Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир

Проклятие вождя

Глава 1

Этот древний камень существовал задолго до того, как бледнолицые люди на четырех высоких ногах с железными туловищами и головами вышли по солнечной тропе из большой реки, воду которой нельзя пить.

Камень лежал здесь еще до того, как во главе племени встали вожди-жрецы, и до того, как их сменили вожди-воины. Еще до ацтеков, тольтеков и майя. И до рождения племени актатль, которое поклонялось камню как божеству и считало своим и только своим богом.

Камень был высотой с вождя, и, если вы не знали, что круг в центре камня был начерчен самими богами, прежде чем первый человек вышел из пасти черепахи, значит, вы не принадлежали к племени актатль. И вас ни за что не допустили бы в святилище божества, не позволили бы и близко подойти к священному камню, чтобы бог не разгневался от прикосновения пальцев непосвященного.

Люди называли священный камень «Уктут».

Но лишь жрецы знали его истинное имя.

Едва только появились бледнолицые люди, как вождь-воин племени актатль призвал пятерых жрецов Уктута в храм – туда вело 142 ступени; мощные стены защищали камень от северного ветра и света. И спросил вождь жрецов, что думают они о прибывших в страну бледнолицых.

– Моктезума говорит, что они боги, – сказал один жрец.

– Послушать Моктезуму, так и газы, которые он выпускает после пиршества – это дыхание богов, – недовольно заметил вождь.

– Моктезума стоит ближе к тропе богов, – укоризненно произнес один из жрецов. – Всем известно, что ацтеки под предводительством Моктезумы лучше служат своим божествам, потому что у них вождь – жрец.

– Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее за подготовкой к смерти, – ответил вождь. – И я считаю, что дожди выпадают вне зависимости от того, бросили ли в колодец, который питает Уктут, сердце младенца или нет, что дети будут рождаться, даже если не кидать в тот же колодец женские сердца, и одерживаю я победы не потому, что Уктут регулярно поят кровью, а потому что мои воины всегда занимают позиции на возвышенности и оттуда атакуют врага, который находится внизу.

– Неужели тебе никогда не хотелось узнать имя Уктута? Его настоящее имя? Чтобы он мог говорить с тобой так же, как он говорит с нами? – спросил другой жрец.

– Для чего? У каждого есть свое название для окружающих вещей. Это всего лишь колыхание воздуха. Я позвал вас сюда не за тем, чтобы сообщить, что после стольких лет решил встать у вас на пути. Да будет так: вы даете людям своих богов, я не отвращаю от вас людей. А теперь я хочу спросить, что вы думаете по поводу пришельцев, цветом кожи напоминающих облако?

– Уктут считает, что их сердца должны попасть в воду, которую он пьет, – ответил один из жрецов.

– Моктезума считает, что мы должны отдать высоким пришельцам на четырех ногах желтый металл, за которым они охотятся, – заметил другой.

А еще один добавил:

– Моктезума сказал, что мы должны отдать сердца этих белых людей Уктуту.

– Моктезума сказал, что ацтеки отдадут сердца белых вместе с их палками смерти? – поинтересовался вождь. – Или он сказал, что племя актатль само должно взять их сердца?

– По его словам, это столь прекрасная жертва, что он с удовольствием уступит ее Уктуту, – ответил жрец.

– Тогда пусть великий Моктезума сам забирает их сердца. Он может предложить их Кецалькоатлю, своей покрытой перьями змее.

Тут вмешался третий жрец:

– Он сказал, что ацтеки хотят оказать актатлям честь – они не станут брать столь богатую жертву себе, а позволят нам отдать ее Уктуту, чтобы наш бог сделался богатым и красным от прекраснейших сердец.

– Итак, я говорю, обращаясь к Моктезуме, великому вождю великих ацтеков. Вот послание от самого почтительного из его соседей, вождя племени актатль, властителя леопардов, от того, кто защищает Уктут от северных ветров, покорителя умаев, акоплов и хореков. К Моктезуме обращаюсь я: приветствую тебя, о сосед! Мы ценим твою щедрость и, в свою очередь, приносим дары ацтекам и их великому вождю.

Пока вождь говорил, жрецы писали священные знаки, поскольку знали секрет, как нанести письмена на каменную пластинку, чтобы другой человек, увидав письмена, мог угадать в них мысль, даже если создатель пластинки с письменами много лет назад перешел в другой мир.

Пять столетий спустя в стране, где практически все умели читать, и в этом не было ничего мистического, археологи занимались своим любимым времяпрепровождением, мечтая о том, как бы пообщаться с представителями умерших культур, которые они изучали. По их словам, они гораздо больше получили бы от получасового разговора с человеком, жившим в ту эпоху, чем от изучения обнаруженных во время раскопок покрытых письменами пластин.

Однако если бы они поговорили с рядовым представителем племени актатль, то узнали бы лишь, что знаки на табличках – великая тайна, что вождь жил на возвышенности, а люди – внизу, и что жрецы служили Уктуту, чье настоящее имя знали только они, и только им позволено было это имя произносить.

Но камень Уктут продолжал жить. Уже не было ни ацтеков, ни майя, ни инков. Исчезло название «актатль», равно как и названия покоренных ими племен, которые жили в глубине материка.

Все забылось, и лишь Уктут в это отдаленное время сумел уцелеть в стране, под названием Соединенные Штаты Америки. А за много веков до этого тысячи людей познали ужас и кровь, когда представители племени актатль взялись приносить королевские жертвы своему каменному божеству.

Эти кровавые жертвы брали начало от событий того дня, когда вождь племени актатль попытался избежать открытого боя с испанским завоевателем, который, как он подозревал, был никакой не бог, а просто человек, только с другим цветом кожи.

Итак, жрецы чертили знаки, а вождь говорил. Подарок, который он и его народ преподнесут ацтекам, будет исключительное право последних обладать сердцами бледнолицых людей на четырех ногах с металлическими грудью и головой.

– Это слишком щедрый дар, – запротестовал один из жрецов, – Уктут станет завидовать Кецакоатлю, верховному божеству ацтеков. – Но вождь сделал ему знак замолчать, и тот оборвал свою речь.

Чтобы получить одобрение Уктута, было решено принести небольшую жертву – юную девушку, с упругой грудью из хорошей семьи. Ее одели в королевский наряд из желтых перьев и усадили на камень – как раз над колодцем, где находилась вода, питавшая Уктут.

И, если семья с трудом выдавливала из себя слезы и лишь изображала стенания, на то были веские причины, ибо вот уже в течение многих поколений племя актатль покупало рабов или приберегало пленных как раз для подобных церемонии, так что, когда жрецы требовали жертвы у знатных воинов, владельцев крестьян или надсмотрщиков, следивших за строительством дорог, те обычно наряжали своих рабов в красивые одежды и предлагали их Уктуту.

Один жрец держал ее за правую лодыжку, другой – за левую, еще двое сжимали ей руки. На эту роль по необходимости выбирали сильных мужчин, потому что те, кто борются за жизнь, обретают недюжинную силу. Кожа девушки была гладкой, у нее были прекрасные зубы, а глаза – иссиня-черные. Пятый жрец одобрительно кивнул членам семьи, которые впоследствии будут вполне довольны собой, но в этот момент стенали так, будто собирались принести в жертву собственную дочь.

Нежно и заботливо пятый жрец распустил ее одеяние из перьев – его руки были такими заботливыми, что девушка с надеждой улыбнулась ему. Может, он отпустит ее. Она слышала, как рабы говорили, будто тех, кого приводят к большому камню, порой отпускают. Конечно, такое случалось не часто, а лишь иногда, но она специально сложила в кружок гальку на поросшем травой берегу – в качестве жертвы божествам реки. Они не так сильны, как Уктут, но иногда могут его перехитрить. И когда ее с поля привели в святилище, она просила своих покровителей лишь о том, чтобы они перехитрили Уктута и оставили ей жизнь.

И разве улыбка жреца, склонившегося над ней, и его нежные руки не означают, что она слишком юна и слишком хороша собой, чтобы умереть? Она, как и остальные рабы, не знала, что жертвы отсылают назад лишь в случае косоглазия, щербатого рта или шрамов, которые портят внешний вид.

Но у этой девчонки не было ни малейшего изъяна, и жрец племени актатль вырвал сердце у нее из груди.

И сердце было хорошее – даже изъятое из растерзанной груди, оно продолжало биться в чутких руках, а сама девица испустила отличный вопль – он наверняка разожжет аппетит Уктута. Жрец поднял продолжавшее пульсировать сердце высоко над головой, чтобы все видели, какой прекрасный дар семья принесла на благо всему племени.

Та, что выдавала себя за мать, завыла и упала на колени в притворном горе, выражения которого ожидали от нее. Хвалебная песнь наполнила храм под открытым небом, и, прежде чем сердце остановилось, жрец опустил его в колодец, а четверо других жрецов отправили вслед за ним и тело, не забыв снять драгоценное одеяние.

Таково было послание вождя племени актатль Моктезуме – с заверениями в доброй воле Уктута.

Вождь наблюдал происходящее с явным одобрением, но мысли его были далеко от этой бессмысленной и жестокой церемонии. Еще ребенком он понял, что вовсе не Уктут жаждал жертв, они нужны были народу и жрецам. А поскольку жертвами становились лишь рабы и пленные, жертвоприношения будут продолжаться.

В этот день другие мысли занимали его ум, когда он оглядывал свой народ, его дома и поля, простиравшиеся во все стороны на двадцать дней пути – на горных массивах, равнинах и реках. Все это было обречено. Люди обречены. Исчезнут даже слова, которые они говорят. И хотя он знал, что подобное случалось и с другими и еще со многими произойдет в будущем, что такова природа вещей – что-то приходит, а что-то уходит, внутренний голос подсказывал ему, что он не должен этого допустить.

Он знал, что пришельцы, появившиеся из воды, которую нельзя пить, заберут все, ибо они желали большего, чем просто желтый металл или рабы. Как донесли его шпионы, они хотели чего-то, что есть в каждом человеке и что существует вечно. «Что-то вроде разума, но не разум», – сказали шпионы. И пришельцы хотели заполучить это для своего бога.

А их бог был один, и в то же время их было трое, причем один из них погиб, но в то же время не умер. Вождь попросил шпиона узнать: не примет ли бог бледнолицых в свою компанию четвертого, Уктута, и, когда шпион вернулся со словами, переведенными с чужого языка, вождь понял, что все, чем жили актатль, ацтеки и майя, обречено и скоро уйдет навсегда. Слова были: «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим».

Их бог не примет крови, еды или вышитых тканей. Ему нужен живой рассудок людей. Не то что Уктут, которого можно обмануть одеянием из желтых перьев и фальшивым плачем женщины, притворяющейся матерью жертвы.

Вождь ничего не сказал жрецам, чтобы от страха или от гнева они не наделали глупостей. Это новое было непохоже ни на что, известное племени актатль до сих пор, и ничто, им известное, не могло этому новому противостоять.

В тот вечер жертвоприношения вождь объявил, что уединится в своем высокогорном жилище на много дней, но вместо этого переоделся рабом и в сопровождении самого доблестного воина ушел из дворца, прихватив с собой желтого металла. Поначалу воину было трудно обращаться с вождем как с рабом, поскольку с рождения его учили служить вождю и, если понадобится, даже умереть за него, но вождь объяснил, что они должны поменяться ролями, чтобы обеспечить скрытность операции, как однажды использовали для этого лес. Воин был озадачен – странное распоряжение вождя не давало ему покоя, когда ночами они пробирались тайными тропами. Ведь каждый знал, что вождь – это вождь, потому что он вождь. Он вовсе не раб, иначе он был бы рабом. И бледнолицые пришельцы сразу это поймут, потому что вожди – это вожди.

И вождь никак не мог растолковать ему того, до чего сам давно додумался, – что различия между людьми придуманы самими же людьми, точно так же, как детские сказки, с той только разницей, что в эти различия люди свято верят. В конце концов вождь сказал воину, что знает волшебное слово, которое заставит бледнолицых поверить, что он раб, а не вождь племени актатль, и воин был удовлетворен.

Они шли по ночам, а днем спали, и так двадцать две ночи подряд, пока не миновали город Моктезумы. И однажды утром их глазам предстало страшное зрелище.

Мимо них проехал бледнолицый человек, вдвое выше всех остальных, с заросшим волосами лицом и со сверкающим металлом на голове и груди, – у него были две ноги спереди и две сзади. Инстинктивно воин заслонил своего вождя, но вождь вновь предупредил, что с ним следует обращаться, как с рабом и что больше предупреждений не будет. Он просто не сможет предупредить его еще раз.

И вышли они из укрытия, и большой бледнолицый ткнул в их сторону копьем без наконечника. И тут вождь заметил вторую голову под цвет туловища, и тогда понял, почему у бледнолицего четыре ноги и он столь высок. Он сидел на каком-то животном.

Но разве инки на юге не приучили животных таскать тяжести? А это невиданное, диковинное животное было приучено носить на себе человека. И еще вождь понял, что железной была не голова бледнолицего, а что-то, надетое на нее. Эта мысль подтвердилась, когда они пришли в большой лагерь, и вождь увидел, что у одних на головах было железо, а у других – нет. И еще он увидел, что бледнолицые люди и диковинные звери существовали сами по себе, а не составляли единое целое.

Он увидел царицу прибрежного племени – она сидела на высоком стуле рядом с бледнолицым, и вождя с воином подвели к ним. Женщина говорила на языке ацтеков, и она обратилась к воину. Повинуясь приказу, воин назвал свое имя и положение в племени актатль, затем замолчал, ожидая новых вопросов.

Перестав спрашивать, женщина обратилась к бледнолицему на другом языке. И вождь запомнил каждый звук, слетевший с ее губ, ибо ему предстояло многому научиться, чтобы спасти свой народ. А потом воин сказал, что поймал раба, сбежавшего из города Моктезумы.

Воин вновь умолк, и женщина опять заговорила на странном языке. Она правильно произнесла имя Моктезумы, а вот бледнолицему этого не удалось. Когда он его повторил, у него получилось «Монтесума», причем с неправильным ударением.

Воин сказал, что раб ни на что не годен и у него ничего нет, потому что Моктезума и ацтеки бедны. И тогда снова говорила женщина на чужом языке, и говорил бледнолицый, и звучало напряжение в их голосах. И сказала воину женщина, что вовсе ацтеки не бедны, а у Моктезумы есть золотые покои. И ответил воин: «Никакого золота нет. Только никчемные рабы». И когда женщина заговорила вновь, вождь племени актатль, переодетый рабом, достал весь огромный груз золотых слитков, который столько дней нес с собой, и, словно не придавая ему большого значения, принялся отряхивать свои жалкие отрепья, как будто золото было не золото, а обыкновенная пыль.

Как он и предполагал, это вызвало великое смятение, и бледнолицые даже попытались золото есть, так и вгрызаясь в него зубами. Тогда вождь, притворившийся рабом, рассмеялся и крикнул:

– О, великая царица, почему эти бледнолицые так любят желтую грязь?

