а Пикассо, ставшему ей сразу и мужем, и ребёнком, и господином. Жаклин не могла похвастаться талантами в каком-либо искусстве, плохо разбиралась в том, что делает муж, но была ему исключительно преданна и вообще относилась с благоговением. Беспрекословно подчинялась, заглядывала в глаза, предугадывала желания и растворялась в лучах его славы, которая озаряла тогда весь мир, как второе солнце. С Жаклин Пикассо был как за каменной стеной. Увы, за каменной стеной он находился теперь и для всех своих родственников. Выполняя волю художника, или же по собственному почину, Жаклин бестрепетной рукой ограждала Пикассо от любого неприятного ему общения – даже с его собственными детьми. Это она не позволила Паблито, внуку Пикассо и Хохловой, присутствовать на похоронах деда, тем самым спровоцировав самоубийство юноши. Она не подпускала к нему Клода и Палому, детей Франсуазы. Она бдительно следила за его режимом, здоровьем и настроением.

Родственники художника звали её цербером, но для Пикассо она оставалась милой и верной Жаклин. Семь раз отмерь, один – отрежь. Седьмая женщина Пикассо всё-таки сделала его счастливым, или, что скорее, настал конец земным экспериментам. Без малого двадцать лет Жаклин Рок провела рядом с Пабло, он написал около четырёх сотен её портретов, и она стала той, кто закрыл мёртвому Минотавру глаза…

91-летний Пабло Руис Пикассо скончался 8 апреля 1973 года в городе Мужене. Был похоронен на кладбище вблизи принадлежавшего ему замка Вовенарг. Жаклин мучительно переживала смерть мужа. Её состояние усугубилось делёжкой наследства, которую вполне предсказуемо начали его многочисленные родственники. Спустя 13 лет после ухода Пабло Жаклин Рок застрелилась. Её похоронили рядом с мужем, даже после смерти не пожелавшим обходиться без женщины.

P.S. Ольгины пуанты

Пикассо легко завоёвывал женщин и так же легко бросал их, но при этом бережно хранил в памяти яркие воспоминания о том, как прекрасно всё шло поначалу.

В 1945 году, когда с момента расставания с Ольгой Хохловой минуло десять лет, он принимал у себя в мастерской прелестную гостью – юную русскую танцовщицу Марину де Берг.

– Какая она красивая! Марина… Совершенно восхитительный профиль! – воскликнул Пикассо, но Марина не пожелала ему позировать.

– О, спасибо! Я не хочу! Вы бы сделали из меня то же, что вы делали из всех этих женщин: глаза на ушах, рот на носу!

– Да нет же, послушайте! Я не буду с вами, как с другими женщинами… Я сделаю вас очень красивой! – уговаривал Марину Пабло, а потом, сдавшись, попросил: – Покажите мне ваши балетные туфли… Они мне напоминают о многом. Моя жена тоже была балетной танцовщицей. Она выписывала себе туфельки из Милана. У моей жены был такой же профиль, такая же шея, такой же взгляд… Она, как и вы, была русская…

– А как вы размягчаете пуанты? – спрашивал он у Марины де Берг, всё сильнее увлекаясь. – Зажимаете их дверью? Знаете, у меня сохранилось много обуви моей жены. Я поищу её для вас. Там есть кое-что из очень хорошей кожи. А как вы закрепляете ваше трико? Это очень важно? Ну так вот, в следующий раз я покажу вам, как это делать лучше всего.

Сумасшедшая Ольга, доведённая до крайней степени отчаяния, в тот самый момент, вполне возможно, писала ему очередное письмо с просьбой вернуться, но он вспоминал не полоумную мегеру, а нежную балерину, которую однажды встретил в Риме… Та надоедливая немолодая женщина, что стоит под окнами его мастерской, не имеет никакого отношения к юной Ольге Хохловой, что крутит фуэте в лабиринте его памяти. И будет крутить его не останавливаясь, как заводная кукла из шкатулки, – пока не вынут ключ.

Коллекция

Мизиа Серт / Тулуз-Лотрек, Боннар, Ренуар и другие

Стать музой для гения, запечатлеться в веках, оставив свой след (весьма изящный) в литературе, музыке и живописи, – многие женщины о таком лишь мечтают. Но для Мизии Серт признание великих было нормой – гении в её жизни исчислялись десятками. Ренуар и Пикассо, Стравинский и Равель, Пруст и Кокто, Малларме и Верлен – каждый из них по-своему восхищался Мизией, благосклонно принимавшей знаки внимания: сонеты, портреты, балеты… Да, Мизии повезло жить в эпоху; когда творили гиганты, а ещё она, вероятно, была несравненной красавицей?..

Трудное детство

Портреты кисти Ренуара, Тулуз-Лотрека, Боннара, Вюйара, Валлотона, а также фотографии, в изобилии дошедшие до потомков (Мизиа любила позировать и в наше время была бы звездой инстаграма), решительно свидетельствуют: красавицей мадам Серт не была. Какая уж там несравненная – даже если сделать скидку на устаревшие каноны красоты, всё равно ничего особенного. Широкое лицо, коротковатый нос, тонкие губы… Современники, впрочем, так не считали. Каждый утверждал, что Мизиа само совершенство: отмечали королевскую осанку, пышные волосы, миндалевидные глаза… По части характера отзывы разнились: например, французский дипломат Филипп Вертело считал, что мадам Серт «не следует доверять то, что любишь», а писатель Поль Моран, приклеивший Мизии ярлык пожирательницы гениев, утверждал, что её «пронизывающие насквозь глаза ещё смеялись, когда рот уже кривился в недобрую гримасу». Но эти «некоторые» погоды не делают: разве можно поставить Морана и Вертело в один ряд с Верленом или Полем Клоделем?

Так в чём же он был, секрет Мизии Серт? Почему великие мира сего выстраивались в очередь со своими кисточками, нотами и чернильницами, чтобы воспеть и навсегда оставить в людской памяти эту, аккуратно скажем, незаурядную внешность? И только ли во внешности дело?

Конечно, для того чтобы судить наверняка, надо иметь возможность общаться с Мизией Серт вживую, но мы её, увы, лишены. В воспоминаниях очарованных современников Мизиа предстаёт язвительной и обольстительной, наивной и решительной, любопытной и нежной, не чуждающейся крепкого словца, прямолинейной до бестактности, буквально помешанной на том, чтобы быть – или слыть – оригинальной. Но, судя по всему, главным её качеством, тем самым секретом, была бешеная энергия, она и превращает женщин с неплохой внешностью в истинных красавиц и застит глаза даже людям с острым зрением. Кроме того, Мизиа обладала великолепным вкусом даже по меркам изысканнейшей «прекрасной эпохи» и никогда не жалела денег на то, чтобы помочь талантливому человеку сказать свое слово в искусстве.

Вот уже и проясняется, правда? Но давайте обо всём по порядку.

Мария София Ольга Зинаида Годебска – этим именем, пышным, как букет георгинов, одарили девочку, родившуюся в Царском Селе близ Санкт-Петербурга 30 марта 1872 года. Мизиа (или Мися, на польский лад) – это сокращение от первого имени Мария. В жилах малышки текла бельгийская, польская, русская и еврейская кровь, но родным языком её будет французский. Русского Мизиа никогда не знала, а местом её рождения Санкт-Петербург стал по чистой случайности. Вот как описывала историю своего появления на свет сама Мизиа:

«Софи Годебска (мать Мизии. – AM.) взяла письмо. При виде русской марки нежность осветила её лицо. Уже больше шести месяцев назад её муж уехал в Санкт-Петербург, почти на следующий день, как она узнала, что снова беременна… <…> Едва она пробежала несколько строк, как смертельная бледность покрыла её лицо. В письме, написанном грубым почерком на дешёвой бумаге, ей сообщали, что Киприан Годебски в Царском Селе, куда его пригласила княгиня Юсупова, чтобы он занялся убранством её дворца, живёт с молодой сестрой её матери (тёткой Софи. – AM.), которая ждёт от него ребёнка. Письмо, разумеется, анонимное. В одно мгновение Софи приняла решение. В тот же вечер, поцеловав двух маленьких сыновей, на восьмом месяце беременности она тронулась в путь, чтобы проделать три тысячи километров, отделявших её от человека, которого она обожала.

Один бог знает, каким чудом ледяной русской зимой добралась Софи Годебска до цели своего путешествия!

Поднялась по ступенькам уединённого, занесённого снегом дома, прислонилась к косяку двери, чтобы перевести дух и позвонить. Знакомый смех донёсся до нее… Рука Софи опустилась. <…> С глазами, полными слёз, она спустилась по ступенькам и добралась до гостиницы.

Оттуда написала брату о своём несчастье, которое так велико, что ей остаётся только умереть…

На другой день Годебски, уведомленный о том, где находится его жена, приехал как раз вовремя, чтобы принять последний вздох Софи. Она успела дать мне жизнь. Драма моего рождения должна была наложить глубокий отпечаток на всю мою судьбу.

Отец отвёз меня к своей любовнице, моей двоюродной бабушке, которая кормила меня грудью вместе с ребёнком, родившимся от него. Похоронив жену в Санкт-Петербурге, он увёз меня в Алль, в дом, который так трагически покинула моя мать».

Действительно, жизнь маленькой Мизии началась с подлинной трагедии, но всё, что происходило далее, напоминало скорее сказку. Её отец, скульптор Киприан Годебски, был сыном одного известного польского писателя и внуком другого. Мать, Софи Серве, родилась в семье знаменитого бельгийского виолончелиста и композитора (в городе Халле по сей день стоит памятник Франсуа Серве, созданный его зятем Киприаном). Бабушка Мизии по материнской линии была русской, она близко дружила с бельгийской королевой, любила искусство и драгоценности, меценатствовала, ценила хорошую кухню и наслаждалась жизнью. Её дом в Халле, в окрестностях Брюсселя, стал родным для Мизии, в нём она провела первые десять лет своей жизни, слушая музыку, которая не смолкала ни на минуту. В каждой комнате здесь стояло пианино, в доме подолгу жили талантливые музыканты, ограниченные в средствах, – бабушка считала своим долгом помогать им. Спустя годы то же самое на свой лад будет делать её внучка.

В мемуарах Мизиа вспоминала бабушку с некоторой иронией: «Я застала её старой, похожей на папу Льва III… С культом музыки у бабушки соседствовал культ еды» – и так далее, но всё равно чувствуется, что девочкой она была очень привязана к экзальтированной даме. И, конечно, та во многом повлияла на Мизию, задав высокую планку роскошной жизни, которую мадам Серт будет держать всю жизнь. Ну и любовь Мизии к музыке, конечно же, родом из детства: «Мои детские уши, – писала она, – были так переполнены музыкой, что даже не помню, когда я научилась распознавать ноты. Во всяком случае, много раньше, чем буквы».

Пока Мизиа пропитывалась музыкой в Брюсселе, её отец познакомился в Варшаве с некой мадам Натансон и, женившись на ней, спустя несколько лет перебрался в Париж. Туда же велено было доставить детей – старших мальчиков Франца и Эрнста и маленькую Мизию.

Ателье отца на улице Вожирар девочке страшно не понравилось. По сравнению с роскошным брюссельским домом особняк выглядел угрюмо и мрачно; к тому же мачеха, как в сказке, терпеть не могла свою падчерицу. У мадам Натансон были собственные дети от первого брака – сын-эпилептик и дочь-туберкулёзница. Позднее от брака с Киприаном родится Сипа, сводный брат Мизии, обожаемый всеми женщинами своей семьи, но пока никакого Сипы ещё в проекте не было, и детям Годебски доставалось от мачехи по полной программе. После очередного скандала Мизиа решила сбежать из Парижа в Брюссель, к бабушке. Её поймали на улице и чуть ли не в тот же день отправили в пансион – с глаз долой.

У мадам Натансон, помимо явных недостатков, имелись и некоторые достоинства: она была чрезвычайно музыкальна и достаточно великодушна для того, чтобы признать наличие ярких музыкальных способностей у нелюбимой падчерицы. Это сыграло в жизни Мизии важную роль. Мадам Натансон наняла учителей для девочки, и та сразу же стала делать невероятные успехи.

Между прочим, летом, во время каникул у любимой бабушки в Бельгии, Мизиа познакомилась с Ференцем Листом – первым живым гением в её жизни. Увы, Мизиа была ещё слишком мала для того, чтобы пришпилить сей экспонат, как бабочку, и в будущем присоединить к другим выдающимся людям своей «коллекции», но она на всю жизнь запомнила «лицо, усыпанное бородавками, и его длинные волосы». Лист, вспоминала Мизиа, «внушал мне дикий страх, когда сажал меня на колени и заставлял играть Багатель ми минор Бетховена. “Ах, если бы я ещё мог так играть!..” – вздыхал гениальный старец, ставя меня на пол». Ноги девочки не доставали до педалей, но играла она, если верить мемуарам, столь блестяще, что даже Ференц Лист, не только гениальный композитор, но и превосходный пианист, был в полном восторге. Нетрудно догадаться, впрочем, что от Мизии всегда и все приходили в полный восторг. Она с детства привыкла быть в центре внимания, ведь нет ничего проще, чем занять это место: надо всего лишь определить, где он находится, этот самый центр, и оказаться там раньше других. Желательно поближе к знаменитым, богатым, утончённым, талантливым и привлекательным. Лучше всё сразу. Вуаля!

Кстати, среди меломанов Европы в те времена был в большой моде не Лист, а Вагнер, бывший, к слову сказать, женатым на дочери Листа Козиме. Разумеется, Мизиа помнит и Козиму, и Александра Дюма-сына, и, как уже было сказано, бельгийскую королеву, навещавших бабушку запросто, по-соседски.

Вот таким было детство Марии Годебской. С одной стороны, вокруг неё уже тогда вертелся целый свет, с другой – она никому не была нужна по-настоящему, не была любимой дочерью или внучкой, её попросту передавали из одного дома в другой, как какое-то неодушевлённое существо, куклу с музыкальными способностями… Когда счастливые бельгийские каникулы закончились, девочку отвезли к богатым бездетным родственникам по фамилии Костер, эта семейная пара жила в Генте, и у мужа с женой были довольно странные отношения. Несмотря на юный возраст, Мизиа понимала, что дядя не слишком любит и ценит свою супругу. Молодая и красивая женщина страдала от одиночества, от скуки и однажды просто заснула навсегда, уморив себя голодом. Найти оправдание жизни в чём-то другом, кроме любви, этой бельгийской «мадам Бовари» и в голову не пришло, а Мизиа в очередной раз оказалась всюду лишней. Решили отправить её в Париж, но не к отцу с мачехой, а… в монастырь Святого Сердца. Трудно вообразить себе менее подходящее место для этой юной и своенравной особы! А ведь ей пришлось провести там шесть долгих лет.

Восхождение мадемуазель Годебской

В монастыре, по собственному признанию Мизии, она ничему не научилась. Другие дети смеялись над ней, потому что девочка носила пластинку для выпрямления зубов, и это печально сказывалось на её речи. Мизиа пыталась проявить себя другим способом: скатывала ночную рубашку и подкладывала её сзади под платье, чтобы походило на турнюр[19], царивший в моде взрослых дам. Монахини требовали убрать его, Мизиа покорялась, но с утра вновь появлялась на уроках в том же виде.

Девочек здесь учили манерам: оттачивали умение делать реверанс, правильно разговаривать и с верной интонацией обращаться к тем, кто ниже по происхождению. Любимым днём Мизии был четверг, когда её возили на уроки музыки к Габриэлю Форе. Этот одарённый композитор и педагог заложил тот фундамент, на котором возросло впоследствии её исключительное мастерство пианистки.

Отец Мизии к тому времени перебрался со своей новой семьёй в особняк близ парка Монсо, в самое престижное место Парижа. Здесь Годебских навещали друзья и знакомые, в числе которых был знаменитый писатель Альфонс Доде с супругой. Автор «Тартарена из Тараскона» пребывал тогда уже в преклонном возрасте и страдал нарушением координации: Мизиа с братьями наблюдали, как неловко он поднимается по лестнице особняка, и всякий раз дети надеялись, что писатель однажды не справится с испытанием и полетит вниз. Доде их надежд не оправдал.

Как-то ночью, на шестой год пребывания в монастыре, Мизию разбудили и повезли в особняк к отцу. Оказалось, что внезапно скончалась мачеха… Киприан Годебски оплакивал жену недолго, тело мадам Натансон ещё не остыло, когда отец Мизии отправился за утешением к своей любовнице маркизе де Говилль. Таким уж он был человеком… Вскоре у Мизии появилась новая мачеха, а предыдущая, хоть и обижала девочку при жизни, оказалась невероятно щедра после смерти: она завещала Мизии триста тысяч франков и все свои роскошные драгоценности. Увы, бриллианты присвоила жена-преемница, но Мизиа не держала на неё зла, потому что искренне любила: маркиза была не только прелестна, но ещё и отзывчива и нежна со своей падчерицей. Мизиа писала ей из монастыря такие письма, что монахиня, перлюстрировавшая почту, сказала девочке: «Дитя моё, только Бога можно так любить. Будьте осторожны. Если вы будете и дальше в жизни так любить, это убьёт вас». Вскоре отец и маркиза уехали в Брюссель, а Мизиа осталась в монастыре одна-одинёшенька. К счастью, у неё была музыка, именно ей она теперь отдавала все свои чувства, всю свою страсть и любовь.

Музыка всегда была верна Мизии, чего нельзя сказать о людях… Даже обожаемая мачеха со временем превратилась в мегеру – позднее Мизиа скажет, что причиной этого стал алкоголизм, ведь маркиза де Говилль «вместо завтрака пила большой бокал шартреза, макая в него хлеб». Третья жена отца попросту спивалась и в ходе этого процесса изводила окружающих почём зря. Козлом отпущения стал вначале старший брат Мизии Эрнест, а потом и маленький Сипа. От общества Эрнеста родители избавились жесточайшим образом: вначале сослали его в исправительный дом, после – в военную школу и, чтоб наверняка, – в Индокитай. Сипа был вынужден мириться с постоянными придирками, истериками и капризами сильно пьющей маркизы, ну а Мизиа… Здесь, как говорится, нашла коса на камень. Девушка уже вошла в тот возраст, когда быть послушной нет желания и возможности в равной степени, и после очередного скандала, разгоревшегося из-за пустяка, мадемуазель сбежала из брюссельского дома отца, где проводила каникулы. Она одолжила у старого друга родителей приличную сумму и уехала в Антверпен, где села на пароход до Лондона. Для восемнадцатилетней девушки (в воспоминаниях, правда, Мизиа убавила себе четыре года, но это делают многие дамы, так что не станем придираться) она действовала весьма решительно и уверенно, но стоит ли этому удивляться? Достаточно вспомнить детство мадемуазель Годебской, где чуть ли не каждый день готовил её к самостоятельной и независимой жизни.

Итак, 1890 год, Лондон. У Мизии вся жизнь впереди. Гении, с которыми её вскоре сведёт судьба, пока что не подозревают о существовании этой удивительной женщины: каждый занят своим делом. Мизиа тоже. Денег, одолженных в Брюсселе, на красивую жизнь не хватает, она снимает комнату в семейном пансионе, покупает пианино и гуляет по улицам Лондона в своё удовольствие. Это версия самой Мизии, так сказать, официальная, но есть и другая. Говорят, что мадемуазель Годебская сбежала в Лондон не от мачехи, а с любовником. Сын близкой подруги Мизии рассказывал, что будущая мадам Серт познакомилась в Бельгии с известным художником-символистом Фелисьеном Ропсом – он, масон и чуть ли не сатанист, был старше её на сорок лет. И вот с этим-то самым Ропсом Мизиа отправилась в Англию, откуда вернулась в Париж спустя несколько месяцев одна. Если эта версия правдива, то свою коллекцию знаменитостей Мизиа пополняла непрерывно, начиная с юности: Ропс был достаточно известен в своё время, дружил с Бодлером, прославился как книжный иллюстратор и так далее.

По возвращении в Париж Мизиа сняла себе квартирку вблизи авеню де Клиши и продолжила брать уроки музыки у Габриэля Форе. Семейные новости она получала нечасто, и одна была печальнее другой. Старший брат Эрнест погиб в Тонкине, причём в тот самый день, когда Мизиа сбежала из дома. А мачеха, узнав о бегстве девушки, через несколько дней надела траур, как бы похоронив заочно свою строптивую падчерицу…

Общаться с отцом и его супругой желания не было, зависеть от них финансово – тем более. Мизиа попросила любившего её Форе найти ей учеников, она готова была давать уроки музыки, чтобы зарабатывать на хлеб и роскошные излишества, которые значили для неё не меньше. И Форе не подвёл: учиться у Мизии захотели ни много ни мало дочери русского посла Бенкендорфа, а следом и его жена. Говорят, на посла произвело впечатление происхождение Мизии: то, что она родилась в Царском Селе, сразу же вызвало доверие. Так или иначе, но заполучить таких учениц было огромной удачей. Дамы семьи Бенкендорф боготворили Мизию, она получала восемь франков за урок и страшно гордилась своей независимостью.

Прекрасная эпоха прекрасной Мизии

Создатели американской мыльной оперы «Санта-Барбара», знай они о Мизии Серт, ушли бы на долгий нервный перекур куда-нибудь в сторонку: по сравнению с реальными хитросплетениями жизни этой выдающейся женщины похождения заокеанских миллионеров выглядят надуманными и скучными, Мизиа, безусловно, была режиссёром своей судьбы, но главную роль здесь, как, впрочем, и в любой жизни, играл всё-таки случай.

Париж – большой город, здесь можно годами ходить по одним и тем же улицам, не встречая знакомых, и надо же было Мизии вскоре после возвращения во Францию столкнуться на каком-то углу с мсье Адамом Натансоном, братом её первой мачехи. Этот богатый польский банкир был женат на русской, и у них, вновь как в сказке, было три сына – Александр, Таде и Альфред. Маленькой девочкой Мизиа никогда не поверила бы, что будет однажды носить ненавистную фамилию сварливой мадам Натансон, но случай всё решил по-своему. Таде влюбился в Мизию, она отнеслась к нему с симпатией, но прежде чем этот роман закончился свадьбой, будущий свёкор попытался навести порядок в жизни девушки, которой всегда симпатизировал. Он устроил грандиозный скандал родителям Мизии: как те посмели оставить юную особу без средств к существованию, почему она вынуждена давать уроки и так далее… Вторая мачеха оправдывалась, угрожая снова сдать Мизию в монастырь, но та уже крепко стояла на ногах, так что все остались при своём. А Мизиа – ещё и при Таде, попросившем у Киприана Годебски руки его единственной дочери.

Всё складывалось вроде бы наилучшим образом, довольны были все, за исключением старого учителя Габриэля Форе: тот уже видел Мизию блестящей концертирующей пианисткой и считал, что все замужние женщины по определению несчастны. «Но я начала понимать, – писала Мизиа в мемуарах, – что свобода возможна только вдвоём, и одиночество меня тяготило».

Перед свадьбой Мизиа навестила любимую бельгийскую бабушку, изрядно к тому времени обедневшую – слишком уж роскошные пиры она закатывала в своём доме. Ей пришлось даже обратиться за помощью к зятю, тому самому дяде Костеру, который не справился с воспитанием племянницы, и тот помог тёще – исключительно из тщеславия, как считала Мизиа. В конце концов, к бабушке ежедневно приезжала бельгийская королева – надо же было оказать той достойный приём! Кроме того, в её доме наша героиня познакомилась с художником Анри ван де Велде, прибавив к начатой коллекции знаменитостей ещё одно имя. Анри ван де Велде, кстати, привил Мизии вкус к хорошей литературе – открыл ей Метерлинка и Гюисманса.

Свадьбу сыграли через месяц после бабушкиной смерти, дядя объявил Мизию своей единственной наследницей, и полученное приданое, как сказано в мемуарах, «полностью ушло в лучший бельевой магазин Брюсселя». Экономить и жить по средствам – явно не про Мизию!

В Париже молодожёны поселились на улице Сен-Флорентэн, увековеченной впоследствии кистью Эдуарда Вюйара, влюблённого в Мизию. Вюйар – один из главных «хроникёров» её жизни, Мизиа оценила его талант первой в Париже (и во всём прочем мире, ведь, как известно, Париж – это и есть весь мир!). Художник-символист, вместе с Пьером Боннаром, Морисом Дени и Полем Серюзье он принадлежал художественному течению «Наби», для которого характерны декоративность, насыщенные цвета и некий сознательный примитивизм. «Набиды» в то время были известны чуть ли не наравне с импрессионистами, да и теперь их работы украшают коллекции многих видных музеев. Вюйар особенно любил изображать интерьеры, где много тканей и драпировок. Его мать была модисткой, и он, можно сказать, вырос среди прекрасных дамских нарядов. Мизиа, с её любовью к роскошным туалетам (особенно если они с перьями и кружевом), не могла не восхищать Вюйара, и за всю свою жизнь он сделал множество её портретов.

Выйдя замуж за Таде, Мизиа одновременно с новой фамилией и защищённостью от бытовых невзгод приобрела возможность пополнять свою коллекцию знаменитостей. Таде вместе с братьями возглавлял знаменитый литературно-художественный журнал «Ревю Бланш», ими же и основанный. «Белый журнал» появился среди прочих как дань моде времени, но просуществовал значительно дольше конкурентов – во многом благодаря прекрасному вкусу своих создателей, широте их мировоззрения и, не в последнюю очередь, финансовым возможностям братьев Натансон. Здесь впервые публиковали свои произведения Золя, Верлен, Малларме, Пруст, печатались Аполлинер и Мирбо, Дебюсси вёл в журнале музыкальную рубрику, иллюстрации предоставляли уже упомянутый Вюйар, а также Валлотон, Редон, Синьяк, Тулуз-Лотрек (он, кстати, сделал для рекламного плаката «Ревю Бланш» портрет Мизии на катке) и некоторые импрессионисты. Здесь, как мы бы сейчас сказали, тусовались Колетт, Боннар, Леон Блюм, Поль Валери, знаменитый маршан Амбруаз Воллар, Жюль Ренар и так далее, и так далее… Настоящая кузница гениев, вот чем был «Ревю Бланш» на стыке веков – и это мы ещё ни слова не сказали о переводной литературе, которую здесь тоже публиковали. Благодаря усилиям братьев Натансон и Мизии, также весьма активно включившейся в процесс работы над журналом, французские читатели знакомились с новинками Оскара Уайльда, Льва Толстого, Марка Твена, Генриха Сенкевича и даже Максима Горького.

Любопытно, что в создании «Ревю Бланш» отметился каждый из трёх братьев Натансон. Идею выпускать журнал высказал младший, Альфред, он же стал литературным критиком издания. Александр отвечал за финансирование, так как был самым успешным и богатым из братьев. Ну а Таде взял на себя художественную критику и общее руководство, в чём ему, как уже было сказано, помогала Мизиа.

В чём состояла её работа? Ну, во-первых, она вдохновляла гениев. А во-вторых, читала рукописи, рассматривала иллюстрации и по мере сил поддерживала тех, кто в этом нуждался (практика показывает, что в поддержке нуждаются все, особенно гении). Например, Тулуз-Лотрека, Боннара и Вюйара в пору расцвета «Ревю Бланш» никто всерьёз не воспринимал. Как вспоминала сама Мизиа, над ними насмехались, «вешая их картины вверх тормашками». Клод Дебюсси играл для неё (и других гостей, но в первую очередь, конечно, для Мизии!) «Пеллеаса и Мелизанду», сам исполняя все партии, – он только что завершил работу над этой оперой и очень интересовался мнением мадам Натансон. Мизиа оценила оперу не сразу, но после стала преданной её поклонницей и с Дебюсси дружила бы, верно, до самой смерти, если бы не вечная привычка помогать окружающим. Когда великий композитор бросил свою первую жену и та серьёзно бедствовала, Мизиа вместе с парой друзей (среди которых был Морис Равель) договорились платить ей маленькую ренту, а Дебюсси воспринял это как оскорбление. Тем не менее спустя годы, в 1918 году, Мизиа среди немногих друзей придёт на похороны Дебюсси, и, когда его первая супруга предложит купить несколько страниц из рукописной партитуры «Пеллеаса», наша героиня тут же согласится. В этих поступках – вся Мизиа, её безграничная щедрость и страсть к искусству: понять, где одно переходит в другое, иногда бывает крайне сложно.

Но вернёмся в эпоху «Ревю Бланш», когда ещё все живы и здоровы, а многие шедевры пока даже не начаты: чистый холст, новая страница, пустая нотная тетрадь… Это была действительно эпоха, та самая «бель эпок», о которой Европа тоскует вот уже второе столетие кряду. Модерн, позолота, изящные дамские наряды и деньги рекой: да здравствует Третья республика! Мизиа соответствовала своему времени на сто процентов, «прекрасная эпоха» стала тем фоном, на котором её, в общем-то, стандартная внешность засияла, будто сто тысяч солнц. Она принимала поклонение и восторги как должное и не переставала делать всё новые и новые приобретения для своей коллекции гениев, даже специально ездила в Норвегию, чтобы познакомиться с модным драматургом Ибсеном, а до кучи и с композитором Григом. Впрочем, просто знакомиться, общаться, дружить и влюблять в себя – скучно даже с гениями! Намного интереснее оставить собственный след в истории музыки, литературы и живописи, пусть даже в качестве музы, а не блестящей пианистки или писательницы.

Если бы Мизию назвали натурщицей, она бы, разумеется, оскорбилась. У мадам Натансон отсутствовала необходимость зарабатывать на хлеб сеансами. Но её темперамент был слишком мощным для того, чтобы просто тихонько сидеть в углу, как делали многие жёны; он рвался наружу так решительно, что гении, слетавшиеся на яркий свет, бежали наперегонки, лишь бы запечатлеть несравненную Мизию. Вюйар – тот и вовсе влюбился в неё и впоследствии писал ей нежные, хоть и совершенно невинные письма. А вот как сама Мизиа говорила о своих отношениях с гениями: «Всегда считала, что художники гораздо больше нуждаются в любви, чем в поклонении. Я их любила, любила их работу, разделяла их горести и радости, их счастье жить. Сегодня творениями моих друзей полны музеи. С тех пор как они стали общепризнанными сокровищами, можно, ничем не рискуя, боготворить, поклоняться им. Я счастлива, что умела в обыденной жизни по-своему любить их, и с улыбкой вспоминаю ту беззаботную и вечно вибрирующую молодую женщину, которой была тогда и портреты которой висят сейчас на стенах Эрмитажа в Петербурге и заполняют страницы каталога коллекции Барнса в Филадельфии!»

Вскоре супруги Натансон приобрели дом в деревеньке Вальвен близ Фонтенбло, их ближайшим соседом стал Стефан Малларме. Здесь в гостях у Мизии и Таде бывали Тулуз-Лотрек, Вюйар, Боннар. Последних так было прямо не выпроводить! Малларме приходил сюда обедать – и слушать, как Мизиа играет на рояле Шуберта и Бетховена. Он посвящал ей стихотворения, Верлен – сонеты, Тулуз-Лотрек украшал меню рисунками, но не все эти сокровища сохранились. А домик оказался недостаточно велик для того, чтобы принимать здесь всех, кто изъявлял желание навестить Натансонов, так что вскоре Таде приобрёл в Вилльнёве новый, большой дом, когда-то служивший почтовой станцией.

Работа в «Ревю Бланш» была для Мизии удовольствием и к тому же позволяла проявлять отменный литературный вкус, который у неё, без сомнения, имелся. Так, Мизиа утверждала, что первой открыла никому не известного тогда писателя Костровицкого, прославившегося впоследствии под именем Гийом Аполлинер. Роман, присланный из-за границы, так понравился мадам Натансон, что она уговорила Таде пригласить автора в Париж. Аполлинер, Пикассо, Золя, Верлен, Метерлинк, Ренуар, печально известный Дрейфус – список живых экспонатов коллекции Мизии пополнялся с каждым днём: проще сказать, кого она не знала, нежели, наоборот, кого знала. Но при этом Мизиа была по-настоящему верным другом, на которого гении всегда могли рассчитывать, чего бы это ни касалось, и даже после смерти своих друзей она хранила верность их памяти. С разницей в два года Франция потеряла Верлена и Малларме. Стоит ли говорить о том, что и для Мизии это была огромная утрата, которую она переживала необычайно тяжело.

Но потом жизнь, конечно, продолжилась. Возникали новые имена, которым лишь предстояло стать великими, появлялись и новые портреты Мизии. Тулуз-Лотрек, карлик-великан, писал её за фортепиано, требуя, чтобы натурщица постоянно играла «Афинские руины» Бетховена (Художественный музей, Берн). Так надоел со своими «Руинами», что модель в конце концов начала придираться к портрету, дескать, и нос непохож, и глаза не мои, и вообще… Мизиа считала, что Лотрек отомстил ей за такое поведение на свой лад, изобразив молодую женщину в образе мадам из публичного дома. Он состарил Мизию на добрый десяток лет, добавил ей столько же килограммов, а рядом разместил таких же малосимпатичных Вюйара и Валлотона. Картина называлась «За столом у месье и мадам Натансон». Таде здесь сидит спиной к зрителю, что выглядит не слишком гостеприимно.

Да, это было, пожалуй, самое захватывающее время в жизни Мизии, но при этом она не могла бы назвать себя совершенно счастливой, не покривив душой. Любовь и настоящую страсть к мужчине ей тогда заменяла любовь – и настоящая страсть! – к искусству, а Таде имел все возможности для того, чтобы позволять этой любви быть деятельной и счастливой.

Сводный брат Сипа тем временем женился на польке из Кракова, и Мизиа присутствовала (по чистой случайности, как утверждала) при рождении её дочки, своей племянницы Мари-Анн. Своих детей у Мизии не было, и эта девочка заменила ей дочь: Мизиа любила Мари-Анн, восхищалась её красотой и выдающимися способностями. Неудивительно, что девочка, когда подросла, стала вслед за тёткой вдохновлять гениев: Мари-Анн посвящали свои произведения Равель и Сати, да и сама она была талантливой поэтессой. Равель, кстати, не обидел и Мизию. Совсем недавно, уже в наше время, музыковед Давид Ламаз нашёл в черновиках Равеля зашифрованное имя всеобщей музы «бель эпок».

Муж из машины

Между тем XX век набирал обороты. Дела у «Ревю Бланш» шли всё хуже, Таде в поисках денег на издание занялся добычей белого угля в Каннах, и процесс в конце концов захватил его целиком. Так белый уголь вытеснил из жизни Натансонов «Белый журнал» – полуживое издание передали в чужие руки, и былая слава «Ревю Бланш» осталась в прошлом.

Неунывающая Мизиа занималась строительством виллы в Каннах, начала коллекционировать антиквариат, а также приобрела один из первых в Париже скоростных автомобилей, разгонявшихся, страшно сказать, до 30 километров в час! С ещё большей скоростью, впрочем, разгонится судьба самой Мизии, вот только она об этом пока что не догадывается. Всё так же согревает заботой гениев, позирует своим любимым художникам и вдохновляет поэтов и композиторов на новые сочинения…

Таде тем временем наделал долгов и вынужден был искать инвестора. Вот тут-то и явился, как бог из машины (а точнее, чёрт из табакерки), господин Альфред Эдвардс, основатель самой тиражной европейской газеты «Матэн», богач и бонвиван. Эдвардс был женат на дочери знаменитого психиатра Шарко, изобретателя всем известного душа, но наличие жены совсем не исключало общения с другими приятными дамами, магнат был до этого дела большой охотник. Он согласился стать инвестором Таде, а сам отчаянно увлёкся его женой Мизией, которая была на шестнадцать лет младше богача. Чувство взаимным не оказалось, Эдвардс не интересовал Мизию даже при всех своих деньгах, связях и положении в обществе. Но магнат не привык капитулировать перед дамскими капризами и вёл наступление прямо-таки по всем фронтам. Публично ухаживал за Мизией в опере, приглашал её с мужем в гости, отправлял по домашнему адресу Натансонов целые клумбы цветов и названивал по новомодному телефону почём зря. Мизиа так устала от навязчивого внимания Эдвардса, что начала прятаться от него и сочинять истории о том, что она уехала в долгое путешествие. Но однажды они случайно (ох уже эти случайные встречи!) столкнулись нос к носу на бульваре Осман, и магнат начал штурм с новой силой.

На сей раз он проявил прямо-таки ветхозаветную изобретательность и отослал неугодного мужа на угольные копи в венгерский Капошвар (почти как царь Давид услал Урию с глаз долой, чтобы скрыть свой грех с Вирсавией). Только вот у Вирсавии уже было кое-что с Давидом до отъезда Урии, а Мизиа хранила верность супругу или, скорее, себе самой: Эдвардс не нравился ей, именно это обстоятельство было решающим. Она пыталась отговорить Таде от поездки, жаловалась на излишнее внимание со стороны магната, но мсье Натансон не воспринимал слова жены всерьёз: «Речь идёт об огромном финансовом предприятии, а не о любовной истории!»

Разумеется, стоило Таде уехать в Венгрию, как Эдвардс уже стучал в дверь его парижской квартиры. Мизиа не открыла. Она сидела взаперти с Тулуз-Лотреком, который очень вовремя начал работать над её новым портретом. Но и Эдвардс не отступал: забрасывал Мизию письмами, умолял о встрече, и в конце концов она согласилась пообедать вместе с ним и его женой. Приехала к ним в дом, старалась не замечать накалённой атмосферы за столом, вела светские беседы… Эдвардс реагировал странно, был бледен и, не дождавшись десерта, ушёл к себе в комнату. А его супруга вдруг схватила Мизию за рукав и сказала: «Как вы можете так играть сердцем Альфреда!»

Мизиа слушала мадам Эдвардс и не верила своим ушам: та уговаривала её стать любовницей Альфреда, иначе он совсем сойдёт с ума и оставит семью. Тогда как Мизии казалось, что с ума сошла эта женщина, предлагающая невозможное! Мизиа расплакалась, убежала из этого ненормального дома и решила тут же поехать в Венгрию, к Таде. Слуги собрали чемоданы, и уже на следующий день Мизиа заняла место в «Восточном экспрессе».

Дальше всё было как в кино; впрочем, вся жизнь Мизии – это сплошное кино! Она ещё до Вены не доехала, как в дверь купе постучали, и в дверях появился Альфред Эдвардс собственной персоной. Магнат приставил к своей избраннице детектива, который сообщил о её бегстве, и влюблённый тут же пустился в преследование.

Мизиа не поехала в Венгрию. Она сняла номер в венском отеле, здесь же остановился и Эдвардс, к счастью, в другом крыле. И вёл он себя куда спокойнее прежнего, как будто был уверен в том, что теперь ей некуда от него деться. Но Мизиа не сдавалась: она телеграфировала Таде, чтобы он срочно приехал, и ещё послала телеграмму художнику Вюйару в Париж. Искала у мужа и друга защиты и помощи.

Вюйар (тоже, как мы помним, влюблённый) немедленно прибыл на помощь, а вот муженёк явно не спешил покидать Венгрию… Только тогда до Мизии стало доходить, что на самом деле происходит! Таде не просто наделал страшных долгов: он потерял все свои деньги и даже сбережения Сипы, брата Мизии, который тоже вложился в дело, не принёсшее никакой выгоды. Эдвардс, по выражению Мизии, прибыл в Вену как «бог из машины», появился в пятом акте, чтобы всё уладить. Он был готов простить Таде потерянные баснословные суммы, но только при одном условии: тот должен развестись с женой и освободить путь самому Эдвардсу. Супруга магната ошибалась – он не хотел, чтобы Мизиа стала его любовницей, он мечтал жениться на ней!

«Устрой всё! – сказал Таде по телефону, когда Мизиа в панике звонила ему из Вены. И добавил: – Я пропащий человек». Вот так деньги в очередной раз одержали верх над любовью и преданностью. После долгих выяснений отношений, мук совести и слёз Мизиа вручила Таде два больших изумруда, с которыми никогда не расставалась. Вскоре они развелись, и в 1909 году Мизиа стала женой Альфреда Эдвардса.

Этот вынужденный брак, как ни странно, оказался весьма приятным. Альфред страстно любил Мизию и нежно заботился о ней, а его баснословное богатство привнесло в её жизнь много новых возможностей.

Отныне мадам Эдвардс с супругом проживали в чудесной квартире на улице Риволи, а ещё у них был в собственности старинный замок. Правда, Мизиа вскоре уговорила мужа его продать. «Земельная собственность никогда ничего не значила для меня», – признавалась Мизиа. И то верно: в сравнении с великим искусством вся эта недвижимость не имеет никакого значения. Коллекция знаменитостей переживала некоторое затишье. Второй муж покупал Мизии драгоценности и научил коллекционировать старинные веера, это было по-своему интересно, хотя собирать великие имена ей нравилось всё-таки больше. Ревнивый Альфред через силу разрешал своей жене поддерживать общение с писателями и художниками и – что весьма великодушно! – тратить на них немалые суммы. Тулуз-Лотреку, смертельно больному, несмотря на свои 35 лет, требовалась не только финансовая помощь, но и дружеское участие, и Мизиа была с ним до последних дней его жизни. Примерно в то же время она познакомилась с Марселем Прустом, и впоследствии он выведет её в своих романах сразу под двумя именами, княгини Юрбелетьевой (Yourbeletieff] princesse) и мадам де Вердюрен: «Когда, в пору триумфов русского балета, появилась открывшая – одного за другим – Бакста, Нижинского, Бенуа и гениального Стравинского княгиня Юрбелетьева, юная крёстная мать всех этих новых великих людей, носившая на голове громадную колыхавшуюся эгретку, о какой парижанки прежде не имели понятия, но при виде которой всем захотелось приобрести точно такую же, можно было подумать, что это чудесное создание привезли вместе с бесчисленным множеством вещей, как самое драгоценное своё сокровище, русские танцовщики».

Любопытно, что в это время Мизиа не считала себя сколько-нибудь светской дамой и, по собственному признанию, не могла разгадать загадку «людей света», коими Пруст был просто одержим. Ей было важнее знать, приятно ли общение с людьми, понимать, насколько они талантливы, чем пыжиться от осознания того, каким титулом они обладают. Но со временем она, конечно, стала настоящей светской львицей, потому, возможно, и вдохновила Пруста сразу на два ярких женских образа.

Новые имена

Во времена брака с Эдвардсом жизнь Мизии напоминала детально исполненную мечту молоденькой девушки: успех в обществе, деньги, интересные знакомые, новенькая яхта «Эмэ», отдых в Трувиле, купания и скачки… Гении вновь слетались к ней, как мотыльки, – с той разницей, что рядом с Мизией не было угрозы подпалить крылья. Напротив, она помогала всем и каждому, и вот уже, кажется, муж начал смотреть искоса на то, как супруга тратит его деньги. Художнику ведь сколько ни дай, карманы у него всё равно дырявые… Мизиа, кстати, не особо церемонилась со своими протеже, да и просто со знакомыми гениями – вела себя с ними так же взбалмошно, как с простыми смертными. Когда великий Энрике Карузо репетировал на её яхте перед выступлением, распевая неаполитанские песни, она, не терпевшая такого рода музыки, вдруг воскликнула: «Хватит! Не могу больше это слышать». Карузо был поражён: впервые в жизни его просили больше не петь!

Да и с Огюстом Ренуаром Мизиа вела себя более чем запросто, хотя впоследствии и раскаивалась в этом безгранично. Ренуар принадлежал к числу её давних знакомых (и, не сомневайтесь, был также в неё влюблён).