– Это из города Моктезумы? – спросила она.

Вождь поклонился низко, как и положено рабу, и сказал:

– Да, из его золотых покоев.

Когда она перевела это бледнолицему, тот вскочил на ноги и пустился в пляс, и с этого момента желал говорить только с рабом, а воина приказал казнить за то, что он лгал. И таким образом вождь-раб заставил бледнолицых себе доверять и принять его в свой лагерь, и сделал так, что бледнолицый, которого, как он позже узнал, звали Кортес, начал долгую и трудную осаду города Моктезумы и в конце концов взял его.

За долгие месяцы осады вождь, притворившийся рабом, выдавал сведения об ацтеках малыми порциями – так ежедневно из озера вытекает лишь малая толика воды. А сам он тем временем наблюдал и учился. Как и люди его племени, здесь тоже мало кто умел читать, хотя секреты тут хранили не так строго. Он научился новому языку у жреца нового бога. Он узнал, что звук издают не палки, способные убивать, а пули, которые вылетают с большой скоростью из дыр в этих палках. И еще узнал, что существуют более крупные палки, которые стреляют более крупными пулями. Однажды ночью он предпринял попытку научиться ездить на лошади и чуть не разбился насмерть.

Металл бледнолицых был прочнее, чем у племени актатль. Их боевые порядки не были так уж безукоризненны, но этого и не требовалось, потому что они могли убивать с тридцати или даже сорока метров из палок, которые назывались «ружья». И письменность их передавала не символы вещей, а звуки, в чем заключалась великая мудрость, и вождь племени актатль это понимал. К людям с более светлой кожей относились лучше, чем с темной, и, как верно сказал шпион, бледнолицые не приносили в дар богам животных или людей, хотя поначалу, увидев статую человека, распятого на кресте, вождь был не вполне в этом уверен.

Он видел, как город Моктезумы пал, а его жители были обращены в рабство, и теперь окончательно убедился, что раз более развитые ацтеки покорены, то и его народ обречен. От него не останется даже воспоминаний.

Бледнолицые из страны, под названием Европа, были воинами-грабителями, и хотя не было ничего необычного в том, чтобы новые племена заселяли старинные земли, эти бледнолицые вели себя иначе: они не разделяли обычаи живущих здесь людей, а навязывали свои. Но их обычаи были лучше, потому что не требовали бессмысленных жертв.

Но он должен был помешать своему народу исчезнуть навсегда.

В лагере бледнолицых было много племен, примкнувших к пришельцам в войне против Моктезумы Один из них узнал вождя племени актатль, пошел к женщине Кортеса и сказал.

– Это не раб, а вождь племени актатль.

И женщина призвала вождя к себе и спросила, почему он пришел под видом раба, ведь как вождю, ему бы оказали радушный прием.

– Ты еще не успела сказать об этом Кортесу? – спросил вождь.

– Я расскажу обо всем перед рассветом, – ответила царица прибрежного племени.

И тогда более прочным и острым ножом бледнолицых вождь перерезал ей горло. Но не взял ее сердца.

Когда кровь на руках обсохла, он отправился к Кортесу и рассказал о чем слышал еще в молодости, будто севернее города Моктезумы есть города из чистого золота. И стены там золотые, и потолки. И даже улицы вымощены золотом.

Кортес поинтересовался, почему раб не сказал ему этого раньше.

– О, великий вождь бледнолицых, твоя женщина спрашивала меня лишь о комнатах, наполненных золотом. А там, в северных городах, никто не держит золото в комнатах. Они делают из него кирпичи и строят из них дома – так много там этого желтого металла.

Рассмеявшись радостным смехом, Кортес приказал снарядить экспедицию. В возбуждении сборов смерть переводчицы, пусть даже царицы прибрежного племени, не была воспринята как большая трагедия. К этому времени появилось много переводчиков.

Пятнадцать дней вел вождь на север Кортеса и его отряд, а ночью шестнадцатого дня, когда они забрались в горы, бежал.

Лишившись проводника, Кортес повернул назад, но еще много столетий спустя его последователи продолжали искать Семь городов Цибола, которые на самом деле существовали лишь в воображении вождя, желавшего увести жадных испанцев подальше от своего народа.

Ночью шестнадцатого дня вождь бежал, забрав с собой лошадь, ружье с порохом и пулями, кремень и много-много книг.

Месяц спустя он прибыл в главный город племени актатль. Он отсутствовал ровно четыре года.

Страной правил теперь новый вождь, и жрецы Уктута, оказавшись в сложном положении, объявили, что один из вождей должен умереть. И тогда новый вождь, сын прежнего вождя, собрал воинов, чтобы принести отца в жертву богам. Однако стоило первому воину приблизиться к нему, как старый вождь достал палку, извергающую огонь, и, ничего не бросив и не метнув, убил нападавшего. Увидев, что события принимают такой оборот, все быстро смекнули что к чему и накинулись на нового вождя, чтобы принести в жертву его, но старый вождь этого не допустил. Он вернулся не для того, чтобы вернуть себе власть, а чтобы сообщить о начинании, которое должен одобрить Уктут.

Старый вождь собирался взять пятьдесят женщин, десять юношей и десять девушек и уйти с ними. Но жрецы не хотели его отпускать, потому что это означало существование двух вождей и могло прогневить Уктута.

– Сменится всего нескольких поколений, и Уктут перестанет существовать, – заявил старый вождь. – И этот город перестанет существовать. Не будет языка, на котором мы говорим, забудется ритуал, согласно которому жрец приветствуют вождя, вождь – жреца, а простые люди – своих господ. От племени актатль не останется ничего.

Его спросили, значит ли это, что в священном видении ему являлся сам бог, и, чтобы им было понятно, он сказал, что об этом поведал ему Уктут.

Известие очень обеспокоило жрецов, и они велели каждой семье приготовить по жертве, чтобы Уктут согласился и с ними поговорить.

Когда жертвоприношение было закончено, на камне возле колодца было невозможно стоять – он был насквозь пропитан кровью.

Кровавые лужи застыли в щелях и трещинах ступеней, ведущих к камню Колодец, питавший Уктут, стал красным от крови, а сам камень распространял вокруг себя нестерпимую вонь.

И тогда пришло прозрение. Старый вождь может осуществить свой замысел, но все, кто уйдет с ним, должны стать жрецами Уктута и узнать настоящее имя камня, и, если предсказания вождя верны, дать клятву выполнять обязанности жрецов, чтобы защитить Уктут.

И в этой клятве, в недрах цивилизации, обреченной на гибель, на цветущих зеленых холмах между Мексикой и Южной Америкой было заложено семя, которому суждено было прорасти более чем четыре столетия спустя. И росток его питала человеческая кровь, и ничто в этом новом мире, способном отправить человека на Луну, не могло защитить от потомков тех, кто воспринимал светящийся в ночи желтый круг как божество.

Старый вождь привел свою новую семью в необитаемую долину, которую присмотрел во время путешествия. Он произвел на свет большое потомство и дал всем домашнее образование. Каждый освоил язык, письмо, счет и другие примитивные знания западного мира. И когда рожденное от него новое поколение достигло взрослого возраста, он разделил своих детей на группы и отправил искать бледнолицых завоевателей, но не для того, чтобы их убивать – ибо к тому времени их было уже несметное количество, но чтобы спариваться с ними, а затем, выбрав лучшего из своих детей, рассказать ему, что он актатль. Даже если у него будут белокурые волосы, все равно он актатль.

Ибо вождь понял, что единственный способ для его народа выжить – это подделаться под других, кем бы они ни были.

Лишь одно беспокоило его: он не мог заставить их порвать с Уктутом, этим дурацким куском скалы. Потому что, когда он всему их научил, Уктут и его настоящее имя оказалось единственным, что его детям было известно, а ему нет. И они теперь чтили свое божество даже больше, чем раньше. И чем настойчивее вождь повторял, что это всего лишь пустой камень, тем важнее для них становился Уктут – как символ того, чем они были и что должны сохранить в своей будущей жизни. Так что вождь просто перестал об этом говорить.

Когда умерла последняя женщина из тех, кого он взял с собой, вождь понял, что остался один. Он похоронил ее согласно обряду, хотя громоздить камни один на другой было трудно, ибо он был стар.

Новая деревня была пуста, глиняные таблички, на которых писали слова языка актатль и европейского языка, не использовались вот уже много лет, с тех пор, как ушла последняя группа выучившихся молодых людей. Тем, кто постарше, новый язык и другие предметы давались с трудом, и большинство из них до своей смерти жили с ним, в этой укрытой от посторонних глаз деревне. Но теперь она была пуста, остался лишь старый пес, который едва мог передвигаться и очень долго скулил, когда умер его хозяин, а случилось это много лет назад.

– Все кончено, – сказал последний вождь племени актатль.

Он попытался уговорить собаку пойти с ним, но ему это не удалось. Тогда он собрал столько пищи, сколько мог унести, и открыл для собаки амбар. Хотя теперь, когда здесь не будет человека, она наверняка станет лакомой добычей для какого-нибудь хищника из джунглей.

Вождь направился в сторону главного города племени актатль. Но еще до того, как он ступил на землю племени, он уже знал, что его царства больше нет. Дороги поросли травой, пола стояли невспаханными. В камнях, из которых были выложены наблюдательные башни, выросли деревья.

Возможно, где-то в развалинах все еще прячутся друзья его молодости, доживая последние дни. Но никого не было, даже собак не осталось в огромном городе, некогда бывшем столицей империи Актатль. Но вот что странно: он нигде не видел следов пламени, без которого обычно не обходится ни одна осада.

– Да, испанцы побывали здесь, – подумал он. – Все золото забрали. Он заметил, что слитки не были вырублены или грубо вырваны; их вынули очень аккуратно. На какое-то мгновение у него промелькнула надежда, что пришедшие ему на смену вожди мудро рассудили увести народ куда-нибудь подальше, хотя сам он был уверен, что ему ни за что не удалось бы уговорить жрецов согласиться на такое. Но когда он подошел к каменному алтарю, то все понял и тогда испустил дикий вопль, вырвавшийся, как казалось, из самых недр его естества. Ступени, ведущие к камню, были усеяны побелевшими костями, образовавшими небольшие холмы, через которые начали уже прорастать молодые побеги. Рядом лежал череп – из его ощерившегося улыбкой рта вылезало маленькое деревцо.

Он понял, что произошло. Заслышав о приближении испанцев, все жители поднялись на возвышенное место, пытаясь уберечь то, что по их представлениям, представляло главную ценность для бледнолицых пришельцев. А потом все они убили себя, принеся свою последнюю жертву Уктуту. Скорее всего, они много дней подряд убивали друг друга, пока наконец последний оставшийся в живых не принес в жертву собственную жизнь. Он заметил, что грудные клетки тех, кто лежал ниже, повреждены, а тех, кто повыше, – нет. Очевидно, первые были принесены в жертву в соответствии с ритуалом, но по мере того, как кровавое пиршество продолжалось, убийство стало напоминать возделывание полей – дело, с которым надо покончить как можно скорее и эффективнее. Дальше по лестнице он увидел черепа с зияющими в них дырами, и понял, что его догадка верна. Под конец жрецы начали просто проламывать всем головы.

На него навалилась страшная усталость, скорее от нравственных мук, нежели от его собственной телесной немощи.

Подняв глаза на покрытый резьбой камень в человечески и рост, вождь произнес:

– Уктут, – ибо он не знал тайного имени, – ты даже не глуп, потому что глупы люди, а ты не человек. Ты камень. Камень, специально изготовленный людьми. Ты как голыш, попавшийся на пути плуга. Кусок скалы. Просто камень.

Он сел и, отодвинув кости, удивился, насколько они легки, когда высохнут. От усталости он не мог пошевелиться. На четвертый день что-то кольнуло в сердце, и вождь слабой рукой потянулся к груди, чтобы убедиться, что там нет крови. Конечно же, крови не было, и он закрыл глаза, чувствуя себя лучше и желая, чтобы смерть пришла естественным путем. И тут же погрузился в глубокий сон, сознавая, что работа его выполнена на славу.

Прошли столетия, и поскольку не было предпринято ничего, чтобы сохранить кости, они разложились на вещества, из которых возникли. Не осталось даже воспоминаний о них, когда тяжелый кран поднял камень в человеческий рост с возвышенного места. Другие камни, украшенные резьбой, распиливали на куски, но этот камень был дороже в неразрезанном виде, хотя и потребовалось целых четыре мула, чтобы протащить его через горы и джунгли, где люди с лицами ацтеков и испанскими именами продали его потом человеку, посулившему хорошую цену.

Камень по имени Уктут оказался в большом музее в Нью-Йорке, в западной части Центрального парка, и был ошибочно помещен в зал, представлявший искусство ацтеков. Однажды в музее появился немецкий бизнесмен, который предложил отвести камню отдельное помещение. Богатый промышленник из Детройта сделал щедрое пожертвование музею и, став попечителем этого заведения, бросился выполнять предложение немецкого магната.

Этому воспротивился хранитель музея, заявив, что камень – всего-навсего незначительный образчик доацтекского периода и не заслуживает отдельного зала, но вскоре после этого, к своему большому удивлению, был уволен за «грубость и непрофессионализм».

Японский архитектор спроектировал для камня новый зал, предусмотрев грубую тяжелую стену, закрывающую его от света, который проникал из широкого окна, расположенного с северной стороны. Архитектор даже разместил в зале фонтан, хотя в вестибюле и без того имелся фонтанчик с питьевой водой.

Очевидно, новый попечитель и архитектор знали, что делали, потому что камень собрал множество посетителей со всего мира. Ярый арабский радикал-исламист посетил камень в один день с полковником воздушно-десантных войск Израиля. И похоже, камень оказывал какое-то умиротворяющее воздействие, потому что они не просто хорошо поладили между собой, а даже обнялись на прощание. Впрочем, впоследствии перед соотечественниками оба отрицали этот факт. Но, конечно же, никто не был так очарован этим камнем доацтекской эпохи, как граф Руй Лопес де Гома и Санчес, который приходил сюда каждый день.

Однажды октябрьским вечером охранник обнаружил, что кто-то с помощью баллончика написал на камне ярко-зеленой краской: «Джой-172».

На следующий день конгрессмен от этого округа был обнаружен в своем кабинете в Вашингтоне мертвым – его развороченная грудная клетка была чуть не до краев заполнена кровью.

Сердце было вырвано у него из груди.

Глава 2

Его звали Римо, и он не мог поверить своим ушам.

– Римо, это Смит. Немедленно возвращайтесь в Фолкрофт!

– Кто говорит?

– Харольд В. Смит, ваш директор.

– Я вас не слышу: слишком шумит море, – сказал Римо, глядя, как тихие, ласковые волны Атлантики набегают на белый песок пляжа в местечке Нэгз-Хед, Южная Каролина.