Когда Мизиа переехала в новую квартиру на улице Риволи, Ренуар был уже очень знаменит, очень стар и очень болен. Артрит почти полностью парализовал его тело, но дух, как известно, параличу неподвластен, как, впрочем, и дар влюбляться. Знаменитый портрет в розовом платье (1907, Фонд Барнса, Филадельфия) Ренуар писал за много сеансов. Начинали рано утром, прислуга вкатывала кресло на колёсиках в лифт, и вот уже Мизиа здоровалась со своим прославленным другом… Служанке приходилось прикреплять кисть к парализованной руке гения при помощи резинки, глаза его были всегда полузакрыты, но видел он все, что нужно, и считал, что видит недостаточно. Требовал спустить декольте ниже и страдал, что Мизиа не слушается, – чуть ли не плакал от досады. Спустя годы она будет жалеть о том, что не выполнила просьбу Ренуара обнажить перед ним грудь – в конце концов, это была просьба не мужчины, а художника! И никто кроме него не умел передать оттенок женской кожи так, как это делал Ренуар (разве что Тициан, но это было давно). Зря она стеснялась…

Из воспоминаний Мизии об этих сеансах можно узнать, что она довольно часто прерывала их, расстраивая Ренуара. Но светская жизнь требовала постоянного внимания к тем, кто пришёл с визитом. Пусть даже в будуаре её ждал сам Ренуар с привязанной к руке кисточкой!

Своей близкой подруге Мизиа впоследствии признавалась, что Ренуар писал ей любовные письма, но она не решилась публиковать их и спустя годы. Последовала совету одной специалистки, считавшей, что подобные письма стариков к молодым женщинам выглядят очень глупо. Письма исчезли, но портреты – их было восемь – остались, и с каждого из них на нас смотрит Мизиа, какой её видел Ренуар. Она щедро вознаграждала художника за его работу. Когда портрет в розовом платье был готов, Мизиа послала Ренуару чек, куда он мог вписать любую сумму. Но мэтр проявил скромность, взяв лишь 10 000 франков, хотя Мизиа была готова заплатить и в десять раз больше.

Ренуар с симпатией относился к другим художникам-фаворитам Мизии – Вюйару, Боннару, Валлотону. Но вот о Пикассо при нём даже упоминать не следовало – Ренуар тут же взрывался (а Мизиа, между прочим, была свидетельницей на свадьбе Пикассо и русской балерины Ольги Хохловой). Второй ненавистный Ренуару живописец – это Эдгар Дега, но здесь причина разногласий была не эстетическая, а вполне себе житейская, бытовая. Кажется, они не поделили сферу влияния над племянницей Эдуарда Мане, в ту пору уже покойного, и ссорились так бурно, что в процесс вовлекались окружающие. Мизиа, впрочем, такой ерундой не занималась – ей намного сильнее нравилось сводить своих гениальных друзей, чтобы они непременно подружились: ведь таланты так часто вдохновляют друг друга!

Вот, например, Серж Дягилев, в будущем самый близкий друг Мизии, её земляк, создатель «Русского балета». Почему бы не познакомить Сержа с Ренуаром? Старый художник в момент стал главным любителем балета во всём Париже и преданным поклонником Карсавиной. Мизиа всегда брала ему ложу поближе к лестнице, чтобы можно было разместить инвалидное кресло. Ренуар аплодировал, не жалея бедных больных ладоней, делал комплименты мастерству танцовщиц, костюмам и декорациям Бакста, созданным для «Шехеразады». Какой бальзам для Дягилева! И как рада была Мизиа, что два её обожаемых гения так прониклись творчеством друг друга…

Не скрывающий своих сексуальных пристрастий Дягилев заявил однажды Мизии, что она единственная женщина, которую он смог бы полюбить. Что ж, в этом не было ничего нового. В принципе, точку можно было поставить уже после слова женщина: она была действительно единственная. Одна такая на весь белый свет.

Именно Мизиа спустя годы утешала страдающего Сержа, когда тот рвал и метал, узнав о женитьбе Нижинского, разбившей ему сердце. Утешать Дягилева помогал очередной муж нашей героини – художник Хосе-Мария Серт, он был ближайшим другом Сержа, и тот высоко ценил его талант.

Дружба с Дягилевым длилась до самой его смерти. Увы, Мизии пришлось хоронить и этого гения. В ту пору она была в Венеции, и вместе с одной своей подругой (о которой будет сказано позже) они купили место на кладбище Сан-Микеле, ведь после смерти отца «Русского балета» не осталось ничего кроме долгов. Верна до гроба – и после: точное определение Мизии, насмешливой, но при этом надёжной как скала…

Приглашения на спектакли «Русского балета» Мизиа отправляла не только Ренуару, но и Марселю Прусту. К сожалению, писатель уже был тяжело болен и отказался посетить её ложу, но прислал Мизии чудесное письмо, где призывал «не быть такой скромной». Что, позвольте? Скромная? Это слово совершенно не подходит Мизии, но Пруст, оказывается, имел в виду вот что: «Вы единственная, кто мог сказать, что я сноб. Это не так. И Вы единственная, кто мог предположить, что я посещаю Вас из тщеславия, а не потому, что восхищаюсь Вами. Не будьте так скромны…»

Пруст часто писал Мизии. Его письма казались ей бесконечными, некоторые она даже не открывала! После смерти Пруста Мизиа отдала его письма кому-то, кто пожелал их взять, она была крайне беспечна и легкомысленна во всём, что касалось наследия своих «экспонатов». Вот так человечество и утратило посвящённые ей сонеты Верлена, рисунки Лотрека, письма Пруста… В них писатель называл лицо Мизии «злым и прекрасным», но с большой симпатией отзывался о её будущем избраннике – Хосе-Марии Серте.

Перемена фамилии

Любовь таких мужчин, как Эдвардс, ярко вспыхивает, ровно горит и быстро гаснет. Получив то, о чём мечтали, «эдвардсы» неизбежно начинают скучать и отправляются покорять новые вершины: сияющие, если любоваться ими издали, и горы как горы, когда увидишь вблизи.

Альфред очень любил театр и прекрасно знал мир сцены. Специально для актрисы Режан он перестроил Театр де Пари, а потом, войдя во вкус, решил и сам сочинить одноактную пьесу. Называлась она «Потерянный попугай».

Любому драматургу хочется увидеть своё сочинение на сцене, а начинающему драматургу хочется этого с удвоенной силой. Мизиа не нашла для творения своего супруга ни одного доброго слова, раскритиковала пьесу почём зря, и он впоследствии «отплатил» ей за это, рассказав о своём триумфе над Таде в легкомысленной комедии «Рикошетом» – втором и, к счастью, последнем сочинении горе-драматурга.

Ещё весной 1906 года Эдвардс познакомился с молодой актрисой Женевьев Лантельм, о которой в Париже ходили самые разные слухи. Будто бы она была дочкой хозяйки борделя и своеобразным символом заведения, где заправляла её мать. Лантельм имела весьма непрочную репутацию, а ещё в Париже поговаривали, что она интересуется не только мужчинами, но и женщинами. Вот такая артистка была утверждена на главную роль в пьесе Эдвардса, и он, как ехидно пишет Мизиа в своих мемуарах, не нарушил популярной традиции театрального мира, безумно влюбившись в неё. Всё развивалось в точности так, как прежде с Мизией: Эдвардс установил слежку за Лантельм, с каждым днём увлекался ею всё сильнее. Шестидесятилетний магнат страдал от неразделённой любви (а Лантельм была умна и не желала сдаваться быстро) так бурно, что не мог сдержаться и причитал при Мизии: «Она такая страшная! Видела бы ты её без косметики! Она тебе в подметки не годится! Я люблю только тебя!»

Мизиа, впервые попавшая в ситуацию, когда мужчина рядом мечтает о другой женщине (ей это было в новинку и в диковинку), заказала портрет Лантельм и поставила его на свой столик, пыталась подражать ей в туалетах и причёсках. Она считала свою соперницу неотразимой, а на Эдвардса, разумеется, злилась: мало того что он не мог скрыть от неё своих чувств к другой, так ещё и пытался отдариваться. Мизиа не раз вспоминала первую жену Эдвардса, ту бедняжку, что уговаривала спасти их брак! Впрочем, не на ту напали! Мизиа никогда не будет просить Лантельм ни о чём подобном, хотя Альфред беспрерывно убеждал её встретиться с актрисой и уговорить «оставить нас в покое» (кто кого беспокоил, это, конечно, большой вопрос).

В конце концов Мизиа сдалась – а впрочем, ей было ещё и любопытно увидеть соперницу воочию. При входе в дом Лантельм Мизию обыскали. Вначале лакей, потом горничная желали убедиться, что у неё нет при себе оружия. Затем появилась соперница и… тут же обрушила на Мизию водопад комплиментов. А потом сказала, что вернёт ей мужа при трёх условиях. Первое – миллион франков, второе – жемчуг, который был на шее Мизии, а третье – сама Мизиа. Она должна стать любовницей Лантельм.

Ну это уж было как-то чересчур! Мизиа сняла с шеи ожерелье, попросила несколько дней на то, чтобы собрать миллион, а то, что касается третьего условия, оно, простите, невыполнимо.

На том дамы и распрощались. Но не успела Мизиа доехать до дома, как ей уже прислали пакет с пресловутым жемчугом, а при нём письмо, где Лантельм уточняла требования: украшения и деньги отменяются, но не третье условие!

Мизиа была в ярости. Лантельм же, со временем поостыв к ней, почувствовала вкус к богатой и красивой жизни и стала постепенно отжимать у мадам Эдвардс её драгоценности, а позднее «выселила» Мизию с любимой яхты.

Альфред оправдывался, обещал порвать с любовницей, но в конце концов ушёл к ней навсегда, оставив жене записку в будуаре: он, дескать, обожает Мизию, но, будучи проклят судьбой, вынужден покинуть её. Спустя четыре месяца после развода с Мизией в 1909 году магнат женился на Женевьев Лантельм, а Мизиа уехала вначале в Италию, потом в Нормандию, потом ещё куда-то… Пруст в одном из писем с большим злорадством описывал сцену в «Гранд-Отеле» Кобурга, коей он стал свидетелем: по чистой случайности здесь собрались Таде Натансон, Эдвардс с новой супругой и несчастная Мизиа. Впрочем, долго быть несчастной она попросту не умела, и, когда уже в Париже ей представили испанского художника по имени Хосе-Мария Серт, она сразу же поняла, что чёрной полосе в её жизни пришёл конец.

Серт был на два года моложе Мизии, он был хорош собой, брутален и наконец-то талантлив! Два прежних мужа Мизии могли похвастаться чем угодно, кроме творческой одарённости, но Серт стал не просто новым мужем, но и достойным экспонатом её коллекции, пришедшей в некоторый упадок. Он уже имел славу выдающегося художника-монументалиста, создавшего целую серию грандиозных панно. Носил сомбреро и дивный плащ. Умел рассказывать восхитительные истории о самых бредовых вещах и так бурно при этом жестикулировал, что Мизиа не могла оторвать взгляд от его красивых длинных пальцев. Стоит ли удивляться, что она приняла приглашение Серта поехать с ним вместе в Италию, а вскоре стала его женой, правда, сначала гражданской. Они обвенчались лишь в 1920-м. Именно под его фамилией она захотела остаться в истории: мы помним Мизию Серт, а не мадам Натансон или Эдвардс… «Мой третий брак, – писала Мизиа, – на самом деле можно назвать первым, так как он единственный был подсказан сердцем и любовью».

Конечно же, Мизиа без устали работала, как мы бы сейчас сказали, на продвижение своего мужа. Она тянула его карьеру упрямо, как вол. А он развлекал её, попутно и подспудно занимаясь образованием возлюбленной: ходить по музеям или театрам с Сертом было для Мизии истинным наслаждением. В Сикстинской капелле Серт доставал зеркало, чтобы она смогла разглядеть прекраснейший в мире потолок. В парижском театре к нему спешил сам Дягилев, и вскоре Мизиа стала называть русского гения «своим ближайшим другом», просто Сержем или Дягом, как его звали самые близкие.

Вообще, жизнь как-то снова наладилась. Мизиа сняла очередную чудесную квартиру на набережной Вольтера, Боннар расписал ей гостиную, а вечерами сюда приходили Жан Кокто и Саша Гитри. Аристид Майоль предложил Мизии позировать, он задумал сделать памятник Сезанну и решил, что не стоит искать другой модели, кроме Мизии. «Самый ваш облик, думается мне, олицетворяет бессмертие», – писал знаменитый скульптор. К сожалению, Мизиа отказала Майолю, ей было так скучно позировать! Молодой и тогда ещё малоизвестный композитор Франсис Пуленк посвятил мадам Серт свой балет «Лани», Эрик Сати называл её «Дамой» и «Волшебницей», уверяя, что сочинял балет «Парад», думая только о Мизии! Занавес к этому знаменитому балету, гвоздю программы «Русских сезонов» Дягилева сделал Пикассо, а Жан Кокто стал его сценаристом: Мизиа вновь сводила гениев вместе и была счастлива как никогда. Она стала свидетельницей триумфа Нижинского в «Послеполуденном отдыхе фавна» – шокирующем балете, ставшем главным событием в карьере Нижинского-хореографа. Поставлен он был по мотивам эклоги давно покойного, но незабвенного Малларме, декорации и костюмы исполнил Бакст, а лучшую рецензию написал… великий Роден, назвав «Фавна» «совершенным воплощением античной эллинской красоты».

Дягилев был невероятно одарённым человеком во всём, что касалось искусства, но, когда речь заходила о финансах, ему приходилось намного труднее. Вечные долги, страхи перед кредиторами, постоянное ожидание банкротства… К счастью, рядом всегда была верная Мизиа. Когда генеральную репетицию «Петрушки» задержали с условием немедленной оплаты костюмов, она помчалась на машине домой, чтобы дать Сержу нужные 4000 франков. И, разумеется, это были не первые и не последние деньги, которые Мизиа тратила на «Русский балет», а также на нужды всех композиторов, художников и литераторов, которых опекала. Средства у неё были, да и Серт оказался вполне обеспеченным человеком благодаря полученному наследству и постоянным заказам, поступавшим со всех концов света.

Жемчужиной коллекции Мизии Серт стало знакомство с Игорем Стравинским – впрочем, в своих мемуарах она отзывалась о русском гении сдержанно. Была на стороне Дягилева во всех ссорах со Стравинским, считала, что свои лучшие вещи он создал во времена сотрудничества с Сержем и что даже славой своей Стравинский обязан ему. Мизиа писала, что успех вскружил Стравинскому голову, а вкус к деньгам, пришедший вслед за этим, довершил начатое. Он довольно часто присылал Мизии письма, в которых просил найти для него денег. Что ж, она помогала и Стравинскому, чьей музыкой искренне восхищалась, любила её и понимала, как понимали в то время немногие. Но по-человечески, пожалуй, осуждала его за неблагодарность, которую композитор проявлял по отношению к Сержу: Стравинский в конце концов заявил, что балет навлёк на него анафему! «Знает бог, – вновь слова Мизии, – нужда художников никогда не оставляла меня равнодушной, но между нуждой и алчностью лежит целый мир – мир, в котором хочется, чтобы жили художники». Кстати, «Пьесы для квартета», которые Стравинский посвятил Мизии – в благодарность за многолетнюю поддержку, – ей решительно не понравились, и она вновь не удержалась от прямой и непосредственной оценки: «Вторую пьесу я ненавижу, слышите, яростно ненавижу!» – писала она Стравинскому.

Между тем счастливое семейное плавание Эдвардса и Лантельм закончилось настоящей трагедией, причём слово плавание здесь стоит понимать буквально. Обожаемая Мизией яхта «Эмэ», которая отошла сопернице вместе с драгоценностями и супругом, стала местом гибели третьей жены Эдвардса: летом, во время круиза по Рейну, Лантельм будто бы упала за борт и утонула в великой германской реке. Парижские сплетники такому повороту дел не поверили решительно, и вскоре в кулуарах стали бродить слухи о том, что Лантельм убил муж, столкнув бедняжку за борт. Кое-кто, впрочем, обвинял в её смерти Мизию, так и не смирившуюся с потерей супруга и состояния. Мизиа, конечно, была ни при чём, её интересовали лишь Серт и коллекция, а вот Эдвардсу, ставшему вдовцом, пришлось судиться с клеветниками и требовать опровержений в газетах от самых ретивых журналистов.

Драгоценности не принесли Лантельм счастья. В прессе зачем-то сообщили, что вместе с телом актрисы на кладбище Пер-Лашез погребены её знаменитые бриллианты и жемчуга, и могилу тут же вскрыли воры, которым, впрочем, тоже не повезло: мимо очень кстати проходил полицейский, и те бежали, бросив на месте свои трофеи. Позднее драгоценности были проданы с аукциона Друо; кроме того, парижане могли приобрести ковры, книги, мебель и даже бельё Лантельм, чья жизнь так рано и страшно оборвалась.

Эдвардс – был он виновен или нет, история умалчивает – тяжело переживал кончину супруги. Он продал яхту, переехал в другой дом и пытался найти утешения в обществе молодых красавиц. Парижские остряки, увидав магната с очередной пассией, перешучивались: «Надеюсь, эта умеет плавать?» Ну а летом 1914 года Мизиа узнала, что её ненавистный второй супруг находится при смерти. Мадам Серт не была злопамятной и проявила великодушие даже здесь: приехала проститься к человеку, который так обидел и унизил её… Увы, Эдвардс умер за десять минут до того, как Мизиа вошла в дом, она простилась уже с мёртвым Альфредом и, как сказано в мемуарах, «ушла почти счастливая, чувствуя, что и он, и я словно освободились».

Новое время

После смерти Эдвардса Мизиа не получила ни гроша – и не потому что магнат был скуп, а потому что сама поленилась подписать документы у нотариуса (позировать Майолю, встречаться с нотариусами – помилуйте, какая скука!). При жизни Эдвардса она жила на проценты с ренты, но, когда магнат скончался, наша героиня осталась ни с чем. Впрочем, судьба любит легкомысленных: вначале Мизиа крайне удачно продала свою квартиру на набережной Вольтера, а после, когда уже началась война, ей удалось сохранить эти деньги: часом раньше моратория, когда были заблокированы все счета в банках, Мизиа забрала всё до франка, повинуясь лишь собственной интуиции, и сама закрыла счёт.

Война войной, а коллекция – коллекцией. Привычный Мизии богемный круг был теперь разбавлен именами политиков и выдающихся военных. Она знакомится с Клемансо, Вертело, Галлиени и Роланом Гарросом, прославленным лётчиком, впервые в истории перелетевшим через Средиземное море (нет нужды говорить о том, что Гаррос однажды взял Мизию с собой в полёт, и о том, что в редкие минуты отдыха она играла для него на рояле).

Впрочем, было бы несправедливо умолчать и о том, что Мизиа Серт делала во имя победы: при её участии была сформирована колонна санитарных машин для оказания первой помощи, организован сбор денег и вещей для Красного Креста и так далее. Санитарами в её колонне были Серт и Жан Кокто, который после мобилизации отправлял Мизии письма с фронта.

Пополнялась ли коллекция Мизии женскими именами? Хороший вопрос. Конечно, она отдавала предпочтение мужчинам, справедливо считая, что встретить среди них гения намного проще, чем среди женщин. Но для некоторых, разумеется, было сделано исключение. Сама Мизиа признавалась, что наибольшее восхищение из всех женщин у неё вызывала англичанка леди Рипон: «Единственная женщина, которая меня поражала», – говорила о ней Мизиа. Фрейлина английской королевы, знатная дама, леди Рипон стала ещё и доброй феей «Русского балета», всесторонне поддерживая Дягилева.

Незадолго до Первой мировой Мизии представили юную танцовщицу, мечтавшую работать у Дягилева. Девушка решила показать товар лицом и исполнила при Мизии танец, будучи совершенно обнажённой. К сожалению, на мадам Серт эти ухищрения никакого впечатления не произвели, она сочла девушку бездарной и тут же забыла её имя и просьбу о протекции. Но претендентка спустя годы напомнила Мизии о себе – теперь её звали Мата Хари. «Банальная танцовщица из ночного клуба, искусство которой заключалось в том, что она показывала своё тело», – припечатала Мизиа, распорядившись, впрочем, чтобы бедняжке дали денег, ведь она казалась такой нищей!

Ну а главный экспонат женского раздела коллекции – это, конечно, Габриэль Шанель. Они познакомились в мае 1917 года и дружили, как было принято у Мизии, до самой смерти (на сей раз смерти Мизии). Мадам Серт была, по сути, рекламным манекеном, витриной творчества Шанель. Мизиа ввела Коко в артистические круги Парижа, с её помощью та получала роскошные заказы. Именно Шанель была той загадочной подругой, которая разделила с Мизией оплату погребения Дягилева в Венеции.

И ещё Шанель однажды попросила Мизию не упоминать о ней в мемуарах – дескать, она сама потом расскажет свою историю. Мизиа обещала выполнить просьбу и слово сдержала, но не смогла не фыркнуть: «История Шанель уже написана. Достаточно опубликовать твои бухгалтерские книги!»

Воспоминания Мизии, по мнению историков, грешат множеством неточностей и неувязок, иногда случайных, порой сознательных. Но о главной трагедии своей жизни она рассказывает так честно и печально, что ей нельзя не поверить.

В 1925 году, когда одна война закончилась, а вторая ещё не думала начинаться, Хосе-Мария Серт услышал звонок в дверь своего ателье. За дверью стояла незнакомая девушка лет двадцати. Она была прелестной, с нездешним шармом и говорила по-французски с приятным акцентом: «Вы думали, я натурщица? Но нет, меня зовут княжна Русудана Мдивани, – сказала гостья. – Я скульптор».

Русудана, или Руси, как её звали близкие, желала обучаться ремеслу у знаменитого монументалиста Серта. Она была грузинкой из Тифлиса, дочерью военного атташе русского царя и родной сестрой знаменитых «братьев-многоженцев Мдивани», любителей выгодных браков. Серт согласился давать уроки Руси и вскоре уже был по уши в неё влюблён. Конечно, это стало известно Мизии. Ох уж эти проклятые «треугольники», как будто в мире нет других геометрических фигур! Вновь, как в предыдущих своих браках, Мизиа оказалась между двух огней, и огни эти пылали так яростно, что готовы были сжечь друг друга, а заодно и её самое. Что ж, она знала, каково это – любить по-настоящему. Это значит «отдать мужчине всё, и даже женщину, которую он любит…»

Руси по возрасту годилась им с Сертом в дочери, к тому же девушка совсем недавно потеряла мать. Да, чувства 50-летнего Хосе-Марии к своей ученице нельзя было назвать отеческими, но Мизиа привязалась к ней по-матерински, и вскоре они фактически жили втроём… Когда спустя год Русудана вдруг решила уехать из Парижа в Нью-Йорк, к братьям, Мизиа не хотела отпускать её от себя. При этом она понимала, что девушка бежит прочь от Серта… И страстно мечтает найти себя.

Потом Русудана, конечно, вернулась, отношения с учителем и возлюбленным Сертом продолжились, и Мизиа, не желая больше стоять между ними, согласилась подать на развод. В декабре 1927 года в Гааге брак Мизии и Серта был расторгнут. Всего через полгода Хосе-Мария женился на Русудане. «Я чувствую себя при них то ли тёщей, то ли свекровью», – жаловалась Мизиа в письмах Шанель, но не позволяла себе проявлять свои чувства при «молодых». Она искренне любила Руси, заботилась о ней и, когда юная художница заболела туберкулёзом и умерла во цвете лет, страдала ничуть не меньше Серта. Переживания были так сильны, что Мизиа начала слепнуть. Ей казалось, что жизнь кончена, но впереди было ещё много длинных лет…

Последние годы – печальные годы

После смерти Русуданы Хосе-Мария так и не пришёл в себя, хотя имел успех, признание и, конечно, поддержку и дружбу верной Мизии. Он был широко известен во

Франции и в Испании, причём не только как художник, но и как подвижник, и как испанский посол в Ватикане во время Второй мировой войны. Он умер в Барселоне после неудачной операции в мае 1945 года. Позже Мизиа писала: «Вместе с ним для меня исчез всякий смысл существования». Серта похоронили в крипте собора каталонского города Вика, собора, который он с такой любовью украшал и отделывал. Кто теперь помнит Хосе-Марию Серта? Разве что знатоки назовут фреску в нью-йоркском Рокфеллер-центре, да в воспоминаниях его великих друзей мелькнёт насмешливая строчка об «излишнем пристрастии к золочёной краске», которое Серт и вправду испытывал…

Но Мизиа помнила и любила Хосе-Марию до последнего вздоха. Его – и Русудану. Когда Мизиа умерла, близкие открыли медальон, висевший у её кровати, и нашли там фотографию Руси.

Гении умирали, уходили, и поздние годы Мизиа провела без прежней увлечённости своей коллекцией. Один за другим её покидали близкие: вначале умер любимый брат Мизии Сипа, потом в страшной автокатастрофе погибла обожаемая племянница Мари-Анн. Угроза полной слепоты, сердечные приступы, одиночество… Общество Шанель и Пикассо, с которым они очень сблизились, лишь ненадолго отвлекает Мизию от дурных мыслей, а подлинное удовольствие приносят лишь музыка и маленькие деревья из полудрагоценных камней, изготовлением которых Мизиа увлеклась на склоне лет. Она диктует мемуары, уезжает в Венецию. Там, уже почти слепая, любуется прекрасными картинами в Академии, а точнее, вспоминает, как когда-то давно они смотрели на них вместе с Сертом…

Шанель провела с Мизией её последние годы, ставшие безжалостным, скорбным временем, когда единственным утешением для бывшей «королевы Парижа» стали наркотики. Злые языки утверждают, что она подсела на морфий так, что делала себе инъекции чуть ли не прилюдно, через юбку, на улице. Теперь она совсем не следила за собой, почти не ела и исхудала до такой степени, что никто не узнал бы в этой тощей неопрятной старушке модель Ренуара и музу Стравинского.

В сентябре 1950 года век 78-летней Мизии подошёл к концу, она слегла и больше не вставала с постели. Знаешь, сказала она незадолго до смерти своей подруге Дениз Мейер (будущей жене французского премьер-министра), знаешь, жизнь вовсе не так прекрасна… Ночью 15 октября Мизии Серт не стало. Она ушла спокойно и тихо, совсем не так, как жила.

Хоронила её Коко Шанель: сама обмыла тело, причесала, нанесла грим и одела во всё белое «от Шанель». На бледно-розовой ленте платья лежала белая роза.

Отпевали Мизию Серт в польском храме на рю Камбон, в двух шагах от дома Шанель. А похоронили – на небольшом кладбище Вальвена, в одной могиле с любимой племянницей, неподалёку от старого друга Стефана Малларме.

С тех пор минуло много лет, но в доме Шанель о Мизии Серт помнят и теперь, как, впрочем, и во всём Париже (а значит, и в целом мире!). В 2012 году в музее Орсэ прошла на редкость успешная выставка под названием «Мизиа – королева Парижа», где были собраны портреты мадам Серт, созданные великими мастерами, а также её фотографии и личные вещи. А в доме Шанель спустя три года выпустили парфюм, названный лаконично и строго: MISIA. Так что эта удивительная личность продолжает влиять на мир богемы даже после собственной смерти. И если задать ещё раз тот самый вопрос, с которого началась наша история, – действительно ли она была так красива, эта Мизиа Серт? – то не ждите другого ответа, кроме как: о, да, она была поистине прекрасна!

Город на двоих

Белла Розенфельд / Марк Шагал

Марк Шагал был истинный человек мира. Родился в Витебской губернии, учился в Петербурге и Париже, работал в Нью-Йорке, Чикаго, Иерусалиме, Цюрихе, умер в Провансе. В справочниках и энциклопедиях его называют сразу и русским, и французским, и белорусским, и еврейским художником, но нет сомнений в том, какой город сыграл главную роль в жизни и творчестве Шагала. Конечно же, Витебск – утраченный мир его детства. И в том, кто был главным человеком для Шагала, также сомнений нет. Конечно, Белла: его натурщица, муза, жена – и землячка. Тоска по Витебску была у Марка и Беллы общей, этот город они поделили на двоих, как и память о нём.

Город, который был, – и город, которого не было

Шагал тосковал по Витебску всю свою жизнь – во многих работах мастера это чувство выписано вместе с извозчиками, низкими крышами и странными вывесками.

Спустя годы Витебск ответит художнику взаимностью – сегодня именно Марк Шагал считается главным местночтимым героем, хотя Витебск помнит и других знаменитостей, от Наполеона до Пушкина, от Бунина до Бахтина.

Приезжаешь в Витебск – и почти сразу попадаешь к Шагалу в гости, входишь в одну из его картин. Покровская улица, где нынче работает музей художника, находится совсем рядом с вокзалом, и она мало изменилась за прошедший век. Тихая, провинциальная, «деревья стоят вдоль дороги навытяжку». Именно Покровская стала средоточием детских воспоминаний Шагала, хотя родился он в другом районе, на Песковатиках, в квартале еврейской бедноты. Тот, самый первый дом был крохотным и напоминал, по мнению художника, «картофелину, вымазанную в селёдочном рассоле». Вблизи располагались тюрьма и сумасшедший дом… Хорошенькое начало жизни, не правда ли? И это мы ещё не сказали о том, что в ночь рождения Марка, 7 июля 1887 года, в городе вспыхнул сильнейший пожар, да и родился мальчик практически мёртвым – его кололи булавкой, щипали, окунали в ведро с водой, пока он наконец не запищал… Считалось – не жилец, а вот поди ж ты!

Совсем скоро после рождения маленького Моисея (с таким именем появился на свет художник Шагал, Марком он станет лишь в Париже) умер его дед, и семья перебралась в другую часть города, на Покровскую улицу, в Задвинье. (В Витебске две реки – Западная Двина и Витьба, её приток.) «Из нашего окна открывался вид на церкви, заборы, лавки и синагоги. В этом было что-то изначальное, простое и вечное, как на фресках Джотто. Мимо меня туда-сюда сновали евреи, молодые и старые: Явичи и Бейлины. Бедняки спешили домой. Богачи шагали домой. Мальчик бежал домой из хедера. Мой папа возвращался домой. Кино-то ещё не было. Вот люди и ходили либо домой, либо в лавку», – так описывал Шагал жизнь на Покровской улице.

Поначалу Хацкель-Мордухай и Фейга-Ита Шагалы (они, кстати, были двоюродными братом и сестрой) занимали только один дом на Покровской, потом дела пошли на лад, и семья будущего художника построила ещё два деревянных дома и один кирпичный, где и находится нынешний дом-музей (мемориальная доска уведомляет на белорусском: «Тут жыу мастак Марк Шагал»). Марк был старшим сыном, после него на свет появились Хана, Давид, Зисля, близнецы Лея и Маня, Роза, Мария и Рахель.

Часть помещений Шагалы сдавали внаём, а в кирпичном доме устроили бакалейную лавку, где всем заправляла мать семейства: продавала бочковую селёдку, пилёный сахар, овёс, муку и свечи. Отец Марка обладал большой физической силой, работал тяжело, на износ – грузчиком. Семья была многодетная, шумная, набожная… Даже теперь в музее можно уловить дух любимого старого дома – при том что обстановка, конечно же, не подлинная. Предметы мебели и прочий интерьер не имеют прямого отношения к семье Шагала, но строго соответствуют историческому периоду (конец XIX – начало XX века). При входе – ухоженный фруктовый сад, где среди клумб красуется памятник под названием «Витебская мелодия на французской скрипке», автор – В. Могучий (это, кстати говоря, не единственный памятник Шагалу в Витебске: в самом начале Покровской улицы установлена скульптура А. Гвоздикова, представляющая Шагала в его поздние годы).

Бывшая лавка нынче стала жилым домом: на подоконниках – горшки с фиалками, на столиках – вязаные салфетки. И старое зеркало в деревянной раме – точь-в-точь как на картине 1914 года «Цирюльня. Дядя Зусман»… В одной из комнат создатели музея заново «открыли» бакалейную лавку – легко вообразить, как общалась с покупателями словоохотливая Фейга-Ита…

Не только дядя Зусман, но и вся многочисленная родня Шагала увековечена в его картинах. Вот брат Давид с мандолиной. Вот сестричка Марьясинка… Даже летающий над крышами мужик (набросок к картине «Над Витебском», 1914, частная коллекция) вполне может оказаться не просто мужиком, а родным дедом Шагала из Лиозно – тот любил выбраться тёплым вечерком на крышу и поесть в своё удовольствие цимес. Волшебство картин Шагала – родом из витебского детства, и даже в парижских сюжетах нет-нет да мелькнут заборы-карандаши, сугробы и колокольни…

В 1906 году юный Мовша (домашнее имя Шагала) поступил в частную школу рисования и живописи Юделя Пэна – единственную в то время художественную школу в Витебске. Там ему довелось провести лишь несколько месяцев. И тем не менее именно Пэна (сказочная фамилия!), убитого у себя дома в 1937 году при невыясненных обстоятельствах, Шагал называл своим первым учителем.

Осенью 1906 года Мовша впервые покинул родной город, сорвавшись вместе с другом на учёбу в Петербург. Полагал, что никогда не вернётся: он уезжает навсегда, чтобы стать настоящим художником. Но Витебск его не отпустит – никогда, и уж тем более не в этот раз!

В 1909 году, поучившись у Николая Рериха и Леона Бакста, Шагал вернулся в родной город будто бы специально для того, чтобы познакомиться с любовью всей своей жизни – Беллой (Бертой) Розенфельд.

Писательница

Юная красавица Белла происходила из богатой еврейской семьи, её отец владел несколькими ювелирными магазинами. Витебск находился в черте оседлости (так в Российской империи с 1791 по 1915 год называлась граница территории, за пределами которой евреям запрещалось постоянное жительство), и еврейское население здесь не чувствовало себя таким ущемлённым, как в других городах империи, пусть и вынуждено было постоянно доказывать своё право на существование. Детство Беллы могло бы походить на детство Марка, если бы не разница в достатке. Впрочем, семья Розенфельдов была не только состоятельной, но ещё и весьма ортодоксальной. Отец семейства Шмуль-Ноах Розенфельд считался ревностнейшим хасидом: по выражению Шагала, он «только и знал, что молиться с утра до ночи». Розенфельд был талмудистом, старшиной Талмуд-Торы, бесплатной религиозной школы для мальчиков в Витебске. В 1878 году Шмуль-Ноах женился на Фриде-Алте Левьянт, дочке богатого торговца, который, собственно, и основал прибыльное дело Розенфельдов. А Фрида, помимо того что родила восьмерых детей, ещё и управляла всеми магазинными делами, поскольку мужа её интересовали вопросы не земные, но исключительно возвышенные, религиозные.

Белла родилась 15 декабря 1895 года, самая младшая в семье. Кстати, её настоящее имя – Берта, а по некоторым источникам – и вовсе Бася-Рейза. Беллой она станет позже, новое имя – как и Марк для Моисея – обозначит начало новой жизни вдали от Витебска… Много лет спустя, в 1939 году Белле захочется вспомнить о своём детстве: вдали от родины в ней зазвучит зов крови, и, повинуясь этому зову, она напишет чудесную книгу «Горящие огни». Книга выйдет с иллюстрациями Марка Шагала уже после её смерти. Белла утверждала, что пишет эту книгу не только для себя, но и для Марка – «…ведь и ты, мой верный, нежный друг, помнится, не раз просил меня рассказать, как я жила до встречи с тобой». И дальше: «Тебе наш город ещё дороже, чем мне. И ты своим любящим сердцем поймёшь всё то, чего я не сумею высказать словами».

Воспоминания Белла писала на идиш, полузабытом языке своего детства. Прошло немало лет, позади – тяжёлые времена, расставание с родными и родиной. Витебск жил лишь в картинах Марка – и в их общей памяти.

Книга Беллы начинается с самых ранних воспоминаний Батеньки (так её звали дома) о большом доме, где все чем-то заняты. Отец – в постоянных молитвах, мама торгует в магазине, братья и сестра всё время отсутствуют, но Башенька не горюет: у неё есть мир улицы, за которым она, выйдя во двор, следит пристально, с удовольствием. Вот старая торговка предлагает купить петушка, а ей тут же отвечают:

– Пошла ты со своим петушком! Он у тебя старше отца Авраама!

– Что ты, господь с тобой! Да пусть у меня руки-ноги отсохнут, коли так!

Вот поют усталые прачки, которые гладят бельё у открытых окон гостиницы: «Песня тоскливая, протяжная и нескончаемая, как груда белья перед каждой».

Вот кучеру кричат, чтобы подавал лошадей, а они тоже уставшие, только вернулись, голодные… Не дают поесть лошадкам!

Витебск гудит, шумит, переливается красками, взрывается криками. Мычание коров, ржанье лошадей, окрики торговцев сливаются в общую песню детства Беллы. С нежностью и мягким юмором она описывает жизнь своей семьи: как любимый брат Абрам прятался от ребе, не желая учиться, как мама возила её морозным днём в баню накануне святой субботы, как праздновался у Розенфельдов новый год, какой шум поднимали дома её братья, весёлые несносные мальчишки… Жизнь шумных братьев Беллы сложится по-разному: Абрам впоследствии станет инженером и доживёт до 1980 года, Аарон умрёт в ленинградскую блокаду, Исаак окончит университет в Швейцарии и переедет в Париж, Яков будет известным советским экономистом, о судьбе Израиля и Менделя не останется известий. Старшая и единственная сестра Беллы, с которой у неё была разница в шестнадцать лет, войдёт в историю как одна из первых социал-демократок Витебска. Анна Розенфельд станет женой известного революционера Абрама Гинзбурга и доживёт до 1960 года.

Детей своих Розенфельды воспитывали в строгих религиозных правилах. Все обряды здесь соблюдались неукоснительно. Будучи совсем крошкой, Башенька знала, как зажигать свечи на Шабат и «вытряхивать грехи» из карманов в воду перед заходом солнца в первый день Рош ха-Шана. Но знала и другое: как оказаться вблизи кондитеров из «Жана-Альберта», чтобы дали облизать ложку, которой мешают шоколад. Или как обхитрить старенького ребе, пришедшего учить детей Шмуля-Ноаха: да просто поднести ему чаю с вишнёвым вареньем, авось выпьет три кружки и сомлеет, глядишь, и от времени урока ничегошеньки не останется! Она росла послушной, но уж никак не примерной девочкой – была озорной, непоседливой, любопытной, какими чаще всего и бывают младшие сёстры при многих братьях. И ещё – она обладала великолепной памятью и несомненным даром слова, благодаря которым её книга о детстве получилась такой живой, талантливой, наполненной яркими образами. Вот, например, как Белла описывает толчею в синагоге под новый год: «Старые женщины сидят, устало поникнув на стульях. Молоденькие девушки возвышаются над старушками, словно едут на них верхом». Не надо никаких иллюстраций – разве что Шагала, – чтобы увидеть эту картинку воочию!

В 1935 году Белла приезжает в Вильно по приглашению Еврейского научного института, посещает виленское и варшавское гетто и, как многие, предчувствует скорую трагедию своего народа. Предчувствие было разлито в самом воздухе Варшавы и Вильно, и оно отзывается в сердце Беллы страстным желанием написать о том, что она помнила с детства, но за годы жизни в Европе начала забывать. Взявшись за перо, Белла вновь ощущала себя маленькой Башенькой из Витебска, девочкой из ортодоксальной еврейской семьи… Для человека, потерявшего родину, лишь этот путь ведёт к утешению.

У Беллы уже имелся опыт работы с текстами – в конце 1920-х она перевела с русского языка на французский воспоминания Шагала, озаглавленные без затей: «Моя жизнь». Но книга самой Беллы – это не просто мемуары, которые сможет написать практически каждый грамотный человек, а подлинная литература. Читаешь её – и улыбаешься, радуясь каждому точному слову. Проза Беллы Шагал – одной крови с живописью Марка Шагала.

В юности Белла вовсе не мечтала стать писательницей. У неё была куда более смелая мечта – пойти в артистки. Родители девушки, несмотря на всю свою строгую религиозность, считали, что дети могут выбрать любую профессию, но вначале необходимо получить самое лучше образование из всех возможных. Благо средства позволяли. Как и Марк, Белла училась и в еврейской, и в русской школах. Окончила лучшую гимназию Витебска – Алексеевскую, после чего отправилась в Москву, на Высшие женские курсы Герье. И как только родители не побоялись отпустить от себя такую красавицу? Доверяли вложенному в прелестную головку здравому смыслу и полагались на бога – наверное, так.

Белла была очень хороша собой – статная брюнетка с правильными чертами лица и вдохновенными жгучими глазами. Но мужчины заглядывались на неё попусту – такие девушки не размениваются на случайные романчики, а ждут суженого, одного-единственного, и всегда точно знают, он перед ними или не он. В Москве Белла изучала философию, историю, литературу и писала диплом, подумать только, о творчестве Достоевского! Незадолго до начала Первой мировой войны девушка поступила в одну из студий знаменитого Станиславского, обучалась там актёрскому мастерству и грезила сценой. Но и о замужестве, конечно, задумывалась. Был у неё один знакомый – бедный художник, который Белле очень нравился…

Вечная невеста

Познакомились они в 1909 году в гостях у общей подруги, дочери витебского врача Теи Брахман (одноклассницы Беллы и девушки Марка, а также одной из его первых натурщиц – Тея даже позировала ему обнажённой). Души Беллы и Марка сразу потянулись одна к другой, но молодые люди прекрасно понимали, что родители Беллы не согласятся на их брак: Шагалу следовало доказать своё право быть достойным такой невесты. Как в сказке – совершить подвиг! Убить дракона проще, чем стать знаменитым художником в несколько лет, но, если речь идёт о Белле Розенфельд, стоило постараться. Забыть её Марк всё равно не смог бы.

Вот как описывал свои ощущения от первой встречи сам Шагал:

«С ней, не с Теей, а с ней должен быть я – вдруг озаряет меня! Она молчит, я тоже. Она смотрит – о, её глаза! – я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы и она знает обо мне всё: моё детство, мою теперешнюю жизнь и что со мной будет; как будто всегда наблюдала за мной, была где-то рядом, хотя я видел её в первый раз. И я понял: это моя жена. На бледном лице сияют глаза. Большие, выпуклые, чёрные! Это мои глаза, моя душа. Тея вмиг стала мне чужой и безразличной. Я вошёл в новый дом, и он стал моим навсегда».

А вот рассказ Беллы о том, как она впервые увидела Марка:

«Откуда он взялся? Я его никогда не видела. Он не похож ни на друзей Теиных братьев, ни на кого. Ступает как-то неуверенно. Со сна, что ли? Поднял руку и забыл опустить. Она так и застыла крючком. <…> Голова у него всклокочена. Спутанные кудрявые волосы рассыпаются, падают на лоб, закрывают брови и глаза. Когда же глаза проступают, оказывается, что они голубые, небесно-голубые. Странные глаза, необычные, продолговатые, как миндалины. И каждый глаз смотрит в свою сторону, точно две разъезжающиеся лодки. Такие я видела только на картинке в книжке про хищников. Рот приоткрыт – то ли хочет заговорить, то ли укусить острыми белыми зубами. И всё в нём напоминает зверя, застывшего, как сжатая пружина, и готового в любой момент прыгнуть».

Вскоре Шагал уехал в Париж «за подвигом», но разлука лишь укрепила чувства молодых людей. Марк так привык считать Беллу своей невестой, что этот статус сохранился даже после свадьбы: не в жизни, а в искусстве. Вечная невеста с полотен Марка Шагала – это всегда она, Белла.

Влюблённые не упускали друг друга из виду даже на расстоянии многих километров. Когда девушка написала Шагалу в Париж, что за ней пытается ухаживать какой-то молодой человек, Марк тут же всё бросил и помчался домой, вернувшись в Витебск точно к началу Первой мировой войны.

А в Париже он оказался благодаря щедрости депутата-мецената Максима Винавера, выделившего талантливому молодому художнику стипендию для четырёхлетней учёбы во Франции. Шагал жил в знаменитом «Улье» на Монпарнасе, дружил или соседствовал с Модильяни,

Сутиным, Леже, Цадкиным, посещал спектакли Дягилева, без устали бродил по музеям, участвовал в выставках – и безмерно скучал по родным, по любимой Белле и по Витебску, не разделяя их.

Уже тогда он завоевал себе известность, о какой не мог мечтать сын скромного витебского лавочника. Вообще, в том, что юного Шагала заинтересовало изобразительное искусство, был повинен случай. Когда Мовша учился в пятом классе (а учился он, кстати, прескверно – был застенчив, заикался, не мог дать ответа, даже если знал его, – и был оставлен как-то раз на второй год), на уроке рисования один довольно противный ученик похвастался, как ловко он перерисовал картинку из журнала «Нива»: через тонкую папиросную бумагу. Эта картинка – она называлась «Курильщик» – произвела на Шагала такое впечатление, что он с трудом дождался окончания урока, чтобы побежать в библиотеку, взять там «Ниву» и погрузиться в рисование. Для срисовывания Мовша выбрал портрет композитора Антона Рубинштейна – таким стал первый в истории рисунок Шагала, за ним последовали другие, а потом уже всем домашним стало ясно, что мальчик, кажется, выбрал себе профессию. Родители Шагала не стали отговаривать его, несмотря на то что их религия запрещала изображать человеческие лица. Как вспоминал сам Шагал, «нам никогда бы не пришло в голову, что этот строгий запрет может касаться и тех листочков, на которые я срисовывал то, что было напечатано на других. Никто в моей семье не видел в моём призвании ничего скандального». Листочками со своими рисунками Марк увешал все стены спальни, но до того, чтобы сказать своё слово в искусстве, было ещё, конечно, как до Луны. Или как от Витебска до Парижа.

В 1910 году Шагал принял участие в своей самой первой выставке – это была коллективная экспозиция картин учеников и учениц Бакста и Добужинского в

Петербурге, в редакции журнала «Аполлон». Тогда он стремился рисовать всё только с натуры: окна родного дома, улицу, людей, природу В ранних работах Шагала приметы его знаменитого стиля едва ощутимы: краски ещё не бушуют в полную силу, сознательный примитивизм выглядит «бессознательным», да и сюжеты он выбирает отнюдь не самые провокационные (исключением выглядит разве что «Покойник (Смерть)», написанный в 1908 году (Музей современного искусства, Париж)). Талант, с которым Шагал явился на свет, нуждался в огранке – и под огранкой не имеется в виду одна лишь учёба в художественной школе. Важнейшую роль сыграет ощущение себя частью большого, но тесного еврейского мира, а для того чтобы это ощущение возникло, художнику нужно было оторваться от привычной среды, воспарить над ней, как парят над городом его вечные любовники. В Париже Шагал в буквальном смысле напитывался идеями, восхищался работами коллег, перенимал опыт и при этом взращивал, пестовал в себе детские воспоминания, память о Витебске, своё еврейство, свою любовь к Белле… На этом поле и расцвёл его редкий, особенный дар: Шагал-художник сохранил детское восприятие незамутнённым до самых поздних дней жизни. И в родной город накануне Первой мировой он вернулся уже, можно сказать, состоявшимся художником.

По пути в Витебск, 15 июня, Марк успел показать картины в Берлине, в галерее журнала «Der Sturm». Это была первая персональная выставка Шагала, где зрителям представили 40 картин и полторы сотни рисунков, гуашей и акварелей парижского периода. Эти работы Марк там и оставил, полагая, что вскоре вернётся в Европу, но человек предполагает, а война и революция располагают… Долгих восемь лет Шагал проведёт в России, и эти годы вместят так много… Женитьбу, рождение дочери Иды, появление знаменитой «Витебской серии» – оммаж любимому городу, разлука с которым, увы, не за горами.

Свадьба Марка и Беллы состоялась 25 июля 1915 года в Витебске. Родители невесты будто бы смирились с её выбором, но на самом деле противостояние продолжалось. И даже свадьба, как утверждал Шагал, обернулась для него «пыткой». А ведь сам этот сюжет – единение любящих, венчание – был одним из любимейших для Шагала-художника, и он обращался к нему на протяжении всей творческой жизни… Чаще свадеб, еврейских праздников и витебских домиков он изображал лишь Беллу – она появится в сотнях его картин и рисунков. На картине «День рождения» (1915, Музей современного искусства, Нью-Йорк) запечатлён счастливейший момент жизни Марка и Беллы, когда в его день рождения она принесла в комнатку, которую художник снимал под мастерскую, все свои шали и покрывала, а ещё – букет цветов, сорванных в чужом саду. Жалкая комнатка тут же расцвела, а Марк кинулся к мольберту.

«Кисточки окунались в краски, – вспоминала Белла. – Разлетались красные, синие, белые, чёрные брызги. Ты закружил меня в вихре красок. И вдруг оторвал от земли и сам оттолкнулся ногой, как будто тебе стало тесно в маленькой комнатушке. Вытянулся, поднялся и поплыл под потолком. Вот запрокинул голову и повернул к себе мою. Вот коснулся губами моего уха и шепчешь…» Ощущение полёта рядом с Беллой сохранилось у Марка на долгие годы, и он ничего не придумывал, рисуя свою знаменитую «Прогулку» (1918, Русский музей), где Белла уже парит над Витебском, а Марк вот-вот воспарит следом…

Сразу после свадьбы молодые уехали на дачу в деревню Заольше близ Лиозно, но медовый месяц, как ему, впрочем, и полагается, не продлился долго. В сентябре Шагалу, который был военнообязанным, пришлось ехать в Петроград, и, конечно же, Белла последовала за ним. Слишком много времени они провели в разлуке, чтобы вновь расставаться.

В Петрограде Шагал работал в Центральном военно-промышленном комитете под руководством брата своей жены Якова Розенфельда. Эта должность позволила художнику избежать призыва в действующую армию. Шагал участвовал в выставках, горячо откликаясь на происходящие вокруг страшные события. В его работах этого периода появляются не только сияющие счастьем влюблённые, но и раненые солдаты, и напуганные, растерянные горожане. И всё же счастья больше – даже в самый трудный, невыносимо тяжёлый период истории мужчина может быть счастлив, если рядом с ним – любимая женщина, а художник – если ему хватает денег на краски и холсты. Самые восхитительные изображения Беллы датируются такими трудными для России годами – 1916,1917,1918… «Розовые любовники» (1916, частная коллекция), «Красавица в белом воротнике» (1917, частная коллекция), «Двойной портрет с бокалом вина» (1917, Помпиду), «Венчание» (1918, Третьяковская галерея)…

18 мая 1916 года Белла Шагал родила девочку – Иду.

В январе 1918 года нарком и ценитель искусств Анатолий Луначарский назначает Марка Шагала комиссаром по делам искусств Витебской губернии. Всего через несколько месяцев в городе откроется знаменитое Витебское народное художественное училище. Из Москвы и Петрограда по просьбе Шагала туда прибудут Добужинский и Пуни, Лисицкий и Малевич, Тилберг и Фальк. Здание училища можно увидеть по сей день – на улице Правды, 5а. Жаль, что нельзя увидеть работы, собранные для Музея современного искусства, организованного в городе стараниями Шагала и его единомышленников, – увы, шедевры Малевича, Гончаровой,

Ларионова и других знаменитых мастеров были переправлены в Минск и Петроград, а многие попросту утрачены.

Шагал довольно скоро разочаруется в деятельности, начатой с такой охотой. На посту комиссара по делам искусств он, помимо вышеперечисленного, руководил украшением Витебска к первой годовщине Великого Октября, но не нашёл общего языка с коллегой, супрематистом Казимиром Малевичем – и, чтобы не умножать конфликты, покинул Витебск вместе с Беллой и маленькой Идой. Он разочаровался и в революции, которую поначалу принял восторженно – ведь она дала евреям равные права…

Время летело, как влюблённые с шагаловской картины «Над городом» (1918, Третьяковская галерея) – они словно бы прощаются с любимым Витебском, Белла указывает новый путь, Марк оборачивается, чтобы в последний раз запечатлеть в памяти домики родного города, его бескрайние серые заборы и смешные вывески, его снег и солнце и всю бесчисленную родню, с которой уже не придётся свидеться…

Родители Беллы во время революции потеряли всё своё состояние. Дяде Марка, ставшему зеленолицым скрипачом на картине своего племянника (1923–1924, Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк), другому дяде – Зусману, брату Давиду («Давид с мандолиной», 1914, Приморская картинная галерея, Владивосток) – всем, кто остался в Витебске, вскоре суждено будет умереть – или покинуть город. Но на картинах Марка они останутся там навеки…

Ни Марк, ни его жена не догадывались о том, что никогда больше не увидят родного Витебска. Путь маленькой семьи лежал в Москву, где им придётся жить два года. Они хотели уехать в Париж, но границы всё ещё были на замке.

«Париж, ты мой второй Витебск!»

Белла была музой, натурщицей и единомышленницей Марка, именно она придумывала названия картинам Шагала – до их свадьбы это делал французский поэт Блез Сандрар, а в поздние годы обязанность перейдёт к дочери Иде. Теперь Белла стала ещё и его «Витебском», и, уезжая навсегда, Марк увёз с собой не только жену, но и свой любимый город в их общей памяти. Тем более что настоящего Витебска, по мнению Марка, больше не существовало – как не существовало отныне его семьи. Мамы не стало в 1915-м, брат Давид вскоре умрёт от туберкулёза, отца собьёт грузовик в 1921 году (единственный, как утверждал Марк, грузовик в Витебске), сёстры переберутся в Петроград… Витебск жил лишь в памяти, и случайно произнесённое «А помнишь?» разворачивалось в картину, где находилось место для каждой из бесценных подробностей. Ханукальные деньги, которые брат Беллы тратил на извозчиков – чтобы прокатиться по городу с шиком. Весёлое пьянство всех мужчин семьи на празднике Торы. Пустой стул и бокал вина для пророка Илии. Отец, читающий вслух из Агады. Чудесная игрушечная скрипка, которую маленькая Башенька подарила подруге на Пурим – и о которой так жалела всего через день. Не на этой ли скрипке играли все музыканты Шагала, вне зависимости от цвета лица? Кстати, зелёные лица его персонажей, по мнению некоторых искусствоведов, обозначают обновление, связь с природой и саму жизнь. И ещё одно «кстати»: Шагала не интересовало мнение современников-искусствоведов и то, как они трактуют символику его картин. Куда важнее было передать доподлинное чувство, охватившее его в процессе создания какого-нибудь «Зелёного еврея» или «Синих любовников»…

В тот двухлетний московский период Шагалу, как всякому главе семейства, пусть и маленького, приходилось думать не только о творчестве, но ещё и о заработке. Он получил работу в Еврейском камерном театре: делал декорации, оформлял вестибюль, придумывал костюмы для артистов. К сожалению, это сотрудничество не принесло ему вообще никаких денег. За труды Шагалу так и не заплатили, а времена наставали тяжёлые, голодные, и теперь уже не хватало средств не то что на краски, но даже на еду… К тому же Марк страдал от укоренившегося мнения о нём как всего лишь «еврейском художнике». Считал этот статус безнадёжным, мечтал о мировом признании и прочной славе, которая, поманив, спряталась и покамест не подавала признаков жизни. Он начал работать в подмосковной колонии для еврейских детей-сирот, жертв украинских погромов 1919 года, принялся писать мемуары, которые увидят свет в 1925 году в Нью-Йорке, будучи опубликованными на идише. Первый вариант книги воспоминаний посвящался «Рембрандту, Сезанну, маме, жене» – самым дорогим для Шагала людям. Позднее художник не раз возвращался к этому тексту, дорабатывая и переписывая отдельные куски.

Мемуары эти заканчивались такими словами: «Я похудел. Изголодался. Я хочу видеть вас, Глез, Сандрар, волшебник Пикассо. Я устал. Я приеду к вам с женой и ребёнком. Разольюсь среди вас, как река. Европа полюбит меня, и, может быть, вслед за ней и Россия, моя Россия».

Оставаться в России супруги не видели смысла, и, когда Шагала пригласили на выставку в Каунас, это стало началом их личного исхода. Луначарский был в курсе и всячески поддерживал любимого художника, помогая ему, а позднее и его семье покинуть голодную, стонущую от ран страну.

Из Каунаса Шагалы уехали в Берлин: возвращение чем-то напоминало тот спешный отъезд из Парижа.

В Берлине Марк первым делом поспешил узнать, как поживают его картины, оставленные в Германии после выставки 1914 года. Сорок работ хранились у берлинского маршана Герварта Вальдена, и он даже продал что-то из них, да вот беда, инфляция съела все сбережения, и Шагалу остались лишь жалкие гроши. Ну и судебные разбирательства с новыми владельцами картин, которые Вальден пристроил без ведома художника.

Зато выставка новых работ прошла с грандиозным успехом – похоже, Европа и впрямь раскрывала Шагалу объятья! Здесь, в Берлине, он увлекается интересными техниками: осваивает офорт, сухую иглу, литографию. Надо сказать, что Шагал высоко ценил профессиональную подготовку, а также превосходно разбирался в химическом составе красок, поэтому его полотна с годами не стареют, не выцветают, а краски не осыпаются и не трескаются. И это при том, что поначалу ему приходилось экономить буквально на всём: первые картины Шагала написаны не на настоящих холстах, а на простынях, скатертях, старых рубашках. Постепенно он освоит едва ли не все существующие в изобразительном искусстве техники, а в поздние годы прославится как создатель театральных декораций, эскизов для церковных витражей, керамики и так далее.

В Берлине Шагалы прожили до 1923 года, после чего по приглашению знаменитого маршана Амбруаза Воллара прибыли наконец в вожделенный Париж. «Париж, ты мой второй Витебск!» – восклицал Шагал, и эти слова дорогого стоили: сравнения с Витебском удостаивался далеко не каждый город. Но Париж, в отличие от Берлина, не спешил Шагалу навстречу. Картины, которые Марк оставил в съёмной квартире на Монпарнасе, его не дождались, новый владелец отправил холсты на неохраняемый склад, откуда их растащили, а из одной картины консьержка даже сделала крышу клетки для кроликов. Однажды в знаменитом кафе «Ротонда» Марк с Беллой услышали пренебрежительные слова Жоржа Брака: «Сколько тут этих приезжих, они все едят наш хлеб!..» Многие французы, даже те, кто хорошо знал Шагала, относились к нему пренебрежительно, свысока. А он, надо сказать, всегда очень ревниво воспринимал творчество других художников, особенно если те были евреями, как, к примеру, Мойше Кислинг. Ревновал – и завидовал. Особенно тяжело ему давалось сравнение своих работ с тем, что делал Пикассо. «Я похож на комара, который летает вокруг Пикассо и пищит. Я кусаю его один раз, другой, а потом он одним махом убивает меня», – признавался Шагал Вирджинии Хаггард. Он считал Пикассо «законодателем мод» и говорил: «Что бы он ни делал, в результате получается шедевр; безусловно, у его работ есть особая аура».

Но зависть завистью, а творчество – творчеством. Шагал принялся восстанавливать по памяти утраченные работы, а затем приступил к созданию серии иллюстраций, заказанной Волларом. Дело в том, что предприимчивый Воллар помог Шагалу вернуться во Францию не столько по доброте душевной (это не совсем про Воллара), сколько потому, что у него имелись в отношении художника серьёзные планы. Торговец справедливо считал, что Шагал станет прекрасным иллюстратором, а Марк как раз мечтал применить новые техники, освоенные в Берлине. Воллар предложил проиллюстрировать книгу графини де Сегюр «Генерал Дуракин», но Шагал отстоял свой вариант: «Мёртвые души» обожаемого им Гоголя! Маршан подумал и согласился. Шагал с радостью приступил к этой сложной и новой для себя работе. За два года он сделал 107 досок – офорты, гравюры, акватинта представляли Чичикова и компанию в городе N, чрезвычайно напоминающем Витебск. В 1927 году был отпечатан первый тираж иллюстраций, но публиковать книгу

Воллар отчего-то не спешил. В 1939 году маршан погиб, затем началась война, и только после её окончания Ида и Марк вернулись к идее иллюстрированного французского издания. В 1948 году книга вышла ограниченным тиражом с иллюстрациями на 96 отдельных вкладных листах и тут же получила гран-при Венецианской биеннале. Сегодня полное собрание всех этих отпечатков иллюстраций считается редкостью, им могут похвастаться лишь три музея – Эрмитаж, Третьяковская галерея и музей Шагала в Витебске. Одновременно с иллюстрациями к «Мёртвым душам» художник делал целые серии офортов и живописных работ к Ветхому Завету и басням Лафонтена, но их постигла та же судьба: они лежали много лет и увидели свет лишь после смерти заказчика – Амбруаза Воллара.

Шагалу были свойственны типичные для всех художников сомнения, он, как утверждали хорошо знавшие его люди, даже будучи счастлив, всегда о чём-то тревожился, и эта тревога составляла неотъемлемую часть его жизни. Случались у него и серьёзные творческие кризисы, и периоды молчания, и депрессии, нередко приходили мысли о самоубийстве. Он говорил, что знакомство с Беллой в Витебске спасло его от очередного желания свести счёты с жизнью, что он подолгу стоял на мосту через реку Витьбу, размышляя о том, что ему, скорее всего, так и не удастся найти свой путь в искусстве.

Но в Париже, рядом с любимой Беллой и маленькой Идой, Марк вновь по-настоящему поверил в себя, в свой талант и в удачу, и удача тут же откликнулась, приведя его к большой славе буквально за руку. Тот путь, который Шагал мучительно отыскивал в метаниях между провинциальным Витебском, где заборы вдруг стали напоминать пулемётные ленты, и столичным Петроградом, между голодной Москвой и мрачным Берлином, в Париже вдруг увиделся ясно, как сквозь чисто вымытое окно весенним утром. Основы, заложенные первым учителем Юделем Пэном, уроки, данные Бакстом в Петербурге, знакомство с Пикассо и Модильяни в Париже, а главное, то уникальное мироощущение, которое он привёз с собой из дома, как привозят альбомы с фотоснимками и документы в коробках из-под печенья, – всё наконец встало на свои места для того, чтобы из разрозненных кусочков явился шагаловский гений.

Кубизм, фовизм, экспрессионизм, неопримитивизм, сюрреализм… От всех этих течений художник взял понемногу, ровно столько, сколько ему было нужно, и ни каплей больше. Его сочная, всегда неожиданная, но при этом легко узнаваемая палитра быстро нашла ценителей среди парижан, заново учившихся радоваться жизни. А то, что сюжеты не всегда были понятны, – ну так это дело наживное! Зрители вскоре привыкнут к низеньким крышам Витебска, к вечному снегу и печальному веселью далёкого города, который Шагал продолжал считать своей родиной. «Зелёный уличный скрипач» расцветит музыкой серенькую улочку Витебска, весёлый крестьянин в красной фуражке накормит свежей травкой корову – частую гостью картин Шагала, а гигантский «Петух» (1929, Тиссен-Борнемиц, Мадрид), на котором едет верхом, как на коне, человек в красных брюках, возможно, символизирует Францию? Галльский петух-спаситель, вывезший Шагалов из занемогшей в революционной горячке России? Или же этот петух – родом из витебского курятника, где юный Шагал делал свои первые рисунки (другого места в доме ему было просто не найти, а сёстры, дождавшись, пока работа будет закончена, спешили вытереть ею пол)?..

Трактовать творчество Шагала, как уже было сказано, можно по-разному; единственное, чего художник не признавал, так это если его картины называли «фантастическими». Он считал, что пишет только то, что есть на самом деле, – и почти никогда не приукрашивает реальность. Говорил: «Остальное могут доделать другие, я же слишком хорошо знаю свои картины. Они часть меня, но я не знаю, о чём они».

Глубокий синий цвет его картин, достойный особого эпитета ьиагаловский, появился как раз в те счастливые парижские годы – «Белла в Мурийоне» (1926, частная коллекция), «Фрукты и цветы» (1929, частная коллекция), «Жизнь крестьянина» (1925, Художественная галерея Олбрайт-Нокс, Буффало), – везде царит эта восхитительная синева: небесная, морская, вечная, как счастье просыпаться и засыпать в Париже каждый новый день.

Увы, этому счастью, как и любому другому, однажды настанет конец.

Горящие огни

Белла быстро полюбила Францию, а для Иды эта страна стала настоящей родиной. Дочь Шагалов рано повзрослела, когда ей не было ещё двадцати, завела близкие отношения с неким Мишелем Раппопортом, предпочитавшим своей настоящей фамилии псевдоним Горди. У Мишеля были русско-еврейские корни, и это сближало его с Шагалами. Родители, узнав о романе Иды, настояли на свадьбе – повели себя как приверженцы устаревшей морали. Ида не смогла противостоять им и в 1934 году вышла замуж за Мишеля, но восемнадцать лет спустя брак всё-таки распался. В январе 1952 года Ида выйдет замуж за историка искусств Франца Мейера и родит ему троих детей: мальчика Пита и девочек-двойняшек Мерет и Беллу.

Марк Шагал в 1937 году получил французское гражданство, а чуть позже приобрёл на юге Франции прекрасный особняк XVII века; впрочем, семье не довелось пожить там в своё удовольствие… Вновь надвигались тёмные времена, сгущались, как тучи над Витебском, – счастливый период между двумя войнами оказался очень коротким. Ещё в 1933 году по приказу Геббельса в Мангейме были публично сожжены картины Шагала, заклеймённые нацистской пропагандой как дегенеративные. Нацистам не могли понравиться ни сюжеты, ни исполнение – тем более что Шагал, хоть и не любил, когда его зовут еврейским художником, справедливо видя в этом определении местечковостъ, сам всегда подчёркивал: я – художник-еврей.

В 1937 году Марк Шагал пишет картину «Революция» (частная коллекция), а через год – знаменитое «Белое крещение» или «Белое распятие» (1938, Художественный институт Чикаго). Христос для Шагала здесь прежде всего – еврей, переживающий муки, а вся картина пронизана неподдельным ужасом, предчувствием новых страданий народа. Справа горит синагога, слева размахивают красным флагом бойцы революции, и тот, кто не успеет сесть в лодку, и без того переполненную, вскоре примет мучительную смерть. Происходит всё, разумеется, в Витебске, хотя картина была написана в Париже, спустя две недели после Хрустальной ночи[20]. Белла примерно в то же время начала работу над своей книгой воспоминаний, пытаясь изжить в прозе страх перед неминуемой катастрофой евреев Восточной Европы.

Во Франции, как полагали Шагалы, евреям ничто не угрожало, дочери с зятем стоило огромного труда уговорить их покинуть свою вторую родину и только что купленный особняк в Горде. Вирджиния Хаггард пишет:

«Сделку по продаже дома заключили в тот самый день, когда немцы вошли в Голландию и Бельгию. Казалось, Шагалы не осознавали грозящей им опасности. Когда представитель Комитета чрезвычайного спасения США привёз в Горд приглашение Шагалам, они раздумывали, стоит ли уезжать».

Выехали из Марселя 7 мая 1941 года (Марк питал к цифре «семь» особую привязанность, считая её счастливой для себя), сели на корабль в Лиссабоне и поплыли в Нью-Йорк. Иде с мужем пришлось задержаться, чтобы «освободить» работы Шагала, арестованные гестапо, – это была превосходная коллекция из 500 картин, уже тогда оценивавшаяся в кругленькую сумму. В итоге всё закончилось благополучно, и семья воссоединилась в США, где началась новая глава их жизни.

Шагал действительно не хотел ехать в Америку, не понимал, как он сможет там работать, волновался, найдутся ли там коровы, чтобы их рисовать. Коровы нашлись, да и вдохновение, как выяснилось, за океаном водится. Свадьбы, коровы, петухи, скрипачи, неизменный Витебск появляются во многих картинах американского периода, разошедшихся в основном по частным коллекциям. В 1942 году Марк работает над декорациями к балету на музыку Чайковского «Алеко», увидеть их сегодня можно в Нью-Йоркском музее современного искусства. Премьеру сыграли в Мехико-Сити, и гордая Белла, работавшая, кстати, над созданием костюмов к этому балету, писала своим друзьям: «Шагаловские декорации пылали, как солнце в небесах. И весь балет был пронизан потоками света и радости».

Белла была рядом с Марком, поэтому повсюду царили свет и радость, даже при том что Париж всё ещё не был освобождён, а что творится в Витебске – лучше не думать… Белла по-прежнему придумывала названия картинам мужа, бдительно следила за его одеждой – сама подбирала цветовые сочетания жилетов и рубашек, – и, самое главное, она каждый день дарила ему веру в жизнь. Как они оба ликовали, когда до Америки долетела долгожданная весть об освобождении Парижа в августе 1944-го! Белла мечтала о том, чтобы вернуться во Францию, но судьба распорядилась иначе, оставив её за океаном навсегда.

«Мы отдыхали в горах в Адирондаке, – рассказывал Шагал Вирджинии Хаггард, – и у Беллы неожиданно разболелось горло. Она всё время просила горячего чая. На следующий день у неё поднялась такая высокая температура, что я отвез её в больницу. Увидев в коридорах монахинь, она сильно расстроилась. Дело в том, что раньше мы с ней были на озере Бивер, и она прочитала там объявление, что проезд открыт только для белых людей христианского вероисповедания, это было ей невыносимо. Странно, что перед самой болезнью она закончила свои мемуары и сказала мне: “Смотри, тут все мои блокноты. Я всё привела в порядок, чтобы ты потом знал, где что лежит”.

А в больнице, – продолжал Марк свою исповедь, – естественно, стали спрашивать все данные – имя, возраст, а когда спросили про вероисповедание, Белла отказалась отвечать. Она сказала: “Мне здесь не нравится, отвези меня обратно в отель”. Я отвёз её обратно, а на следующий день было слишком поздно».

Марк до конца своих дней не мог простить себе, что послушал Беллу и не оставил её в клинике. Скорее всего, спасти её не смогли бы – пенициллина не было, весь он шёл на нужды армии, и, когда Ида раздобыла где-то немного лекарства, оказалось, что – слишком поздно. Белла умерла от сепсиса 2 сентября 1944 года. Ей не было и пятидесяти лет.

Последнее, что она произнесла: «Мои тетради…»

Книгу Беллы Шагал «Горящие огни» впервые опубликуют в 1947 году, Марк сделает к ней иллюстрации и напишет послесловие, оканчивающееся мучительными строками:

«2 сентября 1944 года, когда Белла покинула этот свет, разразился гром, хлынул ливень.

Всё покрылось тьмой».

Носки Шагала

6 сентября Беллу Шагал похоронили на кладбище Уэстчер Хиллз, примерно в 30 километрах к северу от Нью-Йорка. Чужая земля станет ей последним приютом. А Марк, вернувшись в пустой дом, установил на мольберте старый портрет Беллы, написанный когда-то давно в Витебске, и сказал дочери: пусть выбросит все его кисти и краски. Он больше не будет художником, таким станет его траур по жене.

Девять долгих месяцев Шагал действительно не брал в руки кисть. Он! Любивший своё дело сильнее всего на свете! Говоривший буквально следующее: «Праздники существуют для работы. Для меня день, прожитый без работы, ненастоящий. Мне нужно чувствовать, что я продвинулся вперёд, решил какую-то проблему или совершил открытие. Зачем эта постоянная гонка? Вечный поиск чего-то, возможно, недостижимого. Как милосердно устроен художник – он никогда не удовлетворён. Иначе что может заставить его двигаться дальше и дальше?»

Его заставила – Ида. Добрый ангел Шагала-человека и Шагала-художника, она оберегала отца от житейских невзгод, взвалив на себя все заботы и проблемы, каждый день по чуть-чуть возвращала Марка к жизни. Эта молодая женщина обладала сильным духом («Настоящий Шагал!» – с любовью говорил о ней Марк и со стыдом вспоминал, как сожалел много лет назад, что у него родилась дочь, а не сын) и неукротимой волей. Она вместе с Марком оплакивала Беллу, но понимала, что если отец не начнёт работать, то уйдёт той же дорогой.

Иде тогда исполнилось 28 лет, и она была очень хороша собой. Вот как её описывала Вирджиния Хаггард: «Это была красивая женщина с пышными рыже-золотыми волосами, как у “Флоры” Тициана, с бирюзово-голубыми глазами и широкой, как у Шагала, улыбкой и такими же великолепными зубами. Речь её была изысканной, походка – изящной. Несколько её картин стояли тут же, возле стен; утончённые, причудливые полотна, сиявшие скромностью и искренностью». Ида тоже считала себя художницей, но большую часть времени у неё отнимали дела отца. Шагал долгие годы прибегал к услугам агента Пьера Матисса, сына знаменитого художника, и был доволен этим сотрудничеством, но и на долю Иды выпало много самых разных хлопот. У её отца был сложный характер, и он вовсе не всегда был таким душкой, каким его воображают некоторые поклонники. Как уже было сказано, он завидовал другим художникам (особенно евреям, а больше всех – Пикассо и Матиссу), не умел сдерживать приступы гнева, очень не любил расставаться с деньгами. Наголодавшись в детстве, пережив годы нищей юности, когда родные Беллы общались с ним как с парией[21] потому, что он не имел средств и дорогих костюмов, Шагал обещал однажды, что у него никогда не будет столько денег, чтобы он сказал себе – достаточно, на этом я могу остановиться. Позднее, когда Ида заявила о своих правах на наследство матери, включавшее картины Шагала, отец отреагировал крайне резко и нетерпимо, заявив: «Я ещё не умер, а дочь уже хочет присвоить себе мои картины!», но потом, под давлением Вирджинии и пары друзей, всё-таки пошёл Иде навстречу

Затянувшееся молчание Шагала-художника серьёзно тревожило Иду, да и силы её к тому времени были на пределе. После смерти Беллы Марк жил вместе с дочерью и её мужем в доме № 42 по улице Риверсайд-Драйв, и об отъезде из Нью-Йорка пока не было и речи. Весной, когда экономка Шагалов внезапно попросила расчёт, Ида находилась на грани нервного срыва – постоянно поддерживать отца, вести переговоры с его обеспокоенными агентами, пытаться сохранить свой собственный брак, а теперь ещё и штопать носки?! Носки особенно беспокоили Иду – после ухода экономки в доме их скопилось великое множество, а выбрасывать дырявое бельё в бережливых семьях не принято, даже если хозяин носков – художник с мировым именем. Белла научила свою дочь многому, Ида унаследовала от неё элегантность, прекрасный вкус, умение общаться, но вот шить или штопать, увы, не умела. И, когда носков скопилось критическое количество, Ида предложила своей знакомой, подрабатывавшей уборкой и шитьём, зайти на Риверсайд-Драйв. Знакомую звали Вирджиния Хаггард-МакНил.

Вот так неромантично – с дырявых носков – началась история семилетнего романа Марка и Вирджинички, как он вскоре станет её называть. Справедливости ради стоит сказать, что Вирджиничка, чисто теоретически, тоже не должна была владеть навыками штопки, поскольку отец её прежде был британским консулом США, а двоюродный дед – тот вообще классик английской приключенческой литературы, автор романа «Копи царя Соломона» Генри Райдер Хаггард. С одной стороны, девочка из такой семьи навряд ли стала бы зарабатывать на жизнь подённым трудом, с другой – в XX веке происходили истории и покруче. Отец Вирджинички был типичным английским эксцентриком. До своего назначения на крупный дипломатический пост он успел пожить в Венесуэле, где разводил свиней и – даже в этой экзотической стране – умудрялся выглядеть экзотически: ездил исключительно верхом на муле, писал стихи и отказывался употреблять в пищу мясо. Женился он на канадке из Квебека, девушке из простой фермерской семьи, после чего все его странности стали медленно, но верно сходить на нет. Когда Хаггард получил первое дипломатическое назначение во Францию, жена его была беременна Вирджинией, так что девушка, штопавшая носки Шагалу, оказалась парижанкой не только по духу, но и по рождению. На момент встречи с Шагалом Вирджиничке сравнялось тридцать (ему – пятьдесят восемь), она была женой шотландского театрального художника Джона МакНила и матерью пятилетней дочери Джин. Жила семья впроголодь: МакНил зарабатывал сущие крохи, да и те вскоре исчезли – вот Вирджинии и пришлось засучить рукава. Впрочем, работы она не боялась, куда больше её удручала затянувшаяся депрессия мужа. Когда она впервые отправилась в квартиру на Риверсайд-Драйв, то по пути вспоминала, что уже видела однажды Марка Шагала – на приёме в британском посольстве в 1933 году. Тогда восемнадцатилетняя Вирджиния была очарована его сияющей улыбкой, но даже и предположить не могла, что они встретятся совсем при других обстоятельствах…

Но вначале она познакомится не с ним самим, а с его дырявыми носками. Вирджиния забрала их домой, а когда отправилась к Шагалам относить готовую работу, взяла с собой дочку. Она вообще всегда брала Джин с собой, не решаясь оставить её с вечно мрачным мужем. Ида, увидев, как мать и дочь стоят в дверном проёме, держась за руки, попросила Вирджинию задержаться и позировать ей для рисунка. Та согласилась. Молодые женщины быстро прониклись друг к другу симпатией, в конце концов, они были практически ровесницы – Ида лишь двумя годами младше.

«Вы знаете французский? – спросила Ида, не отрываясь от рисунка. (Разумеется, Вирджиния знала французский! Зря, что ли, она родилась в Париже, да ещё и в семье дипломата, да ещё у мамы-канадки?!) – Дело в том, что отец не говорит по-английски, а ему нужна экономка, с которой он мог бы говорить на понятном ему языке. Вам нужна работа?» Весь вид Вирджинии отвечал на этот вопрос утвердительно: плохо одетая, утомлённая женщина выглядела старше своего возраста, хотя была несомненной красавицей, а выразительными глазами слегка напоминала Беллу. Она сказала, что с радостью приступит к своим обязанностям хоть завтра, если ей разрешат приводить с собой дочь. Ида не видела в этом проблемы – и тут же представила Вирджинию Марку. Художник только-только начинал выходить из своего горького затворничества, он показался девушке печальным и застенчивым. «…Мы невольно потянулись друг к другу, – вспоминала Вирджиния, – и глубинная радость жизни, на время погребённая под печалью, начала высвобождаться». Чуть ли не в первый раз подав Марку обед, Вирджиния услышала просьбу присоединиться: «Не могу же я есть совсем один, как собака?»

Маленькая Джин быстро освоилась в мастерской Шагала, глазела в окно на лодки, плывущие вверх и вниз по Гудзону, играла и, наверное, мешала взрослым. Марк не слишком-то любил шум – неизбежную примету любого детства, и со временем Джин отправят в школу-интернат, где ей придётся привыкать к новой жизни… Марк всегда был главным ребёнком своих женщин, а настоящим детям отводилась в лучшем случае роль второго плана.

Отношения Вирджинии с мужем становились всё хуже, она старалась проводить дома как можно меньше времени, зато к Марку летела как на крыльях. Роман их был неотменим, как, впрочем, и момент, когда Шагал вновь начал работать. «Вокруг неё» (1945, Помпиду) – Белла, вглядывающаяся в хрустальный шар с панорамой Витебска, Марк с перевёрнутой головой и парящий над ними ангел. Все работы Шагала этого периода – не что иное, как прощание с Беллой и признание в вечной любви… «Ноктюрн» (1947, ГМИИ имени Пушкина) – печальная работа в тревожных тонах, где вечную невесту-Беллу похищает призрачный конь и несёт вдаль от Витебска.

Вирджиния, надо отдать ей должное, вовсе не пыталась претендовать на место Беллы в доме и сердце Шагала. Она восхищалась красотой своей предшественницы, её умом, утончённостью, вкусом. Себя же, напротив, недооценивала, во всяком случае, именно такое впечатление складывается после прочтения книги «Семь лет изобилия», вышедшей спустя много лет после их расставания с Шагалом. Марку везло на спутниц, обладающих словесным даром, и пусть даже та, что придёт после Вирджинички, сделает всё, чтобы вымарать её имя из истории, Хаггард удастся вернуть себе принадлежавшее по праву. Речь идёт не о картинах или деньгах, а о тех воспоминаниях, которыми она желала поделиться. Воспоминания эти невероятно интересны, ведь Вирджиния была наблюдательна и оставила поистине бесценные свидетельства о том, как работал Марк Шагал.

Например, Хаггард утверждает, что он ни разу «не уничтожил и не бросил ни одной своей картины; вместо этого он их переписывал». Шагалу было важно довести каждую работу до совершенства, он с уважением относился к вещам и берёг хороший холст пуще всяких сокровищ. Вирджиния рассказывает о том, как Марк работал с гуашевыми набросками, поливая их водой, – а когда вода заканчивалась, отправлял помощницу срочно наполнить стакан, но стоило ей встать с места, кричал: «Оставь, я уже плюнул!»

Вирджиния подробно описывает процесс работы над декорациями и костюмами к балету Стравинского «Жар-птица» – это было то самое время, когда она решилась наконец уйти от мужа. Дочку отправили в интернат, и Вирджиния мучительно переживала разлуку с Джин, ведь прежде они никогда не расставались… Примерно тогда же она поняла, что ждёт ребёнка от Шагала. Когда Марк узнал новость, то… очень расстроился. Дело было не в том, что он не хотел иметь детей, – просто теперь весь мир узнает о том, что Шагал нарушил важную иудейскую традицию – годовое воздержание после смерти жены, предписанное обычаем. Интересно, что и Марк, и Белла жили, в общем, по светским правилам и дочь свою воспитали совершенно не так, как было принято в Витебске, но в отдельных случаях Шагал становился даже большим евреем, чем какой-нибудь ребе из книги «Горящие огни». Он много раз уговаривал Вирджинию принять иудаизм, но она отказывалась или отмалчивалась, да и с разводом, кстати, не спешила. Вирджиничка была мало того, что гойка, так ещё и происходила из семьи атеистов. Отец её не видел греха в том, чтобы ходить в церковь, но воспринимал это только как обязанность, принятую в его кругу. «Как это странно – относиться к религии как к культурной традиции! – удивлялся Шагал, слушая Вирджиничку. – <…> Для моих родителей религия была стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь».

Несчастливая «семёрка»

Сына, родившегося 22 июня 1946 года, назвали Давидом (Дэвидом) – в честь безвременно ушедшего из жизни брата Шагала. А вот фамилию мальчик получил другую – МакНил. Вирджиния всё ещё была в браке с Джоном МакНилом и по действующим законам США не имела права дать рождённому в этом браке ребёнку фамилию своего любовника. Давид МакНил – единственный сын Марка Шагала – станет известным музыкантом, писателем и композитором, чьи песни не посчитает зазорным исполнять сам Ив Монтан. Сегодня Давид – вице-президент Фонда Марка Шагала и числится там на равных правах с детьми Иды.

Но вернёмся в то время, когда Давид лишь только должен был появиться на свет. Вирджиния очень переживала, как эту новость воспримет Ида, но дочь Шагала отнеслась к известию вполне философски. Может, и не сильно обрадовалась, но и драматизировать не стала. Сама Ида на тот момент уже рассталась с первым мужем и готовилась к возвращению во Францию. Она не первый месяц уговаривала отца уехать в Париж, но тот не спешил покидать Америку. «Франция сильно изменилась. Я её не узнаю, – писал он Вирджиничке из Парижа, куда неугомонная Ида всё-таки вытащила его. – Понимаю, что должен жить во Франции, но не хочу отрезать себя от Америки. Франция – картина завершённая, Америку ещё предстоит написать. Может, поэтому там мне свободнее. Но работать в Америке – всё равно что кричать в лесу. Никакого эха…» И тем не менее именно в Америке Пьер Матисс устраивал ежегодную выставку новых работ Шагала в галерее на 57-й улице, там его ценили и знали, там жила Вирджиничка, там была похоронена Белла – а чего ждать от Парижа, кто знает?..

Пока Шагал заново присматривался к Парижу, Вирджиния готовилась к родам в Америке, но не в Нью-Йорке, а в доме, специально купленном Марком в Кэтскиллских горах. Этот чудесный дом в городке Хай-Фоллз Вирджиния нашла по просьбе Шагала, мечтавшего жить «в каком-нибудь захолустье и писать картины, которые, может быть, поразят мир». Конечно же, в Хай-Фоллз нашлось место для мастерской, и вообще, это был настоящий Эдем для художника. Ещё до отъезда Марк начал там работу над иллюстрациями к «Тысяче и одной ночи»: Вирджиния читала ему вслух сказки, а он делал быстрые наброски для будущей серии ярких гуашей.

Надо сказать, что саму Вирджинию Шагал изображал довольно редко – главной героиней его полотен по-прежнему оставалась Белла. Впрочем, на картине «Душа города» (1945, Помпиду) появляются и та, и другая. Не надо быть психоаналитиком, чтобы истолковать сюжет этого произведения – Марка разрывала пополам страсть к Вирджинии и чувство вины перед Беллой. Белла здесь – призрачная невеста, улетающая прочь, пока земная женщина крепко стоит на ногах, баюкая на руках петуха. И пусть Шагал-художник остался верен Белле, но Шагал-мужчина искренне полюбил Вирджиничку, говоря, впрочем, так: «Это Белла прислала тебя ко мне. Рембрандта после смерти Саскии утешала Хендрикье Стоффельс, а у меня есть ты».

Не всякая женщина смирилась бы с вечным присутствием предшественницы в доме, не всякая решилась бы рожать незаконного ребёнка, да ещё и в отсутствие будущего отца. Но Вирджиния была как раз та, что смирилась и решилась. Её единственным недостатком был даже не в том, что она не еврейка и никогда не видела Витебска, просто она не была Беллой… В мемуарах Вирджиничка искренне восхищается картиной Шагала, написанной в Хай-Фоллз в 1948 году, когда Давиду исполнилось два года, – «Чёрная перчатка» (частная коллекция, Париж) представляет собой двойной портрет Марка и Беллы, где у них одно тело и одна душа.

Тревожно встретивший весть о беременности Вирджинии Шагал, как утверждает она сама, специально уехал в Париж перед самыми родами. Её объяснение звучит кротко: Марк боялся всего, связанного с появлением человека на свет, и предпочитал находиться подальше. Сына он увидел лишь спустя два месяца. Пока Вирджиния нянчилась с малышом, Марк за океаном делал наброски к «Парижской серии», а по возвращении в Хай-Фоллз с упоением рисовал цветы из своего сада: букеты для него собирала Вирджиния. В это время были созданы такие работы, как «Автопортрет с напольными часами. Перед распятием» (1947, частная коллекция, Париж), «Букет с лилиями и летящие любовники» (1947, Тейт).

Весной 1948 года в Хай-Фоллз приехал бельгийский фотограф Шарль Лейренс, ровесник Шагала. Красивый, энергичный Лейренс сделал серию портретов Марка и его семьи и совершенно очаровал всех, включая Вирджинию. А в августе того же года Шагал со своей невенчанной женой, незаконным сыном и падчерицей, которую забрали из интерната, наконец-то отплыл во Францию на корабле «Де Грасс». Ида давно уже обосновалась в Париже, переживала новый роман и с радостью приняла у себя не только отца, но и подружку-мачеху и её детей. Джин, впрочем, вскоре отправили в Англию к родителям Вирджинии (взрослой Джин придётся потратить много душевных сил, чтобы простить матери ту лёгкость, с которой она от неё избавлялась, пусть и временно, пусть и по уважительным причинам…)

Во Франции дела Шагала шли лучше чем просто хорошо. Поначалу семейство проживало в городке Орживаль близ Парижа, но потом их потянуло на юг, где теплее. Они стали жить в Сен-Жан-Кап-Ферра, у нового агента Марка – Териада, а потом выбрали для себя прелестный провансальский городок Сен-Поль-де-Ванс – и поселились в усадьбе Холмы.