В номере мотеля тоже было тихо, слышалось лишь едва различимое скрипение гусиного пера по пергаменту. Высохший старец азиатской наружности быстро работал пером, хотя казалось, что его пальцы с длинными ногтями остаются неподвижными. Время от времени он останавливался, просматривал написанное – неисчерпаемый источник мудрости, и вновь начинал писать, едва колыхая складки своего золотого утреннего кимоно.

– Вы меня слышите? Немедленно возвращайтесь в Фолкрофт! У нас тут земля горит под ногами.

– Вы хотите поговорить с Харольдом Смитом?

– Я знаю, что это обычная линия, но... – На том конце провода послышались гудки – кто-то прервал разговор. Римо повесил трубку.

– Папочка, я скоро вернусь, – сказал он, и Чиун с царственным видом поднял голову от своего манускрипта.

– Когда я тебя нашел, ты стоял в дурацкой подобострастной позе или лежал в грязи? – спросил Чиун. Голос был визгливым и звучал то выше, то ниже, словно гигантская лапа скребла по горному склону.

– Ни то, ни другое, – ответил Римо. – Я приходил в себя после обморока. И для нашего общества был вполне здоров. И если честно, то я был достаточно здоров по меркам любого общества. Кроме одного.

– И тогда, – проговорил Чиун, и перо с немыслимой скоростью заплясало по бумаге, но каждый образ, создаваемый корейцем, был четок и ясен, – тогда Чиун, Мастер Синанджу, увидал белого, распростертого в грязи. Члены его были слабы, глаза слепы, и на голове виднелись странные круги. Но главное, что уловил проникающий сквозь телесную оболочку взгляд Мастера Синанджу, – этот человек был слаб рассудком. Под его уродливым белолицым черепом скрывалась тупая, бесформенная и безжизненная масса.

– А я думал, что ты уже уделил мне главу в истории Синанджу, – сказал Римо.

– Я решил ее доработать.

– Хорошо, что ты пишешь это, потому что теперь я могу с полной уверенностью сказать, что вся история твоей деревни – это ерунда, вымысел и чушь. Помни, я видел деревню Синанджу. В нашей стране канализационная система куда лучше.

– Ты предубежден, как все белые или черные, – ответил Чиун и вновь перешел на возвышенный тон. – И сказал тогда Мастер Синанджу этому несчастному: «Вставай, и я исцелю тебя. Ты познаешь свой разум и свои чувства. Ты будешь полной грудью вдыхать свежий воздух. Твое тело наполнится жизненной силой, какую не знал еще ни один белый.» И понял несчастный, что на него снизошла благодать, и сказал: «О, величественный старец, внушающий трепет, почему ты одариваешь столь щедрым даром такое ничтожное существо, как я?»

– Лучше выкинь это из головы, – посоветовал Римо. – У меня дела. Я скоро вернусь.

В конце лета Нэгз-Хед, Южная Каролина, мало чем отличался от раскаленной духовки. Окна проезжавших машин были наглухо закрыты, пассажиры спасались от жары с помощью кондиционеров. Прохожие, оказавшиеся на улице в этот душный, влажный день, плелись так, словно у них на ногах были пудовые гири.

Римо шел быстрой походкой. Он был чуть ниже шести футов ростом, довольно худой. В глаза бросались только широкие запястья. У него были заостренные черты лица и высокие скулы, которые оттеняли темные пронзительные глаза – по признанию некоторых женщин, от его взгляда у них сводило живот.

– Послушай, неужели ты не потеешь? – спросил его официант в закусочной, где Римо хотел разменять деньги.

– Только когда жарко.

– На улице сто пять градусов по Фаренгейту, – не унимался официант.

– В таком случае извините, забыл вовремя вспотеть, – ответил Римо. Вообще-то он знал, что потоотделение – это один из способов охладить перегревшееся тело, причем не самый эффективный. А самым эффективным было правильное дыхание, вот только люди не умеют правильно дышать и начинают следить за дыханием только тогда, когда замечают какие-то сбои в дыхательной системе. Правильное дыхание определяет ритм жизни и силу.

– Забавно, но я сроду не видел человека, который бы не потел в такую жару. Даже негра, – продолжал официант. – Как тебе это удается?

Римо пожал плечами.

– Боюсь, ты все равно не поймешь.

– Думаешь, я идиот? Ты, мол, такой крутой парень, заявился сюда и считаешь всех идиотами?!

– Я так не думал, пока ты не открыл рот.

С этими словами Римо отправился к телефонной будке. Сложив перед собой мелочь, он набрал кодовый номер, существовавший на случай чрезвычайных обстоятельств. Номер был доступен, но не очень надежен в точки зрения секретности. Хотя, по крайней мере, по нему всегда можно было оставить информацию для настоящего Харольда В. Смита и попросить его перезвонить.

– Извините, – услышал он в трубке отдаленный голос магнитофонной записи, этот номер не работает. Если вам требуется помощь, просим вас подождать – через минуту вам ответит телефонистка.

Римо повесил трубку, снова набрал номер и вновь услышал тот же текст. Но на этот раз он решил подождать. Телефонистка говорила бесцветным голосом, лишенным какого бы то ни было акцента – ни гортанных согласных северо-востока, ни приторной сладости юга, ни гнусавого выговора Среднего Запада. Калифорния, решил Римо. Кодовый номер зарегистрирован в Калифорнии.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Да, – ответил Римо и назвал номер, который пытался набрать.

– Где вы находитесь? – поинтересовалась телефонистка.

– Чилликот, штат Огайо, – соврал Римо. – Почему этот номер не работает?

– Потому что, насколько нам известно, он никогда не работал. А вы вовсе не в Чилликоте.

– Спасибо, – произнес Римо.

– Но мы все же располагаем кое-какой информацией по этому номеру, – и телефонистка продиктовала ему еще один телефон.

Это было очень странно, поскольку, если бы это действительно исходило от Смита, он никогда бы не стал оставлять альтернативный номер. И тут Римо понял, что телефонистка разговаривала с ним вовсе не для того, чтобы дать ему информацию, а чтобы выяснить, где он находится. Он повесил трубку.

И тут к тротуару подъехала серо-белая полицейская машина с красной мигалкой, и в закусочную с грохотом ворвались два громадных полисмена, держа руки на кобуре. Официант пригнулся. Римо вышел из будки.

– Это вы только что звонили из будки? – спросил первый полисмен.

Второй встал так, чтобы на Римо были направлены сразу два пистолета.

– Нет, – ответил Римо.

– Кто же тогда был в будке?

– Откуда мне знать?

– Это он, – раздался из-за прилавка голос официанта. – Джетро, он нездешний. Лучше присмотрите за ним. Он не потеет.

– Я хочу побеседовать с тобой, – снова обратился к Римо полисмен.

– Кажется, именно этим вы и занимаетесь, – сказал Римо.

– В управлении, – уточнил полисмен.

– Я арестован или как?

– Просто приглашаешься для беседы. С тобой хотят поговорить.

– Этот парень не потеет, – повторил официант, вылезая из-за прилавка.

– Заткнись, Люк, – бросил полисмен.

– Я очень даже потею, – перебил Римо. – Это клевета.

И когда они оказались в полицейском управлении Нэгз-Хед, Римо начал потеть, хотя остальные жаловались, что замерзли. В управлении оказалось двое мужчин, представившихся адвокатами из объединенного комитета Конгресса, занимающегося расследованием злоупотреблений и ЦРУ и ФБР. Это они хотели побеседовать с Римо. Они были одеты в приличные костюмы, но не причесаны. Римо ни в чем не обвиняется, но он набирал номер, который их заинтересовал, сказали они. Этот номер был обнаружен на каком-то финансовом документе ФБР, происхождения никто не мог объяснить. Возможно, Римо сможет что-нибудь сказать по этому поводу. С какой целью он набирал номер, кто дал его Римо, для чего он использовался?

– Просто не могу поверить своим ушам. Неужели вы проделали такой путь, чтобы проверить какие-то телефонные счета?

– Видите ли, речь идет не просто о телефонном номере. Мы обнаружили, что ЦРУ и ФБР использовали в розыскной работе целые блоки неучтенных номеров. Действующие файлы на американских граждан, которые, казалось, ни к чему не ведут, свободные выходы в компьютерную систему, которые следователи комитета не могут обнаружить, – объяснил один из адвокатов.

– Поэтому вы у нас важный свидетель, – сказал другой.

– Выходы в эту систему проверяли наши собственные эксперты, и они считают, что она является чрезвычайно разветвленной. Чрезвычайно, – повторил первый адвокат.

– Что делает вас очень важным свидетелем, – добавил другой.

– Так что облегчи свою участь, дружище, скажи, зачем ты набирал этот номер. Возможно, тогда и мы сможем тебе чем-нибудь помочь.

Римо прекратил потеть. Ему было пора уходить: ведь он обещал Чиуну не задерживаться.

– Интересно, каким это образом? Тем, что не станете обвинять меня в предумышленном наборе телефонного номера? В заговоре с целью сделать телефонный звонок? В пособничестве и подстрекательстве к разрушению телефонной сети страны?

– А как насчет важного свидетеля по делу об убийстве? Важного свидетеля или даже подозреваемого по делу об убийстве конгрессмена, занимавшегося расследованием тайных операций? Как тебе подобная перспектива?

– Выходит, меня подозревают в убийстве только из-за того, что я пытался позвонить по телефону?

– Потому что ты пытался дозвониться именно по этому номеру, приятель. Повторяю, он значился на неизвестно откуда взявшемся документе ФБР. За последние три месяца, пока шло расследование, только один человек набирал этот номер. Ты. И еще мы знаем, что некий конгрессмен пытался разобраться в компьютерной сети и обнаружить деньги на секретные операции, скрытые в федеральном бюджете. А теперь он убит, и его сердце вынуто из груди. Так что дело не просто в телефонном номере, приятель.

– А при чем тут я? – с невинным видом поинтересовался Римо.

– Ты знаешь, что мы можем задержать тебя как важного свидетеля, – объяснил второй адвокат.

– Как вам будет угодно, – ответил Римо и дал имя и адрес, предусмотренный на случай ареста. Как только это имя и адрес будут направлены в ФБР для проверки на наличие криминального досье – обычная полицейская процедура, служащий ФБР тут же обнаружит в деле отсылочный номер, и в течение двадцати минут компьютеры санатория «Фолкрофт» передадут приказ немедленно освободить Римо, в каком бы месте Соединенных Штатов он ни находился.

Все это, уверял его Смит, займет не более двух часов, ну, в крайнем случае, три – если место его задержания находится достаточно далеко. Естественно, что его отпечатки пальцев не будут обнаружены в обширнейших досье ФБР. Ни в списках сотрудников, ни в списках нежелательных элементов, ни среди тех, кто когда-либо подвергался аресту, потому что, согласно установленному порядку, они были уничтожены самим ФБР более десяти лет назад. Там не хранят отпечатки пальцев мертвецов.

Так что, когда Римо сказали, что у него есть последний шанс пролить свет на телефонный номер, по которому он звонил из закусочной, или на жуткое убийство конгрессмена, расследовавшего тайную деятельность спецслужб, он ответил, что они сильно заблуждаются.

Камера была маленькой, с недавно покрашенными металлическими решетками, установленными в обычном металлическом каркасе, и запиралась на простую защелку. Выглядело все очень внушительно, если не рассматривать это с точки зрения Синанджу.

Римо сел на койку, подвешенную к стене, и стал припоминать камеру, в которой оказался больше десяти лет назад.

Он ожидал исполнения смертного приговора, когда его пришел исповедать монах. Монах дал Римо пилюлю и велел съесть в тот момент, когда его привяжут к электрическому стулу. Он так и поступил, после чего потерял сознание, а когда очнулся, то заметил ожоги на запястьях и лодыжках. Рядом стояли люди, которые впервые за все это время поверили, что он не виновен в убийстве. И поверили потому, что сами сфабриковали против него дело – в соответствии с четко разработанным планом Харольда В. Смита, директора КЮРЕ.

– Никогда не слышал о подобной организации, – сказал тогда Римо, и Смит с кислым лицом заметил, что в противном случае на стране, в которой они живут, можно было бы поставить крест. КЮРЕ создали потому, что обычные государственные службы не могли в полной мере справиться с разгулом противоправных действий, связанных с нарушением конституции. КЮРЕ обеспечивало не предусмотренную законом деятельность, которая только и могла спасти страну. Организации не хватало только одного – карающей руки. И ею должен был стать Римо, несуществующий человек, выполняющий поручения несуществующей организации. Его как бы не было вообще, – поскольку он только что был казнен на электрическом стуле. А отпечатки пальцев мертвецов никого не интересуют.

Сначала Римо думал при первой же возможности сбежать, но одно дело следовало за другим, а потом начались тренировки с Чиуном, благодаря которым он действительно стал другим человеком, и с каждым днем в нем оставалось все меньше от парня, некогда казненного на электрическом стуле. И он остался на этой работе.

И вот теперь, более десяти лет спустя, он, Римо Вильямс, сидя в камере предварительного заключения одного из южных штатов, ждал, когда компьютеры в санатории «Фолкрофт», нервном центре КЮРЕ, передадут свои неуловимые приказы о его освобождении. Всего каких-нибудь два часа, максимум три.

Итак, он ждал. Два часа, три, а потом и все четыре, слушая, кик вода капает в раковину и по камере мечется одинокая муха, время от времени подлетая к вентилятору, едва вращавшему лопастями и сохранявшему воздух неподвижным, жарким и влажным. На скользкой серой краске металлических прутьев от испарений образовывались капли воды, и сидевший через решетку от него алкаш, который издавал столь едкий запах, что мог вызвать коррозию алюминия, принялся рассуждать о жизни.

– Ну, хватит, – произнес Римо и положил два пальца левой руки на квадратный металлический замок. Всеми порами кожи он ощутил влажную теплоту скользкой краски. Легким движением, ибо ключом ко всему делу был ритм надавливания, он отодрал краску, повредив тонкий слой ржавчины под ней. Еще небольшое усилие – и дверь закачалась на петлях. Севшая на решетку муха подскочила, словно ужаленная током. Наконец петли хрустнули, и замок открылся с резким звуком – словно кусочек свинца шлепнулся на пачку бумаги для ротапринта. Римо толкнул дверь, и она со скрежетом слетела с петель.

– Вот сукин сын, – заорал алкаш, с трудом выговаривая слова. – Делают черт-те как! А мою можешь открыть?

Надавив двумя пальцами на замок, Римо открыл и вторую камеру. Алкаш свесил было ноги с кровати, но увидев, что придется сделать по меньшей мере три шага до двери, чтобы сбежать, решил отложить это дело на потом. Он поблагодарил благородного незнакомца и впал в прострацию.