Давид рос в самой подходящей для малыша атмосфере, среди прекрасных пейзажей, в полной семье. Отец часто гулял с ним, учил его рисовать, мечтая, что мальчик однажды станет архитектором. Вирджиния всегда была рядом, наблюдая за тем, как работает Марк, – «иногда он брал кусочек бумаги или ткани и прикладывал его к холсту, чтобы посмотреть, как оттенок будет смотреться на полотне». Шагал довольно часто укладывал готовую картину в траву или же прислонял к дереву, «чтобы посмотреть, как на этом фоне выглядят нарисованные трава и деревья», это был важный тест на «подлинность» – ведь, по мнению Шагала, «хорошая картина создана из подлинной, живой материи». Он пел во время работы или слушал музыку, любил, когда Вирджиния читает ему вслух.

Будучи уже всемирно признанным художником, Шагал крайне болезненно относился к критике и, если в статье о его выставке были не только комплименты, искренне огорчался. Интересно, что замечаниям Беллы, а позднее – Иды и своей второй жены Вавы (Валентины Бродской) он безоговорочно верил: по требованию Иды переписывал картины, которые ей не нравились, по желанию Вавы много лет рисовал цветы, потому что та заявляла: за них лучше платят.

Что касается Беллы, она вообще была главным критиком Шагала. Ни одну картину нельзя было признать законченной, пока она не скажет своё слово. Она была и оставалась не просто самой важной женщиной в жизни Марка, но и абсолютным арбитром. Память о Белле сохранялась свято, и, пожалуй, лишь один человек для Шагала мог встать с ней вровень – его давно ушедшая мать. Вот и представьте, каково было жить Вирджинии в тени предшественницы, при том что тень эта от времени не становилась меньше, а, напротив, лишь разрасталась, заслоняя сегодняшний день.

С Идой у Марка были непростые отношения. Да, она многое сделала для своего отца, и он ценил это, но ругался с ней часто и по любому поводу. Отношения выясняли обычно на русском, и Вирджиничка лишь по интонациям могла догадываться, о чём шла речь. Писать Ида давно перестала, получала свои проценты с продаж картин отца. А вот Вирджиния, напротив, вдруг начала рисовать – и делала это с наслаждением, причем Марк её в этом всячески поддерживал. Вместе они ходили в гости к Матиссу, путешествовали по Италии, Швейцарии, часто бывали в Париже, совершили долгожданную поездку в Израиль. Шагал мечтал о крупных формах, ему хотелось рисовать фрески, но заказов на то, чтобы расписать часовню или общественное здание, долгое время не было.

Марк был по-настоящему привязан к Вирджинии и, когда она уезжала в Англию навестить родителей, отправлял ей печальные письма: «Когда тебя нет, всё кажется очень грустным. <…> Мне хотелось бы написать для тебя целую книгу, но по-французски я пишу, как русская свинья». Как все женщины Шагала, она выполняла много обязанностей, для которых обычно нанимают натурщиц и секретарш: позировала, вела корреспонденцию, а также фотографировала его работы, создавая первый каталог Шагала (со временем Вирджиния сделает фотографию своей профессией). По всему она должна быть счастлива, но, увы, в ней копились недовольство и раздражение. Смириться с ролью «вечно второй» – это одно, а вот жить практически без денег и выпрашивать всё до сантима у Шагала, не любившего расставаться с наличными и оплачивать чеки, – совсем другое! Вирджиничка чувствовала себя униженной, к тому же Ида стала вдруг проявлять характер и противиться излишнему, на её взгляд, влиянию бывшей экономки на её великого отца. Чтобы угодить Марку, Вирджиния решилась, наконец, совершить то, чего он так долго ждал от неё, – развестись с МакНилом и тем самым дать возможность Давиду носить законную фамилию.

Первая часть была выполнена, развод оформили сравнительно быстро, а вот вторую задачу решить так и не удалось. Прежде чем Шагал успел стать официальным отцом шестилетнему Давиду, Вирджиния ушла от него, забрав детей… Счастливая семёрка на сей раз не принесла Марку удачи – лишь семь лет Хаггард провела с Шагалом.

Часто говорят, что Вирджиния попросту сбежала от Марка к любовнику, но на самом деле всё было очень и очень непросто. Шарль Лейренс, тот самый бельгийский фотограф, снимавший Шагала в Америке, был почти ровесником Марка и навряд ли привлёк Вирджинию молодостью и красотой. Он приехал из США и появился в Холмах летом 1951 года, чтобы сделать теперь уже фильм о великом Шагале. Перенёсший тяжёлую болезнь сосудов Лейренс планировал навсегда осесть в Европе, скорее всего – в родной Бельгии. Вирджиния упоминает о его врождённой элегантности и прекрасном вкусе, а ещё у Шарля были разные глаза – один зелёный, другой карий (невольная рифма с невестой Аарона, брата Беллы, о свадьбе которого она так проникновенно пишет в своей книге, – у той невесты тоже были глаза разного цвета, и считалось, что это к счастью).

Лейренс снимал фильм в доме Шагалов, и между ним и Вирджинией вначале возникло чувство взаимной симпатии, а затем и нечто большее. Шарль стал обучать её киносъёмке, они помногу общались и стали дорожить компанией друг друга. Марк-то с Вирджинией всё чаще спорил, высказывал недовольство по самому ничтожному поводу… Когда она уезжала, он скучал, но стоило вернуться, как тут же следовали придирки и упрёки. Шагала утомляли дети, и он стал требовать, чтобы их кормили ужином отдельно. Он часто жаловался на Вирджинию и проявлял качество, которое она называла «детской неверностью»: сперва соглашался во всём, а после отрекался от своих же слов. Ну и, наконец, Марк и Вирджиния, судя по всему, сильно отличались темпераментами: об этом в книге мемуаров Хаггард сказано весьма деликатно, но умеющий читать между строк поймёт всё правильно: «…я тосковала по некой страстной нежности, которая наполняла картины Марка, и этого я не могла ему объяснить. По натуре Марк был робким и сдержанным в любви. Его нежность всё больше и больше уходила в творчество. Он много говорил о любви, он рисовал любовь, но он не любил».

Шарль впервые поцеловал Вирджинию в доме Марка, она испугалась и сказала, что всегда будет предана Шагалу, что у них с Лейренсом ничего не будет. Сказала и сразу же поняла, что это неправда. Вскоре они с Шарлем стали любовниками, но Вирджиничка долго не могла уйти от Марка. Даже после того как Шагал догадался о её неверности, случайно обнаружив письмо Лейренса, она не бросилась собирать вещи. Марк, если верить Хаггард (а ей почему-то сложно не верить), набросился на неё с кулаками, требовал прекратить всякие контакты с Шарлем, называл их обоих предателями. Потом к процессу подключилась Ида: продемонстрировав в очередной раз терпение и мудрость, она сказала, что, если Вирджиния всерьёз собирается уйти от Марка, надо постараться сделать это как можно менее болезненным для него способом. Друзья и коллеги – от Матисса до Териада – уговаривали Вирджиничку одуматься, но она, понимая и принимая все их доводы, стояла на своём. Так что Вирджиния Хаггард не сбежала от Шагала к любовнику, но ушла от него к человеку, которого полюбила и который не требовал от неё стать похожей на Беллу.

Картины, которые Шагал дарил Вирджинии, она с собой не взяла, но сына забрала, пообещав, однако, что Марк сможет видеться с Давидом так часто, как захочет.

А работы, для которых она позировала мастеру («Женщина с букетом», «Обнажённая в Драммоне» и т. д.), разойдутся по музеям или будут подарены Марком его новой избраннице, точнее, избраннице Иды. Дочь снова поспешила на помощь осиротевшему отцу – и познакомила его с Вавой – Валентиной Бродской, дочерью бывшего киевского фабриканта-сахарозаводчика.

Вирджиния прожила долгую жизнь в Бельгии и умерла в 2006 году

Мадам Вава

Не прошло и полугода после ухода Вирджинии, как Марк Шагал объявил о женитьбе на Валентине Бродской. Невеста была лишь на восемнадцать лет младше жениха, она ничем не напоминала неуверенную в себе Вирджиничку, крепко стояла на ногах и быстро навела порядок в жизни Марка, в его доме и во всех его делах. До того как Ида попросила её стать секретаршей отца, Вава содержала шляпное ателье в Лондоне, но, будучи практичной натурой, сделала правильный выбор. Уже через два месяца жизни в Холмах Вава стала настолько незаменимой, что смогла диктовать условия – и сказала, что останется с Марком, только если станет его законной женой. Это вам не Вирджиния, семь лет тянувшая с собственным разводом! Вава была практична, красива, остроумна, энергична и терпеть не могла, когда на Шагала вдруг предъявляли права какие-то посторонние люди (даже если это были его дети или старинные друзья). Вскоре она приберёт к рукам все финансы Шагала, отожмёт проценты у Иды и, по сути, запретит ей общаться с отцом. Давид, будучи подростком, попросил у мачехи разрешения пожить какое-то время с ней и отцом, но получил решительный отказ – об этом не могло быть и речи, ведь на вилле нет ни одной свободной комнаты! Давид МакНил, уже будучи взрослым мужчиной, расскажет в одном из интервью, что они с Идой часто мечтали о смерти этой «горгоны», которую он по сей день не может называть по имени! И более того, он не ходит в некоторые парижские рестораны только потому, что их любила Вава, и огибает её бывший дом широким кругом.

Она действительно сделала всё для того, чтобы разлучить Шагала с его «нежелательным прошлым». Говорят, Вава покушалась даже на память о Белле, но здесь всё-таки встретила отпор от стареющего, но всё ещё верного своей первой любви Марка. Взрослый Давид называл Ваву «гейшей», но признавал, что она действительно окружила Шагала немыслимым комфортом, что её забота позволила ему прожить тридцать три плодотворных года, в ходе которых будут созданы знаменитые плафоны Парижской оперы, витражи для многих соборов, несметное число картин и рисунков, иллюстрации к самым разным книгам, серия великолепных панно «Библейское послание» – и так далее, и так далее… Шагал получит орден Почётного легиона, сделает декорации для «Волшебной флейты» своего любимого Моцарта, поставленной в Нью-Йорке, будет присутствовать при открытии собственного музея в Ницце. Конечно же, за эти годы Марк напишет много видов Парижа и портретов Вавы, но намного чаще в его полотнах будет появляться не Париж, а Витебск, – и не Вава, а Белла, его единственная любовь.

Марк Шагал умер 28 марта 1985 года, за два года до своего столетия, в лифте, поднимаясь на второй этаж виллы в Сен-Поль-де-Ванс. Начавшаяся при пожаре жизнь закончилась в полёте, и в этом, как всегда у Шагала, есть символизм. Вава запретила хоронить Шагала по иудейскому обычаю (еврейка по рождению, она позднее стала христианкой), тело его было погребено на кладбище Сен-Поль-де-Ванса. Спустя восемь лет там похоронят и саму Ваву.

«А вы не из Витебска?»

От Сен-Поль-де-Ванса до Витебска – не ближний свет, но если вглядеться широко открытыми глазами в одну из ранних (или одну из поздних) картин Марка Шагала, мы перенесёмся туда за секунду!

Пройдём по Кировскому мосту, любуясь панорамой Западной Двины и белоснежных храмов. Вот же они, летящие церкви Шагала! Свернём по берегу налево и окажемся в старом центре Витебска. Видите Губернаторский дворец? Там в июле 1812 года расположился Наполеон, заявивший с уверенностью: «Я здесь остановлюсь. Военные действия окончены, следующий год довершит остальное». А вот – памятник Героям войны 1812 года, и в двух шагах от него – Арт-центр Марка Шагала, открытый в 1992 году. Сегодня здесь хранится около трёх сотен графических работ художника, в том числе иллюстрации к поэме «Мертвые души», цветные литографии из библейской серии и его работа «К иному миру», созданная незадолго до смерти.

В 1973 году по приглашению министра культуры СССР Екатерины Фурцевой Марк Шагал впервые после долгого перерыва приехал в Россию, побывал в Москве и Ленинграде, но вот Витебск посетить не решился. Возможно потому, что боялся увидеть город своего детства, где не осталось и следа от прошлой жизни на Покровской улице?..

В стихотворении, которое Роберт Рождественский написал под впечатлением от встречи с Шагалом в 1982 году, есть такие строки:

Он в сторону смотрит.

Не слышит, не слышит.

Какой-то нездешней далёкостью дышит,

пытаясь до детства дотронуться бережно…

И нету ни Канн,

ни Лазурного берега,

ни нынешней славы…

Светло и растерянно

он тянется к Витебску, словно растение…

Увы, тот, прежний Витебск, оставался лишь в душе Марка Шагала – и на картинах, где Мовша и Берта, не ведающие славы, утрат и сомнений, вечно парят над городом, всегда и только – вдвоём.

Гала-концерт

Елена Дьяконова /Дали

«Какая некрасивая, – перешёптываются кумушки, разглядывая «Атомную Леду» в театре-музее Фигераса. – На завуча из нашей школы похожа, вылитая Людмила Петровна! Даже причёска такая же!»

Кумушки, не целясь, попали в яблочко. Тала Дали была отличным педагогом, добившимся невероятных успехов в воспитании талантливых мужей.

Лена из Казани

Настоящее имя Галы – Елена Дьяконова. Пусть не Людмила Петровна, но совершенно точно Елена Ивановна, хотя сама она предпочитала называть себя Еленой Димитриевной в память о любимом отчиме. Родилась Леночка Дьяконова далеко от Испании, в городе Казани, 26 августа 1894 года. Отец её был чиновником невысокого ранга, по материнской линии Елена происходила из семьи тобольских золотопромышленников, но великими богатствами Дьяконовы похвастаться не могли. В семье, помимо Лены, было ещё трое детей – два старших брата, Вадим и Николай, и младшая сестра Лидия. В 1905-м отец Елены скончался, и её мать Антонина Деулина вскоре вышла замуж за адвоката Димитрия Гомберга, усыновившего детей своей жены.

Интересные факты приводит современный казанский краевед Ренат Бикбулатов. Он пытался разыскать сведения о семье Дьяконовых, но не нашёл в Национальном архиве республики ничего, что хотя бы косвенно подтверждало бы: Гала действительно появилась на свет в Казани. «В метрических книгах казанских церквей за 1894 год не оказалось записей о рождении Елены Дьяконовой, не было аналогичных записей и о её сестре Лиде, которая родилась в 1902 году. В документах казанских гимназий и школ ничего не говорится о том, что в какой-либо из них с 1894 по 1905 год обучались два её старших брата, а также нет никаких упоминаний и о самой Елене». Даже дом на Грузинской улице, который Дьяконова впоследствии называла местом своего жительства, по сведениям Бикбулатова, принадлежал совсем другой семье! Непонятно, зачем Елена придумала – если придумала – всю эту историю про Казань? Разве что на самом деле родилась в деревне и стеснялась недостаточно благородного происхождения? Или же скрывала другую, более серьёзную тайну? Так или иначе, но её казанское прошлое покрыто мраком, – известно, что в жизни Елена всячески избегала разговоров о своём раннем детстве. Она очень хорошо умела обходить молчанием неудобные темы.

Спустя некоторое время после смерти отца семья Дьяконовых-Гомбергов перебралась в Москву, и Леночка, которую, впрочем, мать называла не Леночкой, а Галей, поступила учиться в женскую гимназию Брюхоненко. Это было примечательное учебное заведение – одно из старейших в России, основанное как пансион для детей «благородных родителей». Первое упоминание о гимназии датируется 1794 годом, и, что интересно, она существует по сей день, только теперь уже называется «Школа № 2123 с углублённым изучением испанского языка». Не английского, не французского, а испанского, родного языка будущего мужа Галы! Воистину, нет в мире ничего случайного.

Легендарную гимназию в разные годы посещали дети Будённого, Кагановича, Есенина, Хрущёва, здесь обучались дочери профессора Цветаева – Марина и Анастасия. Цветаевы, особенно Ася, близко дружили с Галей, она часто бывала у них в гостях в Трёхпрудном переулке. Анастасия позднее назовёт Галю одним из самобытнейших характеров, ею встреченных, и подробно расскажет о ней в своих воспоминаниях:

«Взгляд её узких, поглощающих глаз, движение волевого рта – и она была милее, нужнее всех, что глядели на меня с восхищением. Темы все были – общие. Стихи, люди, начинающиеся в вихре рождавшегося вкуса – причуды. В ней, пожалуй, сильней моего – некое оттолкновение; во взлёте брови вдруг вспугивающий весь пыл застенчивости короткий взрыв смеха (в её брате Коле повторённый кровным сходством). Она хватала меня за руку, мы неслись.

Чувство юмора в Гале было необычайно: смех её охватывал, как стихия. Как нас с Мариной. Только была в ней Марине и мне не присущая, какая-то ланья пугливость, в которой было интеллектуальное начало, только внешне выражаемое мгновенной судорогой смеха, вскипающего одним звуком, почти давящим её; взлетали брови, всё её узенькое лицо вспыхивало, и, озираясь на кого-то, на что-то её поразившее, отпугнувшее, она срывалась с места: не быть здесь. Так некая часть её сущности была – в убегании, в ускальзывании от всего, что не нравилось. Не осуждая, не рассуждая, она, может быть ещё не осознав, отвёртывалась. Девочкой в матроске, с незаботливо заброшенной на плечи – пусть живёт! – косой, кончавшейся упрямым витком. Быть занятой её толщиной, холить? Стараться – над косами? Гордиться? Взлёт бровей, короткое задыхание смеха.

Мне казалось, я всегда знала Галю. Мы сидели – Марина, Галя и я – в воскресенье, в субботу вечером с ногами на Маринином диване в её маленькой (через одну от моей) комнате и рассказывали друг другу всё, что хотелось, подумалось, было. Мы водили Галю по нашему детству, дарили ей кого-то из прошлого, вздохом покрывая безнадёжность подобного предприятия, и от тайной тоски легко рушились в смех, прицепившись к какому-нибудь нескладному выражению, словесной ошибке, поглощая из кулёчка душистые, вязкие ирисы, любимые всеми нами больше других конфет».

Красавицей Галю назвать было трудно, но она в этом и не нуждалась, она сама про себя всё прекрасно понимала. Как всякая любимая родителями девочка (а отчим особенно выделял Галю из всех детей, даже ходили слухи, что он был её родным отцом), она обладала несокрушимой уверенностью в своей притягательности, неотразимости, исключительности. Чёрные – как у испанки! – глаза. Славянские скулы. Роскошные волосы. Соразмерная фигура. Острый ум. Этого было вполне достаточно, чтобы покорить любого мужчину, который покажется ей интересным.

Училась Галя превосходно, обладала отличной памятью и цепкой восприимчивостью. Любила читать, предпочитала всем другим авторам Достоевского. А вот здоровье имела слабое, и родители опасались, как бы с возрастом не стало хуже. Один из докторов определил у юной Гали начальную стадию чахотки и посоветовал отправить на лечение в Швейцарию. Горный воздух и строгий режим тамошних санаториев творили чудеса. Отчим без сожалений расстался с крупной суммой, которую требовала поездка в кантон Граубюнден, и зимой 1913 года Галя Дьяконова отправилась в путешествие, определившее её судьбу

Мальчик из Парижа

Она путешествовала одна. Без матери, сестры или компаньонки бесстрашно пустилась в долгий зимний путь со многими пересадками из России в Швейцарию. Для девицы восемнадцати лет это был смелый поступок, граничащий со скандальным поведением. Но ей никто не мог навязать свою компанию, если она того не желала, к тому же отношения с матерью у Гали сложились непростые: слишком уж своенравным был характер девушки. Говорили, что на перроне, прощаясь, рыдала только мама, а дочь не проронила и слезинки.

12 января 1913 года она вышла из поезда на станции Давос-Плац и села в автомобиль, который повёз её в заснеженные Альпы. Там в горах, на высоте 1700 м, располагался санаторий Клавадель, где Галю ждала новая, ужасно скучная и полная ограничений больничная жизнь. Солнечные ванны, приём лекарств, тщательное соблюдение режима, отсутствие волнений – всё это подходит скорее немощным старикам, чем юной, полной сил и энергии девушке. Но Галя стремилась победить свою болезнь и потому решилась на добровольное заточение. Она хорошо знала немецкий, проблем с общением у неё не было, вот только общаться здесь практически не с кем… Ну не болячки же обсуждать со стариками, в самом деле!

В санатории Галю быстро сочли смутьянкой, и не из-за русского происхождения, а потому, что она не давала другим спокойно лежать на террасе в целебном свете солнечных лучей. Болтала, нарушала спокойствие, вносила беспорядок в размеренную жизнь, столь дорогую швейцарцам. Привезла с собой православные иконы, чем тоже неприятно удивила европейцев. Медсёстры в конце концов разрешили ей читать во время лечения – с книгами Галя успокаивалась и не мешала другим. А потом на одной из процедур рядом с ней оказался семнадцатилетний парижанин по имени Эжен Эмиль Поль Грендель. Он, только представьте себе, жил в санатории вместе с матушкой, не желавшей отпустить своего драгоценного «Жежена» от юбки дальше чем на метр.

Галя старше Эжена на пару лет (летом ей исполнится девятнадцать), но по сравнению с ним она и выглядит, и чувствует себя взрослой девушкой. Эжен – длинный, худой, с совершенно детской физиономией, но у Гали есть внутренний компас высокой точности, и стрелка его трепещет, указывая на парижского мальчика. Чтобы сделать первый шаг к знакомству, она рисует, как умеет, его портрет – и завязываются отношения, и вспыхивают чувства, и приходит любовь… Если бы во всех швейцарских санаториях существовали раздельные отделения, мужские и женские, культура XX века недосчиталась бы многих шедевров…

Родной язык Эжена Галя знает неплохо – зря, что ли, у Гомбергов работала швейцарка Жюстин, с которой они говорили по-французски! Неплохо, но не идеально. Для свободного изъяснения мыслей требуется отшлифовать познания, и она берётся за дело со всей своей энергией. Болезнь, говорите? О болезни она давно не вспоминает, скучнейшие декорации Клаваделя обратились сказочными чертогами первой любви.

А вот мать Эжена вовсе не в восторге и подозревает «эту русскую» в корыстных помыслах: не иначе как зарится на наследство мальчика, ведь отец его первым в своей семье сколотил состояние! Мать ревнует и сердится, но это как минимум бессмысленно – вставать на пути у Гали, которая уже сделала выбор. И между прочим, она уже не «Галя», а «Гала», ударение на второй слог, в переводе с французского – «праздник». Так звал её Эжен, так отныне называла себя она сама.

За долгие месяцы в Клаваделе Галу ни разу не навестил никто из родных. Из дома приходили письма, читались не без интереса, но в целом равнодушно. Новая жизнь захватила Галу всецело: ей всего девятнадцать лет, она почти здорова, счастливо влюблена, и её избранник, представьте, поэт!

То, что Эжен пишет стихи, беспокоило его родителей не меньше, чем туберкулёз и роман с этой русской. Отец мечтал видеть его продолжателем семейного дела – торговли земельными участками. И в санаторий его привезли не столько из-за проблем с лёгкими, сколько для того, чтобы излечить от поэтической заразы. Кто же мог подумать, что здесь она завладеет Эженом целиком! Он стал поэтом именно в Клаваделе, обсуждая с Галой свои сочинения, посвящая ей стихотворение за стихотворением… Она же, определив в нём истинный талант (не зря восхищалась Мариной Цветаевой в недавнем детстве!), принялась поддерживать и пестовать его так, как не умел делать больше никто: внимательно слушала, обсуждала с ним каждую строку, утешала, критиковала (когда следовало). Она стала ему и возлюбленной, и наставницей, и матерью – понятно, что мадам Грендель на такое была не способна. Летом 1913 года мама Эжена, разобидевшись, уехала в Париж – сын в ней более не нуждался. Можно было бы сказать, что ночная кукушка в очередной раз перекуковала дневную, но физической близости между поэтом и его музой в Клаваделе не было. Спустя многие годы Эжен расскажет взрослой дочери, что и он, и Гала были девственниками до свадьбы.

Первый сборник стихов Эжена вышел в декабре 1913 года в парижском издательстве, специализирующемся на выпуске книг начинающих авторов. На обложке стояло имя – Поль Эжен Грендель, но вскоре Гала убедит своего жениха взять в качестве псевдонима фамилию бабушки – Элюар. Всем своим мужчинам Гала давала исключительно хорошие советы, – и если они следовали им, как Поль Элюар, то рано или поздно получали и славу, и бессмертие.

Увы, сохранить любовь этой женщины оказалось намного сложнее, чем стать настоящим поэтом.

Зелёное платье

Спустя некоторое время после выхода первого сборника появится второй – «Диалоги бесполезных людей». Четырнадцать текстов из этой книги посвящены Гале, они написаны в её присутствии, сборник предварён её же предисловием, в котором сказано: «Здесь в рифмованной форме представлены факты, которые вряд ли были поэтичными».

Предисловие подписано вымышленным именем. Настоящая Гала и настоящий Поль (а она теперь зовёт его только Поль – малыш Эжен остался в прошлом, как и ночёвки в одной комнате с матерью) покидают Клавадель в апреле 1914 года. Доктора считают, что русская и француз отныне здоровы и вполне могут вернуться домой. Домой – во Францию или в Россию? Хороший вопрос. Влюблённые считают себя женихом и невестой, но обе семьи и слышать не хотят об этом странном браке. Гала едет в Москву, Поль возвращается в Париж. Ну что же, в конце концов, впереди вся жизнь! Тогда ведь никто не знал, что всего через пару месяцев в Сараево будет убит эрцгерцог Франц-Фердинанд, и привычный мир скроется в кровавом мареве войны.

Гала в России тоскует о Поле, без конца пишет ему письма, отказывается выходить из дома. Поль во Франции ожидает мобилизации, но его слабые лёгкие и субтильное сложение настраивают комиссию скептически: юного поэта приписывают к нестроевой службе. А он, представьте, рвётся в бой, вот только здоровья у Поля действительно маловато, то бронхит, то аппендицит, то артроз, то анемия раз за разом уводят его с фронта в очередной госпиталь. Он проходит войну санитаром и писарем, сочиняет стихи для сборника «Долг», и, разумеется, пишет своей далёкой возлюбленной, как ждёт встречи с нею. Он постоянно рассказывает о Гале своей матери, и та, кажется, начинает смиряться: война меняет даже самый суровый характер. Но вот отец Поля и слышать не хочет о том, чтобы эта русская приехала в Париж в качестве невесты его единственного сына. Вплоть до 1916 года он запрещает Элюару даже думать об этом. Но сын-то, понятно, думает. И страдает сразу по двум причинам: что из него не получился настоящий солдат и что Гала находится вдали от него, в холодной и голодной Москве…

В ноябре 1916 года Гала пишет Полю: «Я не могу без тебя жить». И подписывается: «Твоя жена». Их письма, как письма всех влюблённых, полны страсти, но у Галы порой проскальзывают симптоматичные оговорки: мой мальчик, мой ребёнок. Материнское, заботливое отношение с одной стороны, пылкость чувств – с другой: перед таким не устоит ни один мужчина. Гала к тому же умна и расчётлива не по годам. Своей семье она обещает поступить в Сорбонну, если её отпустят в Париж. Пытается взять штурмом всё ещё ревнующую мать Поля – отправляет ей нежнейшие письма, подписывая их «русская девочка Гала». Она не ждёт милостей от родителей жениха, но сама объявляет им о своём приезде. Поль в письме с фронта просит мать снять для неё комнату в недорогом пансионе, и та соглашается – нанимает жильё.

Гала не боится войны и дорожных трудностей: единственное, что могло бы её отпугнуть, – это разочарование в правильности выбора. К счастью, молодые души не ведают сомнений. Нужно ехать через Хельсинки, нейтральную Швецию и Лондон? Она согласна. Она отправляется навстречу своей первой и, наверное, самой сильной любви, в то время как жених её на фронте составляет извещения о смерти погибших солдат и жестоко страдает от того, что не шел в строю с ними рядом. Ощущение своей второсортное™ мучает Элюара так сильно, что он буквально сражается за то, чтобы его перевели в действующее подразделение. Он больше не хочет сидеть за кулисами театра боевых действий и рыть по ночам могилы для павших «настоящих солдат». Даже мысль о том, что он может так и не встретиться с Галой, которая едет к нему через полмира, не в силах его остановить. Мальчик стал мужчиной, потому что осознал: в этом мире есть та, за кого он готов умереть.

В Париже, на перроне вокзала невесту встречает будущая свекровь, причём везёт её не в нанятую по просьбе сына комнату, а в семейное гнездо Гренделей – жилище куда более скромное, чем московский дом Галы. Она постепенно привыкает к жизни во Франции, посылает Полю письма, умоляя его сидеть в окопах, хранить свою жизнь для неё: «Если хочешь, рискуй моей жизнью, но не своей, потому что умереть не так ужасно, как жить без тебя».

Элюар не спорит с нею, но для него так важно быть настоящим солдатом, что он впервые в жизни поступает по-своему, не так, как того желает упрямая Гала. В письмах она обещает жениху: «Нас ждёт слава, а жизнь наша будет чудесной».

Грендели окончательно примирились с тем, что, как только Полю исполнится двадцать один, он женится на этой русской. Ради неё он пошёл против воли отца, принял католичество. Отец Поля – убеждённый атеист, ненавидящий иезуитов. Но Гала слишком часто говорила о том, что она верит в Бога – не обязательно в православного, но в единого для всех людей. Для неё важно венчаться в церкви, и Поль, прибыв в Париж в одно из увольнений, прошёл обряд крещения.

21 февраля 1917 года, накануне Февральской революции, в далёком Париже был заключён брак между Эженом Полем Гренделем и Еленой Дьяконовой. Они венчались в старинном храме Сен-Дени-де-ла-Шапель. Никто из русских родственников на свадьбу не приехал.

Невеста была в зелёном платье.

На троих

Молодая мадам Грендель любит моду и красивые вещи, мечтает о том дне, когда они смогут позволить себе то, что нравится. Пока же она по-прежнему живёт с родителями Поля. А Поль по-прежнему на фронте, хотя его мечте воевать так и не суждено осуществиться. Болезни диктуют свои правила: плеврит сменяется бронхитом, после двух месяцев в окопах он вновь попадает в госпиталь. Тяжело переживает и это разочарование, и общую усталость от затянувшейся бессмысленной войны. Гнетущие мысли можно изжить единственным способом – писать стихи. В 1917 году у Элюара появляется ещё одна книжка – «Долг и тревога».

Гала при первой же возможности приезжает к мужу и проводит рядом с ним все дни разрешённого отпуска. Грендели негодуют: невестка ждёт ребенка, ей надо поберечь себя, а не рассекать по охваченной войной Европе, но Гале никто не указ, если речь идёт о любви.

Только когда немцы начали бомбить Париж, родителям Поля удалось эвакуировать непокорную Галу в деревню, где было относительно безопасно. На её родине, в России – Октябрьская революция, там остались родители, братья и сестра, но дом Галы всегда там, где её любимый мужчина…

10 мая 1918 года в Париже появился на свет единственный ребёнок Галы и Поля. Девочку назвали Сесиль-Антонина (второе имя дано в честь русской бабушки, которую Сесиль Элюар так никогда и не увидит). Можно было бы предположить, что материнский инстинкт Галы, проявившийся по отношению к Полю ещё до замужества, полностью раскроется с рождением малышки. Увы, Гала испытывала материнские чувства не к маленьким девочкам, а только к своим взрослым мужьям…

Молодая мать уже через несколько недель бросила кормить дочку грудью, а потом и вовсе передала её на попечение одной из тёток Поля. В деревне девочке будет лучше, чем в Париже, где наконец-то отпраздновали окончание Первой мировой войны. Для Галы и Поля пришло время, которого они так долго ждали: теперь можно строить счастливую новую жизнь, добиваться славы и, конечно же, покупать новые красивые вещи!

У Галы нет собственных талантов к сочинительству или, например, к рисованию – её одарённость другого сорта. Она обладает великолепным врождённым вкусом, безошибочно определяет шедевры. Она ещё и талантливый менеджер, но этим способностям пока не пришло время раскрыться. На рассвете мирной жизни в Париже Гала скучает от безделья. Домашние дела кажутся ей утомительными, она без устали напоминает всем о своём слабом здоровье, поэтому семейный быт вывозят на своих плечах мадам Грендель и слуги.

Поль работает в конторе отца, а свободное время проводит в компании молодых поэтов, основавших журнал «Literature». Будущий основоположник сюрреализма Андре Бретон, а также Филипп Супо и юный Луи Арагон – вот его нынешний близкий круг. Галу в эту компанию не принимают, ее присутствие разве что терпят – и то с неохотой. А она скучает без мужа, ведь только рядом с ним жизнь её наполняется смыслом… Чем больше отдаляется Поль, тем глубже его молодая жена погружается в чёрную меланхолию, приступы которой знакомы ей с самого детства. Как исцелиться, чем занять время, ведь его так не хочется тратить на скучные домашние дела или общение с маленькой дочерью? Она часами бродит по Парижу, разглядывая наряды в витринах. Придумывает сама себе оригинальные костюмы. Много читает – вслед за мужем и его друзьями восхищается Лотреамоном – и, разумеется, всячески поддерживает Поля на его пути в большую литературу. А Элюар идёт по этому пути семимильными шагами – он экспериментирует как со стихосложением, так и с новыми веяниями. Вступает в новомодное движение дадаистов, близко общается с Тристаном Тцара, принимает участие в странноватых перформансах «дада». Издаёт новые сборники стихов – появившаяся в 1921 году книга «Потребности жизни и последствия снов, предваряемые примерами» вновь посвящена Гале. Пожалуй, он и сам не заметил, как стал известен по-настоящему…

Молодых супругов интересуют пластические искусства, особенно – живопись. Внутренний компас Галы не даёт сбоя, она чувствует чужой талант, оригинальность, новаторство. Элюары начинают собирать свою собственную коллекцию картин, ещё не догадываясь о том, что интерес к художникам разрушит их брак. Они покупают пастель Дерена, приобретают работы Жоржа Брака и Хуана Гриса, приятельствуют с Франсисом Пикабиа и Марселем Дюшаном, восхищаются творчеством Анри Матисса, Мари Лорансен, таможенника Руссо и Джорджо де Кирико, загадочного предтечи сюрреализма. Осенью 1921 года в Кёльне чета Элюаров знакомится с немецким художником Максом Эрнстом, будущей звездой европейского авангарда.

Эрнст в те годы близок к дадаистам, парижские коллеги устраивают для него выставку коллажей, которая, впрочем, не имеет большого успеха. Французские ценители заявляют, что Эрнст попросту не умеет рисовать, вот и клеит свои беспомощные коллажи с нелепыми подписями. Но Элюары другого мнения: Поль при первой же встрече попадает под мощное обаяние Эрнста, называет его гением и даже покупает только что законченную и ещё не просохшую картину «Слон Целебес» (1921, Тейт): на холсте соседствуют женский бюст и странное существо, отчасти напоминающее слона.

Макс Эрнст счастливо женат, у него растёт маленький сын Джимми, такой же голубоглазый блондин, как отец. Немецкий художник очень хорош собой, и это отмечают все, включая Галу. Поначалу супружеские пары всюду появляются вместе и Лу, жена Макса, относится к Элюарам с искренней симпатией. Поль так восхищается талантом её мужа, как же не испытывать благодарности! Вскоре поэт и художник сближаются так, что начинают называть себя братьями, половинками единого целого. Гала разделяет восторги мужа, более того, она и сама, кажется, увлечена Эрнстом – и дружеский четырёхугольник вскоре превращается в любовный треугольник. Лу в расчёт не идёт: она слишком правильная, домашняя, хорошая мать и хозяйка, таких в музы не берут.

Гала никогда не стремилась обзаводиться подругами, детская дружба с Асей Цветаевой и восхищение Мариной были, скорее, исключением. В будущем она станет приятельствовать с Коко Шанель, но Коко нельзя назвать просто женщиной – это яркая личность, самостоятельная и талантливая.

Лу Эрнст была для Галы пустым местом – спустя годы немка крайне нелицеприятно отзывалась о жене Элюара, справедливо упрекая Галу в том, что из-за неё распался счастливый брак. «Эта русская женщина, это скользкое, мелькающее создание с чёрными распущенными волосами, с чёрными, слегка восточными и блестящими глазами, с тонкой костью, которой не удалось навязать мне своего мужа, чтобы завладеть Максом, в конце концов решила сохранить обоих мужчин – с любовного согласия Элюара».

И всё же не стоит думать, что Гала была так уж счастлива в сложившейся ситуации. При всем её свободолюбии менаж а труа[22] – это было всё-таки чересчур. Она пытается выбрать между Элюаром и Эрнстом, но поэт и художник, кажется, совершенно не страдают от двусмысленного положения. Более того, существует мнение, что Элюар, питавший к Эрнсту вполне определённые чувства, но не решавшийся признаться в них, разобрался с проблемой так: вместо себя предложил любимому мужчине свою любимую женщину. «Вы не знаете, что такое быть женатым на русской! – оправдывается Поль. И добавляет: – Я люблю Макса Эрнста намного сильнее, чем Гала».

В то самое время Эрнст пишет портреты Галы, она впервые становится натурщицей, ещё не подозревая о том, что будет играть эту роль до конца своих дней. Эрнст иллюстрирует стихотворный сборник Элюара, в разлуке они пишут друг другу письма и сочиняют стихи на расстоянии, когда строчка, придуманная в Париже, продолжается в Кёльне.

Жизнь втроём в обычной семье означает, что у супружеской пары появляется ребёнок. Жизнь втроём в семье Элюаров – совсем другая история.

Вскоре Макс Эрнст переезжает в Париж – ни для кого не секрет, что он делает это ради Элюаров. Он живёт вместе с ними в домике, купленном Гренделями в пригороде. Четырёхлетнюю Сесиль часто оставляют с бабушкой и дедушкой, Поль по-прежнему служит в конторе отца, Гала и Макс коротают дни в свое удовольствие. Но, конечно, одной любовью сыт не будешь. Если тебя зовут не Гала! Элюар находит своему другу приработок, выправляет документы, что довольно сложно сделать для немца в послевоенном Париже, знакомит его с Арагоном и Бретоном. Макс пишет картины, без устали прокладывает дорогу к большому успеху, который не заставит себя ждать: он станет одним из самых ярких художников эпохи, его картины выставлены сегодня в лучших музеях мира. Большое полотно «Встреча друзей» (1922, Музей Людвига, Кёльн), написанное в тот первый год в Париже, представляет всех значимых для Эрнста людей, живых и мёртвых. Здесь изображены Ханс Арп, Андре Бретон, Луи Арагон, де Кирико, Поль Элюар, а до кучи – Рафаэль и Достоевский. Все, кроме Галы, мужчины. Все добросовестно пронумерованы.

О странной семье Элюаров и Эрнста в Париже ходит много сплетен. Кажется, Поль уже не рад тому, как сблизились Макс и Гала. Лу приезжает из Германии вместе с сыном в надежде вернуть домой ветреного мужа, но быстро понимает, что у неё нет шансов. Эрнст полностью порабощён Галой, этой высокомерной и странной женщиной с непроницаемой маской вместо лица…

Те годы – начало 1920-х – стали временем подлинного расцвета таланта Макса Эрнста. Из-под его руки одна за другой выходят выдающиеся работы, для некоторых из них, как для «Прекрасной садовницы» (которая будет уничтожена нацистами как предмет дегенеративного искусства), позирует Гала. У Элюара дела идут совсем не так сказочно, он сожалеет о том, что допустил этот странный брак, пустив в свой дом и свою постель чужака, который к тому же существует за их счёт. На помощь пытается прийти отец Поля, он покупает сыну дом в городе Обоне, надеясь, что Макс Эрнст в этот дом не переедет. Однако вскоре выясняется, что для художника здесь готовят мастерскую. Гала и Макс довольны новым домом – Эрнсту здесь прекрасно работается, он расписывает все стены и потолки, сюда теперь приходят как в музей. Полю нечем дышать, хотя он продолжает восхищаться своим гениальным другом и по-прежнему любит свою странную жену. Ситуация накаляется. Элюар теряет поэтическое вдохновение, он разочарован и подавлен, не видит выхода. Кажется, что он заперт внутри того самого треугольника. Как спастись? Бежать. Бежать из Франции, может быть, даже из жизни. Весной 1926 года Поль Элюар исчезает в неизвестном направлении, запретив отцу искать себя, но попросив заботиться о жене и дочке.

Незадолго до бегства у Поля выходит новый сборник стихов с симптоматичным названием «Умирать от того, что не умираешь». В одном из стихотворений поэт называет любовь «бесприютным псом»… Чего же боле?

Но поэзия поэзией, а жизнь – жизнью. Элюар забирает с собой все деньги, имевшиеся дома. Он оставляет Гале 400 франков – ничтожную сумму, на которую не прожить. Свёкор со свекровью обещают помогать ей только в том случае, если Макс Эрнст покинет дом в Обоне. Друзья тоже не спешат раскошеливаться. На Макса надежды нет, он свыкся с ролью «приживала», а за его работы пока что не назначают музейных цен. Но мадам Элюар не склонна драматизировать – Доминик Бона, автор биографии Галы, считает, что жизненные сложности лишь придавали ей сил. Гала решает зарабатывать деньги уличной продажей галстуков. Неизвестно, чем бы закончился этот бизнес-проект… (Неизвестно потому, что он так и не был начат.) Полю не хватило выдержки, чтобы жить без Галы. Спустя какое-то время он присылает письмо с признанием в любви, где раскаивается в том, что уехал, а ещё отправляет деньги и доверенность на продажу вещей из личной коллекции. Когда Гала узнаёт, где муж – на Таити! – она тут же собирается плыть к нему. Но средств на поездку нет и не предвидится, поэтому мадам Элюар распродаёт всю бесценную коллекцию мужа, отдаёт из полученных денег долги, оставляет дочь на попечение свекрови и покупает билет до Сайгона (Элюар к тому времени уже перебирается в Индокитай). Ну и, конечно же, Макс Эрнст плывёт вместе с ней – как иначе! куда без него! Воссоединившись в Сайгоне, треугольник на время обретает прежние черты, но вскоре одна из граней откалывается – Макс Эрнст покидает группу, и Элюары возвращаются в Париж вдвоём. Эрнст спустя время съедет из дома в Обоне, впереди у него новые романы, женитьба на Мари-Берте Оранш, будущей спутнице Хаима Сутина, связь с Пегги Гуггенхайм и Доротеей Таннинг, его ждут громкий успех и прочная слава. Но пока успех и слава в пути, Элюар не прекращает дружбы с Максом: в первые трудные годы безденежья он помогает, чем может, покупает картины, поддерживает. Делится всем, кроме жены.

Последним аккордом, сыгранным распавшимся трио, стал сборник новых стихов Поля, проиллюстрированный Максом. Он назывался «Вместо молчания», и на каждой странице незримо присутствовала Гала.

После долгого отсутствия Поль вернулся к прежней службе в конторе и общению с друзьями-дадаистами, которые, впрочем, уже называют себя сюрреалистами. (Этот термин, впервые употреблённый Аполлинером, оказывается живучим и сильным, как плющ.) Все ведут себя, будто никакого скандала не было: родители так рады исчезновению Эрнста, что беспрекословно продолжают помогать сыну и его семье, друзья Поля счастливы, что он вернулся. Вот только никто из них даже не делает вид, будто радуется новой встрече с Галой. Она раздражает близких Поля своим лицемерным молчанием, высокомерием, своей властью над мужчинами, которой так умело пользуется. Кто-то на полном серьёзе считает её колдуньей. И только для Поля она по-прежнему Гала – женщина-праздник!