Тут в коридор заглянул надзиратель и, увидев, что происходит, захлопнул железную дверь, ведущую наружу. Он как раз пытался ее запереть, когда дверь обрушилась на него, словно с той стороны ее протаранил тяжелый танк. Перешагнув через тюремщика, Римо двинулся дальше, пока не нашел еще одну дверь. Она вела в полицейский участок. Сидевший там детектив в ужасе поднял глаза.

– Мне не понравилось, как вы меня разместили, – заявил ему Римо и исчез в очередном коридоре до того, как полицейский сообразил схватиться за пистолет. Там Римо перешел на шаг и спросил у полицейского, заполнявшего протокол, где здесь выход. Когда он выходил из здания, кто-то крикнул: «Побег!»

Нэгз-Хед был не из тех городов, где можно затеряться в толпе, поэтому Римо предпочел задние дворы с высокими пальмами, стараясь слиться с зеленью и песчаным ландшафтом, озаренным кроваво-красным послеполуденным солнцем.

Тем временем в мотеле Чиун наблюдал, как кремовые пенящиеся буруны Атлантического океана накатывают на бесконечный песчаный пляж, растекаются по песку, а затем отступают назад, чтобы снова вернуться в виде бело-зеленой волны.

– Надо бежать, – бросил Римо.

– От кого? – удивленно спросил Чиун.

– От местной полиции. Нам надо возвращаться в Фолкрофт.

– Бежать от полиции? Но разве она не подчиняется императору Смиту?

– Не вполне так. Все гораздо сложнее.

– В таком случае чем же он управляет?

– Нашей организацией.

– Выходит, организация не имеет влияния на полицию?

– И да, и нет. По крайней мере, сейчас – нет. Боюсь, он в беде.

– Он напоминает мне самаркандского эмира, который так боялся проявить слабость, что не доверял даже собственному наемному убийце, который, конечно же, был Мастером Синанджу. Когда судьба отвернулась от эмира, Мастер был бессилен ему помочь. Точно так же происходит с императором Смитом. Мы сделали все, что могли, и больше ничем не можем ему помочь.

– Но он попал в беду!

– Это потому, что недостаточно доверял тебе. И мы больше за это никакой ответственности не несем. Ты сделал все, что в твоих силах для этого глупца, и теперь должен предложить свой талант тому, кто в состоянии его оценить. Я всегда считал, что использовать учение Синанджу для службы этому человеку было пустой тратой сил.

– Папочка, есть вещи, которые ты не можешь мне объяснить, – задумчиво произнес Римо, – но есть и то, чего я не могу объяснить тебе.

– Это потому что ты ограниченный человек, Римо. Но я-то не глуп.

Римо кинул взгляд на огромные лакированные сундуки.

– У нас нет времени на долгие сборы, так что придется забрать их чуть позже.

– Я не собираюсь жертвовать моими скромными пожитками, чтобы очертя голову бросаться на помощь недостойному императору, который не доверял Дому Синанджу.

– Извини, – сказал Римо. – Тогда мне придется уйти одному.

– Неужели ты покинешь кроткого, скромного старичка, смиренно доживающего свои последние годы?

– Какое смиренно? Какие последние годы? Какой кроткий старичок? Ты – самый опасный наемный убийца в мире!

– Я гарантирую честную службу за честное и адекватное вознаграждение.

– Прощай, – сказал Римо. – Увидимся позже.

Чиун отвернулся.

Глава 3

Зная, что на всех дорогах будут установлены полицейские посты и по всему штату будет объявлен розыск, Римо решил выбраться из Южной Каролины на проезжавшем мимо трейлере.

Он расположился между телевизорами фирмы «Кромаколор» и саморазмораживающимися холодильниками – в кузове трейлера было темно, как в пещере. Из кабины трейлера не долетало ни звука, и водитель с напарником тоже не слышали, как к ним подсел непрошеный пассажир. Когда Римо выберется из штата, на него вряд ли кто-нибудь, обратит внимание. К большому сожалению, скрывающихся преступников в наши дни могут поймать лишь в том случае, если они расскажут кому-нибудь о своем прошлом или будут взяты с поличным при совершении очередного тяжкого преступления, и их «пальчики» будут обнаружены в вашингтонских досье ФБР.

Так что стоит ему оказаться в Северной Каролине, и все будет хорошо.

Римо слушал, как коробки со всевозможным оборудованием трутся о стягивающие их металлические крепления. С организацией, должно быть, совсем плохо, если его не могут вытащить даже из обычной тюремной камеры.

А этот безумный телефонный звонок ему в мотель по открытой линии! Голос, без сомнения, принадлежал Смитти, который никогда не пошел бы на такое, будь у него другой выход.

А может и хорошо, что организация разваливается. Что ей удалось сделать? Временно замедлить перераспределение голосов между партиями? Но оно все равно так или иначе произойдет. Может, действительно, историю невозможно изменить? Как любит повторять Чиун: «Это величайшая сила – знать, чего ты не можешь».

Наконец трейлер остановился, и Римо услышал, как шоферы обсуждают проблему, где бы перекусить. Тогда он незаметно выскользнул из трейлера и оказался на окраине большого города.

Был поздний вечер, и резкий запах жирного жареного мяса был так силен, словно его выпустили из флакона с аэрозолем. Римо находился возле большой столовой, от которой как раз отъезжало такси. На дверце машины красовалась надпись: «Рэли, Северная Каролина».

– В аэропорт, – скомандовал Римо, и через двадцать минут был уже в аэропорту, а еще через час – на борту самолета, выполняющего рейс в Нью-Йорк.

Там, в Ла-Гардии, Римо взял такси и в три часа утра уже подъезжал к высоким каменным стенам санатория «Фолкрофт» в Рае, Нью-Йорк.

В предрассветном сумраке односторонние окна директорского кабинета, выходящие на Лонг-Айлендский пролив, производили впечатление огромных пустынных площадей. Там горел свет. Въезд на территорию не охранялся. Вход в главное здание был открыт. В несколько прыжков преодолев темный лестничный пролет, Римо прошел по коридору и оказался перед массивной деревянной дверью. Даже в темноте он различил солидную надпись, сделанную золотыми буквами: «Доктор Харольд В. Смит, директор».

Дверь была не заперта. За ней находилось помещение с большим количеством столов – днем там работали секретари и референты Смита. Из кабинета Смита доносился знакомый высокий голосок, который обещал всемерную поддержку в эти трудные для организации времена и возносил хвалы императору Смиту за мудрость, смелость и щедрость. И еще обещал устроить кровавую баню его врагам.

Это был Чиун.

– Как тебе удалось так быстро сюда добраться? – спросил Римо по-корейски.

Пальцы Чиуна с длинными ногтями замерли посередине выразительного жеста. Смит сидел за большим, хорошо отполированным столом; его бесстрастное лицо было чисто выбрито. На нем был темный костюм-тройка, новый галстук и безупречная белая рубашка.

Три часа ночи. У этого человека крупные неприятности, а он выглядит так, будто всего лишь решил сделать перерыв в работе, чтобы выпить чашечку кофе в офисе на Уолл-стрит. Наверное, в детстве он был единственным ребенком, научившимся проситься на горшок уже в первую неделю жизни. Римо не мог припомнить случая, чтобы складка на брюках Смита не была бы аккуратно отутюжена.

– Неважно, как я сюда попал. Просто я должен спасти тебя от этого идиота-императора и оградить от его неприятностей, – так же по-корейски ответил Чиун.

– А как же твои чемоданы?

– Я гораздо больше вложил в тебя. Десять лет тяжелейшего труда – и хотя бы на грош отдачи за тот величайший дар, который я вручил тебе. Я не могу позволить тебе вот так просто уйти, унося мои капиталовложения.

– Если мне будет позволено вмешаться, – перебил их Смит, – то должен буду заметить, что нам предстоит обсудить важные дела. А я не понимаю по-корейски.

– На самом деле Римо тоже не все понимает, – по-английски заметил Чиун. – Нам просто надо обсудить некоторые вопросы, чтобы выработать план действий, как лучше вам служить.

– Спасибо, – поблагодарил Смит. – Римо, боюсь, у меня для вас неприятные новости. Мы не просто в беде. К сожалению, мне придется...

– Приостановить деятельность по многим направлениям, – договорил за него Римо.

– Дай ему закончить, – прорычал Чиун.

– Приостановить деятельность по многим направлениям, – сказал Смит.

– Вот видишь, – обратился Чиун к Римо. – Теперь ты все знаешь.

– Мы фактически бездействуем, – продолжал Смит. – Конечно, мы прекрасно могли бы пережить это никчемное расследование деятельности ЦРУ и ФБР, к которым мы подключили наши компьютеры, о чем они даже не догадывались. Но после этого злодейского убийства конгрессмена следователи принялись всюду совать свой нос и случайно наткнулись на несколько наших линий. Тогда я позвонил вам – в открытую, рассчитывая, что вы не станете прибегать к специальным телефонным номерам.

– А я прибегнул.

– Слава Богу, что вы не попались.

– А я и попался.

– Убили кого-нибудь?

– Естественно, – вмешался Чиун.

– Нет, – сказал Римо.

– Отлично, – произнес Смит.

– Чего ж хорошего, – заметил Чиун. – Он безобиден, как монах. Но мы ждем лишь вашего слова, чтобы утопить в крови ваших врагов.

– Боюсь, что обычное физическое устранение кого бы то ни было здесь не поможет. По крайней мере, это не ослабит давления на нас. Вы должны выяснить, кто или что убило этого конгрессмена, а потом рассказать правду миру. Заставить его – или их признаться. Или сделать так, чтобы они были осуждены. Только это способно отвлечь внимание от нашей организации.

– У вас есть какие-либо версии?

– Нет, – ответил Смит. – У конгрессмена вырвали сердце. И следователям так и не удалось его найти.

– Просто взяли и вырвали сердце? Рукой?

– Не совсем так, насколько мы можем судить. Похоже, убийца пользовался каким-то примитивным ножом.

– А сердца и след простыл?

– Как сквозь землю провалилось.

– Похоже на ссору любовников, – заметил Римо.

– У этого человека не было связи на стороне. Он был женат, – скачал Смит, подумав о своей семейной жизни, которая длилась вот уже тридцать лет. – Нормальный, счастливый брак, который все длится и длится.

– Словно все капает и капает вода, – добавил Чиун.

– Да, что-то в этом роде, – согласился Смит.

– В моей жизни когда-то тоже было такое, – сказал Чиун. – Но однажды она поскользнулась на камнях в бухте с сильным течением и утонула. Так что, как видите, если иметь терпение, все всегда кончается хорошо.

– Так или иначе, – продолжал Смит, – конгрессмен чист. У него были лишь политические противники. Считалось, что у него надежная охрана. Человек, приставленный к нему министерством юстиции после начала расследования, дежурил за дверью его кабинета всю ночь. Подозрение закралось к нему в пять часов утра, и когда он вошел в кабинет, то увидел конгрессмена, распростертого на столе. Рубашка был расстегнута, и сердце вынуто из груди. Все артерии и вены были разорваны. Вытекло невероятное количество крови.

– Дилетанты, – презрительно бросил Чиун. – Большое количество крови – первый признак.

– Так что вам надо быть крайне осторожными, – сказал Смит. – ФБР и ЦРУ не меньше нашего хотят найти убийцу. Проблема лишь в том, что они думают на нас, некую секретную организацию, о которой им ничего не известно. Если они заподозрят, что вы работаете на нашу организацию, то могут вас арестовать.

– Я буду осторожен, – сказал Римо.

– Хочу закрыть на некоторое время санаторий. Из компьютеров уже стерли всю информацию, большинство сотрудников уволены. Через несколько дней от нас не останется и следа. А дальше – дело за вами.

– Хорошо, – подытожил Римо.

– И даже больше, чем хорошо, – поддержал Чиун. – Мы выясним, в чем дело, и устраним нависшую над вами угрозу.

– Только не надо устранять, – попросил Смит, прочистив горло. – Выясните, в чем дело, и сделайте так, чтобы преступники были публично разоблачены. И постарайтесь обойтись без убийств.

– Конечно-конечно, – поспешил заверить его Чиун. – Ваша мудрость превосходит скромные способности обыкновенного наемного убийцы. Вы истинный император, самый великий на земле.

Когда они вышли из здания и оказались на улице, где все еще царила прохладная ночь и с Лонг-Айлендского пролива долетал соленый ветерок, Чиун сказал Римо по-корейски:

– Я всегда говорил, что Смит – сумасшедший, и сегодня он снова это доказал. – Состоявшийся разговор напомнил ему историю о царе, который, сойдя с ума, попросил своего наемного убийцу вычистить конюшни. – Тому императору был нужен чистильщик конюшен, а что нужно этому, я даже и понять не могу.

– Он хочет, чтобы кого-нибудь приговорили, – объяснил Римо.

– А-а. Значит, ему нужен представитель правосудия – прокурор или адвокат. А по мне уж лучше чистить конюшни.

– Не вполне так. Мы должны найти убийцу и передать улики какому-нибудь прокурору.

– Как делают полицейские и детективы?

– Вроде того.

– Понятно, – сказал Чиун. – Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. К тому же мы даже точно не знаем, что должны сделать с этим чем-то или кем-то, которого найдем, зато знаем, что если этого не сделаем, император Смит будет страдать.

– Лично я знаю, что делаю, – успокоил его Римо. – Не волнуйся.

– Волноваться? Мне? – удивился Мастер Синанджу. – Чтобы начать волноваться, сначала надо унять смех. Вы, белые, такие смешные.

Глава 4

Миссис Рамона Харви Делфин изучала план мероприятий в связи с празднованием двухсотлетия образования США, и вдруг на черновик под названием «Парад возле памятника Колумбу» упало желтое перо. Она подняла глаза.

Миссис Делфин была дородной дамой, чье лицо и тело поддерживались в форме, благодаря дорогим кремам и умелым рукам, так что, когда она улыбалась, маленькие морщинки, казалось, выходили из укрытия. На этот раз она улыбнулась очень широко: появление этих людей удивило ее, и к тому же выглядели они довольно нелепо.

– Какого черта вы нарядились в эти перья? – поинтересовалась она со смехом.

Одно лицо показалось ей знакомым, и принадлежало оно довольно бездарному юнцу, которому каким-то образом удалось встать во главе целого издательства. Должно быть, она встречала его на каком-то банкете или где-то еще. Остальные были незнакомцами, и она не очень понимала, почему дворецкий впустил их в ее квартиру на Пятой авеню, предварительно не доложив об их приходе. В наши дни на улицах Нью-Йорка творится столько безобразий, что ни в коем случае нельзя пускать в дом незнакомых людей. Ей казалось, что она вполне отчетливо донесла до дворецкого эту мысль.

– У нас уже есть группа индейцев для парада, – сказала миссис Делфин.

Мужчины хранили молчание. Одеяния из желтых перьев доходили им до колен и не имели застежек, обнажая голую грудь и белые набедренные повязки гостей.

– Я говорю, у нас уже есть чудный танцевальный ансамбль индейцев-могавков. К тому же вы одеты не как североамериканские индейцы. Ваш наряд скорее напоминает что-то южноамериканское. Если хотите, наряд ацтеков.