Спасая спасителя

Разбитую чашку можно склеить, но пользоваться ею не позволят трещины, сквозь которые сочится вода. Роман с Эрнстом изменил Галу, возможно, что именно эти отношения пробудили ту обострённую чувственность, которая будет сопровождать её до глубокой старости. Как бы ни старался Поль, теперь его жена отдаляется с той же скоростью, с какой приближалась в самом начале их романа. В 1927 году умирает Клеман Грендель, отец Элюара. Он оставляет своему сыну весомое наследство, и Полю отныне не нужно заботиться о хлебе насущном. Он балует Галу, покупает ей роскошные наряды, отправляет в путешествия – и смотрит сквозь пальцы на её мимолётные романы. «Пользуйся свободой, – говорит он жене. – Свободой всегда нужно злоупотреблять». Элюар тоже встречается с другими женщинами, некоторыми увлекается всерьёз, но всегда подчёркивает, что любит и будет любить одну только Галу. Их брак открыт для экспериментов…

Увы, здоровье поэта внезапно ухудшается, возвращается старый враг – туберкулёз. Поль отправляется в санаторий Ароза – опять Швейцария, снова Граубюнден, всё те же горы и врачи, вот только рядом с ним больше нет русской девочки Гали, так упорно добивавшейся его внимания. Полтора года Элюар проводит в санатории, тогда как элегантная Гала в перекроенных на свой лад дорогих туалетах разъезжает по всему миру и даже навещает давно оставленную семью в Москве. В 1927 году она проведёт месяц в СССР, но больше никогда не вернётся на родину. Оглядываться назад, копаться в прошлом – это не для неё, «ужасной и нежной королевы из королевства любви», как обращался к ней в письмах муж. У Галы завязываются отношения с неким Б., Элюар после возвращения из Швейцарии проводит время со своей любовницей Алисой Апфель по прозвищу Яблочко. В 1928 году Поль знакомит жену с молодым поэтом Андре Гайяром – даже не знакомит, а сводит и оставляет их в одном номере. Приключения продолжаются!

Малютке Сесиль тем временем десять лет, и она живёт со своей терпеливой бабушкой. Мама в постоянных разъездах и новых романах, да и папе тоже есть чем заняться. Деньги, оставленные Полю в наследство, тают, как мороженое на солнце, – их никто не считает, их просто тратят, не задумываясь, как жить дальше.

Спохватились в 1929 году, когда грянул кризис и ценные бумаги потеряли значительную часть своей стоимости. Дорогой отдых теперь не по карману. Элюары ищут бюджетный вариант для летнего отпуска и принимают приглашение полузнакомого испанского художника приехать к нему в каталонский городок Кадакес. Тёплое море, величественный горный пейзаж, в Испании всё очень дёшево, можете взять с собой дочку – соглашайтесь!

Они приехали в Кадакес в середине августа, действительно взяв с собой Сесиль. Вместе с Элюарами в Испанию прибыли бельгийский поэт Камиль Гоэманс и художник Рене Магритт, оба с жёнами. И едва ли не в первый же день им представили главную местную достопримечательность – молодого и чрезвычайно странного художника по имени Сальвадор Дали. В Кадакесе уже смирились с его причудами, хоть и осуждали за женоподобие и экстравагантность! А сколько волнений и тревог он принёс своему бедному отцу!

Сальвадор Домёнек Фелипе Жасинт Дали и Домёнек родился в Фигерасе, 11 мая 1904 года. Он на десять лет младше Галы Элюар. Он всё ещё девственник, мечтающий о славе и о любви «элегантной женщины». Такая, по его мнению, не может быть красивой, ведь красота и элегантность – взаимоисключающие характеристики. По мнению Дали, элегантная женщина отличается от прочих тем, что тщательно выбривает подмышки, а в очертаниях рта её непременно должна сквозить отчуждённость, высокомерная и печальная. «Нос? У элегантных женщин не бывает носов! Это привилегия красавиц! Руки и ноги должны быть безукоризненно красивы, а вот грудь не имеет никакого значения. Если она красива, прекрасно, если нет – прискорбно, но само по себе это не важно».

Познакомившись с Галой тем судьбоносным летом, Сальвадор почти сразу же вспомнил: он видел её в своём детстве, она была маленькой русской по имени Галюшка. Видением, посетившим мальчика в кабинете школьного учителя, была чудесная девочка, укутанная в белый мех, уносящаяся на тройке лошадей от стаи голодных волков… «Блестящие глаза и резко обозначенные крылья носа придавали ей сходство с каким-то таёжным зверьком, но мягкий овал лица, столь же соразмерного, как у мадонн Рафаэля, и вся гармония её черт говорили о высочайшем даре нежности, особенно редком в сочетании с жизненной энергией, сквозившей во всём её облике. То была Гала? Я никогда в этом не сомневался – то была она».

К отчаянию родных, Сальвадор с самого рождения существует в своём собственном мире, непонятном окружающим. Семья у него вполне благополучная, отец – нотариус, уважаемый человек. Старший брат Дали носил то же имя – Сальвадор, спаситель. Тот, первый Сальвадор умер от менингита совсем маленьким, и второй

Сальвадор считает себя его реинкарнацией, двойником. Имя своё он в будущем станет трактовать так: «Я призван спасти искусство от пустоты». Младшая сестра Ана Мария позировала Дали для его юношеских работ: он рисовал только двух женщин – сестру и жену.

В детстве Дали был, как бы это помягче выразиться, со странностями. У него имелось множество фобий (например, он дико боялся кузнечиков – и они появляются во многих его работах), всячески привлекал к себе внимание, желал выделиться любой ценой. Эта жажда останется с Дали, он будет первым из художников, сознательно сотворившим миф из своей жизни.

Живописи Дали учился в художественной школе Фигераса и, позднее, в Мадридской королевской академии, откуда его выгнали за неуважительное отношение к преподавателям. Юный гений заявил им, что не намерен сдавать экзамен тем, кто «знает неизмеримо меньше, почти ничего не смыслит и вовсе ничего не умеет».

Начинал Дали, как все, с традиционной живописи и обладал действительно выдающимися способностями. Позднее стал экспериментировать, примкнул к дадаистам и сюрреалистам, чьи достижения будут ассоциироваться в первую очередь с Сальвадором Дали (к большой досаде Андре Бретона, преуспевшего значительно меньше).

Он близко дружил с Гарсиа Лоркой и Луисом Бунюэлем, был в восторге от учения Фрейда. Тяжело пережил раннюю смерть матери. Измучил отца своими капризами, скандалами и выходками. Дали всячески старался обрести «несусветный вид»: подводил глаза, когда выходил на улицу, наряжался в живописные лохмотья, публично сжёг испанский флаг на манифестации, к которой не имел ровно никакого отношения. Терпение отца лопнуло в тот день, когда Дали объявил о том, что в его жизни появилась Гала – чужая жена, мать чужого ребёнка, к тому же русская! И что он не намерен расставаться с нею до конца жизни.

Отец запретил сыну показываться на глаза, их общение прекратилось на долгие годы. А с Галой Сальвадор и вправду не расставался. В тот августовский день, когда они встретились, она заняла в его сердце пустующее место. Она превратила свихнувшегося амбициозного юношу в главного сюрреалиста всех времён и народов. Она спасла Сальвадора от одиночества, спасла того, кого назвали в честь Спасителя. И нашла в этом своё счастье.

Гала-Чума

Гала была счастлива с Дали в первую очередь потому, что получила в своё распоряжение уникальный и благодатный материал. До встречи с ним у неё не было никаких занятий, кроме как находиться в тени мужа, наряжаться и проводить время с любовниками. Подобная жизнь ей давно прискучила, долгие годы в ней копилась и требовала выхода бурная творческая энергия. Но к чему применить эту энергию, если не имеешь никаких талантов?

В случае Дали стрелку внутреннего компаса Галы, определявшего чужой талант, зашкалило, но произошло это не сразу. При знакомстве Сальвадор показался ей странным и неприятным типом: вызывающе одет, волосы вымазаны какой-то помадой, да ещё и хохочет как полоумный, буквально заходится в приступах смеха. Гала вообще была не в восторге от того, как начинался тот отпуск. Ей не нравился каталонский пейзаж, раздражало безденежье, а тут ещё этот странный юноша, о котором Элюар говорит с придыханием. Дали уже тогда завоевал себе если не громкую славу, то вполне шумную известность – во всяком случае, в пределах Каталонии, где его работы выставлялись в галереях. В отличие от художников-самоучек, каким был, например, Макс Эрнст, у Дали имелась серьёзная профессиональная подготовка. Он был техничным рисовальщиком, никогда не оспаривал авторитета старых мастеров и до конца своих дней восхищался Веласкесом, Гойей, Вермеером. Переводчик «Тайного дневника Сальвадора Дали» Наталья Малиновская (дочь знаменитого советского маршала) считает, что «в себе самом Дали ощущал иную родину – Ренессанс». «Я тоскую по Возрождению, – писал Сальвадор, – по той единственной эпохе, что вознесла свои купола в ответ небу!» Он, на свой лад, конечно, продолжал дело мастеров Ренессанса, безжалостно препарируя шедевры мирового искусства.

История повторилась. Очарованный молодым каталонцем Элюар заражает своим чувством Галу: теперь и она осознаёт, каким необычным талантом наделён этот странный тип. Рядом с ним Гала наконец-то сможет стать и дирижёром, и первой скрипкой. Подарив себя Сальвадору, она сыграет свой гала-концерт.

А Сальвадор и рад стараться. Он развлекает гостей, показывает им окрестности, учит любоваться суровым и сдержанным ландшафтом «прекраснейшего в мире Кадакеса». Он плавает как рыба, он настоящее дитя природы и при этом так оригинален, самобытен, ни на кого не похож! Главная цель его – очаровать и привязать к себе жену Элюара, встречи с которой он ждал с самого детства. «Если бы я мог, я тысячу раз снимал бы и надевал туфли на ноги Галы», – восклицает Сальвадор. А Луис Бунюэль чуть позже скажет, что испытывал бешеное желание задушить эту женщину, ведь Сальвадор после встречи с ней утратил интерес ко всему, что так любил раньше.

Менаж а труа здесь не случился: Гала и Сальвадор быстро стали неразлучной парой, рядом с ними не находилось места ни Полю, ни маленькой Сесиль… Элюар расстаётся с женой и получает на прощанье портрет, сделанный Сальвадором в знак извинения, ведь он понимает, что забирает у Поля самое ценное и важное. Вскоре Элюар сойдётся с бывшей танцовщицей Марией Бенц, известной под ласковым прозвищем Нюш. Развод они с Талой оформят в начале тридцатых, и оба свяжут себя новыми узами: Поль женится на Нюш, Тала выйдет замуж за Дали.

Поль Элюар стал всемирно известным поэтом, прожил долгую жизнь. Спустя многие годы он всё так же тосковал о Гале, писал ей письма и ждал её возвращения. Он поддерживал отношения с дочерью Сесиль, тогда как Тала по-прежнему не проявляла к ней никакого интереса и обошла в завещании, умудрившись обидеть дочь даже после смерти. Элюар скончался в 1952 году и был похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез.

Сесиль Элюар умерла в августе 2016 года. Ей досталась спокойная жизнь, она родила троих детей, дождалась семерых внуков и трёх правнуков. Сесиль ничем не напоминала свою мать, так легко вычёркивающую из жизни лишних людей и ненужные воспоминания. Тала всегда жила настоящим – и оставляла за бортом всё, что мешало ей двигаться дальше. «Дитя моё, – сказала она Сальвадору вскоре после начала их романа, – мы никогда не расстанемся! Скоро ты станешь таким, каким я хочу тебя видеть!»

Сюрреалисты, с которыми в конце концов Дали разорвал всяческие отношения, терпеть не могли Талу и в этом ничем не отличались от дадаистов. Жена Дали получит у них прозвище Гала-Чума — за свою расчётливость, повадки, жёсткое ведение дел. Она решительно принялась за, как мы бы сейчас сказали, продвижение Дали: водилась с галеристами, устраивала выставки, назначала цены. Конечно, Сальвадор был очень талантлив, но без участия Гады он вряд ли занял бы место в первом ряду художников XX века. Его успех сложился их общими усилиями. Гала подбадривала Сальвадора, когда он вдруг унывал, – несмотря на то что сама была склонна к депрессиям и страдала от психического заболевания, возможно – нимфомании. Она заставляла Дали работать. Стоически переносила трудности и безденежье. Позировала ему для бесчисленных портретов и рисунков, появлялась и в роли самой себя, и в виде античной богини, и даже в образе Христа.

«Портрет Галы с омаром» (1933, частная коллекция), «Автоматическое начало портрета Галы» (1932), «Галарина» (1944–1945, Театр-музей Дали, Фигерас)… Обнажённая грудь Галарины вызывает вполне определённые ассоциации: модель похожа на кормилицу, к соскам которой Дали мог припадать в любое время, насыщаясь уверенностью в себе, энергией и силой. «Тройное появление лица Галы» (1945, Театр-музей Дали), «Атомная Леда» (1949, Театр-музей Дали), «Галатея сфер» (1952, Театр-музей Дали), «Портрет Гала с носорогическими признаками» (1954, частная коллекция), «Обнажённая Гала, смотрящая в невидимое зеркало, со спины» (1960), «Дали со спины, пишущий Галу со спины, запечатлённую с помощью шести виртуальных роговиц, временно отражаемых шестью настоящими зеркалами» (1972–1973) – отсылка сразу и к Вермееру, и к Веласкесу, «Нога Галы (правая панель)» (1974, частная коллекция)… В «Мадонне Порт-Льигата» (1950, собрание Минами Гроуп, Токио) художник придаёт её черты Богоматери. Расстояние от набожной русской девочки до этой уверенной в себе женщины уже не охватить простым человеческим зрением. Дали без устали пишет Галу, а в свободное от работы время и муж, и жена творят о себе миф.

Дали оформляет витрину для буржуазного универмага в Нью-Йорке, а когда его идею воплощают лишь частично, разбивает стекло этой витрины. Дали гуляет по улицам большого города с муравьедом на поводке. Дали принимает в гостях композитора Арама Хачатуряна – будучи голым, да еще и оседлавшим швабру. Гала меняет любовников, как наряды от Шанель, которые очень любила (она ведь была элегантная женщина!). Чем старше становилась мадам Дали, тем моложе были её избранники. Один из них – красавчик Джефф Фенхольт, участник группы «Блэк Сэббат» и первый исполнитель партии Иисуса в рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда». Гала щедро вознаграждала своих любовников (говорят, что Фенхольт получил от неё дом на Лонг-Айленде).

Интимная жизнь в браке вряд ли устраивала темпераментную Галу. Существует мнение, что Дали так и оставался девственником и с женой их связывали совершенно иные отношения, нежные, но бесполые. Она ведь заботилась о нём, как о малом ребёнке, а с детьми обычно не спят… Дали заявлял, что Гала может иметь столько любовников, сколько пожелает, – главное, чтобы она не переставала любить его.

Даже язвительный Бретон признал в конце концов, что Гала и Дали – это два полушария одного мозга. Пара добилась грандиозного успеха, полотна Дали уходили по лютым ценам, а ведь далеко не каждый зритель мог понять, что на них изображено… Когда ещё при жизни художника было решено построить театр-музей в Фигерасе, Дали дал на это согласие, однако заявил, что там не должно быть экскурсий: «Я и сам не знаю, как толковать мои картины».

Но именно в многозначности работ Дали скрывается их главная сила. Его полотна – мечта фрейдиста, и тем не менее каждый находит им собственное толкование.

Дали обладал ещё и яркой словесной одарённостью. «Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим», написанная в начале 1940-х в Нью-Йорке, где художник с женой скрывались во время войны, – это настоящий шедевр литературного творчества, остроумный, живой, но при этом глубоко философский текст. «В шесть лет я хотел стать кухаркой, в семь – Наполеоном. С тех пор мои амбиции неуклонно росли». «Обычно мемуары пишут к старости, когда жизнь прожита. Я же решил сначала её написать, а уж потом – прожить». И на каждой странице, на каждом шагу в этой книге – Гала, Гала, Гала… «Гала – Ангел Равновесия», «Гала – провозвестница моего классицизма», «Гала никогда не ошибается», «Гала излечила меня от безумия своей любовью», «Я люблю Галу больше чем отца, больше, чем мать, больше, чем Пикассо. И даже больше, чем деньги».

Деньги страстно любили оба – и он, и она. Экстравагантные выходки всегда обходятся недёшево, как и костюмы от Шанель, и недвижимость. В конце 1960-х Гала вспомнила, что Сальвадор обещал ей замок, – и муж подарил ей великолепный «кастелло» XI века в провинции Жирона. Здесь, в замке Пуболь, Гала жила до самой смерти, а вот Дали мог посещать её только по письменному разрешению. Отношения супругов под старость не то чтобы разладились, но изрядно усложнились. Трудиться им было больше незачем, все деньги мира заработаны, красивые мальчики стоят под окном замка в очереди, ожидая сигнала престарелой Рапунцель…

Сальвадор в поздние годы страдал от болезни Паркинсона, к тому же, как считали некоторые, заметно повредился рассудком, с которым не слишком-то дружил и прежде. Из Галы вышла плохая сиделка, и она познакомила мужа с юной певицей Амандой Лир. Лир была при Дали несколько лет и оставила об этом периоде своей жизни интереснейшие воспоминания. А Гала жила в своё удовольствие, как делала всегда, при любых обстоятельствах, без оглядки на принципы, традиции, нравы.

Гала умерла 10 июня 1982 года и была похоронена в крипте замка Пуболь. Дали на погребении не присутствовал, пришёл в крипту спустя какое-то время и тихо сказал:

– Видишь? Я не плачу…

Сальвадор Дали пережил свою супругу на семь лет, и эти годы стали самыми тяжёлыми в его жизни. Он впал в депрессию, практически не мог работать, только лишь подписывал пустые листы. Главный сюрреалист мира скончался 23 января 1989 года, на 85-м году жизни. Все свои работы он завещал Испании, а себя велел похоронить в театре-музее Фигераса, «так, чтобы по могиле могли ходить люди». Завещание было исполнено, тело Дали замуровано в полу одной из комнат музея. Пятьдесят лет прожившие вместе супруги после смерти оказались разлучены…

Таким стал финал гала-концерта, звучавшего на протяжении полувека.

Золотая женщина

Эмилия Флёге, Адель Блох-Бауэр / Климт

Одна из самых известных картин XX века – это золочёный «Поцелуй» Густава Климта, отца австрийского модерна, художника, узаконившего эротику в изобразительном искусстве. Лицй мужчины, запечатлённого за миг до поцелуя, мы почти не видим и можем лишь гадать, на кого он похож, а вот женщиной, позировавшей для этой работы, вполне возможно, была Эмилия Флёге – не просто муза, преданный друг и возлюбленная художника, но ещё и крайне примечательная, крайне примечательная, сильная личность.

Ювелирная работа

Густав Климт был человеком замкнутым и молчаливым, он не любил делиться мыслями (и тем более тайнами) с миром. После смерти художника не осталось ни дневников, ни громких высказываний, ни скандальных признаний – биографам пришлось довольствоваться лишь общеизвестными фактами и тем, о чём Климт «проговорился» в творчестве (к счастью, этот материал оказался благодатным для интерпретаций и исследований).

Даже о детстве будущего лидера «Сецессиона» известно не так уж и много. Густав Климт родился 14 июля 1862 года в предместье Вены, Баумгартене. Отцом его был ювелир и гравёр средней руки Эрнест Климт, родом вроде бы из Чехии. Мать, Анна Финстер, коренная венка, мечтала стать оперной певицей, но в те годы женщинам приходилось выбирать: или ты певица, или мать семейства. Анна стала матерью семерых детей (Густав был вторым ребёнком Климтов), но до самой смерти сожалела о несложившейся карьере.

Жили Климты небогато: экономический кризис, обрушившийся на Австро-Венгрию в начале 1870-х, многих заставил затянуть пояса. Ювелирам, во всяком случае, на заработки рассчитывать не приходилось – в трудные времена браслеты и кольца не пользуются спросом. Тем не менее Эрнест Климт решил обучать подрастающих сыновей ювелирному делу и почти сразу же заметил одарённость Густава. Его младший брат Эрнст тоже делал неплохие успехи и вслед за Густавом, поступившим в художественно-ремесленную школу Вены, стал студентом этого учебного заведения. Здесь же обучался и самый старший брат Георг, в будущем – главный исполнитель рам для картин Густава (это была не такая простая задача, как может показаться, ведь рамы должны были полностью соответствовать причудливой эстетике самих работ).

Братья Климт были в школе не просто на хорошем счету: их достижениями по-настоящему гордились. И Густав, и Эрнст усердно постигали премудрости рисования, а дома, в свободное время, писали виды из окон и портреты сестёр. Ещё не окончив обучения, братья стали получать престижные заказы из разных концов империи. Вместе с примкнувшим к ним однокурсником и другом по имени Франц фон Мач они сколотили трудовую артель и выезжали, к примеру, в Карлсбад (теперь Карловы Вары), чтобы расписать своды городского театра и занавес. Работали молодые художники и в других провинциальных городах. Помимо театральных интерьеров, занимались росписью фарфора, делали портреты на заказ, в общем, не гнушались никакой работой.

Вскоре всё та же троица объявила о создании собственной мастерской в Вене, где в то время как раз началось бурное архитектурное переустройство, призванное придать городу облик, достойный имперской столицы. Появился новый кольцевой бульвар – знаменитый Рингштрассе, строились пышные, похожие на свадебный торт здания, открывался новый национальный театр. Артель, набившая руку на оформлении провинциальных театров, получила заказ от Бургтеатра: братья Климт и Франц фон Мач расписывали плафоны главных лестниц и тимпан[23]. Их мастерская декоративного искусства к 1883 году стала самой известной в Вене, а клиенты обращались с просьбами даже из-за границы. Густав Климт – наиболее яркий мастер из троицы – работал в Румынии и Трансильвании, посетил Италию и Монако, отметился в Кракове. Его приняли в Содружество художников Вены (академическое объединение живописцев), он был удостоен медалей и почестей, получил из рук императора Франца-Иосифа «Золотой крест» за заслуги в искусстве. Другой на его месте был бы вне себя от счастья и тихо дремал на лаврах, но Густав, с одной стороны, находился в постоянном и судорожном поиске своего стиля, а с другой – пытался справиться с депрессией, которая преследовала его с юности – и лечилась только ежедневными трудами.

Манера, в которой Густав Климт работал в ту эпоху, кажется вполне традиционной, классической, и всё же даже в его ранних произведениях есть предчувствие вспышки, которая вскоре поделит историю австрийского искусства на «до» и «после» Климта. Даже в таком, на первый взгляд, типичном сюжете, как «Застолье» (1886, роспись городского театра в Карловых Варах), ярко выражены характеры: здесь нет ни одного проходного персонажа. Более того, изображённые женщины разного возраста (тема, уже тогда волнующая Климта) проживают сюжет так истово, что зрителю кажется, будто бы он подглядывает за всей честнбй компанией через окно. Казалось бы, ничего такого за столом не происходит: молодая красивая мать заботливо следит за тем, как дочка пьёт из стакана, придерживая руку малышки, а на заднем плане две дамы ведут важный и, судя по всему, не самый приятный разговор… Но мастерство молодого Климта столь убедительно и бесспорно, что бытовая сценка вдруг становится частью пьесы, сыгранной при помощи кистей и красок. Детали выписаны с ювелирной точностью, но золотой цвет и орнаментальность – две главных приметы климтовского стиля – пока ещё «на низком старте».

Заказов становилось всё больше, дела шли в гору, а деньги – в карман. В 1890 году артели была оказана честь завершить работу внезапно умершего Ганса Макарта – прославленный мастер расписывал лестницы Венского художественно-исторического музея. За эту работу Климтам и фон Мачу хорошо заплатили, и они смогли вложить деньги в расширение своей мастерской.

Когда у тебя всё хорошо, в появление чёрной полосы веришь не сразу – попросту не видишь её, ведь глаза слепят золотые вспышки успеха. В 1892 году в семью Климтов пришла беда: от инфаркта скоропостижно скончался младший брат Густава, его коллега и товарищ

Эрнст. Он совсем недавно женился, прошло чуть больше года со дня их свадьбы с Хеленой Флёге, и того меньше – с рождения маленькой дочери. Густав, ещё не пришедший в себя после недавней смерти отца, оказался лицом к лицу с новой утратой. На похоронах брата Климт обещает его 28-летней вдове, что будет заботиться о ней и о своей племяннице, что никогда не оставит Хелену с малышкой.

Сам Густав никогда женат не был: считал, что семейные узы для художника хуже тюремных кандалов. Романы, флирт – совсем другое, это делу только на пользу! Климт был по-своему привлекательным мужчиной, хотя его внешность нельзя назвать аристократической: уж слишком коренастый, загорелый, с виду, скорее, моряк дальнего плавания, чем художник. У женщин он пользовался успехом: простые натурщицы, дамы-аристократки, чужие жёны десятками значились бы в «списке Климта», если бы таковой существовал. Густав увлекался новой избранницей и почти сразу же остывал к ней, но в короткое время, отведённое очередному роману, успевал запечатлеть своё чувство в картине. Лишь одна женщина в жизни Климта осталась с ним до последних дней. По иронии судьбы отношения Густава Климта и Эмилии Флёге были, как считают биографы художника, сугубо платоническими.

Шаг в сторону

Эмилия Луиза Флёге родилась 30 августа 1874 года в Вене, в семье фабриканта по производству курительных трубок. Она была младшей сестрой Хелены Флёге, вдовы брата Климта. Ещё до его смерти Климт написал портрет семнадцатилетней в ту пору Эмилии, но по-настоящему они сблизились в тот тяжёлый год, когда Эрнста не стало и художник находился в глубочайшем кризисе. Эмилия искренне восхищалась гением Климта, но при этом могла преспокойно сказать ему, что её портрет не удался и что она не хотела бы видеть его на стене собственного дома. Эмилия обладала особенной, мерцающей, меняющейся внешностью – такую можно всякий раз открывать для себя заново, что очень важно для художника. Рядом с Эмилией жизнь переставала казаться мрачной: Климт и Флёге помногу гуляли, проводили время на природе, которую оба очень любили, даже стали учить вместе французский.

Густав, переживая уход отца и брата, нуждался в постоянной поддержке и внимании, ведь в это время ему пришлось принять ещё и расхождение с коллегой, Францем фон Мачем. Тот был яростным адептом классической живописи и справедливо подозревал Климта в желании «свернуть куда-то в сторону» с проторённого предшественниками пути. Разругавшись в процессе работы над очередным заказом – росписью Большого зала Венского университета, бывшие артельщики попрощались навсегда. Фон Мач считал, что у новой живописи – всех этих импрессионизмов, символизмов, модернизмов – нет будущего, а Климт поражался тому, как его друг не понимает очевидного: будущее уже здесь, и только зашоренность мышления австрийских художников не позволяет им это признать!

Франц фон Мач спустя годы стал преподавателем всё той же художественно-промышленной школы, в стенах которой они когда-то познакомились с Климтом. Автор знаменитого портрета императора Франца-Иосифа на смертном одре (1916, Бельведер, Вена), фон Мач прожил долгую жизнь и до конца был верен своим принципам. В истории искусства его имя упоминается, как правило, рядом с именем его бывшего друга и соавтора – мятежного Климта.

В 1897 году Густав Климт вместе с единомышленниками, среди которых были Йозеф Мария Ольбрих и Йозеф Хоффманн, объявил о своём выходе из Содружества художников Вены и основал Венский сецессион (от нем. Wiener Secession/Sezessiori) – общество, название которого в переводе с латинского как раз и означает «выход», «отделение», «обособление» – secessio. Климт и компания не только боролись с академической косностью, но прежде всего стремились к тому, чтобы Австрия стала родиной нового европейского искусства. Правда, для этого живописцам-революционерам стоило догнать и перегнать Францию, где уже несколько лет царил ар-нуво… «Сецессион» – родной брат ар-нуво, модерна, югендштиле: названия разные, но суть одна – для произведений этого стиля характерны орнаментальность, растительные мотивы, богатый декор, мягкие линии и, временами, неприкрытая сексуальность. А у Климта к обязательному списку добавляется ещё и обилие золота. Говорят, что любовью к золочёным тонам он обязан посещению Италии – увидев сияющие мозаики Венеции и Равенны, Климт понял, чего не хватало его картинам.

Вскоре венцам предстояло увидеть работы «нового Климта», разорвавшего все связи с академическим искусством, президента «Сецессиона» и главного редактора журнала «Vers Sacrum»[24]. Прославленное имя поначалу работало на него, но публика вскоре забыла о прошлом и впала в негодование при виде картины «Философия», представленной на выставке «Сецессиона» в 1902 году.

Эта картина была первой частью «трио», написанного по просьбе Венского университета, – две другие, неоконченные, назывались «Юриспруденция» и «Медицина». Увидев «Философию», 87 профессоров университета написали жалобу в Министерство образования, требуя отозвать у Климта заказ. Зрители назвали «Философию» «неясной и неопределённой», «Медицину» и вовсе сочли порнографией. Художник справедливо счёл себя оскорблённым, вернул университету полученный аванс и продал все три картины коллекционеру и меценату Августу Ледереру. К сожалению, полотна погибли во время Второй мировой войны, когда принадлежавший Ледереру замок Иммерхоф сгорел. Сохранились лишь эскизы и чёрно-белые фотографии.

Этот случай стоил живописцу много потраченных нервов, поэтому он принял решение никогда более не иметь дел с государством и сосредоточился на частных заказах, благо недостатка в них не было.

В тот период Климт часто писал пейзажи. Безлюдные, пёстрые, меланхоличные, они чаще всего воспроизводили сады и деревья и порой напоминали ткань с цветочной набивкой. Летние месяцы Климт, не особо любивший ездить за границу, обычно проводил на озере Аттерзее, в австрийских Альпах, на семейной вилле семьи Флёге – здесь он рисовал, подолгу гулял, катался в лодке. И рядом с ним часто бывала Эмилия – драгоценная собеседница, натурщица и близкий друг.

Модный договор

Фройляйн Флёге была не из тех девушек, главная цель которых – удачное замужество и жизнь в полном достатке. Она училась швейному делу, мечтала стать хозяйкой салона моды и думала: если уж выходить замуж – так только по большой любви! Увы, объект её чувств, Густав Климт, не спешил делать Эмилии предложение. Хуже того, он относился к ней предупредительно и нежно, но этим всё и заканчивалось. Возможно, он всего лишь не хотел «всё испортить», ведь любая близость с женщиной завершалась для Климта одинаково – расставанием. Краски не успевали высохнуть, как натурщица-любовница получала отставку, но с Эмилией он так поступать не хотел. Судя по всему, действительно любил её, не понимая, что обрекает свою избранницу на страдания и одиночество. Как любой пресыщенный женским вниманием мужчина, Климт мог позволить себе этот каприз – сохранить платонические отношения с прекрасной дамой, которую нельзя «оскорбить» грубой страстью. Женщины проходили через его мастерскую чередой, его навещали проститутки, готовые позировать в любом виде и в любой позе: в общем, дам вокруг Климта было много, но Эмилия – только одна…

Что в подобных случаях делали женщины в начале прошлого века? Выходили замуж за другого, заводили тайного любовника, скрывались в монастыре. Эмилия Флёге поступила так, как нередко делают наши с вами современницы: сначала обратилась за помощью к психотерапевту, а потом окунулась с головой в работу. Если верить биографам Климта, психотерапевтом фройляйн Флёге стал не кто иной, как доктор Зигмунд Фрейд. Он провёл несколько сеансов с Эмилией и пришёл к выводу, что девушке необходимо избавиться от эмоциональной зависимости от художника. Вы должны научиться жить самостоятельно, сказал Фрейд. Легко говорить! Эмилия и сама прекрасно понимала, что Климт не изменится и ей следует найти другую опору в жизни, пойти своей дорогой. И по возможности сохранить дружбу с Густавом, ведь она ей так дорожила.

В начале XX века Эмилия вместе с сёстрами Хеленой и Полин открыла салон моды «Сёстры Флёге». Она несколько лет училась портновскому мастерству, обладала отличным вкусом и смелостью: всё, что требовалось кутюрье, у неё было, а деньги на открытие салона ей одолжил старший брат. Эмилия занималась непосредственно творчеством: выбирала текстиль, отслеживала тенденции, рисовала модели; Хелена работала с клиентками, а Полин организовывала рабочий процесс. Интерьер салона, открытого на первом этаже модного кафе «Casa Piccola», был расписан художниками «Сецессиона» во главе сами знаете с кем. Климт во всём поддерживал свою подругу, он отправлял к ней дам, которые заказывали ему портреты, и даже, как утверждалось, создавал рисунки для некоторых тканей: глядя на женские образы Климта начала века, в это верится с лёгкостью. Считается, что платье для Эрмине Галлии (1904, Лондон) было сшито по модели, придуманной Климтом, а вот фасон платья для девятилетней Мады Примавеси создала по просьбе художника Эмилия – специально для будущей картины (1912, Метрополитен-музей).

Эмилия на свой лад поддерживала художественную революцию Климта в том, что касалось моды. Она не признавала корсетов, одевала женщин в платья свободного покроя, любила фантазийные ткани и смелые сочетания цветов и рисунков.

Флёге и Климт имели схожие вкусы: ценили японскую гравюру, венецианские мозаики, этнические вышивки и кружева, их Эмилия коллекционировала. Она даже украшала фрагментами особенно красивых вышивок и кружев витрины салона и с удовольствием «цитировала» их в своём творчестве (некоторые образцы коллекции фройляйн Флёге хранятся теперь в Венском музее народного творчества). Эмилия любила ювелирные украшения, да не простые, а золотые, от знаменитой фабрики «Wiener Werstatten» («Венские мастерские»). Климт как потомственный ювелир в драгоценностях разбирался – ему нравилось изображать дам, обвешанных «ювелиркой», нередко он дарил Эмилии понравившиеся драгоценности и с пониманием отнёсся к тому, что в 1910 году Флёге стала, как мы бы теперь сказали, лицом фабрики «Wiener Werstatten.», позируя для фотопортретов в кольцах и серьгах. Но когда дело доходило до портретов самой Эмилии, она не спешила проявлять коллегиальность: например, знаменитый портрет 1902 года (Музей истории искусств, Вена) ни ей, ни её семье категорически не понравился, и Флёге отказалась его принять!

Вглядитесь внимательнее в Эмилию, какой её запечатлел Климт. Молодая, стройная, красивая девушка стоит в современной, «модельной позе» – вполоборота, левая рука на бедре. Платье её могло бы служить рекламой салона «Сёстры Флёге», на тот момент ещё не созданного, и кажется, что именно платью живописец уделяет основное внимание. Модель здесь вторична, для её ног и даже для интерьера вовсе не нашлось места. Критики были согласны с Эмилией: сочли работу странной и даже будто бы незаконченной. На лице девушки застыло выражение, которое можно увидеть у людей, не желающих фотографироваться, позирующих против своей воли. Мы не знаем, как самолюбивый Густав воспринял критику Эмилии и тем более отказ принять в дар картину, однако на их дружбу этот никак не повлияло.

В 1908 году отвергнутый портрет приобрёл Венский исторический музей.

Надо сказать, что женские портреты Климт с наслаждением писал на протяжении всей своей жизни, и они всегда зависели от стиля, который предпочитал художник в тот или иной период. Сплетничали, что Климт меняет стили чаще, чем любовниц. «Портрет дамы» (1894, Исторический музей, Вена) или «Портрет Сони Книпс» (1898, Австрийская галерея, Вена) созданы в классической манере. «Портрет Фритцы Райдлер» (1906, Австрийская галерея) и второй «Портрет Адели Блох-Бауэр II» (1912, Австрийская галерея) – это уже чистый модерн с намёком на примитивизм (а кое-кто может увидеть и намёк на грядущий экспрессионизм). Натурщицы Климта смотрят на зрителя или, во всяком случае, обращают к нему лицо с закрытыми глазами, тогда как натурщики-мужчины практически всегда стоят к нам спиной или в три четверти оборота, так что нам остаётся лишь гадать, как они выглядели спереди. Очертания фигуры, торс, руки – вот максимум, на который можно рассчитывать.

Климт не писал автопортретов, он не считал своё лицо сколько-нибудь примечательным. Говорил: «Меня гораздо меньше интересую я сам в качестве предмета картины, чем другие люди, прежде всего женщины… Во мне нет ничего особенного. Я художник, пишущий день за днём с утра до ночи… Кто хочет что-нибудь обо мне знать, <…> должен внимательно рассмотреть мои картины».

Он был довольно скромен для признанного художника, лишних денег на себя не тратил, в мастерской носил простую и удобную синюю хламиду (правда, украшенную вышивкой на плечах), не любил гостей, не искал радостей светской жизни. Тем удивительнее, что его живопись стала в конце концов образцовой для завсегдатаев раутов, богачей и бонвиванов: может, всё дело в сусальном золоте, на которое Климт не скупился?..

Поцелуй меня

После нападок венской профессуры в адрес картин «Философия», «Медицина» и «Юриспруденция» Климт и не подумал менять выбранный курс. Его работы год от года становились всё более и более провокационными. «Nuda Veritas» («Обнаженная истина»; 1899, Бельведер, Вена) по-настоящему шокировала обывателей, хотя Климт всего лишь предлагал им посмотреть на себя в зеркало, которое держит в руке нагая рыжеволосая красавица. А если они и после этого ничего не поймут – прочесть надпись на раме. Там была цитата из Шиллера: «Когда то, что ты делаешь, не нравится большинству, старайся делать то, что нравится избранным. Нравиться многим – зло». Эти слова можно было бы взять эпиграфом ко всему творчеству Климта, если бы не одно обстоятельство: как раз таки его картины со временем стали нравиться большинству, если не абсолютно всем. В наши дни у Климта намного больше поклонников, чем было при жизни, хотя он не мог пожаловаться на то, что его мало ценят или не воздают по заслугам. Шокирующий эротизм его работ навсегда изменил отношение австрийцев к тому, как, оказывается, можно изображать женщину. Запретных сюжетов для Климта не существовало, он воплощал в красках влечение, вожделение, экстаз, беременность на позднем сроке, безобразную и беззащитную старость… С фотографической точностью фиксировал все стадии развития, роста и увядания женского тела. Иногда кажется, что ничто в мире его больше не интересовало.

«Три возраста женщины» (1905, Национальная галерея современного искусства, Рим) – жестокий тройной портрет, представляющий то ли одну и ту же женщину в разном возрасте, то ли всё-таки трёх женщин: дочь, мать и бабушку. Все обнажены, у девочки и юной красавицы-матери закрыты глаза, старуха же прикрыла лицо ладонью, не желая видеть ни зрителей, ни своего тела. Узловатая правая рука выписана с беспощадной правдивостью, и молодой живописец Эгон Шиле, ученик Климта, возьмёт себе этот приём на заметку: похожие руки, обезображенные возрастом и болезнями, будут и на его собственных полотнах.

Климт часто обращался к мифологическим и библейским женским образам, но его богини и героини напоминали по большей части современниц художника. «Даная» (1907, галерея Вюртле, Вена) крепко спит, не догадываясь о том, что золотой дождь уже проник в её спальню. Юдифь («Юдифь I», 1901, Австрийская галерея) переживает не столько радость выполненного долга, сколько физиологическое удовольствие – достаточно посмотреть на её полуоткрытый рот и глаза, прикрытые в экстазе. Голову Олоферна художник показывает фрагментарно, убитый военачальник здесь всего лишь аксессуар; сусального золота в этом портрете хватило бы на купол небольшого храма.

«Золотой период» Климта продолжался около десяти лет, тогда же были созданы самые известные его картины, в том числе знаменитый «Поцелуй» (1907–1908, Бельведер, Вена). Эмилия Флёге могла бы узнать себя на этом полотне, и по одной из версий, именно она запечатлена в чарующем образе молодой женщины, ожидающей поцелуя. По другой версии, картина была создана по заказу некоего графа, желавшего видеть изображение себя и своей возлюбленной, застигнутых в момент страстного лобзания. И будто бы работа так понравилась возлюбленной графа, что она тут же дала согласие на брак. Думается всё же, что образ был собирательным и Климт воплотил в нём свой идеал женщины. Она как будто растворяется в своём возлюбленном, крепко обнимает его, и пальчики ног её сведены от нетерпения. Секунда до поцелуя, предвкушение счастья, которое стоит дороже всей последующей жизни… Но лица мужчины мы по-прежнему не видим.

«Поцелуй» стал самой известной работой Климта, и в наши дни постеры этой картины висят в почтовых отделениях, офисах, магазинах. Закладки, коробки конфет, подставки под горячее – золотая пара Климта ненамного уступает в сувенирной популярности «Джоконде» или «Рождению Венеры».

Трактовок «Поцелуя» множество. Одни искусствоведы говорят о счастливом единении влюблённых, которые даже на краю обрыва (а персонажи находятся вроде бы на обрыве, сплошь затканном россыпью цветов) не боятся упасть в бездну, а думают лишь о том, как продлить мгновение. Другие утверждают, что золотая аура, окружающая пару, образует фаллический символ. Третьи полагают, что Климт хотел изобразить сиюминутность наслаждения: в самом деле, ведь мы не знаем, что случится после этого долгожданного поцелуя – останутся ли влюблённые вместе, или каждый пойдёт по своим делам, отбросив за ненадобностью цветочные венки?..

Приключения «Адели»

Вторая, не менее известная картина Климта, также относящаяся к «золотому периоду», – это, конечно, скандальный «Портрет Адели Блох-Бауэр I» (1907, Новая галерея, Нью-Йорк). Эту картину часто называют «Золотая Адель» или даже «Австрийская Джоконда», она считается выдающимся образцом стиля модерн, а история её создания и последующих приключений вовсе поразительна.

Пока Эмилия Флёге придумывала фасоны платьев для своего модного дома, Климт без устали работал в мастерской, выполняя заказы богачей и меценатов. Одним из его клиентов был крупный промышленник и банкир Фердинанд Блох, муж давней знакомой Климта – Адели Бауэр, дочери генерального директора Венского банковского союза. На момент создания картины Адели исполнилось 26 лет, и с Климтом у неё, как уже было сказано, существовала определённая история отношений. Есть версия, что Адель была любовницей художника, и её ревнивый муж, наслышанный о том, как быстро приедаются Климту женщины, попросил его написать портрет супруги. Фердинанд Блох полагал, что она наскучит Климту за время сеансов, и, в общем, оказался прав. Но это, повторюсь, всего лишь версия.

Считается, что Климт познакомился с Аделью в 1898 году, и, вполне возможно, она уже появлялась на его полотнах прежде. Лицо «Юдифи I», той, что в экстазе, подозрительно напоминает и вторую «Юдифь» (1909, Галерея современного искусства, Венеция), и ту хрупкую брюнетку, что ломает руки на залитом золотом портрете Адели Блох-Бауэр. Лицо, руки, плечи, волосы цвета воронова крыла контрастируют с богатым орнаментом платья модели и с мозаичным слепящим фоном. Девушка как будто тонет в золоте, и если бы мы даже не знали, что её муж и отец – богатые еврейские банкиры, ярчайшие представители крупной буржуазии эпохи, то смогли бы об этом догадаться.

Климт работал над портретом целых четыре года, сделал около сотни эскизов и запросил за итоговый вариант немалый гонорар.

Адель была светской львицей, в её салон каждый вечер съезжались венские поэты и художники. Детей у них с Фердинандом не было, но имелись племянники. Одна из них, Мария Альтман, спустя годы напишет о своей тётке воспоминания, в которых, помимо прочего, скажет, что Адель была «страдающая, постоянно страдающая головной болью, курящая как паровоз, ужасно нежная и томная. Одухотворённое лицо, самодовольная и элегантная». Готовая икона fi n de siècle[25]!

Когда первый портрет Адели был готов, Климт уже начал понемногу уставать от изобилия золота, и второй портрет Блох-Бауэр, написанный в 1912 году, выполнен совсем в иной манере. Декоративность, пестрота, цветочные мотивы перекликаются скорее с работами набидов, османской миниатюрой и восточными гобеленами, нежели с византийской мозаикой.

Мы не знаем, к чему бы привели художника его творческие поиски, талант и безрассудная смелость, не знаем, как выглядели бы женщины на его поздних портретах, какие бы сюжеты его занимали, – не знаем просто в силу того, что Климт ушёл из жизни очень рано. Обычно художники живут долго, но Густаву Климту судьба подарила лишь 55 лет. 11 января 1918 года он перенёс инсульт, а потом заболел «испанкой» – гриппом, переходящим в пневмонию: эпидемия свирепствовала в тот год по всей Европе. 6 февраля 1918 года Густав Климт скончался. Последние слова художника были не о картинах, которые он не успел закончить, а об Эмилии Флёге: «Должна прийти Эмилия», – прошептал он, умирая. Густава Климта похоронили на Хитцингском кладбище Вены.

Смерть Климта метафорично совпала с закатом Австро-Венгрии – и поставила точку в истории венского модерна. Все свои полотна художник завещал Эмилии Флёге, она прожила долгую жизнь, замуж так и не вышла и скончалась в Вене 26 мая 1952 года, в возрасте 77 лет. Свой модный дом сёстры Флёге были вынуждены закрыть после аншлюса[26]; тем не менее, Эмилии удалось сохранить комнату Климта в своём салоне, превратив её в своеобразный музей. А наряды из её коллекции спустя годы вернулись на подиум: творческим наследием Эмилии Флёге не так давно вдохновлялся знаменитый итальянский дизайнер Валентино (коллекция осень/зима 2015) и другие кутюрье.

Кстати, после смерти Климта права на его наследство предъявили ни много ни мало четырнадцать человек! Четырнадцать человек заявили о своём родстве с Климтом, утверждая, будто они его незаконнорожденные дети, – и четверо из них действительно доказали сей факт, получив свою долю.

Что же касается фрау Блох-Бауэр, то она пережила Климта лишь на семь лет. Перед смертью Адель попросила мужа завещать шесть картин Климта, включая знаменитый «золотой» портрет, венскому музею Бельведер. Муж выполнил её желание, и «Портрет Адель I» украшал галерею вплоть до начала тёмных времен. Когда в Австрии начались еврейские погромы, Фердинанд Блох-Бауэр бежал в Швейцарию, оставив в Вене всё свое имущество. Коллекцию музея конфисковали нацисты, но не уничтожили, хотя творчество Климта подходило под определение «дегенеративное», да и его еврейское происхождение должно было сыграть свою роль. Но не сыграло! Говорят, работы Климта уцелели потому, что Гитлер встречался с художником в те времена, когда сам пытался стать студентом Академии изобразительных искусств в Вене. Как известно, работы будущего фюрера академики вниманием не удостоили, но Климт будто бы отозвался о них с симпатией, о чём Гитлер помнил всю жизнь с благодарностью.

Когда война закончилась, «Золотая Адель» всё так же мирно висела на стене музея Бельведер, и вдруг внезапно всплыло из небытия завещание Фердинанда Блох-Бауэра: он умер 13 ноября 1945 года в Цюрихе и, отменив новым завещанием дарение картин австрийским музеям, оставил всё своё имущество племянникам, детям брата.

В 1998 году Австрия приняла закон о реституции предметов искусства, и единственная из оставшихся в живых племянников Блох-Бауэров, та самая Мария Альтман, что сравнивала свою тётку с паровозом, узнала, что имеет право получить эти картины. Судебное разбирательство заняло несколько лет, и в 2005 году процесс «Мария Альтман против Австрийской республики» завершился вынесением решения в пользу истицы.

Мария Альтман с 1942 года жила за океаном, в Лос-Анджелесе. Туда и отправилась – под бурные причитания венцев, оплакивающих расставание с «Золотой Аделью», знаменитая картина, вместе с четырьмя другими работами Климта, оцениваемыми в 300 миллионов долларов. Вена в тот год вся была оклеена плакатами с изображением «Австрийской Джоконды» и словами прощания: «Ciao, Adele!».

Австрия имела преимущественное право на покупку картин, но не имела для этого достаточной суммы. «Золотую Адель» продали на аукционе за 135 миллионов долларов – покупателем стал миллионер Рональд Лаудер, украсивший полотном Климта свою галерею в Нью-Йорке.

Венцам же остался вечный климтовский «Поцелуй», запечатлевший страсть к женщине – не простой, а золотой; к женщине, с которой у Густава Климта было всё, кроме… страсти.

Барыня-крестьянка

Мария Тенишева / Репин, Серов, Врубель

Имя Марии Клавдиевны Тенишевой в сегодняшней России известно немногим. Неблагодарный век выпал на её долю! Певица, меценат, педагог-новатор, художник-эмальер, княгиня Тенишева упоминается теперь чаще всего в связи с портретами, которые писали с неё Репин и Серов, Коровин и Врубель. Зная по мемуарам страстный нрав княгини, легко догадаться о том, какую бы у неё это вызвало ярость!

Имя и отчество

К удивлению юной Мани (так звали Тенишеву дома), у неё оказались фальшивыми имя и отчество. Девочка росла, уверенная, что зовут её Мария Морицовна фон Дезен, и, лишь выходя замуж, выяснила: всё неправда! Оказывается, Мориц фон Дезен был её отчимом, вторым мужем матери. А имя настоящего отца – Клавдий Пятковский, значит, она – Мария Клавдиевна. Хотя самой Мане однажды «как во сне привиделось, что давным-давно, в туманном детстве её звали и вовсе Марией Георгиевной…».

Почему никто не сообщил Мане подробности её рождения ранее? Да потому что мать не посчитала нужным обсуждать своё прошлое с нелюбимой дочерью. В раннем детстве Маня слышала малоприятные намёки от подруг и даже от чужих людей, но не могла прочесть за ними правды. Правда же была в том, что мать её впервые вышла замуж уже после рождения девочки, и в семье мужа незаконнорождённую малышку не признали. На словах звали Марией Морицовной, по документам же она имела совершенно другие фамилию и отчество. Гулял по округе и такой слух: отцом малышки был не кто иной, как государь-император Александр II! Никаких доказательств, но сплошные сплетни и перешёптывания – вот в такой атмосфере и росла юная Мария фон Дезен.

Родилась она в Петербурге, 20 мая 1858 года[27].

Скрытная, ранимая девочка, Маня всё детство страдала от пренебрежения матери. Та окружала себя приживалками, непонятными старухами, а родных детей не ласкала и, видимо, не любила. «Я боялась матери, трепетала перед ней, – так скажет Тенишева в мемуарах. – Её чёрные глаза леденили меня… Мне было жутко…» Старший брат Мани был «всегда грустный… Мать его постоянно бранит, наказывает. Он тоже её до ужаса боится». Кто был отцом мальчика – возможно, тот же Клавдий Пятковский? – очередная загадка, каких в истории Тенишевой изобилие. При жизни она рассказывала только о том, что желала открыть миру, всё прочее сберегла в тайне. О брате Мария Клавдиевна упоминает в воспоминаниях лишь однажды: он покинул родительский дом подростком, и больше Маня с ним никогда не встречалась.

Близких людей у девочки не было, свои тайны и страхи она поверяла лишь любимой кукле Кате. Имя не случайное – лучшим другом взрослой княгини Тенишевой станет Екатерина Святополк-Четвертинская, Киту, как её все называли. (Этим прозвищем наградил Святополк-Четвертинскую будущий император Александр III в бытность наследником-цесаревичем.)

У Мани была гувернантка Софья Павловна, особа неприятная и даже подлая. Ни одного хорошего слова о ней взрослая Мария не скажет, зато вспомнит с теплотой московскую старушку, княгиню Вадбольскую, которую звала просто бабушкой. Она подолгу гостила у неё в доме на Большой Никитской, мать легко оставляла там девочку, но не объясняла ей степень родства.

Одно из самых ярких – пылающих в прямом смысле слова! – воспоминаний из раннего детства Тенишевой – это пожар на Арбате, в Калошином переулке. Семья была не из бедных, фон Дезены располагали имением в Новгородской области и собственным домом в Москве, вот онто и загорелся; как выяснилось позже, это был поджог. Прислуга фон Дезенов, укравшая серебро, таким образом решила замести следы.

Маленькую Маню в одной рубашечке вынес из горящего дома незнакомый студент. В толпе он не обнаружил матери девочки и, не зная, кому отдать ребёнка, не нашёл ничего лучше, как спросить её саму:

– Куда вас отнести?

– Хочу к бабушке, – решительно сказала Маня. Она хорошо знала дорогу, улицу и дом. Студент доставил малышку на Большую Никитскую, княгиня Вадбольская выбежала им навстречу, сильно перепугавшись! Но не растерялась, успокоила Маню и уложила спать.

Больше всякого огня, как уже было сказано, девочка боялась своей матери. Ещё заслышав её голос поутру, трепетала. Хорошо, что рядом была няня Татьяна Ильинична. Она играла с Маней в «дурачки», рассказывала сказки, перемежавшиеся с воспоминаниями из нелёгкой жизни: как была крепостной, бежала от злой хозяйки, ходила по святым местам и радовалась, когда вышла воля.

Дом, где жили фон Дезены, был по моде времени украшен картинами самых разных художников. Натюрморты с битой птицей и мёртвой рыбой пугали девочку, но были и портреты, и пейзажи, волновавшие её душу «Я думала: как это может человек сделать так, как будто всё, что я вижу, – настоящее, живое? Какой это должен быть человек, хороший, умный, совсем особенный? Как бы мне хотелось такого знать… Этих хороших, умных людей называют художниками. Они, должно быть, лучше, добрее других людей, у них, наверное, сердце чище, душа благороднее?..» – размышляла Мария, совершая свой ежедневный обход знакомых картин. Она сама пыталась рисовать, но никогда не была довольна тем, что у неё получалось.

Обучали Маню поначалу дома, как было принято в благородных русских семействах той эпохи. Девочка была очень музыкальна, имела прекрасный слух и способности к пению, но ненавистная гувернантка Софья Павловна «безжалостно вконец» убивала в ней охоту к занятиям «своим бездушным преподаванием». Приходящей учительнице сольфеджио со временем удалось вернуть Мане интерес к пению, она даже предсказала, что у девочки будет хороший голос.

С матерью отношения так и не теплели. Становясь старше, Маня теперь уже не только боялась её, но и осуждала, и в мыслях позволяла себе критиковать мать. Отчим относился к своей падчерице мягче, жалел её, но только чтобы супруга не видела – фон Дезен был подкаблучник, «бессловесный», по мнению Тенишевой, и слабохарактерный. Тем не менее он дозволял ей копаться в своих книгах, и Маня благодаря этому открыла радость чтения, упивалась сочинениями Фомы Кемпийского и Гёте. О Фоме Кемпийском и его труде «О подражании Христу» Тенишева позднее скажет: «Всем, что созрело во мне положительного, я обязана исключительно этой книге», но тут же добавит: «и самой себе».

В конце 1860-х будущую княгиню приняли в петербургскую частную гимназию Марии Петровны Спешневой, зачислили сначала приходящей ученицей, а вскоре – и на полный пансион. «В гимназии я ожила, – вспоминала Тенишева, – сперва училась плохо и сделалась большой шалуньей». Но у Спешневой умели найти подход даже к самым строптивым ученикам, и Мане много дал гимназический опыт. Русская история и естественные науки стали любимыми её предметами. Увы, из гимназии её однажды забрали, и Маня вернулась в отчий дом. Там ждала всё та же невыносимая обстановка: равнодушная мать в окружении интриганок, приживалок и благородных старух всех сортов, а также гувернантка Софья Павловна и отчим, то и дело «дезертирующий» из дома.

Мария замкнулась в себе, старалась избегать людей, остро чувствуя собственную неполноценность рядом с ними. Радость ей приносили чтение, рисование, вышивка. Она пыталась самостоятельно учиться работать по фарфору – при помощи раздобытого где-то руководства. Музыкальные занятия продолжались, но даже самому прекрасному голосу нужна школа, а её-то и не было: всё ограничивалось уроками ничтожной Софьи Павловны. Тем не менее девушку заставляли петь при гостях: как правило, она исполняла романсы, грустные, не по возрасту.

Одна из сводниц, которых вокруг матери было много, подыскала шестнадцатилетней девушке подходящего жениха. Звали его Рафаил Николаевич Николаев, ему было двадцать три. Николаев обладал довольно приятной внешностью, происходил из приличного семейства. Мать сочла его более чем просто удачной партией, и Маня согласилась выйти замуж, не зная толком ни жениха, ни его родственников, ни собственных желаний… Главным для будущей княгини было «сознание, что он причина перемены моей жизни, что замужество является символом свободы и что прошлое кончено навсегда». Жених с невестой виделись перед венчанием лишь несколько раз.

Мать не скрывала радости от того, что ей так легко удалось сбыть с рук нелюбимую дочку, она говорила: «Хорошо, что Маня выходит замуж. Мы с ней прожили всю жизнь как курица с утёнком». Утёнок между тем мечтал объясниться, простить и даже полюбить свою мать, но, как писала сама Тенишева: «Все эти порывы остались и замерли во мне. Ей они были не нужны… Как могла она нуждаться в моём прощении, когда она сама никогда не простила мне часа моего непрошеного появления на свет. Не мне было прощать. Между нами осталась навек зияющая пропасть».

Накануне венчания в доме фон Дезенов собрались обе семьи, из церкви принесли нужные книги, бумаги, свидетельства, и вот тогда-то и открылась тайна, настойчиво оберегаемая столько лет. Родители жениха негодовали: оказывается, им подсунули незаконнорождённую! Как сводня не подумала сообщить такую важную подробность?! Но здесь надо отдать должное Рафаилу: он шепнул Мане на ухо, что всё улажено и что в обиду он её не даст. Впервые в жизни девушка подписывала официальные бумаги чужим именем: Мария Клавдиевна Пятковская.

Музыкальная пауза

Главный урок, вынесенный из детства Тенишевой: верить в жизни нельзя никому. «При встречах с новым человеком я сразу становилась в оборонительное положение. Мне казалось, что он непременно наступит на меня, заденет, сделает больно». Вот и в новой семье ждали испытания. Свёкор, который был к ней очень добр, скончался через год после свадьбы, а свекровь, по беспощадной характеристике Тенишевой, – «недобрая, тупая, холодная эгоистка и ханжа, привязаться к ней было невозможно». Братья и сёстры Рафаила тоже подвели – пошлые интересы, мелочные цели, серые разговоры. Скачки, карты, балы, парады – лишь это занимало Николаевых, тогда как юную Марию «манила жизнь». Хотелось «разгадать её, заглянуть вперёд, завоевать что-то». «Я задыхалась меж ними», – признавалась Тенишева, описывая свою жизнь в первом браке.

Муж её вскоре разочаровал: он был неглуп, хорошо образован, но так же ленив, сер и бесхарактерен, как все Николаевы. Служить не хотел, общественной жизнью не интересовался, даже знакомств не имел. Часто оставлял Марию в одиночестве ради ночей за карточным столом: оказался отъявленный игрок.

Брак не принёс ей никакой свободы – она лишь сменила одну тюрьму на другую. Ей предстояли тяжёлая беременность, долгие опасные роды и горячка, от которой она едва не умерла. Девочку, появившуюся на свет, назвали как маму – Марией. И тоже стали звать по-домашнему Маней.

Лето обе Мани – большая и маленькая – вынужденно проводили на даче фон Дезенов, в Любани. Даже рождение внучки не растопило сердца матери, и, чтобы не сойти с ума от одиночества и тоски, Мария начала петь в полный голос, пусть и «без методы». Случайно её услышал некий меломан из гостей по фамилии Мандрыкин – и был так поражён, что тут же принялся уговаривать Марию учиться, сулил ей блестящую будущность. «Что-то дрогнуло во мне, – вспоминала Тенишева. – Я стала думать над его словами. День ото дня брожение усиливалось во мне. Страстно захотелось создаться, вырваться из этой душной скорлупы, стряхнуть свои оковы». Она уговорила Мандрыкина познакомить её с легендарным солистом Мариинского театра Ипполитом Прянишниковым, и меломан, не подозревая о том, какой вулкан он этим пробудит, согласился.

Знаменитый баритон Прянишников был тогда в большой славе не только как певец, но и как педагог, однако уроков он временно не давал. Тем не менее от голоса дебютантки Ипполит Петрович пришёл в совершеннейший восторг и посоветовал ей срочно ехать в Париж, обучаться в студии Матильды Маркези. Имя Маркези гремело по всей Европе: эта немецко-австрийская певица обладала довольно посредственным меццо-сопрано, но сделала блестящую карьеру преподавателя сначала в Венской консерватории, затем в Париже, а после – в Кёльне. Маркези была ещё и автором учебника «Школа пения», абсолютного бестселлера, который переиздаётся по сей день. В общем, попасть к ней в студию мечтали многие начинающие вокалистки.

Мария, воодушевленная похвалами Прянишникова, готова была ехать в Париж незамедлительно, но семья её в этом стремлении не поддержала. И мать, и муж сочли желание учиться пению пустым капризом, однако молодая женщина сумела настоять на своём. Это был первый из многих поступков Тенишевой, совершённый вопреки всем преградам (потом она скажет: «Если я что-то забрала в голову, то выполню…»). Мария Клавдиевна нашла цель в жизни, и преграждать ей путь к достижению сей цели было, мягко говоря, неразумно.

Денег на поездку не было, но разве её могли остановить такие мелочи? Мария продала принадлежавшую ей часть мебели, вытребовала у мужа «паспорт и ребёнка», в пух и прах разругалась с матерью – и отправилась покорять французскую столицу.

И Париж, и Маркези хорошо встретили русскую девушку: преподавательнице понравился голос Марии, и она приняла её в студию. Мария училась не только вокалу, но также итальянскому языку (без него в опере никуда), мимике и декламации. Дружила с другими ученицами, среди которых были американки, шведки, немки и даже одна австралийка. Маркези на каждую свою подопечную смотрела как на будущую профессиональную певицу, любительское исполнение она всерьёз не принимала. А к Марии Клавдиевне относилась с особенным вниманием, прочила большое будущее.

Школа делилась на три класса: в первом ставили голос, во втором изучали классический репертуар, в третьем – оперу. Обучение должно было составить как минимум три года, Марию долгий срок не пугал, она с наслаждением занималась, а свободное время весело проводила с подругами. Дочь Маня и горничная Лиза жили вместе с нею в пансионе, где обитали все маркезистки. В комнатках Николаевых, по-парижски крошечных, всегда было шумно, беззаботно и весело.

Русские люди, оказавшись за границей, всегда тянутся друг к другу. Марии Клавдиевне в Париже довелось познакомиться с Тургеневым, «обаятельным стариком, сразу внушившим мне глубокое благоговение». Чувство симпатии оказалось взаимным: «Эх, жаль, что я болен и раньше вас не знал. Какую бы интересную повесть я написал…» – сокрушался Тургенев, когда Мария поведала ему свою историю. Увы, дружба с великим писателем продлилась недолго – он умер через полтора года после знакомства с Тенишевой, Мария очень сожалела о его кончине. Вспоминала, как навещала Тургенева незадолго до смерти и нашла его совершенно заброшенным: «Кругом него было холодно. Тяжело и обидно было за этого великого человека, умирающего на чужбине среди равнодушных и чужих».

Париж подарил Тенишевой и ещё одну незабываемую встречу – с великим композитором и музыкантом Антоном Рубинштейном. Тенишева даже спасла его от не в меру прытких поклонниц-шведок: когда музыкант исполнял в студии Маркези скерцо Шопена (а играл он, по мнению Тенишевой, как бог), эти идиотки пришли в неистовство и попытались вырвать у него на память по пряди волос. Перепуганный Рубинштейн, вскочив из-за рояля, бежал от шведок, и Мария, обогнав его, открыла дверь в комнату Маркези – а когда он вошёл, закрыла на ключ, чтобы отрезать преследовательниц.

Придя в себя, Рубинштейн пригласил Марию на свой концерт в зал Эрара: билеты уже были раскуплены, но композитор сам встретил Марию с подругой в фойе и велел поставить им стулья чуть ли не у самого рояля. Иных мест в зале попросту не было. Рубинштейн вновь играл как бог, на волосы его более никто не покушался, а вскоре после этого мадам Маркези с волнением объявила ученицам, что они удостоены чести выступить с маэстро в Зимнем цирке: будут петь хор из «Садко». Начались репетиции, волнения, подготовка. Рубинштейн на последнем прогоне обнаружил, что делась куда-то его дирижёрская палочка, схватил смычок – и сломал его, стуча по пюпитру. Хорошо хоть хор не подвёл маэстро, в итоге концерт прозвучал на ура.

Как же отличалась эта дивная парижская жизнь от серых семейных будней! Мария пела в концертах, поедала апельсины в ложах оперного театра и на спор отыскивала в Париже настоящую русскую баню. Она благополучно перешла в старший, оперный, класс – и как раз в это время ей представили живописца Маковского, первого настоящего художника в её жизни.

Мария многого ждала от этого знакомства. Вот только Маковский разочаровал её чуть ли не с первых же минут – «поразил своей неимоверной пошлостью, пустотой и невежеством».

Константин Егорович Маковский был известен тогда не только в России, он, к примеру, получил Большую золотую медаль Всемирной выставки в Париже (1889) за работы «Смерть Ивана Грозного», «Демон и Тамара», «Суд Париса». Он состоял в Товариществе передвижных художественных выставок, но к моменту знакомства с Тенишевой отделился от передвижников, предпочитал писать заказные портреты и картины на исторические темы.

Маковский был одним из самых высокооплачиваемых художников в России, с ним считались, к нему прислушивались, и, когда он попросил Марию позировать ему для поясного портрета, она «имела глупость» согласиться. «Добросовестно и аккуратно я приходила на сеансы три раза в неделю, – вспоминала Тенишева, ругая себя за непростительную растрату драгоценного времени, ведь его нужно было отнимать от занятий вокалом. – Я успокаивала себя мыслью, что зато останется портрет с меня молодой, память на всю жизнь». Велико же было разочарование натурщицы, когда она увидела результат труда Маковского и этих долгих сеансов. Он отчего-то решил изобразить её в костюме Марии Стюарт, и хотя Тенишева не понимала причин для такой фантазии, она всё же покорилась, так как «…с некоторыми художниками невозможно говорить резонно: они непогрешимы, не терпят здравой критики». Кроме того, Маковский назвал этот портрет всего лишь «Этюдом женской головки» – и продал какому-то любителю, даже не спросив мнения Марии! Общение с мастером во время сеансов её также разочаровало и ненадолго приглушило жгучий интерес, который Тенишева питала в ту пору ко всем художникам.

Что сталось с портретом кисти Маковского, доподлинно неизвестно. По одной из версий, он остался в истории русского искусства лишь в виде фотокопии с портрета работы неизвестного художника. Хранится она в Смоленском музее.

«Не этого хочет душа моя»

Между тем весёлой жизни в Париже пришёл конец. Мария вынужденно вернулась в Россию, на этом настаивали родственники. Первое лето по приезде она, впрочем, жила не дома, а в гостях у дяди своего мужа. Со старшей дочерью этого дяди, тульского помещика, Мария крепко сдружилась и даже доверила ей свои смелые мысли о будущем. «Я считаю, что ничего в жизни не сделала, – говорила подруге Мария. – Пение? Это – забава, увлекательное занятие… Не этого хочет душа моя. <…> Меня влечёт куда-то… До боли хочется в чём-то проявить себя, посвятить себя всю какому-нибудь благородному человеческому делу. Я хотела бы быть очень богатой, для того чтобы создать что-нибудь для пользы человечества. Мне кажется, я дала бы свои средства на крупное дело по образованию народа, создала бы что-нибудь полезное, прочное…»

С мужем отношения у Марии так и не наладились, матери она и вовсе избегала, словно чумы. На зиму втроём с дочкой и горничной остановились в Москве, сняли комнаты в меблированном доме. Мария решила, что нужно закончить прерванное в Париже обучение, хоть душа и не лежала к публичным выступлениям. «Петь перед равнодушной публикой, перед толпой в звуках изливать настроение души мне не доставляло никакого удовольствия. Выносить свою душу на суд людей мне всегда бывало больно…» – признавалась Мария. Не самые подходящие качества для артистки! Но пока не нашлось лучшего применения её талантам, она усердно повторяла вокализы и арии.

А ведь артистка из неё, нет сомнений, получилась бы грандиозная, если бы не отсутствие к тому всяческого желания! Певческий талант, раскрывшийся в школе Маркези, превосходные внешние данные, благородство, сквозившее в каждом жесте… В ту пору за Марией, не разведённой, но безмужней, всё ещё очень молодой, пытались ухаживать многие мужчины, и один, имени которого Тенишева не называет, увлёкся красавицей по-настоящему. Тут же, впрочем, нарисовался Рафаил, который вечно нуждался в деньгах, и уговорил жену занять у влюблённого крупную сумму, что она с отвращением и сделала. Мужчина попался порядочный, денег Николаевым ссудил, но ничего в ответ требовать не стал. Тем не менее на Марию вся эта история произвела крайне тяжёлое впечатление, она перестала общаться с благородным влюблённым и впала в депрессию, забросив все свои прежние занятия.

Неизвестно, как долго бы продолжалось это тягостное состояние, если бы на пороге московской квартиры Марии вдруг не появилась Киту, любимая с детства подруга.

Они долго не виделись, Мария даже не знала, что Киту вышла замуж, но «счастья в браке не нашла и <…> постоянно живёт в своём имении, Талашкине, занимаясь с большой любовью сельским хозяйством».

Дружба возобновилась, подруги стали ещё ближе, чем в детстве. «Дружба – это чувство положительнее всех остальных, – считала Тенишева. – Люди не прощают вам недостатки, дружба – всегда: она терпелива и снисходительна. Это – редкое качество избранных натур». Дружбу с Екатериной Святополк-Четвертинской Тенишева сохранит до конца своих дней, именно Киту станет главным в её жизни человеком, поддерживающим во всех начинаниях, не раз и не два выручит в трудную минуту, спасёт от уныния и отчаяния.

Вот и тогда Киту бросилась на помощь подруге, совсем уже скисшей от тоски и безделья. Уговорила приехать в деревню, успокоить нервы. Мария, наскоро собравшись, прихватила дочку, любимую горничную Лизу и «положительно бежала из Москвы».

В Смоленской губернии ещё только пробуждалась весна. С радостью глядела Мария на милые сердцу русские пейзажи, но даже не догадывалась о том, каким важным станет для неё в ближайшем будущем само это ласковое слово – Талашкино. Тоска здесь, в деревне, истаяла сама собой, ушла вместе с зимними холодами. Мария даже вновь начала петь. Но весна и лето пролетели быстро, и вот уже пора было решать, где проводить осень и зиму. Ни в Москву, ни в Петербург ехать не хотелось, и, когда Киту пригласила её пожить в это время в Париже и любезно предложила оплатить все расходы, Мария с благодарностью согласилась. Киту была ей как сестра и заботилась о ней куда лучше матери, с которой у Марии прекратилась даже переписка. Помимо прочего, Киту ещё настаивала на том, чтобы Мария завершила обучение в студии Маркези, прерванное по воле родных, но не близких.

Сразу по прибытии в Париж была снята удобная квартира. Мария ходила в студию трижды в неделю, а в свободное время подруги с наслаждением бродили по музеям. «Меня прельщало искусство, но я чувствовала своё полное невежество, и это мучило меня», – признавалась впоследствии Тенишева. Ей важно было не просто сознавать, нравится какой-то шедевр или не нравится, но хотелось понимать, отчего это происходит. Она стала читать книги по искусству и вскоре убедилась в том, что современное художественное творчество оставляет её равнодушной, а что тянет – к старине.

Позднее Тенишева будет с пренебрежением отзываться как о передвижниках, так и о модерне и царящей в богатом петербургском (а особенно в московском) обществе безвкусице. Но тогда, в Париже 1880-х, она только начинала постигать историю искусств и формировать свой собственный вкус.

Больше всего ей нравились античные и средневековые творения, в основном прикладного характера. Особенно сильное впечатление оставляли эмали: часами разглядывая их в Лувре и музее Клюни, Мария гадала, кем были мастера, создавшие такое чудо, «что будило их фантазию, вдохновляло их, что чувствовали они, так вдохновенно творя»? Интерес к эмали перерос в пристальное её изучение, и много лет спустя в Москве состоялась блестящая защита диссертации Тенишевой по эмалевому делу.

Марии и самой хотелось бы делать такие эмали, но она была строга к себе и понимала, что «первые шаги в искусстве, как и в науке, – грамота. Нельзя написать книги, не зная азбуки». Рисовать она не умела, но страстно желала научиться, а потому с удовольствием наблюдала за тем, как работают профессиональные художники. Заприметив одного немолодого мастера, копирующего итальянским карандашом рисунок Ватто в Лувре, Мария сделала художнику комплимент; они познакомились, копиист оказался известным мастером жанровой живописи Виктором Габриэлем Жильбером. Он согласился давать Марии уроки рисования дважды в неделю, ходил с ней вместе по музеям, не жалел времени и сил на объяснения. Мэтр и его ученица помногу беседовали, и эти разговоры Тенишева вспоминала с благодарностью даже спустя многие годы.

Между тем приближался ежегодный концерт в зале Эрара, для участия в нём Маркези выбрала пять учениц, включая Марию. Тенишева исполняла романсы Массне и Чайковского, имела большой успех и вскоре получила чрезвычайно выгодное приглашение в шестимесячное турне по Испании. Импресарио, предлагавший сей ангажемент, вёл себя довольно развязно, Маркези убеждала Марию поехать, но та, посоветовавшись с верной Киту, отказалась. Лето подруги хотели провести в России, по которой сильно тосковали, да и маленькую Маню пора было отдавать учиться. Маркези сочла отказ Марии большой глупостью, простилась с ней крайне холодно, но Тенишева не сомневалась в том, что поступает правильно. 19 мая 1885 года Киту и Мария в привычном сопровождении прибыли в Смоленск.

Школа жизни и школа грамоты

Принадлежавшее Киту село Талашкино, где Мария Клавдиевна проводила вот уже второе лето, располагалось в восемнадцати километрах южнее Смоленска. В исторических документах Талашкино упоминалось ещё в XVI веке, когда польский король Сигизмунд III пожаловал это село семье Шупинских (девичья фамилия Киту). Село как село, вот только окрестности – изумительной красоты. В хозяйском доме имелась богатейшая библиотека, и Мария самостоятельно продолжила штудии, начатые с Жильбером в Париже. Изучала труды искусствоведов, сама пыталась рисовать, копировала портреты знаменитых мастеров, но довольна своими достижениями не была ни единой минуты. «Во мне жили слишком здоровая критика и сознание, что я не достигла той степени, на которой я могла бы самостоятельно работать…»

Киту, будучи натурой более практичной, решила устроить в Талашкине школу грамоты для крестьянских ребятишек. Под это хозяйка поместья определила домик, выстроенный когда-то для егеря, затем нашла учителя, купила парты и пособия. Мария, видя азарт подруги, стала ей помогать – и так втянулась, что начала работать вровень с Киту. Крестьянские мальчики, как вспоминает Тенишева, шли учиться охотно, а вот девочек заманить было труднее – они всего боялись. Специально для них Мария и Киту придумали уроки рукоделия, где каждая девочка могла сшить себе сарафан. К сожалению, стоило сарафану оказаться на плечах ученицы, как та исчезала с горизонта, но благодетельницы не сдавались.

Среди учеников было много способных ребят, их успехи радовали подруг, наконец-то нашедших себе дело по душе. Вскоре возникла новая идея – открыть в Талашкине сельскохозяйственную школу. Крестьяне на Смоленщине всё делали по старинке, новейших открытий в земледелии не знали и порой даже капусту у себя на огороде вырастить не могли, предпочитая закупать её в городе! Косность и невежество мужиков ужасали «продвинутых» барынь, так что школу они решили создавать с благородной целью борьбы с отсталостью народа.

Действовали подруги по уму: выписали нужные документы из Департамента земледелия и сразу договорились, что не станут пользоваться плодами трудов крестьян-учеников для собственного обогащения. Увы, личных средств для открытия школы не хватило, а субсидий в Петербурге на этот проект не дали.

С супругом Мария общалась только по делу, и всякий раз по такому, которое её обязательно огорчало. Паспорт он вновь забрал и не возвращал, на все просьбы отвечал отказом, к тому же настаивал на том, чтобы определить младшую Маню в один из столичных институтов. Тенишева была убеждённой противницей закрытых учреждений, считала, что девушки, «просидевшие восемь лет в стенах института, выходят из него неподготовленными к жизни, с совершенно ложными о ней понятиями. Образование они выносят оттуда весьма сомнительное: их тянут из класса в класс и доводят до выпуска, но познания их равняются нулю, и это за малым исключением. В этом огромном стаде живых существ всё нивелируется, хорошее и дурное. Индивидуальность забита формой, походкой, манерой до такой степени, что у них даже одинаковый почерк, а что живёт под этой корой – всё равно».

Как видите, Мария Клавдиевна была сторонницей прогрессивной педагогики, настаивала на индивидуальном подходе к каждому, но для России тех лет это была совершенно немыслимая вещь.

Зимой хлопоты привели Тенишеву в Москву, где она посетила частную итальянскую оперу Мамонтова и представила, что могла бы, верно, петь на этой сцене. Мысли о карьере певицы её пока что не отпускали.

На прослушивании Мария блестяще исполнила первый акт из «Аиды» Верди и вновь чуть было не получила ангажемент – да вот беда, примой театра оказалась подруга одного московского богача, категорически воспротивившаяся появлению конкурентки. У неё тоже было меццо-сопрано, и она справедливо усмотрела в красивой, статной, талантливой Марии Клавдиевне соперницу.

Так певческая глава в жизни Тенишевой закончилась, по сути и не начавшись. И всё же пение сыграло важную роль в её судьбе, вот только произошло это совсем не так, как все рассчитывали.

Князь Тенишев

Дочь Маню пристроили в один из московских пансионов – как ни странно, муж Марии Клавдиевны согласился с этой полумерой (сам-то он мечтал видеть дочь институткой) и даже прислал жене паспорт, в котором так долго отказывал. Мария давала в Москве концерты в пользу различных обществ, брала уроки у знаменитого певца Фёдора Комиссаржевского, изучая русские оперы одну за другой: она ещё не оставляла надежды выйти однажды на сцену Комиссаржевский подружился со своей одарённой ученицей и даже пообещал приехать будущим летом в Смоленск для участия в любительском спектакле. Решили поставить по одному действию из «Рогнеды», «Фауста» и «Аиды», причём хор и оркестр набрать из любителей. (Но из-за каких-то местных интриг, провинциальной ревности спектакль расстроился.)

Примерно тогда же Мария Клавдиевна познакомилась со Станиславским, ещё только начинающим театральную карьеру; были у неё и другие интересные встречи, жизнь продолжалась, всё как-то устраивалось… Даже мать Тенишевой, неожиданно смягчившись, предложила Марии провести зиму в своей петербургской квартире, та сразу же согласилась и в итоге осталась в столице на два года.

Она не бросила уроки по рисунку и посещала занятия в училище Штиглица, которые, впрочем, вскоре прекратились из-за грубости одного преподавателя. Мария была близорука, всегда просила дать ей место ближе к модели, постоянно пересаживалась и однажды получила резкое замечание от учителя: «Если вы близоруки, то нечего и учиться рисовать». Мария обиделась и стала брать частные уроки у художника Нила Гоголинского, которого вспоминала с подлинной теплотой и признательностью.

С дочерью у Тенишевой отношения, увы, испортились – Маню всё-таки отдали в институт, и родственники со стороны мужа, как считала Мария, настраивали девочку против неё почём зря. Муж нашёл себе работу в Баку, стал юрисконсультом Нобеля и в Петербурге бывал редко, наездами. Но каждое своё посещение столицы использовал для того, чтобы объяснить Мане, как той не повезло с матерью. Институтское начальство не позволяло Марии Клавдиевне забирать девочку домой хотя бы на время; более того, как выяснилось, Рафаил Николаевич обсуждал тяготы своей семейной жизни с персоналом института. Он, как позже скажет Тенишева, «был малодушен, как старая баба, любил возбуждать к себе жалость и Бог весть как должен был клеветать на меня, чтобы завоевать к себе сострадание людей».

Замужняя женщина без спутника жизни, не нашедшая своего призвания, – такая доля не устраивала Марию Клавдиевну. За ней многие ухаживали, делали предложения, и вот, в горькую минуту, Тенишева ответила согласием некоему полковнику Б., хоть и не питала к нему «того глубокого чувства, которое <…> делает брак чем-то связующим, прочным…». Б. не интересовался искусством, он был поверхностным человеком, но это замужество помогло бы Марии вернуть уважение общества, приобрести положение, связи. И капитал, разумеется.

Пока выбирали день свадьбы, Мария Клавдиевна проводила время в столице в компании светской львицы Александры Николаевны Зыбиной, и та как-то раз попросила её принести с собой ноты. Я хочу, сказала Зыбина, чтобы вас наконец услыхал мой брат, князь Тенишев. Он большой любитель музыки и будет в восторге от вашего голоса.

Мария явилась к Зыбиной с нотами, но ничего не ожидая от знакомства с Вячеславом Николаевичем Тенишевым. Однако они сразу почувствовали взаимную симпатию. Князь любил и понимал музыку, высоко оценил голос Марии Клавдиевны, сказал, что часто охотится по соседству с Талашкином, и прислал на другой день огромную корзину ландышей.

Семейная жизнь Тенишева была схожа с той, что вела Мария Клавдиевна. Более шестнадцати лет князь практически не имел общения с супругой, но не разводился, поскольку не хотел скандала – и, наверное, не видел повода для того, чтобы его затеять. Влюбившись в Марию, Тенишев решился на развод и помог развестись ей самой (полковника Б., постоянно отсутствовавшего, просто скинули со счетов). Он был умным, обладал железной волей и выдающимися деловыми способностями – руководил брянскими заводами. Объяснились они с Марией в Париже, куда она уезжала всякий раз, когда в чём-то сомневалась и не находила выхода. «Мы протянули друг другу руки – судьба наша решилась».

Мария Клавдиевна, скорее всего, не любила Тенишева по-настоящему и не смогла полюбить его за годы брака. Она не берегла своего мужа, часто критиковала, многим оставалась недовольна. А ведь без помощи князя ей не удалось бы завершить ни одного дела, которые прославили в итоге её – и его – фамилию.

Первым ярким впечатлением новоявленной княгини стало необыкновенное свадебное путешествие, которое Вячеслав устроил во время весеннего разлива рек. Молодожёны сели на пароход князя «Благодать» – и торжественно отплыли от Бежицкой пристани. Между прочим, Тенишевы пригласили разделить с ними эту радость Киту, любимую подругу Марии: это была великодушная идея князя. Пароход шёл по Десне и Днепру, они любовались чарующими видами, посещали старинные города, доплыли до самого Киева…

После этой восхитительной поездки непросто было вернуться в обыденную жизнь. Вячеслава призывали дела на брянских заводах, так что он привёз Марию в Бежицу и показал огромный неухоженный дом, где им предстояло жить. Дом был к тому же совершенно пустым, поскольку первая жена князя забрала оттуда всё, что сумела вывезти.

Мария Клавдиевна пришла в ужас: мало того что там было невозможно жить, так ещё и архитектурный стиль отвечал моде 1870-х, когда богачи увлекались «псевдорусским» или «петушиным» стилем. «Русского в этих претенциозных постройках не было решительно ничего, – возмущалась Тенишева. – Никогда древняя Русь не украшалась подобной резьбой, а башни, балконы и выступы были всецело выдумкой бездарнейших архитекторов с нерусскими фамилиями, бог весть откуда ими вывезенные». Новой хозяйке не хватило духу начать обустраивать этот дом, она его сразу невзлюбила, как, впрочем, и «общество», которое ей пришлось разделять, – прямо напротив дома стоял завод, где строились мосты, паровозные котлы и даже локомотивы.

От скуки Мария Клавдиевна стала выращивать шампиньоны, «чтобы хоть куда-нибудь употребить избыток своих сил». Уже через месяц к столу были поданы первые плоды усилий, что изрядно повеселило Вячеслава. Он, к слову, был гурманом и любил вкусно поесть. Но одних шампиньонов оказалось мало – Мария скучала, тосковала по Киту и деятельной жизни в Талашкине. Она заболела желтухой, и местный доктор посоветовал Тенишеву увезти барыню прочь от заводского воздуха. Князь послушался врача и вскоре приобрёл в пятнадцати верстах от завода имение Хотылево.

Мать народа

Господского дома в Хотылеве не было, предстояла большая работа. Для того чтобы устроить здесь хозяйство наилучшим образом, Тенишевы обратились за советом к опытной Киту: она тут же взялась за дело, выписала хороший скот и лошадей, так как давно мечтала заняться коннозаводством. Вячеслав в то время был целиком поглощён строительством железного моста через Десну и предоставил жене полную свободу действий – как в Хотылеве, так и на заводе.

Мария только того и ждала! Ей давно хотелось навести свои порядки, условия жизни заводских рабочих виделись Тенишевой неприемлемыми. На 28 тысяч жителей была всего лишь одна школа, возглавляемая бессовестным учителем, который наживался на торговле учебными пособиями и принимал в школу только детей богатых мастеров. Тенишева считала, что во главе угла должны стоять способности ребёнка, и, став попечительницей школы, первым же делом поменяла учителя и открыла магазин, торгующий школьными принадлежностями. Дальше – больше. Здание детского сада, устроенного при заводе первой женой князя, давно стояло в запустении, по-настоящему востребованным он не был: жёны рабочих в основном сидели дома с детьми. Тенишева превратила бывший детский сад в ремесленное училище, выписала самый разный инструмент, обустроила кузню. Детям преподавали черчение, слесарное и кузнечное дело, и желающих нашлось много. Заводские подростки, носившиеся по улицам с камнями и палками, рано познавшие прелести пьянства и беспутной жизни, вдруг стали усердными учениками, их родители не знали, как благодарить Марию Клавдиевну, но вот беда – всех, кто хотел получить специальность, скромное здание училища уже не вмещало.

Тенишева уговорила мужа построить новое здание ремесленного училища на территории парка, находившегося в их собственности. Ей пришлось доказывать начальству в Петербурге значимость этого проекта, но она добилась не только согласия Министерства народного просвещения, но и некоторых субсидий. И вот на месте парка появилось нарядное здание с вывеской «Училище ремесленных учеников имени княгини М.К. Тенишевой».

Мария Клавдиевна на том не успокоилась. Вскоре она сделала на заводе народную столовую, чтобы рабочий мог получить горячее кушанье, приготовленное из свежих продуктов. Прибавила к столовой хорошенькую сцену, где по воскресеньям игрались представления заезжих артистов и любительские спектакли. Убедила супруга и других директоров заводов расселить рабочих, уступив им часть свободной земли в аренду. Ну и, конечно, не забывала о своём собственном доме в Хотылеве – будьте уверены, он был прекрасен от первого до последнего гвоздя и замечательно вписался в общий пейзаж. К живописным берегам Десны спускалась широкая каменная лестница, через овраги были перекинуты мосты, некогда заброшенный фруктовый сад теперь выглядел ухоженным и нарядным, а над рекой княгиня велела построить павильон с широкой верандой, чтобы любоваться закатом. «Только одна русская природа почти до слёз волновала во мне умилённое сердце трогательной безыскусной красотой», – признавалась Тенишева.