– Вовсе не ацтеков, – сказал человек, стоявший дальше всех от нее. В руке он держал нечто, напоминающее фаллический символ, вытесанный из светлого камня. Остальные четверо расположились по обе стороны от него, как бы встав в колонну по двое.

– К сожалению, майя нам тоже не нужны.

– Мы не майя.

– Кстати, внешне вы вовсе не похожи на индейцев, – произнесла миссис Делфин, теперь уже выдавливая из себя улыбку, и принялась крутить в руках жемчужное ожерелье, украшавшее ее затянутую в черное, пышную грудь. Жемчужины в ее ладонях сразу сделались скользкими от пота.

– В наших жилах течет индейская кровь, – сказал мужчина с заостренным камнем.

– Это очень мило, – откликнулась миссис Делфин. – Полагаю, красотой свой Америка обязана именно тому что столько народностей внесли свой вклад в ее развитие. Но, видите ли, инки не принадлежали к их числу.

– Мы не инки. Мы из племени актатль.

– Никогда не слышала о таком.

– Потому что вы не дали нам выжить. По крайнее мере, в нашем первозданном виде. Поэтому мы приняли ваш облик, ваши волосы, ваши глаза. Но тем не менее мы все равно представляем племя актатль. Мы всегда хотели лишь одного – выжить, но вы не хотели нам этого позволить. По крайней мере, в нашем традиционном обличье. А теперь вы надругались над тем, что было у нас самого ценного и дорогого, – над камнем наших предков, питающим жизненной силой наши сердца, над тем, что является главной вдохновляющей силой нашего существования. Камень этот настолько священен, что вы не можете знать его настоящего имени, называя его Уктут.

– Что ж, прошу извинить меня за какие-то невольные действия, которые нанесли вам ущерб. Уверена, что мы сможем его как-то вам компенсировать.

– Вам придется это сделать.

Двое незваных гостей в накидках из перьев схватили миссис Делфин за запястья, и она сказала, что вовсе не обязательно применять силу. Когда же двое других ухватили ее за лодыжки, у нее промелькнула совсем другая мысль.

– Что ж, если вы хотите изнасиловать меня в извращенной форме, я не могу вас остановить. Но тогда хотя бы пойдемте в спальню.

Однако они водрузили ее массивную тушу на стол, и тот, кто держал заостренный камень, затянул монотонную песню на незнакомом ей языке. Она попыталась высвободить руку, но ее еще сильнее прижали к столу. Попыталась брыкаться, но не смогла поднять ногу достаточно высоко, чтобы нанести хороший удар. В ноздри ударил острый запах страха и возбуждения – словно мочу смешали с затхлыми духами. У парня, сжимавшего ее правое запястье, были широко раскрытые, наивные глаза – точно такие же были у ее первого мужа в момент оргазма. Его покрытый потом лоб блестел в свете хрустальной люстры под потолком. Небольшая, вырезанная из камня копия египетской пирамиды, которую она использовала в качестве пресс-папье, больно давила ей в бедро, но она не могла даже отодвинуться. Двое, что держали ее за ноги, свободными руками надавили ей на живот.

Она посмотрела на люстру, и, как ни странно, подумала о том, что ее давно не протирали. И ту, которая висит в главном зале, наверное, тоже. Больше она ни о чем думать не могла.

Вдруг двое, державшие ее за руки, одновременно схватились за ворот ее черного платья и одним движением разорвали его. Нитка жемчуга тоже порвалась, и жемчужины рассыпались по столу и по паркетному полу. Затем один из мужчин расстегнул на ней лифчик.

– Кстати, об извращенцах, – проговорила миссис Делфин. – Вы что? Не можете возбудиться без этих перьев?

Тогда человек с фаллическим символом занес свое орудие у нее над головой, и полуобнаженной миссис Делфин показалось, что камень опускается очень медленно. Но вот он уже протаранил ей грудь. Не разрезал, а именно протаранил. Словно в грудь ей ударил пневматический молот, который продолжал неуклонно двигаться вперед. И тут она отчетливо увидела, как камень медленно проникает в ее тело. У нее возникло ощущение, что какой-то механизм вынимает из нее внутренности и вдавливает плечи в живот. Тогда она издала крик, вой, получившийся приглушенным из-за недостатка кислорода, и заметила широкую улыбку на лице злодея, вращавшего камень у нее в груди.

– Еще, – произнес он. – Покричи еще.

И вот люстры уже не имели никакого значения – они просто ушли, исчезли в длинном туннеле, сначала сером, затем черном, – и скоро ей было вовсе не о чем беспокоиться.

Человек с каменным ножом увидел, как лицо ее становится спокойным, почти восковым, и понял, что криков в честь Уктута больше не будет. Тогда он стал работать быстрее, разрывая последние оставшиеся артерии, и наконец одним движением вырвал сердце из грудной клетки и поднял его, все еще продолжающее пульсировать и истекать кровью у него руке. Больше не было необходимости держать женщину, и двое, что сжимали ей запястья, полезли под свои одеяния, где на кожаных ремнях были закреплены глиняные чаши.

Отцепив чаши, они принялись ждать, когда яростно бившееся сердце содрогнется в последний раз и замрет. Человек с каменным ножом осторожно опустил окровавленный сгусток мышц в одну из чаш. Вторая чаша оказалась крышкой, которая закрылась с тихим щелчком.

Мужчины, державшие жертву за ноги, перевернули безжизненное тело на живот. А человек, вырвавший сердце, оставил отпечатанный на машинке лист, аккуратно смоченный по краям кровью миссис Делфин.

Римо узнал об убийстве, как только они с Чиуном вошли в здание аэропорта Даллеса под Вашингтоном. По словам Римо, они прибыли сюда для того, чтобы обследовать «место преступления», где был убит конгрессмен.

– Какого преступления? – удивился Чиун. – Смит ничего не говорил ни о грабеже, ни об обмане, или, что того хуже, о невыплате труженику вознаграждения за честный труд.

– Убийство, – ответил ему Римо, – вот преступление.

– Разве за него не заплатили?

– Это убийство было преступлением, – повторил Римо.

– В таком случае, любой руководитель любой страны – преступник. Нет, это невозможно. Императоры не могут быть преступниками, потому что именно они сочиняют законы. Преступники те, кто отказываются повиноваться императору.

– Убийство противоречит законам нашей страны, – объяснил Римо.

Чиун на мгновение задумался, а потом покачал головой.

– Это невозможно. В таком случае выходит, что мы преступники, но на самом деле это не так. Преступник – это человек, лишенный свойственных нам твердых принципов.

– Все не так просто. Поверь мне, все гораздо сложнее.

– Верю, – ответил Чиун и, обратившись к сидевшему через проход от него банкиру из Димойна, сказал, что американский образ жизни удивительно загадочен и непостижим, но если он служит на благо Америки, то ему, Чиуну, грех жаловаться.

Разговор происходил в самолете. А в аэропорту до слуха Римо донеслись новости из транзистора, и он расслышал сообщение об аналогичном убийстве. В утреннем выпуске «Вашингтон Стар» была опубликована следующая заметка:

Информационное сообщение

Нью-Йорк (АПИ). Сегодня в фешенебельном особняке был обнаружен труп богатой вдовы, убитой тем же способом, что и конгрессмен, проводивший расследование деятельности ЦРУ и ФБР. Труп миссис Рамоны X. Делфин, 51 год, был найден дворецким. Тело лежало на письменном столе, сердце было вырвано из груди.

Римо заплатил за газету, но вернул ее в киоск.

– Итак, – сказал Чиун, – жду твоих ценных указаний, чтобы отправиться на поиски неизвестно кого, затем сделать с ним неизвестно что. Короче, пойти туда, где он может есть, а может нет, но когда-то был.

– Я передумал, – ответил Римо, явно смущенный.

– Как ты мог это сделать, если это делается тем, чего у тебя отродясь не бывало? – язвительно поинтересовался Чиун.

– Мы едем в Нью-Йорк.

– Я люблю Нью-Йорк, – сказал Чиун. – Там есть кое-какие рестораны, кухня которых не является для меня иностранной. Конечно, корейские рестораны там не самые лучшие, но тем не менее вполне приличные, если учесть, как далеко они находятся от цивилизации.

Полет до Нью-Йорка занял меньше часа. Чтобы добраться до места на такси, им понадобилось в два раза больше времени.

Чиун не ног не заметить, что за последние несколько часов они побывали уже в четырех городах, и, мол, не попробовать ли им еще и Такому. Он еще никогда не бывал в Такоме. На что Римо ответил, что Чиун может вернуться назад, присмотреть за своими сундуками, если он так хочет. А Чиун сказал, что нет ничего интереснее, как посмотреть, что Римо станет делать дальше. Может, ему захочется почистить конюшни.

Перед входом в особняк миссис Делфин стоял полисмен. Римо с солидным видом прошел мимо него, а Чиун остановился поболтать и спросил полицейского, зачем он здесь стоит. Полицейский ответил, что здесь прошлой ночью произошло убийство. Тогда Чиун поинтересовался, почему полицейский встал здесь сейчас, когда это надо было бы сделать вчера.

Он не стал дожидаться ответа. Как раз в этот момент перед Римо открылась дверь, но путь ему преградил худой человек в белом пиджаке и темных брюках. Чиун пробормотал по-корейски, что очень глупо пользоваться дверью, в которую не пускают, когда окна второго этажа всегда доступны. Но, добавил он, обычно люди, которые пользуются окнами, знают, что именно они хотят найти.

– Семья не принимает посетителей, – заявил дворецкий.

– Я не совсем посетитель, – проговорил Римо, обходя дворецкого сбоку.

Тот повернулся, желая остановить Римо, и тогда с другой стороны от него проскользнул Чиун.

– Где произошло убийство? – спросил Римо.

– Я вынужден попросить вас покинуть помещение, – произнес дворецкий.

– Одна минута, и мы уйдем. Успокойтесь, – сказал Римо.

– Мисс Делфин находится в подавленном состоянии – она скорбит из-за смерти матери. Вы должны уйти.

Тут в зал вошла девушка, ее печальные голубые глаза смотрели куда-то в пустоту. На девушке были белые шорты и белая блузка, обутые в кроссовки ноги, казалось, едва передвигаются. В правой руке у нее безжизненно повисла теннисная ракетка. У девушки были соломенные волосы и загорелая, нежно-золотистая кожа.

– Просто не могу в это поверить, – тихо проговорила она. – Не могу поверить.

– Мне очень жаль, что такое случилось с вашей матерью, – сказал Римо. – Ведь она была вашей матерью, не так ли?

– Кто? – переспросила девушка, останавливаясь под огромной люстрой, которая выглядела как перевернутый вниз головой стеклянный куст.

– Эта несчастная. Женщина, которую убили.

– Ах, мама! Да, она умерла. Просто не могу в это поверить.

– Я пришел, чтобы помочь, – сказал Римо.

– Просто не могу в это поверить, – повторила девушка. – Шесть-четыре, шесть-два, шесть-ноль. Четыре раза я запорола подачу. Со мной никогда такого не случалось.

– Так вы о теннисе? – воскликнул Римо. – Вы огорчены из-за того, что проиграли партию в теннис?

– Проиграла? Да это был настоящий разгром. Меня зовут Бобби Делфин. Чем могу быть полезна?

– Боюсь, вы оказались втянутой в настолько ужасную историю, что и представить себе не можете. Я пришел в связи с убийством вашей матери и хочу вам помочь.

– О маме позаботятся. Она уже в морге. И похоронами уже занимаются. Шесть-четыре, шесть-два, шесть-ноль. И четыре запоротые подачи. Четыре! Вы можете себе это представить?

– Мисс Делфин, – мрачно произнес Римо. – Убита ваша мать. Боюсь, полиция ничего не сможет сделать, а вот я смогу.

– Что вы имеете в виду? – спросила девушка.

В ней было какое-то дерзкое обаяние и такое милое личико, словно художник-мультипликатор специально нарисовал ее для рекламы зубной пасты. «Симпатичная», – подумал Римо. «Белая», – подумал Чиун.

– Убийство вашей матери, – сказал Римо.

– У нее больше нет проблем, а вот у меня есть. Оставьте меня в покое. Надо же, четыре двойные подачи! – Она покачала головой и отвернулась, но тут заговорил Чиун.

– Я могу научить тебя никогда не совершать повторных ошибок, – сказал он девушке, бросив на Римо презрительный взгляд. Ибо как он любил повторять: «Говорить правду дураку – значит, быть дважды дураком».

– Неправильных двойных подач, – поправила Бобби Делфин.

– Да, верно.

– Вы даже не знаете, как это называется.

– Я же не сказал, что буду учить тебя говорить об игре. Я буду учить тебя играть. Все спортивные игры одинаковы.

– Теннис не похож на другие игры.

– Он такой же, как все другие. И выигравшим оказывается тот, кто не дает невежеству победить себя.

– У меня было двадцать восемь профессиональных инструкторов, и мне не нужна жалкая философия какого-то азиата, – заявила Бобби.

– Ага, этот инструмент должен по чему-то ударять, – заметил Чиун, указывая на ракетку.

– Выставьте этих двоих за дверь, – обратилась Бобби к дворецкому.

Тут в мерцающем свете люстры мелькнули длинные пальцы Чиуна. В мгновение ока ракетка оказалась в его руках, а ошарашенная Бобби осталась стоять, открыв рот. Чиун едва заметно взмахнул ракеткой, а затем, легко подпрыгнув, сбил с люстры хрустальные подвески, словно урожай сверкающих ягод. В ту же секунду он был уже на земле, и хрусталинки посыпались в его раскрытую ладонь. А потом резким взмахом ракетки он, один за другим, отправил подвески в дальний конец зала, где стояло большое кресло. Семь хрусталинок проделали в парчовой спинке дырку с кофейную чашку величиной. Из дырки торчал белый пух.

– Вы ведь даже не переносили центра тяжести, не делали замаха, – восхищенно произнесла Бобби.

– Я пришел помочь, – сказал Римо.

– Заткнись, – ответила девушка.

– Пойду достану подвески, – сказал дворецкий.

– Заткнись, – последовал ответ.

– Забудь обо всем, чему тебя учили, – сказал Чиун. Ведь ты бьешь не ногами, а вот этим инструментом. Я берусь всему тебя научить, но прежде ты должна помочь мне.

– Говори как.

– Делай так, как велит мой ученик.

– А что ему нужно?

– Не могу тебе объяснить. Мне кажется, он и сам не знает, чего хочет.

Первым делом Римо обследовал кабинет миссис Делфин. Чиун наблюдал за ним, а Бобби сидела в кресле и от скуки барабанила пальцами по столу.

– Значит, здесь была убита твоя мать? – спросил Римо.

– Да, здесь, – и Бобби фыркнула, надув щечки. – Полицейские говорят, что здесь ничего нельзя трогать.