Тем не менее одних закатов не хватило для полного счастья, кипучая энергия требовала новых свершений. Другая барыня жила бы себе припеваючи, но Мария Клавдиевна уже торопилась довести до ума новый проект: одноклассное народное училище, которое она вознамерилась открыть в здании бывшего кабака. «Школа принялась, пустила корни, и в скором времени я услышала от родителей искреннее спасибо, которое было мне лучшей наградой. Жизнь моя приняла такой неожиданный оборот, во мне сразу проснулись с такой неудержимой силой энергия и инициатива, что всё задуманное вчера на следующий день уже приводилось в исполнение». За четыре года Марии Клавдиевне удалось сделать для рабочих и их семей больше, чем они получили за всю свою жизнь. Она пыталась что-то менять и в семейной жизни служащих, чьи жёны томились от скуки и однообразия, царившего в провинции. На заводе её усилиями открылся клуб, где танцевали и веселились жёны докторов и управляющих.

Княгине до всего было дело, и, если что-то прежнее казалось несправедливым, она тут же затевала реформу. В результате её бурной деятельности на заводе появились лавки, торговавшие мясом, мукой, бакалеей и готовым платьем, одно за другим открывались новые школьные здания (на момент отъезда Тенишевых из Бежицы их было шесть, а общее количество учеников составило 1200 человек, многие из которых действительно смогли выйти в люди).

Зймы князь и княгиня проводили в Петербурге, где у Тенишева был роскошный дом на Английской набережной, тоже, впрочем, обобранный первой женой. Мария Клавдиевна занялась интерьером городского жилища, сетуя на то, что «в Петербурге так много банального в смысле обстановки, так трудно найти что-нибудь оригинальное!». Что-то было куплено на аукционах, что-то выполнено на заказ, ну а стены княгиня украсила акварелями, которые начала собирать ещё до замужества.

Вячеслав покорно давал деньги на все затеи жены, но, если приобретения казались чрезмерно дорогими, отказывал. Тогда Мария Клавдиевна нашла другой подход: делала заказ и просто предъявляла супругу счёт. Как ни странно, Тенишеву эта манера понравилась – он назвал жену умницей и посоветовал впредь так же настаивать на своём. А вот что его нешуточно раздражало, так это визиты художников, которых Тенишева частенько приглашала к обеду. «Как только завидит их, <…> кричит: “Шампанского!” Вероятно, некоторых людей он не переваривал иначе, как сквозь дымку вина: ему с ними было тяжело».

Князь любил музыку, но не терпел и не понимал другого искусства. «К художникам он относился с презрением, – рассказывала Тенишева, – иногда с каким-то странным любопытством, точно видел перед собой нечто вроде заморского зверья. О русских портретистах он был слабого мнения, говоря:

– Мне подавай портрет, чтобы он был похож на то лицо, с которого писан. Мне какое дело, что по-твоему это художественное произведение… А где сходство? Нет, я предпочитаю хорошую фотографию… <…> А эти господа!.. Ах, ужас!.. Наляпает тебе краски, размалюет, а человека-то нет. Да ещё плати за эту неимоверную мазню…»

Не правда ли, знакомые слова? Многие и теперь так считают, не позволяя художникам произнести сакраментальное: «Я так вижу». Из всех известных на тот момент живописцев князь выделял Виктора Васнецова, но не столько за творчество, сколько за то, что Васнецов был практичным и сумел нажить себе состояние.

Да, обеды в присутствии привечаемых женой художников князю не нравились, но он вынужден был мириться с этой причудой Марии Клавдиевны. Он вообще относился ко всем её требованиям на редкость терпеливо, как мудрый родитель – к заскокам капризного чада. А ведь за его столом в доме на Английской набережной сиживали мастера первого ряда – Васнецов, Репин, Врубель… Репин подшучивал над Врубелем, говоря: «Да вы и рисовать-то не умеете!», а обиженный Врубель парировал: «Нет, это вы не умеете! Чтобы правильно нарисовать фигуру, вы до смерти замучаете натурщика, а я начну человеческую фигуру на память, хотя бы с пятого пальчика ноги, и она выйдет у меня правильная и пропорциональная!»

Князь, слушая гостей, мрачно дул своё шампанское, только изредка удостаивал вопросами Васнецова. Тенишева интересовало, много ли тот сделал портретов за свою жизнь, и Васнецов с гордостью ответствовал, что немного, но между ними нет ни одного, который был писан за деньги, особенно – с друзей.

Вам возвращая ваш портрет…

Дружба, тем более поддержка и покровительство, почти всегда отзываются у художников желанием отблагодарить дорого мецената в своём творчестве. Хлебосольная княгиня Тенишева не единожды позировала своим друзьям, но отзывалась она об этом опыте без всякого удовольствия, а о результате их усилий – без малейшего почтения.

Репину Мария Клавдиевна, по собственному признанию, позировала столько раз, что ей это до смерти надоело. Илья Ефимович находился тогда в зените славы – к моменту его знакомства с Тенишевой (в 1891 году) уже были написаны «Иван Грозный и сын его Иван» (1885, Третьяковская галерея), «Не ждали» (1884–1888, Третьяковская галерея), «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (1880–1891, Русский музей); сам же художник уже вышел из Товарищества передвижных выставок, отметив это событие персональной выставкой в Академии художеств. Но княгине общественное мнение было не указ: Репин раздражал её своей льстивостью, да к тому же портреты, ради которых приходилось сидеть неподвижно в каких-то нелепых позах, получались один другого хуже. Всего за четыре года знакомства Репин написал семь портретов Марии Клавдиевны, и ни один ей по-настоящему не нравился, она считала – это грубые карикатуры. Но многотысячные гонорары за свою работу художник за редким исключением получал исправно. А ведь мужа княгини репинские портреты тоже невозможно раздражали! «Он их просто видеть не мог», – восклицала Тенишева.

Самое большое недовольство у неё вызвал портрет, писанный в 1896 году, – там княгиня изображена в чёрном платье, с жемчугами на шее (Смоленский государственный музей-заповедник). «Репин всегда боялся красивых складок, мягких тканей в женских портретах, – вспоминала Тенишева. – Ему, как истинному передвижнику, подавай рогожу: иметь дело с ней было покойнее. Затеял он как-то писать меня в чёрном домашнем платье, шерстяной юбке и шёлковой кофточке, и к этому более чем скромному туалету он непременно захотел прилепить мне на шею пять рядов крупного жемчуга». Тенишева возмущалась, спорила, но Репин стоял на своём. В руки княгине была отдана тетрадь романсов Чайковского, чтобы всякому стало ясно – она певица. Это тоже расстроило Марию Клавдиевну, ну а больше всего её взбесил коричневый колер, выбранный мастером для фона.

Придиралась она и к другим работам Репина – зачем усаживать её в буковую качалку? Почему он никогда не пишет дамам ноги – не умеет их изображать, что ли? На портрете, который теперь хранится в Минске (1892–1893, Национальный музей Республики Беларусь), у Тенишевой не только ног нет, так ещё и рука «оказалась сломанною, точно приставленною». Репин дважды присылал княгине этот портрет, и дважды она его не принимала, так что уязвлённый живописец выставил его в конце концов с подписью «Повелительница», желая таким образом высказать Тенишевой своё «фи».

Гостя в Талашкине Репин как-то раз сделал портрет Киту (1896, частная коллекция, Чехия) и тоже измучил её своими сеансами, льстивыми комплиментами, но самое ужасное, негодовала Тенишева, что он «вздумал написать за спиной Киту открытый пёстрый ситцевый зонтик». Подруга княгини никогда зонтов «не употребляла», да к тому же в помещении это выглядело крайне нелепо! Киту пыталась робко спорить, но Репин и здесь настоял на своём. Готовая работа не принесла ничего кроме разочарования.

У княгини были и другие претензии к прославленному мастеру. Все не перечислишь, назову лишь несколько. Портреты кисти Репина, считала Тенишева, со временем темнели, потому что из экономии художник писал их на самом простом керосине. Сам он имел прискорбный недостаток вкуса и даже «отсутствие всякого инстинкта красоты». Любил примазаться к выгодным заказам, был напускным либералом, брался за священные сюжеты, которые ему категорически не удавались… Наконец, в мемуарах княгиня в открытую обвиняла Репина в том, что он «усердно угождал, подлаживался к толпе, <…> гнался за лёгким успехом, пустившись, например, по пути дешёвого, льстивого иллюстратора Льва Толстого, постоянно изображая его то с плугом, то за другими работами, то босиком – Толстой под всеми соусами».

В этом водопаде критики, который Тенишева вылила на голову Репина, чувствуется серьёзная личная обида. Поначалу она была благодарна мастеру за советы (иногда они даже бывали вместе на этюдах), радовалась, что он принимает участие во всех её затеях. Во флигеле петербургского дома Тенишевых, выходящем на Галерную, княгиня с дозволения мужа устроила частную художественную мастерскую под руководством Репина, где обучался в числе прочих молодой Иван Билибин. В Петербурге эту мастерскую-студию называли Тенишевской, она быстро завоевала известность, и поступить туда считалось большим везением. Одновременно с этой школой Мария Клавдиевна открыла рисовальное училище в Смоленске, и Репин ей с этим тоже помогал. Но школа проработала лишь несколько сезонов, да и сотрудничество с живописцем Репиным продлилось недолго. Закрытие студии Тенишева объясняла тем, что это был каприз Репина, так как «интересы, которые он преследовал, не увенчались ожидаемым успехом». А Илья Ефимович утверждал, что княгиня, попав под влияние Александра Бенуа и других декадентов, охладела к традиционному искусству.

Кстати, многие молодые ученики студии Репина были о Тенишевой не слишком высокого мнения. Вот как отозвалась о ней в своих автобиографических записках Анна Остроумова-Лебедева: «Княгиня Тенишева – очень богатая женщина, решившая покровительствовать искусствам, хотя, кажется, сама мало смыслит в них, но имеет осторожность советоваться с понимающими людьми».

С Александром Бенуа Тенишева познакомилась в Париже, где оставивший дела на заводе Вячеслав проводил со своей супругой зимы. Жили вначале на Елисейских Полях, потом муж сказал, что нужно обзавестись собственным домом, и обрадованная княгиня стала искать что-нибудь подходящее. И нашла прелестный дом с расписными потолками, зимним садом и конюшнями: можно было зимовать!

Париж давно стал для Тенишевой родным, но каждый раз на исходе зимы её упорно тянуло в Россию. Впрочем, на сей раз она решила распорядиться свободным временем с максимальной выгодой для собственного художественного образования – и поступила в ту самую Академию Жюлиана, о которой подробно писала Мария Башкирцева в своём знаменитом «Дневнике».

По соседству с Тенишевыми проживал знаменитый портретист Леон Жозеф Бонна, известный также как коллекционер, обладатель рисунков Рембрандта. Бонна и княгиня подружились, мастер давал своей русской соседке ценные советы касательно живописи, а сам сделал портрет Вячеслава Николаевича.

Мария Клавдиевна часто бывала на аукционах, покупала вазочки Тиффани и керамику. Посещали супруги и скачки, выставляя там лошадей с конного завода Киту. Съездили в Амстердам, где отмечался 300-летний юбилей Рембрандта и была представлена великолепная выставка его шедевров.

Коллекция акварелей, собранных на тот момент Тенишевой, была уже довольно обширна, но известных имён в ней было всё-таки недостаточно. Княгиня пригласила к себе начинающего художника Александра Бенуа (для неё – просто Шура), он тогда бедствовал, не получал помощи от родных, но, следуя зову таланта, работал и с трудом сводил концы с концами. Бенуа уже был женат, отец присылал ему из России всего сто рублей в месяц, а картины его никто покупать не спешил. Никто кроме Тенишевой: она стала первой поклонницей творчества Бенуа и, более того, в течение трёх лет выдавала ему по сто рублей в месяц в качестве поддержки, а также поручила приобретать акварели для своей коллекции.

К сожалению, вкусы княгини и художника разнились. «Много было у меня акварелей, которыми восхищался Бенуа и к которым я, наоборот, была совершенно равнодушна». Тем не менее спорить с Шурой Мария Клавдиевна не решалась. Бенуа тем временем стал вести себя, по мнению княгини, всё более дерзко – «выпрашивал» у художников, с которыми имела дело Тенишева, сувениры для себя, требовал, чтобы благодетельница поддерживала финансово не только его, но и других творцов, чьи произведения в ней никак не отзывались.

В ту же пору Тенишевой представили Леона Бакста, тоже искавшего успеха в Париже, но нашедшего пока одни лишь разочарования. Мария Клавдиевна пришла на помощь и ему, давала заказы, но осталась разочарована тем, как Бакст написал многострадальную Киту – портрет вышел «очень неудачным, конфетным и безвкусным. К тому же он изобразил свою модель с гитарой в руках, но гитаре придал такие размеры, что вышло что-то вроде контрабаса на животе».

Киту, впрочем, из-за неудачного портрета не слишком расстраивалась. Её заботили куда более серьёзные проблемы.

Гадкий мир искусств

Село Талашкино, нежно любимое Тенишевыми (даже Вячеслав предпочитал отдыхать здесь, а не в Хотылеве), Святополк-Четвертинская была вынуждена выставить на продажу из-за финансовых неурядиц. Киту очень беспокоило, что Талашкино с его превосходным, налаженным хозяйством уйдёт в чужие, равнодушные руки. И вдруг князь Тенишев заявил, что продаст Хотылево и приобретёт Талашкино, да к тому же оставит Киту в нём полной хозяйкой! От дел на заводах он уже давно отошёл, а зимы предпочитал проводить в Петербурге или за границей, в Хотылеве его одолевали просьбами рабочие и служащие. Имение в итоге было продано, и пусть княгиня радовалась тому, что Талашкино теперь неприкосновенно, но всё равно жалела о Хотылеве, на которое было потрачено столько её сил, забот и стараний…

Но жизнь продолжалась, и теперь уже в Талашкине у Тенишевых по многу месяцев жили постоянные и временные гости из мира искусства. Часто и надолго приезжал Михаил Александрович Врубель с супругой, знаменитой певицей Надеждой Забелой. Врубеля Тенишева очень ценила, она была, по собственному признанию, «его ярой поклонницей». Всегда защищала от нападок, поддерживала, чем могла, дорожила их дружбой и горько сочувствовала неудачам этого одарённого художника. «Такие таланты рождаются раз в сто лет, и ими гордится потомство, – считала Тенишева. – Сидя со мной, он, бывало, рисовал и часами мечтал вслух, давая волю своей богатой, пышной фантазии. Малейший его эскиз кричал о его огромном даровании. В это время я была занята раскраской акварелью по дереву небольшой рамки, и этот способ его заинтересовал. Шутя, он набросал на рамках и деках балалаек несколько рисунков, удивительно богатых по колориту и фантазии, оставив мне их потом на память о своём пребывании в Талашкине».

Расписанные Врубелем сказочные балалайки стали основой чудесной экспозиции «оркестра» русских народных инструментов, представленных Тенишевой в Париже на Всемирной выставке 1900 года. Князь был назначен генеральным комиссаром этой выставки и предложил супруге помочь ему с обустройством русского павильона. Вслед за Врубелем деки музыкальных инструментов расписали Рерих, Серов, Малявин, Поленов, сама Тенишева и другие художники. Репин вначале тоже выразил желание участвовать, но потом прислал балалайки назад нерасписанными, да ещё и выказал удивление, как это Марии Клавдиевне пришло в голову, будто бы он станет исполнять что-то подобное! Выручил Врубель – расписал ещё два музыкальных инструмента, и «оркестр» был полностью укомплектован.

Парижане, как и предполагала Тенишева, просто влюбились в чудесную экспозицию, где, кстати, помимо расписных балалаек были выставлены резная мебель, вышивки, игрушки и много других великолепных примеров русского искусства. А сказочный оркестр получил золотую медаль! Увидеть балалайки Врубеля с их загадочными пейзажами, золотыми рыбами и вещими птицами сегодня можно в историко-архитектурном комплексе «Теремок», расположенном в посёлке Флёново Смоленской области.

В школе, которую открыли в Талашкине неугомонные подруги, игру на балалайках преподавал Василий Александрович Лидин, сколотивший из учеников прекрасный оркестр. Дружба Тенишевой с этим незаурядным человеком продолжалась долгие годы, он был беззаветно предан княгине при жизни и не расстался с нею даже после смерти, но об этом чуть позже. Покамест все наши герои живы – веселятся и разыгрывают друг друга по поводу и без. В мемуарах Тенишева пишет о том, как однажды разыграли Киту: она возвращалась из Хотылева, которое в тот момент передавали новым владельцам, и, чтобы отвлечь её от грустных мыслей, договорились встретить её, переодевшись прислугой. Врубель изображал денщика, Забела – хворенькую бабёнку, Лидин – кучера, а известный скрипач Фидельман ввиду своего крошечного роста был спелёнут как младенец, тогда как Тенишева исполняла роль его няньки. Велико было удивление Киту, обнаружившей дома эту странную компанию!

Врубель по-прежнему часто гостил в Талашкине, страшный период его жизни – кризис, болезни, разочарование, безумие – в ту пору ещё не настал. Именно там, у Тенишевых, художник написал своего знаменитого «Пана» (1899, Третьяковская галерея): всего за один день, на холсте, где был уже начат портрет жены! Тогда же сделал и портрет хозяйки имения, представшей в образе Валькирии (1899, Художественный музей, Одесса).

Конечно, Врубеля уже тогда оскорбляло неприятие критикой и публикой его работ, и даже Тенишевой не всегда удавалось утешить друга. На выставке русских и финляндских художников 1897–1898 годов, организованной Сергеем Дягилевым в музее училища Штиглица, было показано панно Врубеля «Утро» (1897, Русский музей), отвергнутое заказчиком. Желая поддержать мастера, Тенишева приобрела эту работу (в мемуарах она упоминается под другим названием – «Русалки») и тут же «получила ответочку» от художника Павла Щербова, опубликовавшего в журнале «Шут» убийственную карикатуру Княгиня там была представлена в образе туповатой покупательницы (по-крестьянски одетой, но с гордым аристократическим профилем, который никого не обманет), а Дягилев – в виде бессовестного торговца, всучивающего Тенишевой изрядно поношенное одеяло. Для тех, кто вдруг не понял, о чём речь, под карикатурой имелась подпись: «Брось, бабка, торговаться; сказано: одеяло – в рубель… Ведь я его не на свалке выгреб, а в больнице у Фрея выудил».

Жестокая выходка была сама по себе обидна, но ещё тяжелее княгиня переживала из-за того, как восприняли карикатуру Шура Бенуа и другие художники: они смеялись в голос, позабыв доброту Тенишевой, которую она проявляла к ним на протяжении многих лет.

Да, время всё расставило по своим местам, гений Врубеля и вкус Тенишевой оценили потомки, мы с вами… Но редкий художник утешается при жизни мыслью о загробной славе. Мария Клавдиевна разочаровалась в кружке Бенуа, остыла к Дягилеву, да и они теперь относились к ней прохладно. Когда княгиня (вновь при участии мужа, разумеется) поддерживала деньгами первые выпуски журнала «Мир искусства», ей казалось, что она имеет право хотя бы на минимальное участие в делах издания – может, по крайней мере, высказать своё мнение! Ведь она была не только меценатом, но и действительно знающим, разбирающимся в искусстве человеком, почти состоявшимся художником. Увы, мнение княгини никого не интересовало, «мирискусников» занимало лишь финансовое состояние Тенишевых. В конце концов Мария Клавдиевна отказалась от сотрудничества с журналом, чем окончательно расстроила отношения с Александром Бенуа, – и он отплатил ей за это в своих мемуарах.

К счастью, не со всеми художниками у Тенишевой складывались сложные отношения. Были и приятные исключения. Находились даже портреты княгини, которые пришлись ей по нраву! Правда, отношения с живописцами потом всё равно в большинстве случаев портились.

Вот, например, история с портретом Тенишевой кисти Валентина Серова (1898, Смоленский государственный музей-заповедник). Слово княгине:

«…Серов понял мой характер, придал мне непринуждённую позу, очень мне свойственную, и казалось, удача будет полная. Однажды во время сеанса влетел Дягилев и с места в карьер напал на Серова, стал смеяться, что тот пишет даму в декольте при дневном освещении. Это было до того неожиданно и с первого взгляда так смело, что Серов смутился и, поддавшись его влиянию, тут же зажёг электрическую лампу с жёлтым абажуром. Эта перемена освещения дала мне жёлтый рефлекс на лице и совершенно убила удачный колорит портрета. Но, несмотря на желтизну лица, мне всё-таки очень нравился этот портрет, и, когда он был готов (в 1898 году), я повесила его в кабинете мужа в его отсутствие. Вернувшись и увидав его, муж пришёл в такое негодование, что приказал вынести его вон и сделал мне снова самую тяжёлую сцену, говоря, что предпочитает видеть на своих стенах олеографии, нежели такие карикатуры. Когда Серов, увидав князя и не дождавшись от него ни одного любезного слова, сам вызвал его на разговор о портрете, князь очень сухо ответил ему: “Позвольте мне не высказываться. Когда человек молчит, это значит, что он не хочет сказать чего-нибудь неприятного”. С тех пор Серов сделался моим отъявленным врагом, несмотря на то что я лично всегда ценила его талант и приветливо встречала его. Он никогда не мог простить мужу его слов и совсем не по-рыцарски вымещал их [свои обиды] на мне…»

Наше Талашкино

Помногу общаясь с художниками, Мария Клавдиевна в ту пору не могла всерьёз назвать себя их коллегой, да и не пыталась встать вровень с Репиным или Серовым. В талашкинский период княгиня поддерживала живописцев (как, впрочем, и скульпторов) морально и финансово, позировала им для портретов (а Трубецкому – для скульптуры, в которой, впрочем, тоже разочаровалась). Она помогала найти заказы, вдохновляла на трудовые подвиги, предоставляла художникам стол и кров на протяжении долгих месяцев, развлекала их по мере сил как в деревне, так и в Петербурге – в числе прочего музыкальными вечерами, в которых участвовали Скрябин и Чайковский, высоко оценивший пение княгини (исполняла она его романсы) и позировавший ей для карандашного портрета. Свою ценнейшую коллекцию акварелей Тенишева передала в дар Музею Александра III (теперь это Русский музей в Санкт-Петербурге) – отчасти потому, что хранить её теперь было негде. Коллекция стала занимать слишком много места, а держать акварели на свету было нельзя. Да и князь Вячеслав Николаевич начал ворчать по поводу чрезмерных затрат…

А ведь Тенишева интересовалась тогда в большей степени не музыкой и даже не живописью, но историей русской старины и благоустройством крестьянской жизни в Талашкине. Киту перевела сюда из Хотылева своё обожаемое детище – конный завод, ну а Тенишева загорелась новой идеей: открыть сельскохозяйственную школу на хуторе Флёново, соседствовавшем с Талашкином и также приобретённом князем в собственность. Вскоре закипела жизнь, появилось здание школы с библиотекой, сад, пасека и огород. Для учеников выписывались специализированные журналы и книги, которые, к огорчению Марии Клавдиевны, никто не открывал, но в целом от учащихся не было отбоя, а местный балалаечный оркестр под управлением Лидина с успехом «гастролировал» в Смоленске.

Князь не был в восторге от педагогической деятельности Марии Клавдиевны. У него имелся собственный проект сходного профиля – знаменитое Тенишевское училище, основанное в Петербурге в 1898 году, и он предпочитал вкладывать деньги в его развитие. Княгиня возмущалась: зачем заботиться о чадах богатых петербуржцев, у которых и без того всё есть? Разве не лучше отдать все силы и средства в пользу бедных крестьянских детей, отсталых и убогих не по собственной воле?..

Тенишева всегда очень высоко ценила старинное русское искусство и сожалела о том, что теперь оно совершенно забыто. Для того чтобы возродить русский стиль, она пригласила в Талашкино художника Сергея Малютина, и он по её просьбе стал обучать крестьянских мальчиков столярному делу. Девочки в школе осваивали искусство вышивания, изучая старинные образцы, которые ещё можно было сыскать в губернии. Повсюду Тенишева разыскивала теперь мастеров и мастериц, помнящих чудесные давние промыслы и готовых исполнять резную мебель, керамику, одежду, головные уборы, игрушки в старорусском стиле. А новую коллекцию Марии Клавдиевны составили уникальные вещи, которые собирали по её просьбе по всей России. Это были и резные наличники, и шкатулки, и керамика, и крестьянская одежда, и украшения, и бесценные иконы, и первопечатные книги, и металлические подсвечники, и замкй, и другие предметы быта – от ложек до сундуков. Всё это через некоторое время будет передано музею «Русская старина», основанному Тенишевой в Смоленске. Полный перечень экспонатов, как считается, включал в себя около 8000 предметов.

Муж, разумеется, был вновь недоволен, и княгиня начала прятать от него новые приобретения в шкафах и чуланах. Поначалу и само собрание ценностей называлось в Талашкине «Скрыней» – тем, что скрывают от чужих глаз… Тенишев, при всей широте своей натуры, был всё-таки ретроград и прогрессивных взглядов жены никак не разделял. «Он, как и многие, был слеп и не понимал народа», – сокрушалась Мария Клавдиевна, считавшая, что в крестьянах нужно «разыскать эту душу, отмыть то, что приросло от недостатка культуры, и на этой заглохшей, но хорошей почве можно взрастить какое угодно семя…»

Тенишева заботилась о своих учениках, словно о родных детях, но далеко не каждый из них был ей благодарен. Впрочем, это касалось и учителей, и потомков. Уникальная коллекция Тенишевой, переданная Смоленску, сохранилась отнюдь не полностью: многое было утеряно, похищено, разграблено. Талашкинская церковь – знаменитый храм Святого Духа, возведённый по совместному проекту Тенишевой, Малютина и Барщевского, – долгие годы пребывала в запустении; а ведь автором фресок и мозаики «Спас Нерукотворный» был сам Николай Рерих! Имение Тенишевых и вовсе не сохранилось… Хорошо, что устоял «Теремок» – сказочный расписной дом, построенный по заказу княгини: теперь в нём хранятся те предметы русской старины, которыми она так дорожила, в числе прочих – знаменитые врубелевские балалайки.

Эпоха, выпавшая Тенишевой, требовала не собирания, а разбрасывания «камней»… Княгиня увлекалась археологией, сама нередко ездила на раскопки курганов, но не заметила и не придала значения «новейшей» истории, той смуте, что зрела в империи. В школе то и дело возникали местные «бесы», уводя за собой лучших учеников. Учителя подводили, обманывали, лгали… Даже у такого увлечённого педагога, как Мария Клавдиевна, опускались руки. Кстати, учителем она была от природы, от бога – и высказывала в своих мемуарах идеи, которые применимы и к современной школе: «…я твёрдо верю, что всякому человеку можно найти применение и собственный путь. Наука не даётся – надо попытаться попробовать силы на другом. Надо подметить, изучить склонности и, поощрив их, направить на что-нибудь подходящее». Именно так поступала с учениками сама Тенишева – и вот из лентяя Артюшки получался столичный куафёр «мосье Арсен», зарабатывающий в Петербурге несколько сот рублей в месяц. «В русском мужичке всего найдёшь, только покопайся», – верила Тенишева. И добавляла: «Да, я люблю свой народ и верю, что в нём вся будущность России, нужно только честно направить его силы и способности».

Воспоминания княгини Тенишевой прерываются в 1917 году. Вскоре ей придётся навсегда оставить Петербург и любимое Талашкино. Собрание ценностей давно передано Смоленскому музею, мастерские и школа закрыты. Муж скончался четырнадцатью годами ранее в Париже – княгиня перевезла его тело в Россию и погребла в крипте храма Святого Духа (увы, после революции крипта будет осквернена и разграблена тем самым народом, в который так верила Тенишева).

Марфа-Посадница

Петербургские сплетники приклеили Тенишевой кличку «Мать декадентства» – за её преданность Врубелю, за нетерпимое отношение к передвижникам, за верность собственным вкусам и принципам. Но русского ампира княгиня не признавала решительно, как и не понимала того, зачем искать вдохновение за границей, если у нас так много своего искусства, и оно прекраснее любого «Бенвенуто Челлини». А вот Николай Рерих в своём некрологе Тенишевой назвал княгину «настоящей Марфой-Посадницей».

Мария Клавдиевна Тенишева скончалась 14 апреля 1928 года в парижском предместье Ла Сель-Сен-Клу в возрасте 69 лет. Была похоронена на местном кладбище, причём надгробную плиту для её могилы оформил в русском стиле художник Иван Билибин. Здесь же, под той же плитой, будут погребены спустя годы верная горничная Лиза, любимая подруга Киту – Екатерина Святополк-Четвертинская – и руководитель балалаечного оркестра Василий Александрович Лидин, не оставивший Тенишеву и в эмиграции. «Ушла Мария Клавдиевна Тенишева, – писал в 1928 году Рерих, узнавший о смерти своей подруги и соратницы, – созидательница и собирательница! Как спокойно и благополучно могла устроиться в жизни Мария Клавдиевна. По установленным образцам она могла надежно укрепить капитал в разных странах и могла оказаться в ряду тех, которые вне человеческих потрясений мирно кончают свою жизнь “на дожитии”. Но стремление к знанию и красоте, неудержное творчество и созидание не оставили Марию Клавдиевну в тихой заводи. Всю свою жизнь она не знала мертвенного покоя. Она хотела знать и творить и идти вперёд».

Рерих писал о том, сколько Тенишева сделала для России: подарила музей Смоленску, дала Русскому музею отдел акварели, создала «художественное гнездо» в Талашкине, с благодарностью упоминал те «исключительные заботы, которыми Мария Клавдиевна старалась окружить художников», те выставки, которые проходили благодаря ей в России и за границей. Художник с восхищением рассказывает о том, что и после эмиграции в 1919 году княгиня продолжала свою неутомимую деятельность, сосредоточившись – наконец-то! – на давней мечте освоить эмальерное дело. Она по-прежнему любила музыку, но больше никогда не пела для слушателей… В своём маленьком имении под Парижем, которое Рерих прозвал «Малым Талашкином», Мария Клавдиевна работала над созданием эмалей, постигнув старинный метод их производства, фактически дав этому промыслу новую жизнь. Её сказочных эмалевых птиц и пейзажи приобретали музеи и частные коллекционеры. Она, всю свою жизнь поддерживавшая художников – Сомова, Бакста, Бенуа, Малютина, Коровина, Нестерова, Врубеля, Серова, Левитана, Билибина, Поленова и других, – лишь в поздние годы сама стала мастером, теперь уже имевшим право встать с ними рядом. Но у судьбы были другие планы. В истории искусств она осталась как модель, позировавшая Репину и Серову для нелюбимых ею портретов… На долгие годы в России о Тенишевой и вовсе забыли – даже улицу, названную именем княгини в Смоленске в 1911 году, переименовали в честь Надежды Крупской.

И всё же теперь, спустя годы, имя Марии Клавдиевны Тенишевой медленно, но верно возвращается на родину, которую она так любила и по которой так тосковала. В 1991 году смоленской улице вернули прежнее имя, а в ожившем после долгой спячки Талашкине гостей встречает её бронзовая статуя: решительная дама с зонтом (понравился бы княгине этот зонт – большой вопрос!). С виду – барыня, но характером – трудолюбивая, стойкая и сильная крестьянка, всегда верившая в свой народ.

С Надеждой

Надежда Задела / Врубель

Морская царевна, Снегурочка, Волхова, Марфа, Татьяна Ларина, Феврония – редко в какой русской оперной партии сопрано не звучал кристально чистый голос Надежды Ивановны Заделы, легендарной певицы, музы Николая Римского-Корсакова и любимой жены Михаила Врубеля. Как и большинству героинь этой книги, судьба предназначила ей трудную роль. Артистки расстаются с исполняемым образом вмиг, стоит лишь сменить сценический костюм на привычное платье, – но жизнь, увы, играет по другим правилам.

Семья талантов

Прав тот, кто сказал, что каждый на своём веку прольёт равное количество слёз, просто одним придётся это сделать в детстве, другим – в юности, а третьим – в зрелые годы. Для Надежды Забелы самыми счастливыми были детство и юность. Родилась она 20 марта (1 апреля) 1868 года в городе Ковно (ныне – литовский Каунас) в родовитой дворянской семье, происходившей от Кочубеев. Отец Надежды служил начальником казённой палаты. Кстати, фамилию Забела писали в разное время по-разному: в истории фигурируют и Забила, и даже, на итальянский лад, Забелло. Двоюродным дедушкой будущей певицы был известный украинский поэт Виктор Забела, на стихи которого М.И. Глинка сочинял песни, ставшие со временем подлинно народными – «Не щебечи, соловейку» поют и в наши дни.

Виктор Николаевич Забела считался колоритной личностью. Глинка упоминал поэта в своих дневниках, Тарас Шевченко взял его прототипом героя повести «Капитанша», одновременно с Гоголем Забела учился в Нежинской гимназии. Вот таким был дальний родственник Надежды, хотя и близкая родня ему немногим уступала. Дед певицы, Пётр Иванович, всячески поддерживал своих детей и внуков в их творческих стремлениях, и хотя сыну его, Ивану Петровичу, не довелось стать профессиональным художником, о чём тот сожалел, зато дочь и внучка, Анна и Надежда, каждая на свой лад, отметились в изобразительном искусстве, а Надя – ещё и в музыке. Точнее, в первую очередь – в музыке.

Пармен, родной дядя Надежды и младший брат Ивана Петровича, не просто пошёл за мечтой юности, но догнал её, оседлал и стреножил. Пармен Петрович стал известным ваятелем, чьи работы мы все хотя бы раз в жизни да видели – это скульптурные изображения Шевченко, Гоголя, Тургенева, Некрасова и так далее. На знаменитой Ватрушке, площади имени Ломоносова в Петербурге, установлен памятник русскому учёному, созданный Парменом Петровичем в 1892 году и подписанный «П. Забелло» (скульптору такой вариант имени, судя по всему, приличествовал больше, так как звучал «по-итальянски»).

Родная тётка Надежды, Анна Петровна, была музой, женой и верным другом известного живописца Николая Николаевича Ге. Художником Ге стал во многом благодаря знакомству с семейством Забелы – Пармен был его товарищем, одноклассником в киевской гимназии; под влиянием друга Николай Николаевич и решился поступать в Академию художеств. Женившись на сестре Пармена, Ге связал себя прочными узами со всеми Забела, и брак их с Анной Петровной оказался очень удачным. Получив пенсию от Академии художеств, супруги Ге долгое время жили во Флоренции, в гостях у них бывали Александр Иванов, Михаил Бакунин и Александр Герцен, портрет которого Ге исполнил в 1867 году. После 1870 года семейство Ге обосновалось в Петербурге, там их навещали Тургенев, Некрасов, Салтыков-Щедрин и другие. Ну а поздние годы семья провела на хуторе Плиски Черниговской губернии. Туда запросто приходил с котомкой Лев Толстой, с которым Николай Николаевич Ге сблизился в старости, а ещё в Плисках подолгу и с удовольствием гостили племянницы – Екатерина и Надежда.

И немного подвинем рояль…

Екатерина Ивановна Забела была десятью годами старше Надежды, она обучалась в Киевском музыкальном училище по классу фортепиано. Наблюдательная умная девушка имела прогрессивные взгляды и на протяжении многих лет вела дневники, в которых подробно описывала события своей жизни. Спустя годы, основываясь на её записях, В.В. Стасов будет составлять книгу воспоминаний о Н.Н. Ге: дело в том, что Екатерина вышла замуж за сына художника, Петра Николаевича, и связь между двумя талантливыми семьями стала ещё крепче. Сама Екатерина впоследствии опубликует воспоминания о последних годах жизни своего зятя, Михаила Врубеля – они были с ним очень дружны, вели постоянную переписку.

Врубель явно дорожил этой своей родственницей, доверял ей.

Надежда Забела проводила в Плисках летние вакации и всё время, свободное от обучения в Киевском институте благородных девиц. Киев стал к тому времени её родным городом, а институт – первой ступенькой на пути к славе. Воспитание благородных девиц, по мнению руководства института, не могло быть полным без музыкальных дисциплин – здесь преподавали хоровое и сольное пение, учили игре на фортепиано, устраивали литературно-музыкальные вечера. Первым учителем музыки, положившим начало успехам Забелы, стал Николай Витальевич Лысенко, известный пианист, популяризатор народного творчества, страстный поклонник Шевченко.

Институт Надя окончила в пятнадцать лет, с большой серебряной медалью – подкачали география и русская словесность, по этим предметам в её аттестате не «отлично», а «очень хорошо». Что, впрочем, тоже очень хорошо, точнее – отлично! В 1885 году Забела уже была студенткой Петербургской консерватории, занималась в классе легендарной Наталии Ирецкой. Профессор Ирецкая была личностью довольно самобытной. Наталия Александровна работала со своими ученицами (она имела дело исключительно с женскими голосами) не по традиционной методе, а по той, что была разработана ею лично. Прежде всего, принимала к себе в класс далеко не каждую голосистую девушку. «Для искусства нужна голова», – говорила Ирецкая, делая выбор в пользу менее одарённых от природы, но интеллектуально развитых, владеющих иностранными языками девиц (Забела свободно говорила на французском, немецком, итальянском). Обучение у Ирецкой продолжалось не менее шести лет, и до финиша доходили лишь самые упорные, трудолюбивые и серьёзные. Особое внимание Наталия Александровна уделяла певческому дыханию – интересно, что среди прочих упражнении значились… подъем и передвижение тяжестей, к примеру, рояля! Педагог требовала от своих учениц, вне зависимости от тембра голоса, безупречно владеть грудными нотами – пусть ты хоть сто раз лирико-колоратурное сопрано (тембр Забелы), всё равно обязана безо всяких усилий петь в нижнем регистре.

Надежда Забела оказалась прекрасной ученицей и стала со временем гордостью Ирецкой, живым свидетельством действенности её методы. Среди других знаменитых учениц Наталии Александровны – Любовь Дельмас (блоковская Кармен), фрейлина, певица и педагог Ксения Дорлиак и другие. Но Забела была, пожалуй, её самой яркой воспитанницей…

Людмила Барсова, автор прекрасной книги о Надежде Ивановне, рассказывает, что в жизни Забела говорила «низким грудным голосом, вызывая впечатление о меццо-сопрановом или контральтовом голосе». Тем удивительнее был контраст со сценой, где Забела блистала в партиях, написанных для лирико-колоратурного сопрано, выше которого, как известно, только звёзды. Невысокая, худенькая, очень близорукая (на портретах она часто изображалась с лорнетом в руке), Надежда обладала идеальной внешностью для воплощения сценических образов положительных героинь (впрочем, это общая участь сопрано).

Любопытно, что современники (даже те, кто относился к Надежде Ивановне с большой симпатией) дружно отмечали недостаточную силу её голоса, но при этом восхищались его кристальной чистотой и безупречным интонированием.

Выступать на сцене Ирецкая дозволяла своим ученицам лишь после многолетней подготовки, экзаменов и прочих испытаний. Час Забелы пробил в 1888 году, когда она исполнила партию Натальи в опере Чайковского «Опричник». На премьере присутствовал сам композитор, тепло отозвавшийся о пении дебютантки. Другой серьёзный комплимент Забела получила от Антона Рубинштейна, назначившего её на роль Лорелеи – фрагмент из одноимённой (неоконченной) оперы Мендельсона был представлен в концерте 22 апреля 1890 года в зале Дворянского собрания.

Ну а выпускным спектаклем Забелы стала опера Бетховена «Фиделио» на сцене Панаевского театра, где Наде досталась сложнейшая партия Леоноры, впервые исполняемая на русском языке. Забела выступила с ней столь убедительно, что этого не смогли не признать даже самые строгие критики. А композитор Анатолий Лядов посвятил ей шуточный стишок:

Лишь только запела

Надежда Забела,

За сердце задела

И им овладела.

Пройдя трудную школу Ирецкой и окончив консерваторию, Забела отправилась вначале в концертную поездку по Германии, а затем – в Париж для обучения в студии прославленной и уже упомянутой в книге Матильды Маркези, где, по собственному признанию, не приобрела почти никаких новых навыков. Голосом она владела превосходно, но карьера оперной артистки – это не только пение, но и сценическое перевоплощение, и вот здесь Надежде Ивановне предстояло ещё многому научиться. Она и училась – в театрах Киева, Тифлиса, Петербурга, Харькова, неустанно работала, «росла над собой». Сколько партий она перепела за эти несколько лет – не перечесть! Маргарита из «Фауста», Недда из «Паяцев», Микаэла из «Кармен», Джильда из «Риголетто», Дездемона из «Отелло», Татьяна из «Евгения Онегина»,

Тамара из «Демона», Мария из «Мазепы» (вспоминала, должно быть, своё родство с Кочубеем!)… Выступала вместе с Шаляпиным, собирала восторженные отклики публики и критиков, как собирают цветы на лугу. Но главные партии Надежды Забелы были ещё не написаны – всё было впереди, как на сцене, так и в жизни.

Город-судьба

История знакомства Врубеля и Забелы (имена их, поставленные рядом, звучат как у оперных персонажей!) началась с чудесной сказки, а закончилась – сказкой страшной…

Михаил Врубель впервые услышал пение Надежды Забелы в Петербурге, в Панаевском театре, под конец 1895 года. Это была репетиция оперы Э. Хумпердинка «Гензель и Гретель». Забела в то время уже была артисткой Московской частной оперы, которую принято называть «мамонтовской» – именем мецената Саввы Мамонтова. В Петербурге мамонтовцы были на гастролях, а Врубель, заменяя Константина Коровина, работал над оформлением их спектакля; он, кстати, превосходно разбирался в музыке и мог разобрать любую партию не хуже профессионального критика. Художник и сам в детстве-юности любительски занимался музыкой, выступал в домашних концертах, а позже признавался, что ощущает сходство между двумя искусствами: глядя на синий цвет, чувствует меланхолическую музыку и так далее. Многим современникам внешностью своей Врубель напоминал музыканта, Константин Коровин рассказывал, что, увидев его впервые, почему-то подумал о Моцарте.

У Забелы и Врубеля найдётся много точек пересечения: она выступала на оперной сцене в Киеве и очень любила этот город, он расписывал здесь Кирилловскую церковь; она разучивала партии новых опер, он работал над декорациями и костюмами к их постановкам; она была всецело преданна своему искусству, он – своему Главным отличием между Надеждой и Михаилом было детство: счастливое – у Забелы, полное испытаний – у Врубеля.

Михаил Александрович Врубель родился в Омске 5 марта 1856 года, в семье военного юриста, участника боевых действий Крымской кампании. Когда Мише было три года, скончалась его мама Анна Григорьевна. Отец женился повторно спустя несколько лет. Мачеху будущего художника звали Елизавета Вессель, она была одарённой пианисткой. По роду службы отцу приходилось постоянно переезжать с места на место, семья следовала за ним, так что у Врубеля, можно сказать, не было родного дома и того единственного города, к которому он сохранил бы привязанность на всю жизнь. Запомнилось временное проживание в столице, где восьмилетний Миша некоторое время посещал занятия в рисовальных классах Общества поощрения художников; остался в памяти Саратов – здесь частный учитель объяснял мальчику премудрость рисования с натуры; и, конечно, Одесса, где Врубель учился в Ришельевской гимназии и окончил её, кстати, с отличием. Отец рано заметил выдающиеся художественные способности сына, его интерес и тягу к искусству, но поддерживал эти стремления недолго: полагал, что мужчине нужно приобрести надёжную профессию (вот, например, юрист – чем плохо быть юристом?).