Кровь на письменном столе и на полу уже высохла. Вдруг Римо заметил какой-то окровавленный предмет с острой верхушкой и взял его в руки, повредив запекшуюся коричневатую пленку. Пресс-папье в форме пирамиды. Его края глубоко отпечатались на столе из твердого дерева. Очевидно, кто-то сильно оперся об него. Или кто-то на нем лежал. Затем Римо заметил в чернильнице желтое перо. Комната была выдержана в строгих тонах – коричневое полированное дерево, темные рамы, темная обивка, но это перо было ярко-желтым. Римо поднял его и заметил, что у него нет острия.

– До убийства твоей матери это перо было здесь? – спросил Римо.

– Не знаю. Это ведь ее кабинет. Я никогда сюда не входила. – И она, махнув ракеткой, посмотрела на Чиуна.

– Потом, – произнес он.

– А теперь я хочу поговорить с полицейскими и взглянуть на тело, – сказал Римо.

Лейтенант из отдела по расследованию убийств встретил скорбящую дочь Бобби Делфин и двух ее друзей в городском морге, который напоминал огромную больничную палату в белых тонах с большими стальными ящиками, установленными в ряд с одной стороны.

– Послушайте, – сказал лейтенант – в углу его губ прилипла незажженная и растрепанная сигара, – из-за вас я нарушил все свои планы. Но я тоже нуждаюсь в помощи. Надеюсь, мисс, вы уже в состоянии ответить на некоторые вопросы.

Бобби взглянула на Римо. Он кивнул.

– Мы не думаем, что убийство совершено по личным мотивам, но все же, мисс Делфин, не можете ли вы назвать кого-нибудь, кто имел зуб на вашу мать? Кто мог желать ее смерти? – спросил лейтенант.

– Да любой, кто ее близко знал, – ответила Бобби и снова изобразила рукой движение ракетки.

«Потом», – сделал ей знак Чиун.

– Включая и вас?

– Нет. Я же говорю: кто близко ее знал. Что полностью исключает меня и пять ее мужей.

– Значит, она была человеком холодным?

– Только с родственниками. С остальными она держалась враждебно и заносчиво.

– А не занималась ли ваша мать какой-либо рискованной деятельностью?

– Назовите любые шесть вариантов. Она была членом многих организации и заседала в таком количестве комитетов, что тому убитому конгрессмену и не снилось.

– Мы уже нашли человека, который работал с ней в одном из таких комитетов. В комитете по сохранению музейных ценностей. Это вам о чем-нибудь говорит?

– Нет, – ответила Бобби, и Чиуну вновь пришлось сделать ей знак, что теннис придется отложить на потом.

– Как на ваш взгляд, у вас хватит выдержки взглянуть на останки? Завтра будет произведено вскрытие.

– А мне сказали, что у нее вырвали сердце. Какой же смысл тогда проводить вскрытие? – удивилась Бобби. – Ведь она скорее всего умерла из-за этого.

– Было совершено убийство. Таков порядок.

Лейтенант выдвинул стальной ящик, который снаружи походил на ящик картотеки. Белая простыня в коричневых пятнах покрывала что-то, состоявшее из возвышенностей и углублений, словно предгорья Вайоминга в миниатюре.

– А теперь возьмите себя в руки, – и с этими словами лейтенант откинул простыню.

Лицо миссис Делфин представляло собой замороженный, воскового цвета, искаженный кусок плоти. Рот был приоткрыт, и морщины, успешно скрытые при жизни, теперь выступили наружу, испещрив все лицо. Дряблые груди обвисли, словно растаявший зефир в целлофановых пакетах. А там, где когда-то была грудная клетка, теперь зияла темная дыра с запекшейся кровью по краям.

– Мы считаем, что убийцы использовали какой-то примитивный нож и клещи, объяснил детектив. – Тщательный анализ дал те же результаты, что и по делу об убийстве конгрессмена. Большую помощь в расследовании оказало ФБР. Они даже пригласили кардиологов и хирургов.

– Что такое клещи? – тихо поинтересовался Чиун.

– Это такая штука, с помощью которых тянут, что-то вроде щипцов, – ответил лейтенант.

Чиун мотнул головой. Тонкая бородка взлетела вверх и замерла.

– Нет, – произнес он. – Ваши эксперты ошибаются. Рана нанесена каменным ножом.

– Откуда вы знаете, черт возьми? – недоверчиво воскликнул лейтенант.

– Просто смотрю. Если вы присмотритесь хорошенько, то увидите, что здесь нет разрывов, которые возникают, когда тело в ярости рвут руками. А есть маленькие горизонтальные надрезы вдоль артерий, которые сделаны каменным ножом. Вы когда-нибудь мастерили каменный нож?

Детектив ответил отрицательно.

– Для изготовления каменного ножа, – принялся объяснять Чиун, – камень обтесывают, заостряя края, а не точат, как металлический нож. Поэтому такие ножи в каких-то местах остры, а в каких-то тупы. Обычно их используют, подобно пиле, предварительно вонзив во что-то. Понимаете?

– Вы не шутите? – спросил детектив. Он наклонился над трупом, и пепел с незажженной сигары упал в грудную полость. – Извините, – пробормотал он. С минуту он напряженно размышлял. – А не сможете ли вы нам еще кое в чем помочь? – произнес наконец он. Из нагрудного кармана своего до блеска начищенного мундира он достал свернутый в трубочку листок.

Он был восьми дюймов в ширину и двадцати четырех дюймов в длину. Когда его развернули, все увидели двенадцать темных полосок с текстом.

– Что это такое? – спросил детектив, протягивая бумагу Чиуну. И пояснил: – Это ксерокопия. Оригинал был найден под головой трупа.

Чиун внимательно посмотрел на листок. Тщательно изучил края. Пощупал бумагу, затем с умным видом кивнул.

– Это копия документа, сделанная американской машиной для производства подобных копий.

– Да, нам известно, что это ксерокопия, но что означают эти надписи?

– Написано на двенадцати языках. Один из них мне не известен, я никогда не видел подобной письменности. Китайский я знаю, французский и арабский знаю, иврит и русский – тоже. А вот та же надпись на настоящем языке – по-корейски. Санскрит и арамейский я знаю. Суахили, урду и испанский знаю. Но язык первой надписи мне не известен.

– Мы считаем, что это ритуальное убийство, и записка – часть ритуала. Убийство ради удовольствия или что-то в этом роде, – сказал детектив.

Римо через плечо Чиуна заглянул в послание.

– А каково твое мнение, Римо? – поинтересовался Чиун.

– Он что, эксперт? – спросил детектив.

– Он только учится, – ответил Чиун.

– Точно не знаю, – сказал Римо, – но мне кажется, что на всех языках сообщается одно и то же.

Чиун кивнул.

– А что означает этот символ? – Римо указал на грубый рисунок прямоугольной формы, расположенный посреди текста на неизвестном языке.

– В послании на других языках это называется Уктут, – ответил Чиун.

– А что такое Уктут? – снова спросил Римо.

– Не ясно. А что такое Джой-172? – задал Чиун свой вопрос.

– Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Об этом тоже говорится в послании.

– Что все это значит? – вмешался детектив. – Мы никак не можем в этом разобраться.

Чиун поднял вверх свои тонкие руки в жесте, изображающем незнание.

Вновь оказавшись на душных и грязных нью-йоркских улицах, где непрерывно гудели зажатые в чудовищных пробках машины, Чиун все объяснил.

– В этом послании содержится требование репараций. Текст труден для понимания, потому что написан высокопарным слогом религии. Ясно лишь, что написавший его требует, чтобы некий Джой-172 был наказан за какое-то оскорбление, нанесенное некоему Уктуту. И пока власти страны не накажут этого самого Джоя-172, слуги Уктута будут продолжать утолять его боль кровью.

– Я все еще не понимаю, – сказал Римо.

– Либо твоя страна выдаст им Джоя-172, кем бы он ни был, либо последуют новые смерти, – объяснил Чиун.

– А кому до этого дело? – спросила Бобби.

– Мне, – ответил Римо.

– Эта умная, красивая и очаровательная юная леди говорит дело, – сказал Чиун.

– Если ты такой умный, то можешь отправляться на поиски своего Джоя-172, – обратилась Бобби к Римо.

– Она говорит дело, когда не болтает вздор, как сейчас, – закончил свою мысль Чиун.

Римо улыбнулся.

– Мне кажется, я знаю способ найти этого Джоя-172. Вы когда-нибудь ездили на нью-йоркской подземке?

– Нет, – ответил Чиун. И он явно не собирался этого делать.

Глава 5

Антуан Педастер Джексон считал своей обязанностью учить белых уму-разуму. Хотя бы эту старуху с потрепанной хозяйственной сумкой, – едет, видите ли, в последнем вагоне маршрута "Д" после семи часов. Разве она не знает, что белым не полагается ездить в это время в подземке? Впрочем, похоже, она начала это понимать, когда он вразвалку ввалился в пустынный вагон вместе со своим дружком, Красавчиком Уильямсом. Оба они учились в последнем классе средней школы имени Мартина Лютера Кинга, и Красавчик должен был выступать с речью от их класса на выпускном вечере, потому что читал быстрее всех остальных учеников и при этом даже не шевелил губами, ну разве что на трудных словах. Но в школе имени Мартина Лютера Кинга даже учителя не умели произносить трудные слова.

– Ты знаешь, где находишься? – поинтересовался Антуан.

Старушка с морщинистым лицом, на котором запечатлелись долгие годы тяжелого труда, подняла глаза от молитвенника, зажав пальцем текст «Аве Марии». Вокруг ее круглого лица был повязан выцветший желто-красный платок. Она покрепче зажала сумку между коленей.

– Извините, но я плохо говорю по-английски, – проговорила она.

– Это нью-йоркская подземка, – сообщил Красавчик, готовящийся выступать от класса на прощальном вечере.

– После часа пик, красотка, – добавил Антуан.

– Тебе не полагается быть в здесь в такое время, – поддержал друга Красавчик.

– Извините, я плохо говорю по-английски, – повторила старушка.

– Че у тебя там, в этой твоей сумке? – поинтересовался Красавчик.

– Перештопанная старая одежда.

– Бабки есть? – Увидев ее замешательство, Антуан пояснил: – Деньги?

– Я бедная женщина. У меня лишь несколько монет – на ужин.

Тут Антуан изобразил страшную обиду и ударил своей черной рукой по белому лицу.

– Ненавижу врунов. Разве тебе не говорили, что ложь – это грех?

– Стыдно врать, – заметил Красавчик и ударил женщину по другой щеке.

– Нет-нет! Только не бейте, – закричала женщина, закрывая голову руками.

– Убери руки! – потребовал Антуан и стукнул ее по голове. Потом решил испытать новый каратистский удар ребром ладони на ее правом плече, но понял, что кулак гораздо надежнее. Следующий удар сорвал со старушки платок и рассек ухо, из которого потекла кровь.

Красавчик поднял старушку на ноги и хорошенько стукнул головой о стекло, а Антуан принялся обшаривать карманы. Им удалось обнаружить один доллар семнадцать центов, и Красавчик стукнул ее еще раз – за то, что у нее оказалось слишком мало денег.

Они вышли на следующей остановке, рассуждая о том, как здорово протекает их деятельность по очистке подземки от белых, решивших проехаться по ней после наступления темноты. Им было и невдомек, что тем самым они очищают нью-йоркскую подземку от всех пассажиров, включая негров и пуэрториканцов. Они посмотрели вслед пустому поезду, направляющемуся в сторону Мошолу, конечной станции маршрута "Д".

Доллар семнадцать центов мало на что могли сгодиться, но юноши все же решили покинуть подземку. Они оказались в белом квартале, где зараженные расизмом владельцы магазинов не запирают товар на замок и не прячут его подальше от глаз, как торговцы в черных кварталах. Свободные от подобного расистского мелкособственнического менталитета, Антуан и Красавчик почувствовали себя в своей тарелке в этих магазинах и супермаркетах, где все было выставлено напоказ и все можно было потрогать, рассмотреть и подумать, стоит ли товар покупать. В конце этой небольшой прогулки по Гранд-Конкурсу у них было три баллончика с краской, три бутылки кока-колы, четыре шоколадки, восемь конфет, журнал с обнаженными красотками и кусок дорогого мыла. Им даже не пришлось тратить на это свои доллар семнадцать центов.

– Какого черта ты упер мыло? – спросил Красавчик.

– Может, удастся его продать.

– Чушь. Кто в нашем квартале станет покупать такое мыло?

– Мы могли бы и сами им воспользоваться, – задумчиво сказал Антуан. Однажды ему довелось увидеть по телевизору, как женщина поливала мыло водой, а затем натирала образовавшейся пеной лицо.

– Это еще зачем?

– С водой и все такое.

– Дурак. Все это чушь, дядя Том. Ты и есть дядя Том.

– Никакой я не Том, – обиделся Антуан. – И не называй меня больше Томом.

– Тогда что ты будешь делать с мылом?

– Я думал, это конфета, вот и все.

– Ну, тогда просто выбрось его.

Антуан бросил мыло в окно жилого дома, и оба с хохотом убежали. Им пришлось спасаться бегством, потому что всем известно, что расистски настроенные полицейские готовы упечь черного в каталажку буквально ни за что.

А вот в баллончике с краской был большой смысл. Красавчик был одним из лучших художников в школе имени Мартина Лютера Кинга. Однажды ночью он, повиснув на канате, расписал потолок гимнастического зала, а Антуан снизу светил ему фонарем. Все было сделано для того, чтобы насолить Де Уитту Клинтону. Шедевр украсил потолок из звукопоглощающего материала, стоимостью тридцать тысяч долларов. Теперь там красовалась надпись, сделанная красной и зеленой краской «КРАСАВЧИК».

– Красиво, – сказал тогда Антуан.

– Нет, только не это! – воскликнул утром директор.

– Я властелин планеты, – сказал Красавчик, и вот теперь, убегая задворками Бронкса, он строил планы создания истинного шедевра. Вместо того, чтобы писать «КРАСАВЧИК» на потолке или всего лишь на каком-то одном вагоне метро, он нагрянет в депо и разрисует весь поезд целиком, если хватит краски.

Депо начиналось там, где подземка выходила наружу, и по царившей внутри темноте Красавчик понял, что сейчас он создаст свое лучшее творение. Только нужно было отыскать подходящий поезд, где не оставили бы своего автографа другие художники. Но это оказалось не так-то просто: не подворачивалось ни одного без надписи вроде «Чико», «Рэм-1», «Дубль-В» ити «Джой-172».

В конце концов Красавчику пришлось принять непростое решение. Он будет писать поверх уже имеющихся надписей. Чтобы баллончиков хватило надолго, он решил писать, не отрывая руки. У него был хороший почерк, один из лучших в школе, и учитель как-то сказал ему, что с таким почерком он может стать президентом коллегии или, на худой конец, корпорации.

Он как раз заканчивал первую петлю буквы "5" – получился зеленый флюоресцирующий полумесяц, когда вдруг между вагонами появилось лицо. Причем белое лицо. Лицо мужчины. Красавчик и Антуан пустились было наутек, но тут заметили, что мужчина один. И не очень крупный. Можно даже сказать, худой.

– Привет, – произнес Римо.

– Ты кто, приятель? – спросил Антуан.

– Я ищу одного человека. – Римо спрыгнул с подножки.

Ни Антуан, ни Красавчик не обратили внимания на то, что человек приземлился на хрустящий гравий так тихо, словно воздушный шарик на мягкий фетр.

– Скорее напрашиваешься на неприятность, – сказал Красавчик.

– Сейчас схлопочешь, – добавил Антуан.

– У меня нет времени на пререкания. Но думаю, уговоры здесь не помогут, – заключил Римо.

Антуан и Красавчик хихикнули и разошлись по сторонам, намереваясь подступить к Римо спереди и сзади. Белый стоял неподвижно. Тогда Красавчик применил карате, нацеливая удар точно в голову противника. Он представил себе, что раскалывает кирпич, и уже вообразил, как голова расколется пополам. Он даже предвкушал, как станет рассказывать, что одним ударом замочил белого. Но мечты его были прерваны вполне реальной болью в правом запястье. И хотя кожа была цела, пальцы не двигались, словно кисть крепилась к руке с помощью пакета с желе. Красавчик выронил баллончик с краской. Увидев это, Антуан бросился бежать, явно намереваясь выбраться из депо, но успел пробежать всего четыре ступени. На пятой отказала нога. Он упал и принялся кататься по гравию призывая мамочку, крича, что он невиновен и готов оказать властям любое содействие, выражая при этом теплые чувства ко всему человечеству и готовность жить в мире с людьми.

– Кто такой Джой-172? – спросил Римо.

– Я не знаю! Клянусь! – завывал Антуан.

– Попробуй вспомнить, – посоветовал Римо.

Тут Антуан почувствовал режущую боль в шее, хотя не заметил, чтобы у белого в руках был нож.

– Правда не знаю. Знаю Чико и Рамада-85. Они живут в южной части города.

– Неужели никогда не слыхал о Джое-172?

– Нет. Он никто.

– Значит, ты все-таки его знаешь?

– Я сказал, он никто. Эй, Красавчик, скажи этому парню, кто такой Джой-172!

– Никто, – ответил Красавчик, стараясь не шевелить больной рукой. Если опустить ее вниз и дышать очень осторожно, то боль в запястье еще можно было как-то терпеть. Главное – правильно устроить локоть. Слово «никто» Красавчик произнес очень тихо.

– Откуда он?

– Ниоткуда, парень. Он никто.

– Попытайся вспомнить.

– Я и так пытаюсь. Не такая уж он большая шишка, чтобы быть откуда-нибудь.

– А где это «ниоткуда»?

– Парень, ты что, тупой? Таких мест до фига!

– Назови хоть одно, – попросил Римо, слегка прикоснувшись к повисшей руке.

Красавчик издал страшный вопль и неожиданно припомнил, что кто-то говорил ему, будто Джой-172 учится в школе под названием «Стайвезант».

– Отлично. Вот мы все сейчас туда и пойдем.

– Средняя научно-техническая школа Бронкса, – быстро поправился Красавчик. – Они там все продали интересы своих черных собратьев. Я видел там какого-то Джоя-172. Говорят, он оттуда.

– Ты уверен? – переспросил Римо.

И в момент очередного приступа нестерпимой боли Красавчик принялся орать, что ни в чем нельзя быть уверенным, а Антуан добавил, что разыскиваемый скорее всего учится именно в средней научно-технической школе Бронкса. Вот если бы ему понадобился Чико, они бы его хоть из-под земли достали. Чико знают все. Они могли бы дать даже домашний адрес.

– Спасибо, – сказал Римо.

Подумав немного, он взял баллончик с зеленой флюоресцентной краской и, сорвав с них рубашки, написал «Римо» у каждого на груди.

– Я и сам художник, – заметил он и, насвистывая, отправился на поиски средней научно-технической школы Бронкса, которая, как оказалось, была совсем рядом.

Римо оглядел все стены, но там не было и следа Джоя-172. Город большой, и пытаться найти среди целой прорвы специалистов по росписи стен одного было равносильно тому, чтобы вычленить отдельную особь из стаи саранчи. И тут у него родилась идея. Зайдя в открытую допоздна скобяную лавку, он купил баллончик белой краски, а потом уговорил шофера такси отвезти его в Гарлем. Для этого потребовалась пригоршня двадцатидолларовых купюр и мягкое поглаживание шофера по шее. Когда Римо попросил таксиста притормозить возле пустой стоянки, тот попытался кивнуть, но не смог – шея причиняла нестерпимую боль.

С пустынной улицы Римо выскользнул на стоянку. Если уличная преступность сделала остальные районы Нью-Йорка ночью почти безлюдными, то Гарлем в это время суток просто вымирал – местные жители запирались по домам, а на улицу никто и носа не высовывал. Кругом царила тишина, нарушаемая лишь случайной группой подростков или сбившихся в кучу людей постарше.

Магазины были закрыты металлическими щитами; немногочисленные уличные фонари освещали грязные тротуары. Вдоль стены бесшумно бежала крыса. Именно эту стену Римо и искал.

Даже в смутном свете ночных фонарей он различил четкие линии и яркие цвета, сливающиеся в мозаичное панно с изображением красивых черных лиц – оно было написано новым поколением на полуразрушившихся кирпичах, положенных предыдущим. Это была «стена уважения», и Римо было немножко жаль портить ее.

Яркой белой краской он аккуратно вывел на стене «Джой-172», перешел на другую сторону улицы и принялся ждать. Первым надругательство над стеной, которую по обычаю и общему согласию трогать было нельзя, заметил молодой парень, на шее у которого висел ключ. Он остановился как вкопанный, словно на него вылили ушат холодной воды. Римо расположился на каком-то крыльце. Серый сумрак постепенно сменялся рассветом. Парнишка убежал. Римо почувствовал сильный запах вчерашней грудинки, смешанный с запахом недельной давности апельсинов и гниющих куриных костей.

Свет фонарей погас. Парнишка вернулся назад с тремя приятелями. Когда солнце было уже высоко, Римо получил то, что хотел. Возле стены, запрудив улицу, собралась большая толпа. Молодые парни в рабочих куртках, люди постарше в разноцветье красных и желтых нарядов и в туфлях на платформе, пропойцы, нетвердо стоящие на ногах, и какая-то толстая дама, одетая в столько слоев одежды, что напоминала покрытый брезентом стог.

К толпе направлялись двое здоровенных парней с прическами в стиле «афро», которые вели сопротивляющегося подростка, заломив ему руки за спину. Очки его съехали набок, глаза были широко раскрыты от страха, обутые в кроссовки ноги беспомощно болтались в воздухе.

– Это он! – закричала женщина. – Тот самый Джой-172.

– Убить гада! – заорал мужчина.

– Кончайте с ним! – взвизгнул какой-то малыш. – Задайте ему хорошенько!

Римо поднялся со ступенек и смешался с толпой, где уже громко обсуждался вопрос, как поступить с сидящим на другой стороне улицы белым.

Прорезав толпу, он направился к открытому пространству, где двое крепких парней пытались поставить юнца на ноги. Он быстро расчистил вокруг себя место, причем окружающим показалось, будто мелькнули чьи-то руки, и кое-кто в толпе упал. Стоявшие впереди, предприняв несколько безуспешных попыток воспользоваться ножами или кастетами, попытались отступить. Задние стали напирать, и стоявшие впереди ответили тем же. В толпе началась давка. Тогда Римо крикнул, призывая всех сохранять спокойствие, но не был услышан.

– Полагаю, – произнес он тогда как бы невзначай, – что вы не станете воспринимать эту надпись на стене как свидетельство высокой культуры и выражение национальной гордости?

Не получив ответа, он нанес обоим державшим юнца парням по удару в челюсть, что моментально вызвало у них сильное кровотечение. Они упали на тротуар, как спелые сливы, а Римо, схватив мальчишку, вновь двинулся через толпу. Пройдя два квартала, он увидел наряд полиции, пережидавший, чтобы, прежде чем они вмешаются, толпа как следует спустила пары.

– Эй, парень, спасибо тебе, – сказал пацан.

– А я тебя не отпускаю, малыш, – ответил Римо, прижимая ладонь мальчишки к запястью, чтобы тот не сбежал. Они стояли в пустынном переулке – вдали лежал битый кирпич, словно здесь недавно прошел воздушный налет. – Это ты пишешь на стенах «Джой-172»?

– Нет, правда, клянусь, – ответил мальчишка. На вид ему было лет двенадцать, и он был на фут ниже Римо. Майка на нем была разорвана, обнажая тощую грудь и костлявое плечо.

– Хорошо. Тогда я отведу тебя обратно к толпе.

– Да, это я, – признался юнец.

– Что ж, в таком случае давай поговорим.

– Но на «стене почтения» – это не я.

– Знаю. Это я сделал для тебя.

– Ты сволочь, – выругался мальчишка. – Зачем ты это сделал?

– Мне нужна была помощь всех твоих собратьев, чтобы повидаться с тобой.

– Не больно-то ловко ты управляешься с баллончиком. У тебя слабая рука. Правда, слабая.

– Просто я никогда раньше не портил стены.

– С какой стати я должен тебе помогать? – задал юнец вполне законный вопрос.

– Если поможешь, получишь двести баксов, а если нет, я проткну тебе барабанные перепонки, – не менее доходчиво объяснил Римо.

– Предложение заманчивое. А где деньги?

Римо извлек из кармана пачку банкнот и отсчитал ровно двести долларов.

– Я скоро вернусь, – сообщил мальчишка. – Просто хочу удостовериться, что деньги нефальшивые. В наши дни держи ухо востро.

Римо распрямил ладонь и, ткнув парня в позвоночник, подбросил его, так что поношенные кроссовки на мгновение зависли у Римо над головой.

– А-а-а! – заорал мальчишка и почувствовал, что, перевернувшись в воздухе, летит вниз головой прямо на булыжную мостовую. Он вот-вот уже готов был столкнуться с землей, как вдруг словно стропы парашюта подхватили его и сильная рука поставила на ноги. – Деньги в порядке, – сказал он тогда. – Чем я могу тебе помочь, друг?

– Видишь ли, – объяснил Римо, – я ищу кое-каких людей, которые просто помешались из-за одной штуки.

– Мне жаль этих идиотов, – искренне признался пацан.

– Они вне себя из-за одного предмета, на котором ты оставил свой автограф. Примерно как толпа возле «стены почтения».

– Да там собралась просто жалкая кучка.

– Тех, о ком говорю я, еще меньше.

– Возьми свои деньги, парень, – сказал пацан.

– Подожди. Если я их не накрою, то рано или поздно они накроют тебя.

– Но ведь ты не собираешься меня им передать?

– Нет.

– А почему? – Мальчишка тряхнул головой.

– Потому что они слишком строго карают за порчу собственности.

– А как?

– Например, вырывают сердце.

Мальчишка присвистнул.

– Так это они пришили политика и богатую даму?

Римо кивнул.

Мальчишка снова присвистнул.

– Я должен знать, что именно ты изрисовал за последнее время.

– Расписал.

– Хорошо, расписал.

– Дай подумать. Школьные туалеты.

Римо покачал головой.

– Два вагона на маршруте "А".

– Тоже вряд ли.

– Может, мост.

– Где?

– Возле Тремонт-авеню. В жилом квартале.

– А там не было церкви или какого-нибудь религиозного памятника?

Мальчишка покачал головой.

– Возможно, это была картина или что-то в этом роде.

– Я никогда не пишу поверх чужих работ. Только на вещах. На камнях и всяком таком.

– И на камнях?

– Конечно. Я всегда пишу на камнях.

– Где именно?

– Один раз в Центральном парке. Несколько раз в Проспект-парке. Собственно что такое камни?

– Где еще?

– В музее. Есть там один недалеко от Центрального парка. Там еще перед входом мужик на коне.

– А как выглядел камень из музея?

– Большой. Квадратный. С какими-то кругами и птицами, и все такое. Старинный. А птички такие, как будто их вырезал какой-то малыш.

– Спасибо, – поблагодарил Римо.

Глава 6

Неподалеку от Центрального парка Римо обнаружил Музей естественной истории, массивное каменное здание с широкими ступенями и конной статуей Тедди Рузвельта, мужественно глядящего на стремительную атаку дикарей, а точнее, на Пятую авеню, что проходит с другой стороны парка. Бронзовый Рузвельт возвышался над двумя стоящими возле него бронзовыми индейцами, столь же бесстрашно взирающими остановившимся взором на парк.

Римо пожертвовал деньги на музей и спросил, где здесь выставка камней. Служитель музея, одуревший от монотонной выдачи билетов, признал в нем человека, который как никто понимает значение природы и важность Музея естественной истории, и сообщил, что в музее очень много камней. Какой именно ему нужен?

– Большой такой, – объяснил Римо. – С надписью.

– Мы не коллекционируем надписи, сэр, – сказал служитель.

– Хорошо, у вас есть камни? Только большие, – Римо вдруг стало жарко, но не потому, что день был душным и влажным, а потому, что, если бы организация действовала, там заранее бы все выяснили и дали ему имя человека, с которым следовало связаться, и все было бы в порядке. А вместо этого он ищет камни в музее. Если он прав, то все дело можно закончить в один день. Дайте ему священный камень, и убийцы обязательно придут к нему.

– Собственно говоря, камни мы тоже не коллекционируем.

– Это особый камень. На нем гравировка.

– А, так вы имеете в виду отдел материальной культуры Южной Америки. Это направо, на первом этаже.

Римо прошел мимо чучела медведя, искусственных джунглей, двух высушенных мускусных быков и чучела яка, поедающего пион, и попал в полутемный зал с коллекцией огромных камней. На всех был затейливый резной узор. Массивные головы с приплюснутыми носами и миндалевидными глазами. Змеи, обвивающие длинноногих птиц. Воспоминания в камне о людях, исчезнувших с лица земли в ходе наступления западной цивилизации. Но, как говаривал Чиун, народ нельзя уничтожить мечом – только лучшей жизнью: меч убивает, но не меняет людей.

Впрочем, Чиун никогда не высказывался по поводу южноамериканской культуры, как полагал Римо, лишь потому, что этот регион был отрезан от остального мира, пока сюда в 1500 году не пришли европейцы. А поскольку предки Чиуна, скорее всего, здесь никогда не служили, он и считал, что эта местность еще не открыта.

– Ты, наверное, имеешь в виду, что никогда не читал книг о культуре этих народов, – уточнил тогда Римо.