В 1874 году Михаил стал студентом Петербургского университета, факультет для него выбрал отец. Юриспруденция Врубеля совершенно не занимала, а вот изобразительное искусство манило всё сильнее. В Эрмитаже, куда Михаил ходил чуть ли не чаще, чем на лекции, он познакомился с «настоящими художниками», выпускниками Академии. Осмелев, стал показывать им свои рисунки: на протяжении многих лет Врубель не прекращал любительских занятий живописью, но сделать искусство своей профессией решился лишь после того, как окончил университет в звании действительного студента. Двадцати четырёх лет от роду Врубель стал вольнослушателем Петербургской Академии художеств.

Профессора-юристы не узнали бы в этом старательном студенте недавнего лентяя, прогуливавшего лекции. Теперь Врубелю решительно не хватало времени, чтобы изучить всё, так его интересующее и прежде недоступное. В Академии он занимался в классе профессора Павла Чистякова, кроме того, брал уроки у знаменитого Репина. И уже самые ранние работы Врубеля – «Натурщица в обстановке Ренессанса» (1883, Государственный музей русского искусства, Киев), «Шиповник» (1884, частная коллекция, Германия) снискали похвалу его учителей: во всяком случае, профессор Чистяков настоятельно рекомендовал Врубеля своему другу, историку искусства Прахову, когда тот искал подходящего человека для работы в Кирилловском монастыре.

Ещё не окончив Академию, Врубель отправился в Киев, где ему вместе с другими артельщиками надо было «поновлять» старинные фрески в храме XII века. Никакого опыта в этом деле студент не имел, но сразу же предложил Прахову оставить уникальные фрески нетронутыми, лишь слегка расчистив их. Заказчику идея не понравилась: велено было действовать согласно первоначальному плану и кое-где даже расписать храм наново, строго следуя стилю.

Осознавая степень ответственности, Михаил принялся штудировать книги по византийскому искусству, он работал в архивах монастыря, изучал традиции древнерусской иконописи. И лишь потом, уже с полным пониманием дела, приступил к созданию монументального «Сошествия Святого Духа на апостолов» (1885, хоры Кирилловской церкви), написал для этой же церкви образ Архангела Гавриила, «Въезд Христа в Иерусалим», головы пророков Моисея и Соломона. Натурщики все были местные, киевляне, один из апостолов имел лицо Прахова, а Лик Богоматери в знаменитом образе напоминал Эмилию Львовну Прахову, жену начальника, в которую Врубель был в ту пору страстно и безответно влюблён. В юности он влюблялся часто, бурно и всегда неудачно: после Праховой, отвергнувшей его чувство, увлёкся циркачкой-наездницей, приехавшей из Италии на гастроли, но и здесь ничего не получилось. В Киеве у Врубеля много работы и мало денег. Отец, переживавший за Мишу, жаловался в письмах родным на то, что «у Михаила в кармане всего лишь 5 копеек. Больно и горько до слёз», сетовал: «И до чего дожил Миша с его талантами, способов для жизни почти никаких», но потом всё-таки признавал главное: «Слава богу, он верит в свой талант и надеется на будущее».

Между тем Прахов привлёк Врубеля ещё и к работам над реставрацией Владимирского собора. К несчастью, его эскиз росписи «Воскресение» так и не был принят. Позы римских стражников показались заказчикам нарочитыми, «неканоническими», а кроме того, художник по неопытности допустил чисто технический просчёт, не вписав в эскиз дверь храма (орнаменты, созданные Врубелем, можно увидеть в соборе по сей день).

Неудачи, конечно же, огорчали Врубеля; впрочем, он был пока ещё молод и относительно здоров, хотя первые признаки душевной хвори проявились уже в Киеве. Прахов даже посоветовал Михаилу уехать на время в Италию, посетить Венецию и Равенну, и Врубель действительно совершил эту поездку. Вернувшись в Киев, он реставрировал мозаики в барабане купола Софийского собора, продолжал трудиться над фресками Кирилловской церкви, а в свободное время делал портреты, если лицо модели казалось ему примечательным. «Девочка на фоне персидского ковра» (1866, Музей русского искусства, Киев) была написана с маленькой дочки ростовщика Дахновича, которого художник, надо думать, посещал не из любви к искусству. Печальные огромные глаза этой девочки, проникающий в душу зрителя взгляд напоминают сразу и грядущего «Демона», и «Царевну-Лебедь», и прекрасного «Ангела с кадилом и свечой» (1887, Музей русского искусства, Киев). Отец малышки от портрета отказался.

Можно долго рассуждать о становлении художника, о том, как непросто он искал собственный путь, отвергая протоптанные коллегами удобные дорожки… А можно сказать так: в Киеве начался расцвет Врубеля, здесь он обрёл свою особенную, сказочную, совершенную манеру письма. Его ангелов, демонов, печальных дев, его благоуханную сирень невозможно перепутать с работами других живописцев: даже тот, кто не силён в атрибуции, скажет сразу – это Врубель.

Любопытно, что и сам художник со временем станет считать вершиной своего творчества росписи Кирилловской церкви. Бывая в Киеве, он часто подолгу наблюдал свои работы и однажды, стоя перед «Надгробным плачем», произнёс не без горечи: «Это то, к чему бы следовало вернуться».

С Киевом связана ещё одна важная глава жизни Михаила Врубеля – первое знакомство, а точнее, столкновение с «Демоном». На сцене оперного театра в Киеве поставили «Демона» Рубинштейна, либретто которого, как известно, было написано по мотивам поэмы Лермонтова. На Врубеля спектакль произвёл колоссальное впечатление, и он уже тогда буквально заболел образом Демона. Это была самая настоящая одержимость, она-то в итоге и приведёт Врубеля к трагическому финалу…

Разгадать Демона для художника значит нарисовать его. Врубель внимательнейшим образом изучал иллюстрации к поэме, пытаясь ответить себе на вопрос: кем же был тот страдающий низверженный ангел?.. Первого «Демона» Врубель написал в Киеве, но работа эта не сохранилась. Михаил Александрович довольно легкомысленно относился к своим полотнам – мог писать одну картину поверх другой, если его вдруг увлекал новый сюжет, а холста под рукой не было. Скорее всего, схожая судьба постигла и первого «Демона»…

Интересное свидетельство о том, как работал Врубель, оставила петербуржская художница, восторгавшаяся его творчеством, Анна Остроумова-Лебедева:

«Я была страстной поклонницей его вещей и с неослабным вниманием наблюдала за ним. Он был неразговорчив, неоживлён и по наружности непримечателен, но его живописные вещи вызывали во мне восторг и непонятное волнение. Его сочетание красок было неожиданно, терпко и необыкновенно полнозвучно. Сочетание холодного зелёного цвета со всеми оттенками синего или лилового он впервые внёс в живопись. И как его живопись звучала! Какая насыщенность! <…> Помню, как он незадолго до своей болезни заканчивал на выставке “Демона”. Картина была уже повешена, и он всё-таки каждый день приходил и что-то переписывал. Даже в день открытия выставки, когда уже ходил народ, он, взобравшись на лестницу, вновь её переписал, всё изменив. Чувствовалось, как он стремился с величайшим напряжением уловить то, что ему так хотелось реально, в красках в ней выразить».

Пребывание в Киеве затянулось, Врубель чувствовал, что настало время что-то менять. В 1899 году он решил ехать в Москву. Валентин Серов, бывший сокурсник, свёл Врубеля с Саввой Ивановичем Мамонтовым, отцом «девочки с персиками». Мамонтов сразу же высоко оценил талант Врубеля (к Забеле, блиставшей в его частной опере, он был, к сожалению, настроен холоднее и периодически «затирал» её, лишая партий на театре), пригласил жить к себе в усадьбу, обеспечил заказами и выделил студию в московском доме, где Врубель начал пробовать себя в скульптуре, о чём давно мечтал. В 1890 году миру явился «Демон сидящий» (Третьяковская галерея), одна из самых знаменитых работ Врубеля, завораживающая своей печалью, полная мрачных предчувствий и таинственной, нездешней красоты. На рубеже 1890–1891 годов Врубель создал цикл иллюстраций к собранию сочинений Лермонтова, и эти прекрасные пугающие картины лишили сна не одного впечатлительного ребёнка (помню, как я, автор этих строк, листала книгу с зажмуренными глазами, чтобы не видеть измятых губ Демона и его огненных всевидящих очей). Мамонтов, может, и не был в восторге от работ Врубеля той поры, но свято верил в его гениальность.

Меценат во всём поддерживал протеже, тот путешествовал вместе с семьёй благодетеля по Европе, побывав в Испании, Франции и Греции. А вот супруга Саввы Ивановича терпеть не могла Врубеля, считала его «богохульником и пьяницей». Широкая публика, ознакомившись с новым иллюстрированным изданием Лермонтова, тоже была не в восторге: художника бурно ругали, вновь осуждая за неканоническое отношение, только теперь уже не к религии, а к русской классике.

Литература, театр и музыка – три главных доминанты творчества Врубеля, создавшего за свою жизнь немало картин, панно, скульптур по мотивам всем известных произведений: от русских народных сказок до «Фауста», от «Ромео и Джульетты» до «Пиковой дамы». Благодаря Мамонтову он стал получать заказы как художник-оформитель оперных спектаклей – и услышал однажды чарующий голос молодой солистки, репетирующей партию Гретель… Вот тогда Демон и отпустил его душу, на время уступив место Ангелу.

«Человек вполне порядочный…»

Забела действительно была ангел – и по характеру, и в амплуа: злые героини или хотя бы персонажи с душевным ущербом ей попросту не удавались. Для Врубеля Надежда Ивановна стала ангелом-хранителем и, сколько было возможно, оберегала его дух от болезни. Услышав ясный голос Нади на той судьбоносной репетиции, Михаил Александрович позабыл о правилах приличия и вообще позабыл обо всём, желая лишь одного: приблизиться к чуду.

«Я была поражена и даже несколько шокирована тем, что какой-то господин подбежал ко мне и, целуя мою руку, воскликнул: “Прелестный голос!”, – вспоминала Забела. – Стоящая здесь Т.С. Любатович поспешила мне представить: “Наш художник Михаил Александрович Врубель” и в сторону мне сказала: “Человек очень экспансивный, но вполне порядочный”. Так чувствителен к звуку голоса М.А. был всегда. Он тогда еле мог разглядеть меня – на сцене было темно; но звук голоса ему понравился».

Позднее Врубель произнесёт свои знаменитые слова: «Все певицы поют как птицы, а Надя поёт как человек». В устах Врубеля это звучало подлинным признанием редкого дара Забелы. На протяжении всех лет их, увы, недолгой совместной жизни Михаил Александрович был главным поклонником своей жены и никому не прощал критики в её адрес.

Едва ли не с первой встречи Врубеля и Забелы всё было решено. Сестра Надежды, Екатерина Ге, познакомившись с Врубелем после премьеры «Гензеля и Гретель», сразу же ощутила «атмосферу влюблённости» и увидела, как расцветает Надя в присутствии Михаила Александровича. Отныне Врубель будет сопровождать свою суженую повсюду. 28 июля 1896 года Надежда и Михаил обвенчались в Женеве. Невесте было двадцать восемь лет, жениху исполнилось сорок. Семья Забелы была категорически против этого брака: художник имел некоторую известность, но капиталами не обладал, с деньгами обращался легкомысленно (мог потратить огромный гонорар на дружеское застолье – и умудриться тут же влезть в долги). Был чрезмерным франтом, тщательно следил за своим костюмом, впадал в панику, завидев пятна краски на манжетах. И, конечно, он был чересчур эмоционален: говорил, например, что, если бы Забела отказала ему, он лишил бы себя жизни.

О серьёзном признании заслуг Врубеля речи покамест тоже не было: публика и критики обвиняли художника в декадентстве, высмеивали его особенный взгляд на мир. Панно «Принцесса Грёза» (1896, Третьяковская галерея), созданное по заказу Мамонтова для промышленной ярмарки в Нижнем Новгороде, было отвергнуто жюри Академии художеств, которую, к слову, Врубель так и не окончил. В общем, Надежда могла бы найти лучшую партию. Лишь с годами семья Забелы признает талант Врубеля: с Надиного отца он напишет панно «Богатырь» (1898, Русский музей), а свояченица Врубеля станет ему со временем близким другом. Как, кстати, и сестра Михаила Александровича, Анна, станет ближайшей подругой Наде и разделит с ней горечь последних лет жизни.

В письмах, которые Забела писала домой из Швейцарии, она называет новоиспечённого мужа «необыкновенно кротким и добрым, просто трогательным» и подчёркивает: «Кроме того, мне всегда с ним весело и удивительно легко. Я безусловно верю в его компетентность относительно пения, он будет мне очень полезен, и кажется, что и мне удастся иметь на него влияние».

Надежда Ивановна была совершенно права – все годы брака были озарены их искренним взаимным интересом друг к другу. Живопись Врубеля и сценическая карьера Забелы связаны крепчайшими нитями обоюдного влияния, от которого история искусств лишь выиграла. Он пишет голубоглазого «Пана» (1899, Третьяковская галерея) в Хотылеве у Тенишевых – она в это же самое время (а может, и в той же самой комнате!) разучивает партию Марфы из «Царской невесты». Она называет одним из самых своих любимых романс Рахманинова «Сирень» – он буквально одержим этим колдовским цветком: первый вариант «Сирени» (Третьяковская галерея) написан в 1900 году, после пребывания с женой в Плисках, – сирень в тот год цвела как сумасшедшая! Она поёт Царевну-Лебедь – он, под впечатлением от её пения, создаёт один из самых пленительных женских образов в мировом искусстве.

Любопытно, что ещё до встречи Врубеля и Забелы в их творчестве бывали «странные сближения». Забела исполняла партию Тамары в «Демоне», пела Маргариту в «Фаусте», прославилась в роли Снегурочки – все эти героини особенно волновали Врубеля, воплощались в его творчестве…

Домашними делами в семье Врубелей ведал Михаил Александрович, с первых дней совместной жизни освободив от приземлённых забот талантливую супругу. Он нанимал квартиры, следил за тем, чтобы в доме всё было исправно, сам обставлял комнаты и даже мастерил мебель.

Врубель много раз писал свою жену в ролях («Гензель и Гретель», 1896, Русский музей), делал её портреты («Портрет артистки Н.И. Забелы-Врубель, жены художника, в летнем туалете “Empire”, исполненном по замыслу художника», 1898, Третьяковская галерея). Он вдохновлялся созданными ею сценическими образами («Муза», 1896, Третьяковская галерея; «Фауст. Триптих», 1896, Третьяковская галерея) – и сам принимал в этой работе деятельное участие. Именно Врубель придумывал эскизы всех костюмов Забелы, и даже наряды для повседневной жизни создавались по его рисункам (честно говоря, в них не всегда было удобно петь или, к примеру, ходить в гости). Он даже всякий раз приезжал в театр, чтобы приготовить жену к выступлению! Барсова приводит свидетельство одной из современниц Забелы, не без иронии описывающей этот процесс:

«М.А. всегда собственноручно одевал Н. с чулка до головного убора, за два часа (как это и полагалось) до начала спектакля. Обыкновенно Врубель, после того как Н.И. была одета, готова к выходу, спешил занять своё место в партере… <…> Он её обожал! Как только кончался акт, после вызова артистов, М.А. спешил за кулисы, и, как самая тщательная костюмерша, был точен во всех деталях предстоящего костюма к следующему акту, и так далее – до конца оперы».

А ведь партий у Забелы хватало – самых разных. После медового месяца супруги отбыли в Харьков, где на сцене местной оперы она пела Марию («Мазепа»), Мими («Богема»), Дездемону («Отелло»), Машу («Дубровский») и Эльзу («Лоэнгрин»). В 1897 году Надежду пригласили вернуться на службу в обновлённый Мамонтовский театр, где ей предстояло выступать вместе с Фёдором Шаляпиным. Забела стала в конце концов московской артисткой, но главный (не считая мужа, конечно) ценитель её таланта проживал в Петербурге.

Корсаковская певица

Николай Андреевич Римский-Корсаков – второй гений в жизни Забелы – впервые услышал пение Надежды Ивановны 26 декабря 1897 года на сцене Мамонтовского театра. Давали «Садко», Забела пела партию Волховы и очень, очень волновалась, как примет её трактовку композитор. Постановка «Садко» имела грандиозный успех, а Врубель, празднуя успех своей жены, написал её портрет в этой роли – картина «Царевна Волхова» (1898) выставлена теперь в Государственном Русском музее. Сценический костюм Волховы был также создан Врубелем.

При всём её таланте, высочайшем профессионализме и неутомимой работоспособности, Забела была крайне не уверена в себе и верила далеко не каждой похвале. Но Корсаков не просто похвалил голос Забелы, он был буквально сражён её точным соответствием образу. Вообще, у Надежды Ивановны было в ту пору множество поклонников, к числу которых, как уже говорилось выше, не принадлежал хозяин Мамонтовской оперы. Он упорно назначал Забелу на чуждые ей партии заграничных опер, тогда как душа её стремилась к русской музыке.

Римский-Корсаков появился в жизни Забелы как раз вовремя для того, чтобы восстановить справедливость. Вдохновлённый поэтическим голосом Надежды Ивановны (лирическое сопрано было его любимым тембром), он стал создавать оперы чуть ли не специально для неё. Услышав, как Забела поёт его «Снегурочку», Римский-Корсаков внёс изменения в уже готовую партию, ориентируясь на трактовку певицы: такое в мире музыки случается, мягко говоря, нечасто! Современники отмечали особенный характер Забелы-Снегурочки, которому певице удалось придать весенние, тёплые черты. Она пела Панночку в «Майской ночи», Ольгу в «Псковитянке» и каждый раз получала восторженные отклики от композитора. В Забеле Римский-Корсаков нашёл идеальную певицу, и, как пишет Барсова, наступил период его «небывалого творческого подъёма. Если за тридцать лет им было написано семь опер, то за следующее десятилетие (1898–1908) – восемь, из них семь опер вошли в сокровищницу не только русской, но и мировой оперной классики. Многие его сценические героини отныне будут воплощать некий эстетический идеал, обретённый наконец композитором в искусстве Н.И. Забелы. Отныне она и вдохновительница, и непревзойдённый интерпретатор его музыки».

Забела и Римский-Корсаков в творческом плане были буквально созданы друг для друга, и Надежда Ивановна войдёт в историю музыки в статусе «корсаковской певицы». Она станет первой – и самой пленительной! – Марфой в посвящённой ей «Царской невесте». Будет блистать на сцене в постановках «Боярыни Веры Шелоги», «Кащея Бессмертного», «Ночи перед Рождеством», «Золотого петушка». Создаст незабвенный образ Царевны-Лебеди в «Сказке о царе Салтане». Римский-Корсаков и Забела со временем станут близкими друзьями и конфидентами: их многолетняя переписка, сохранившаяся в архивах, – это настоящий памятник истории русской музыки. Композитор будет присылать ей новые арии, подбадривать в трудную минуту. Забела – по натуре очень искренняя, не умеющая кривить душой, не способная к интригам – будет отвечать ему абсолютным доверием.

Римский-Корсаков подружился и с Врубелем, он очень серьёзно воспринимал его мнение, они также переписывались. («Так спетой Снегурочки, как Надежда Ивановна, я раньше не слыхивал», – писал Врубелю Корсаков.)

В январе 1898 года Врубели получили бесценный подарок из Петербурга – два романса, посвящённых Надежде Ивановне и Михаилу Александровичу. Забеле предназначалась «Нимфа» на слова Аполлона Майкова. Врубелю – «Сон в летнюю ночь».

Декорации к «Царской невесте» (1899, Музей имени А.А. Бахрушина, Москва) было доверено исполнить Врубелю, а его сценическое воплощение «Сказки о царе Салтане» стало, по мнению современников, новым словом в этом жанре – и превосходило своей мощью всё ранее сделанное им для театра.

Во время гастролей Мамонтовской оперы в Петербурге (дирижировал здесь нередко Рахманинов, а в главных партиях выступал Шаляпин) Забела и Врубель обязательно гостили в доме Римских-Корсаковых, и композитор, в свою очередь, бывал у них в Москве на Пречистенке.

Совместное творчество и дружба продолжались вплоть до самой смерти композитора в июне 1908 года. Забела и Корсаков не прекращали переписываться, поддерживали связь даже в самые трудные годы жизни Надежды Ивановны. Именно Корсакову Забела скажет о том, как невыносимо тяжела стала теперь её некогда счастливая жизнь. Судьба наносила безжалостные удары со всех сторон, и сказка, в мир которой Надежда вступила так доверчиво и радостно, на глазах обращалась трагедией.

Демон поверженный

«Царевна-Лебедь» стала лебединой песнью Врубеля. Выше он уже просто не сможет подняться. Премьера оперы «Сказка о царе Салтане» прошла 21 декабря 1900 года, а эту картину Врубель писал на хуторе в Плисках, гостя у семьи Ге летом того же года. Они вновь совпали с женою – Забела в тот период репетирует партию Царевны-Лебедя, а Михаил вечерами читает жене сказку Пушкина. Последнее затишье перед бурей.

Лебедь Врубеля лишь слегка похожа на Забелу, но лицо её нам знакомо: в нём слились воедино черты всех женщин, которых он любил, рисовал и придумывал, а глаза Царевны напоминают о том, кого художник так и не смог позабыть. Это глаза Демона. Лебедь словно оборачивается на зов того, кто стоит перед ней: ещё миг, и её белоснежные крылья затрепещут, она взлетит над водой и исчезнет, оставив после себя смутную печаль… Искусствовед А.П. Иванов назовёт её впоследствии «Девой-Обидой, что плещет лебедиными крылами на синем море», а поэт Александр Блок будет держать репродукцию картины в своём кабинете.

Срок счастья, отведённый Забеле и Врубелю, был краток. Улучшение состояния художника, вызванное женитьбой и, пусть и относительным, но всё же признанием, продолжалось недолго. В жизнь его вновь возвращался Демон.

Подвижная психика не выдержала испытаний, пережитых Врубелем летом 1901 года, когда родился его долгожданный сын Саввочка, названный в честь благодетеля Мамонтова.

Ребёнок был желанным, никто не подозревал, что маленький Савва появится на свет с заячьей губой, будет болезненным и нервным… Чуткого к красоте Врубеля напугала внешность мальчика, рождение такого ребёнка вызвало у него целую бурю чувств. Он пишет портрет сына (1902, Русский музей), и у Саввочки здесь глаза Демона – глаза врубелевской души…

Надежда Ивановна – нежная, заботливая мать, она кормит мальчика грудью, волнуется о каждом его вздохе, переживает лёгкую простуду малыша, как серьёзную болезнь, но не прекращает работы в театре. К постоянным хлопотам прибавляется теперь ещё и волнение за мужа – его душевное заболевание, проявившееся в молодости и временно отступившее, разгорается с новой силой. Поведение художника непредсказуемо, он агрессивен, может броситься с кулаками на незнакомого человека. Забела боится оставаться с ним в одном доме и пишет Римскому-Корсакову буквально следующее: «В настоящее время совместная жизнь с ним совершенно невозможна, и если он не уедет, то уеду я, как это ни трудно с маленьким ребёнком. Я хочу уже кое-как окончить сезон, потому что пение теперь делается для меня большим вопросом».

Врубель на тот момент уже полностью порабощён своим Демоном, он создаёт всё новые и новые его трактовки. Надежда Ивановна сообщает Римскому-Корсакову, что «Демон у него совсем необыкновенный, не лермонтовский, а какой-то современный ницшеанец – поза лежачая, головой вниз, ногами вверх, точно он скатился с какой-то скалы…»

Забела, как всякий психически здоровый человек, не сразу понимает, что состояние мужа вызвано болезнью: пока она говорит лишь о том, что «в нём как будто парализована какая-то сторона его душевной жизни». С сумасшествием Надежда Ивановна до той поры имела дело лишь на сцене. Ольга Книппер, восхищавшаяся Забелой в роли Марфы, в письме Чехову в числе прочего писала: «Я так хорошо плакала в последнем акте – растрогала она меня. Она удивительно просто ведёт сцену сумасшествия [курсив мой. – А.М.], голос у неё чистый, высокий, мягкий, ни одной крикливой ноты, так и баюкает».

В 1902 году Врубель принимается за работу «Демон поверженный» (Третьяковская галерея). Он не спит, не ест, картина забирает у него последние силы, и однажды утром художник вдруг объявляет, что ночью ему явился Демон, требовал назвать полотно «Иконой». Но на выставке «Мира искусства» картину выставили всё-таки под первоначальным названием, и она имел громкий успех: зрителей особенно восхищало, как меняется выражение лица Демона, если глядеть на него с разных сторон.

«Поверженный Демон» окончательно разрушил и без того шаткую психику Врубеля. Он мучился бессонницей, стал болезненно разговорчив, по любому поводу впадал в бешенство. Надежда Александровна уговорила его показаться врачам, и в мае 1902 года консилиум во главе с Владимиром Михайловичем Бехтеревым рекомендовал отправить Врубеля на лечение в психиатрическую больницу.

На протяжении полугода состояние Михаила Александровича было настолько тяжёлым, что супругу не пускали к нему в клинику. Но потом дела вроде бы пошли на лад. В ноябре Врубелю дозволили свидание с родными, а ближе к февралю следующего, 1903 года выписали с заметным улучшением.

Забела всё это время спасалась сыном и сценой. Работала она с ещё большим усердием: «Я всегда прежде думала, что как это люди в несчастье живут, едят, пьют и как они могут это делать, а теперь я не только ем и пью, я пою и даже хорошо пою, и только на сцене у меня проходит тягостное чувство заботы», – писала она Римскому-Корсакову. Увы, испытания продолжались: пока Врубель был в клинике, скончался отец Надежды Ивановны и тяжело заболела её мама.

Вскоре после того, как Михаила Александровича выписали из больницы, решено было поехать в Крым. Саввочка только что переболел простудой, в поезде ему стало плохо, вагон еле отапливался… У мальчика началось крупозное воспаление лёгких. В Киеве родители поспешили в больницу, но оказалось поздно, помочь ему не смогли – двухлетний сын Надежды Ивановны и Михаила Александровича умер. Город, испытывавший Врубеля в молодости, стал местом страшной трагедии, после которой неясно, как дальше жить…

Врубель находился в апатии, не мог толком работать, сил хватило разве что на эскиз костюма Иоланты, которую должна была петь Забела. И костюм этот ей впервые не понравился.

А впрочем, до костюмов ли было в ту пору?

«Теперь я в Риге, куда привезла Михаила Александровича и поместила его в лечебницу, – писала Забела в Петербург своему верному корреспонденту. – Он сам об этом просил, так как его состояние хотя вполне сознательное, но невыносимое, что-то вроде меланхолии. <…> Я чувствую себя страшно несчастной, помимо страшного сожаления о том, что его нет, что он не будет жить, что разбиты все надежды, которые на него возлагались, ещё чувствуешь какое-то ужасное раскаяние, как будто виновна в его смерти. Вообще ужасно и, право, я не знаю, как жить, за что уцепиться…»

Ухмылка судьбы

После Риги последовал новый курс лечения в Москве, но лишь в подмосковной клинике Фёдора Усольцева Врубелю стало несколько легче. Надежда Ивановна поселилась вблизи лечебницы и постоянно навещала супруга. Судьба ухмылялась и гримасничала: тяжело больной

Врубель стал одним из известнейших художников России, жаль, что оценить эти перемены по достоинству он уже не мог. Диагноз в итоге был поставлен такой: «Прогрессивный паралич вследствие сифилитической инфекции», причём заражение произошло ещё в 1892 году.

В минуты просветлений Врубель вновь рисовал: «Портрет Н.И. Забелы-Врубель на фоне берёзок» (1904, Русский музей), «Шестикрылый серафим» (1904, Русский музей), неизъяснимо печальный рисунок розы в стакане были созданы им в то самое время. А вот демонов он в свой поздний период не писал – Демон жил отныне внутри него самого и ничего для себя больше не требовал.

Жену Врубель пишет теперь иначе, чем прежде, облик её затенён дымкой, черты лишь угадываются – как в «Портрете Н.И. Забелы-Врубель у камина в туалете, исполненном по замыслу художника» (1905, Третьяковская галерея). Когда он приходил в себя, дарил ей букеты сирени, и Надежда Ивановна, исполняя романс Рахманинова, думала, скорее всего, о муже:

В жизни счастье одно мне найти суждено,

И то счастье в сирени живёт;

На зелёных ветвях, на душистых кистях

Моё бедное счастье цветёт.

В клинике Врубель часто просил Забелу спеть для него, особенно любил, когда она исполняла песенку Гретель из оперы Хумпердинка: песенку времён счастливых сказок…

Одной из последних работ Врубеля стал портрет поэта Валерия Брюсова (1906, Третьяковская галерея), причём изначально он изобразил своего гостя на фоне куста сирени. Брюсов был в восторге, но, когда приехал позировать в очередной раз, увидел, что сирень начисто стёрта – по мнению Врубеля, она не подходит к характеру поэта…

Надежда Ивановна Забела после всех перенесённых ею невзгод желала сосредоточиться только на работе, но частная опера прекратила своё существование, благодетель и меценат Мамонтов скончался, а сбережений у Врубелей не было. Теперь, в довершение ко всему, на горизонте замаячил призрак безденежья, и он не желал оставаться лишь призраком.

Забела попыталась устроиться на работу в Мариинский театр, но её туда принимать не спешили, и даже Римский-Корсаков оказался бессилен помочь. Вопреки своим бедам она оставалась в отличной форме, голос её сохранился и звучал лучше прежнего, и в этом тоже была гримаса судьбы. На помощь бывшей ученице пришла Наталия Александровна Ирецкая – благодаря своим связям при дворе она добилась того, что Забелу всё-таки взяли в Мариинку. Взять-то взяли, но партий давали мало и всячески подчёркивали, что делают ей одолжение: она и принята была в театр с унизительным уточнением – «в воздаяние заслуг художника Врубеля».

В 1905 году Михаилу Александровичу Врубелю присвоили звание академика Петербургской академии художеств – это было признание на высшем уровне, о коем он не мог и мечтать. Но тяжело больному и практически слепому (последние годы жизни Врубель провёл в темноте) художнику было уже всё равно. Он изводил себя голодом, пытаясь искупить таким образом смерть сына, о которой рассуждал постоянно. Говорил, что прозреет, вымолит себе новые глаза из изумрудов и тогда снова сможет писать… Целые дни простаивал перед окном, за которым ему уже не был виден свет.

Зимним днём 1910 года Врубель провёл перед открытым окном несколько часов. Сильная простуда перешла в воспаление лёгких, и 1 апреля Врубель скончался. Похоронили его на Новодевичьем кладбище в Петербурге, художник Николай Рерих принёс с собой в тот день ветку сирени…

Без надежды

Надежда Ивановна, проводив мужа в последний путь, уже более не писала о своих чувствах Римскому-Корсакову: гениальный композитор скончался за два года до этого. Она осталась в целом мире совершенно одна, без надежды на лучшую долю. Единственным близким другом её была старшая сестра Врубеля, Анна Александровна, с которой они практически не разлучались.

В 1911 году Забелу уволили из Мариинского театра, и она сосредоточилась на камерном пении – без устали участвовала в концертах, которые в то время начали входить в моду. Исполняла дуэты с Собиновым, романсы Глазунова, Рахманинова, Римского-Корсакова, пела арии из опер, гастролировала в других городах. Преподавала, хваталась за любую возможность, работала так много, что загнала себя. 20 июня 1913 года был очередной концерт в Петербурге, Забела исполняла произведения Римского-Корсакова. Возможно, кое-где ещё цвела сирень… По словам русского поэта Владимира Пяста (биографа А. Блока, который, как известно, был страстным почитателем творчества Врубеля), «Надежда Ивановна заболела и умерла в припадке, находясь ночью одна в своей комнате. Она расшиблась обо что-то острое, и, когда утром взломали двери, нашли её плавающей в крови. Против обыкновения, она заперла в этот вечер дверь своей спальни». Всё это наводило современников на мысль о том, что певица покончила с собой. И кто может её за это судить?

На момент смерти Забеле было лишь сорок пять лет. Похоронили её рядом с Врубелем на Новодевичьем кладбище Петербурга, за гробом шли несколько человек, и среди них – верная своей невестке Анна Врубель. «Жизнь с этой прекрасной, столь полной содержания и высокого строя душой была ярким золотым лучом в моей жизни, который угас безвозвратно. Как грустно, что продолжаю жить!» – писала Анна Александровна в письме композитору Михаилу Гнесину, одному из немногих друзей, кто поддерживал Забелу в её трудные годы.

Так завершилась земная жизнь Надежды Забелы, жены Михаила Врубеля и его единственной надежды.

Благодарности

Автор от всего сердца благодарит за помощь в работе над этой книгой администрацию Семейного Торгового Центра МЕГА, компанию OrgMaster и Андрея Просвирнина лично, Ельцин Центр и Дину Сорокину лично, Екатеринбургский музей изобразительных искусств и Никиту Корытина лично, а также Елену Шубину, Веронику Дмитриеву, Дану Сергееву, Тамару Вячеславовну Матвееву, Олесю Малышевскую, Ольгу Царёву, Евгению Просвирнину, Катерину Логинову, Ксению Рождественскую, Ирину Сапогову, Светлану Симонову, Егора и Фёдора Шереметов.

Отдельное спасибо – творческой резиденции Faber Residencia d’arts, ciences i humanitats de Catalunya a Olot.

Библиография

Авермат Р. Питер Пауль Рубенс. М: Искусство, 1977.

Алтаев Ал. Рафаэль. М: Композитор, 1993.

Барсова Л. Н.И. Забела-Врубель глазами современников. Л.: Музыка, 1982.

Бекетт Всестра. История живописи. М.: ACT: Астрель. 2007.

Бирин М. В доме, про который наврала жена Сальвадора Дали, проживал Василий Аксёнов //Деловая Электронная Газета Татарстана, 12 июня 2017 г.

Бона Д. Гала: муза художников и поэтов. Смоленск: Русич, 1996.

Брассай. Разговоры с Пикассо. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Виппер Б. Курс лекций по истории изобразительного искусства и архитектуры. Т. 2. М.: Искусство, 1977.

Врубель и киевские храмы: текст экскурсии. (Цит. по: https:// www.interesniy.kiev.ua/vrubel-i-kievskie-hramyi/.

Густав Климт // Великие художники. Их жизнь, вдохновение и творчество. Часть 29. Киев: ООО «Иглмосс Юкрейн», 2003.

Дали С. Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим. М.: СВАРОГиК, 2001.

Декарг П. Рембрандт. М.: Молодая Гвардия, 2010.

Дзуффи С. Возрождение. XV век: Кватроченто. М.: Омега, 2008.

Коваленко Ю. Мой дед был гением зла. Интервью с Мариной Пикассо // Газета «Культура», 28 июня 2013 г.

Козлов Г. Покушение на Искусство. М.: Слово/Slovo, 2007.

Королёва С. Михаил Александрович Врубель // Великие художники. Т. 33. М.: Изд-во «Директ-Медиа», Издательский дом «Комсомольская правда» – группа «Сегодня», 2010.

Кустодиева Т. Сандро Боттичелли. Л.: Аврора, 1971.

Лебедянский М. Портреты Рубенса. М.: Изобразительное искусство, 1991.

Лекуре М.-А. Рубенс. М.: Молодая Гвардия, 2002.

Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. М.: Мысль, 1982.

Луняк Є.М. Ольга Хохлова: всесвітньо відома ніжинка маловідома на батьківщині / Є.М. Луняк // Сіверщина в історії України: Зб. наук. пр. Киiв: Глухів, 2016. Вип. 9. С. 502–505.

Морис Утрилло. К портрету художника / сост. Т. Савицкая. М.: Изобразительное искусство, 1988.

Муратов П. Образы Италии. М.: Терра: Республика, 1999.

Мере Ж. Рубенс. М.: АРТ-родник, 2010.

Нечаев С. Пикассо и его несносная русская жена. М.: ACT: Астрель, Харвест, 2011. 320 с.

Остроумова-Лебедева А.П. Автобиографические записки. Т. I. М.: ЗАО Центрополиграф, 2003.

Паризо К Модильяни. М.: Текст, 2008.

Перрюшо А. Эдуард Мане. М.: Молодая гвардия, 1976.

Петрочук О. Сандро Боттичелли. М.: Искусство, 1984.

Порудоминский В. Карл Брюллов. М.: Молодая Гвардия, 1979.

Пяст В. Встречи. М.: Федерация, 1929.

Ревалд Дж. История импрессионизма. М.: Республика, 1994.

Себаг-Монтефиоре С. Потёмкин. М.: Вагриус, 2003.

Серт М. Пожирательница гениев. М.: Альпина нон-фикшн: Глагол, 2008.

Стайн Г. Автобиография Элис Б. Токлас. Пикассо. Лекции в Америке. М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2001.

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни. М.: Захаров, 2002.

ван Хаас Г. Юность Пикассо в Париже. М.: ЭКСМО, 2014.

Хаггард В. Моя жизнь с Шагалом. Семь лет изобилия. М.: Текст, 2007.

Хмельницкая Л. Марк Шагал и Витебск. Минск: УП «Рифтур», 2013. Цит. по: https://www.liveinternet.ru/users/rinarozen/ post328115875/.

Шагал Б. Горящие огни. Москва: Текст, 2006.

Шагал М. Мой мир: Первая автобиография Шагала / под ред. Бенджамина Харшава. М.: Текст, 2009.

Шестаков В. Прерафаэлиты: мечты о красоте. М.: Прогресс-традиция, 2004.

Янин В. Портрет жены художника. Кем была «Камеристка» Рубенса // Журнал «Родина». 2002. № 6. С. 94–96.

Янковский М. Н.И. Забела-Врубель. М.: Музгиз, 1953.

Произведения искусства, воспроизведённые во вклейке иллюстраций, и места их хранения

Пракситель. Афродита Книдская. 350–330 гг. до н. э. Копия. – Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.

Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1485. – Галерея Уффици, Флоренция.

Сандро Боттичелли. Автопортрет. Фрагмент алтарной композиции «Поклонение волхвов». Ок. 1475. – Галерея Уффици, Флоренция.

Сандро Боттичелли. Портрет молодой женщины. 1480–1485. – Музей Штеделя, Франкфурт-на-Майне.

Рафаэль Санти. Женщина с вуалью. 1516. – Палатинская галерея, Палаццо Питти, Флоренция.

Рафаэль Санти. Автопортрет. Ок. 1506. – Галерея Уффици, Флоренция.

Питер Пауль Рубенс. Автопортрет с Изабеллой Брант (Жимолостная беседка). 1609. – Старая пинакотека, Мюнхен.

Питер Пауль Рубенс. Шубка. Портрет Елены Фоурман. 1638. – Музей истории искусств, Вена.

Питер Пауль Рубенс. Автопортрет. 1623. – Национальная галерея Австралии, Канберра

Харменс ван Рейн Рембрандт. Блудный сын в таверне (Автопортрет с Саскией на коленях). 1635. – Дрезденская картинная галерея, Дрезден.

Харменс ван Рейн Рембрандт. Женщина, купающаяся в ручье. 1654. – Национальная галерея, Лондон.

Карл Брюллов. Портрет графини Ю.П. Самойловой с Джованниной Пачини и арапчонком. 1832–1834. – Музей Хиллвуд, США.

Карл Брюллов. 1840-е. Даггеротип. – Институт русской литературы РАН (Пушкинский дом).

Илья Репин. Портрет княгини Марии Тенишевой. 1896. – Смоленский государственный музей-заповедник.

Эдуард Мане. Олимпия. 1863. – Музей д’Орсе, Париж.

Джон Эверетт Милле. Офелия. 1851–1852. – Британская галерея Тейт, Лондон.

Джон Эверетт Милле. Автопортрет. 1880. – Галерея Уффици, Флоренция.

Данте Габриель Россетти. Прозерпина. 1874. – Британская галерея Тейт, Лондон.

Уильям Холман Хант. Портрет Данте Габриеля Россетти. 1853. – Музей и галерея искусств, Бирмингем.

Сюзанна Валадон. Автопортрет. 1898. – Музей изящных искусств, Хьюстон.

Пьер Огюст Ренуар. Танец в Буживале. 1883. – Музей изящных искусств, Бостон.

Амедео Модильяни. Портрет Жанны Эбютерн. 1918. – Художественный фонд Мерцбахера, Швейцария.

Пьер Огюст Ренуар. Портрет Мизии Серт. 1907. – Фонд Барнса, Филадельфия.

Сальвадор Дали. Галарина. 1944–1945. – Театр-музей Дали, Фигерас.

Марк Шагал. День рождения. 1915. – Музей современного искусства, Нью-Йорк.

Густав Климт. Портрет Эмилии Флёге. 1902. – Музей истории искусств, Вена

Густав Климт. Портрет Адели Блох-Бауэр I (Золотая Адель). 1907. – Новая галерея, Нью-Йорк

Михаил Врубель. Портрет артистки Н.И. Забелы-Врубель, жены художника, в летнем туалете «Empire», исполненном по замыслу художника. 1898. – Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Все фотографии, кроме портрета Карла Брюллова, предоставлены Eastnews.

Примечания

1

Кватроченто – эпоха итальянского искусства XV века, хронологически соотносимая с периодом Раннего Возрождения в европейской культуре. (Примеч. ред.)

2

Тит Лукреций Кар. О природе вещей. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания автора.)

3

Картон (или большой шаблон) – живописный эскиз для будущего гобелена (шпалеры); обычно выполнен в натуральную величину.

4

Цит. по: Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. М: Мысль, 1982.

5

Перевод В. Левика.

6

В XVIII веке в одном из французских катологов работу Рубенса записали как: «Le Chapeau de Paille» («Соломенная шляпа»). Вместо «paille» должно было быть «рой» (от фр. «фетр»). (Примеч. ред.)

7

«Похищение дочерей Левкиппа».

8

«Союз Земли и Воды».

9

Перевод В. Левика.

10

Элемент, на который художник стремится в первую очередь обратить внимание зрителя. (Примеч. ред.)

11

Перевод Б. Пастернака.

12

Перевод Г. Кружкова.

13

Николай Гумилёв. 1906 г.

14

Почему нет? (фр.)

15

Это я, я! (фр.)

16

Здесь: конфиденциальность (англ.).

17

Здесь – псевдоним (фр.).

18

Здесь и далее в цитатах Гертруды Стайн орфография и пунктуация соответствуют оригиналу.

19

Модное в 1870-1880-х годах приспособление в виде подушечки, которая подкладывалась дамами сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуре. (Примеч. ред.)

20

Еврейский погром, осуществлённый 9-10 ноября 1938 года по всей нацистской Германии, в части Австрии и в Судетской области. (Примеч. ред.)

21

Пария – одна из неприкасаемых каст на юге Индии; в европейских языках слово «пария» часто используется в значении «отверженный», «бесправный».

22

От фр. ménage à trois– хозяйство (семья) втроём.

23

Тимпан – углублённая часть стены (ниша) полуциркульного, треугольного или стрельчатого очертания над окном или дверью. (Примеч. ред.)

24

«Весна священная» (лат.).

25

Fin de siecle — конец века (фр.). Так обозначают явления рубежа XIX и XX веков в истории европейской культуры: пресыщение жизнью, индивидуализм, отказ от общественной жизни и общепринятых норм, признаки декаданса. (Примеч. ред.)

26

Включение Австрии в состав Германии 12–13 марта 1938 года. (Примеч. ред.)

27

По другим данным 20 мая 1867 года.