– Я имею в виду, что эта местность еще не открыта, – повторил Чиун. – Дикие края, населенные странными людьми, как и в вашей стране, пока я не прибыл сюда. Хотя на твоей родине мне было легче, потому что там много потомков европейцев и африканцев Но уж поскольку я ее открыл, будущие поколений Синанджу будут знать о вашей загадочной, непостижимой нации.

– А как же насчет Южной Америки?

– Она пока не открыта. Но если что-нибудь выяснится, дай мне знать.

И вот Римо находился в музее, пытаясь что-нибудь выяснить, хотя это ему плохо удавалось, Рисунки на камнях очень напоминали египетские, но египтяне использовали более мягкий камень. Эти же камни были очень твердые.

В дальнем конце зала, выходящем на север, была большая дверь без надписи; возле нее дежурили два охранника.

– Я ищу некий камень, – обратился к ним Римо. – На нем еще недавно кто-то оставил автограф.

– Туда входить запрещено, – ответил один из стражей.

– Значит, он там?

– Я этого не сказал. Чтобы войти внутрь, требуется разрешение отдела древностей.

– А где отдел древностей?

– Он сегодня закрыт. Там дежурит только референт.

– А где находится этот отдел?

– Не волнуйтесь, мистер, они все равно не разрешат вам войти. Туда больше не пускают обыкновенных посетителей. Только особых людей. Так что можете не стараться.

– Но я хочу постараться, – сказал Римо.

Ассистентка находилась в крохотной комнатушке, где стоял стол и куда было трудно втиснуться. Референт подняла глаза от какого-то документа, посмотрев на Римо поверх очков в голубой оправе. Рыжеватые волосы обрамляли ее утонченное лицо.

– Его нет, а я занята, – сказала она.

– Я желаю взглянуть на камень в зале, который закрыт.

– Но я же уже сказала: его нет, а я занята.

– Понятия не имею, о ком вы говорите, но я хочу видеть камень.

– Все, кто желает его видеть, проходят через директора, Джеймса Уиллингэма. А его, как я уже сказали, сейчас нет.

– Но я прохожу не через Джеймса Уиллингэма. Я, так сказать, прохожу через вас.

– Он будет завтра.

– А я хочу увидеть камень сегодня.

– Но в нем нет ничего особенного. Правда. Специалисты еще даже не определили, к культуре какого народа он принадлежит.

Тогда Римо наклонился и, глубоко заглянув ей в глаза, едва заметно улыбнулся. Она покраснела.

– Ну же, – прошептал он голосом, который словно окутал ее.

– Ладно, – согласилась она, – но только потому, что вы чертовски привлекательны. С научной точки зрения это сплошная бессмыслица.

Звали ее Валери Гарднер. Она получила степень магистра гуманитарных наук в университете штата Огайо и теперь работала над докторской диссертацией в Колумбийском университете. В ее жизни есть все, кроме настоящего мужчины, объяснила она по дороге в зал, посвященный Южной Америке. «В Нью-Йорке не осталось настоящих мужчин, добавила она».

– Мне всего-то и нужен человек, – говорила исследовательница, – который был бы сильным, но нежным, чувствительным к моим нуждам, который был бы рядом, когда я этого хочу, и исчезал бы, когда хочется побыть одной. Вы понимаете? Или, может, у меня завышенные требования?

– Да, – ответил Римо, начиная подозревать, что Валери Гарднер, даже если и повстречает мужчину, не сможет его заметить, потому что звуковые волны, непрерывно испускаемые ее ртом, затуманят ей зрение.

Валери сделала знак охранникам отойти от дверей и отперла зал ключиком, который висел у нее на шее.

– Директор просто рехнулся из-за этого камня – непонятно почему. Что он из себя представляет? Какая-то ерунда.

Эта ерунда оказалась с Римо величиной. Камень стоял на отполированном пьедестале розового мрамора, а мягкий свет хрустальных люстр окутывал его искусственным сиянием, как когда-то далеким утром. Возле камня тихо булькал небольшой фонтан, вырезанный, как оказалось, из единого куска нефрита размером в пять футов, – прозрачная вода сочилась из каменных губ, расположенных над чашей идеально круглой формы.

Сам камень напоминал кусок вулканической породы с совершенно бессмысленными на первый взгляд кружками и линиями, и, лишь получше вглядевшись, Римо различил птиц, змей и нечто, напоминающее человеческое лицо с убором из перьев на голове. Но это, без сомнения, был именно тот камень, который Римо искал.

Через весь камень по диагонали, от жирной змеи до нескладной птицы, шла роскошная светящаяся надпись: «Джой-172».

– Эта надпись здесь – единственное достойное произведение искусства, – сказала Валери.

– Полностью разделяю ваше мнение, – согласился Римо. Он уже увидел достаточно. Камень весьма походил на символ, обнаруженный на послании, которое полиция извлекла из-под тела миссис Делфин, и на одиннадцати известных языках послания называемый «Уктут».

– Видели бы вы лицо Уиллингэма, когда он обнаружил надпись! – болтала Валери. – Он просто лишился дара речи! А потом отправился к себе в кабинет и полдня висел на телефоне. Целых полдня. Звонил в другие города, на другие континенты, и все такое. За один день выбросил больше тысячи долларов на телефонные разговоры!

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Римо.

– Я отвечаю за бюджет. Сначала я думала, что попечители нас просто убьют, но они почему-то это одобрили. И даже согласились финансировать двух охранников у дверей. Но вы только посмотрите на этот камень – он же не имеет никакой ценности!

– Почему вы так считаете?

– Да ему, на мой взгляд, не более тысячи лет, а посмотрите, какие убогие рисунки. Сравните это с творениями ацтеков и инков. Вот они действительно великолепны! Этот в сравнении с ними – просто детский лепет. А хотите узнать нечто совсем умопомрачительное?

– Конечно, – сказал Римо, отступив на шаг, потому что при слове «умопомрачительное» рука Валери прикоснулась к его ширинке.

– Этот камень осмотрело туристов больше, чем все остальные экспонаты. Они съезжались со всего мира. Это совершенно необъяснимо!

– Думаю, что какое-то объяснение этому все-таки есть. А почему не стерли надпись?

– Я предлагала, но Уиллингэм об этом и слышать не хочет.

– Вы можете с ним связаться сегодня?

– Он никогда не появляется здесь по выходным. У него поместье в Уэстчестере, и его оттуда не выманить.

– Скажите ему, что кто-то портит этот памятник культуры.

– Но я не могу этого сделать – меня уволят!

Согнув два пальца и сложив их вместе, Римо провел ногтями по кругу, украшенному резьбой, которую сделали каменными инструментами в столь далекие времена, что это событие не сохранилось в памяти племени актатль. Из-под его пальцев вышла крупная стружка розоватого цвета. Посередине резьбы легла длинная белая царапина толщиною с электрический шнур.

– Что вы натворили! – воскликнула Валери, прижимая руку ко рту. – Что вы натворили! Господи, это какой-то сумасшедший дом!

– Но теперь вы позвоните Уиллингэму, верно? – ласково произнес Римо.

– Верно. Убирайтесь отсюда! Вы и представить себе не можете, что наделали!

– Нет, кажется, могу.

– Послушайте, – Валери указала на царапину, – это и так плохо, но если вы останетесь здесь, то может произойти убийство.

Римо пожал плечами.

– Звоните.

– Прошу вас покинуть помещение!

– Ни за что.

– Ты слишком хорош собой, чтобы умереть.

– Я никуда не пойду.

Поскольку он был худощав, а она считалась лучшим защитником в команде по хоккею на траве, она уперлась плечом ему в спину и попыталась его толкнуть. Но спина не сдвинулась с места. Он весил никак не больше ста пятидесяти фунтов, поэтому она предприняла новую попытку, на этот раз кинувшись на него со всего разбега.

Когда она вот-вот должна была врезаться в него, спина неожиданно исчезла с ее пути, и она полетела прямо в стену, но тут вдруг, столь же неожиданно, чьи-то руки обхватили ее за талию. Нежно ставя ее на ноги, они словно ласкали ее.

– Наш девиз: любовь, а не война, – изрекла Валери.

– Позвоните Уиллингэму.

– Сделайте еще раз так же руками, – попросила она.

– Потом.

– Ну, хотя бы разочек.

– Позже я сделаю для вас все, что пожелаете.

– На свете больше нет такого мужчины.

Римо подмигнул. Валери опустила глаза на ширинку.

– Надеюсь, вы не из тех мужланов, которые только и умеют, что махать кулаками, а потом ничего не могут в постели?

– Пусть сначала сюда приедет Уиллингэм, а там увидите.

– Да от вас мокрого места не останется. Правда. – Пожав плечами, Валери направилась к стене, на которой висел зеленый металлический шкафчик. Там находился телефон. – Мало того, что этому камню понадобилась проточная вода, так у него еще и собственный телефон. Видели бы вы счета за переговоры, которые с него ведутся! Просто невероятно. Посетители как ни в чем не бывало звонят здесь за музейный счет, а Уиллингэму хоть бы хны.

Разговор Валери с Уиллингэмом быстро превратился в мольбы Валери, чтобы директор перестал орать. Ожидая его приезда, девушка выпила восемнадцать стаканов воды, выкурила четырнадцать сигарет, несколько раз закуривая сразу три, дважды ходила в туалет и повторяла: «Господи, что же мы наделали?» – каждые семь минут.

Уиллингэм появился через час. И моментально понял, что с камнем.

Он оказался грузным, неуклюжим человеком с большими веснушками, вылезшими после зимней спячки. На нем был желтовато-коричневый костюм и синий галстук с широкими концами.

– О! Нет! – сказал он. Темные карие глаза его закатились, и он покачнулся. Потом он потряс головой и тяжело вздохнул. – Нет, – твердо повторил он, поджав губы, – похоже, он уже пришел в себя. Глаза его сузились, и он направился к камню, не обращая внимания на Римо и Валери.

Там он встал на колени и три раза коснулся головой мраморного постамента. Затем он порывисто обернулся к Валери и спросил:

– Когда вы это обнаружили?

– В тот самый момент, когда я это сделал, – весело ответил за нее Римо.

– Так это сделали вы? Но зачем?

– Я решил, что это не представляет большой художественной ценности.

– Как вы могли сделать такое? – продолжал вопрошать Уиллингэм. – Как вы могли?

Тогда Римо вновь сложил вместе два пальца и тем же легким движением руки прочертил еще одну линию через круг, украшающий великий камень. Вместе две линии образовали букву "X".

– Вот так, – сказал он. – Это вовсе не так уж сложно. Секрет, как и любой секрет владения телом, в правильном дыхании и ритме. Дыхание и ритм. Кажется, что я проделал все быстро, но на самом деле главное – чтобы рука была медленнее, чем камень. Можно сказать, камень движется навстречу вашим пальцам.

Несколькими быстрыми движениями, при которых из-под пальцев разлеталась каменная пыль, он поверх надписи «Джой-172», поверх голенастой птицы и ползущей змеи аккуратно вырезал: «РИМО».

– Я могу сделать это и левой рукой.

– О-о-о! – простонала Валери, закрывая ладонями глаза.

Уиллингэм лишь молча кивнул. А затем вышел из зала и закрыл за собой дверь. Тут Римо услышал жужжание. С потолка спустилось огромное металлическое жалюзи и, лязгнув, упало на пол. Комната была заблокирована.

– Черт, – крикнула Валери и рванулась к телефону на стене. – Хочу вызвать полицию, – бросила она через плечо. – Этот зал сделан как сейф. Нам никогда отсюда не выбраться. После вашего безумного поступка Уиллингэм пойдет на все. Теперь мы будем гнить здесь. Зачем вы это сделали?

– Для самовыражения.

– Линия отключена, – произнесла Валери. – Мы в ловушке.

– Все люди в ловушке, – философски заметил Римо, припоминая давний разговор с Чиуном, когда тот высказался относительно тюремного заключения. «Разница, – сказал тогда Мастер Синанджу, – лишь в размерах ловушки».

– Я не нуждаюсь в вашей философии. Мне просто надо выбраться отсюда.

– Выберетесь. Но ваш страх работает против вас.

– Еще один религиозный фанатик вроде Уиллингэма с его скалой. Почему они всегда мне попадаются? – Валери опустилась на пьедестал, Римо сел рядом.

– Послушайте, вы же всю жизнь находились в ловушке. Как и каждый из нас.

Она покачала головой.

– Я не согласна.

– Если человек беден и не может позволить себе путешествовать, он, как в ловушке, заперт в родном городе. Если богат, то привязан к земле, если, конечно, он не космонавт. Но и их свобода ограничена запасом воздуха, который необходимо взять с собой. Они не могут снять костюмы или покинуть космический корабль. И кроме того, каждый человек ограничен в свободе собственной жизнью. С одной стороны нашу жизнь ограничивает рождение, с другой – смерть. Мы не можем уйти от себя, так что эти стены лишь немного ограничивают пространство нашей и без того несвободной жизни.

– Я хочу выбраться отсюда, а вы болтаете какую-то чушь.

– Я могу указать вам выход отовсюду, кроме вашей собственной ограниченности, – изрек Римо, и сам поразился, до чего он в этот момент был похож на Чиуна.

– Помогите мне выбраться отсюда!

– Хорошо, только сначала покончу с одним делом.

– Что вы хотите сказать?

– Я тот, кто поймал в западню Уиллингэма и его дружков!

– О, Боже! – воскликнула Валери. – Значит, не только мы в западне, но и Уиллингэм тоже?

– Именно так, – ответил Римо. – Он попал в западню из-за своей преданности этому уродскому камню. А я его поймал.

– Я бы предпочла быть на его месте, – вздохнула Валери и, уронив голову на руки, принялась причитать, что ей почему-то всегда попадаются вот такие. От парня из Патерсона, Нью-Джерси, которому, чтобы возбудиться, надо было прицепить к поясу средневековый меч пяти футов длиной, она перешла к мойщику посуды из Бруклина, который намыливал ее кремом для бритья, прежде чем трахнуть. И вот теперь случилось худшее: она оказалась взаперти вместе с парнем, который считает, будто внешний мир в западне, потому что с ними заперт еще и кусок скалы.

– Но почему мне всегда попадаются именно они? – вопила Валери, отлично зная, что ее крики не будут услышаны, потому что вся эта чертова комната забрана в свинец. Даже чудесные окна, выходящие на север, были закрыты ставнями. Уиллингэм говорил что-то о защите от северного ветра, будто этот уродский камень мог схватить насморк. – Господи, почему такое всегда происходит именно со мной? Ну, почему?

– А почему бы и не с вами? – вполне логично заметил Римо, но когда он попытался объятием успокоить ее, она отшатнулась, заявив, что лучше займется этим с заливным моржом, чем с ним.

Наконец ее гнев сменился усталостью. Она начала зевать и поинтересовалась у Римо, который час.

– Уже поздно, – ответил он. – Мы сидим здесь уже пять часов сорок три минуты. Сейчас восемь часов тридцать две минуты и четырнадцать секунд.

– Я не заметила, чтобы вы смотрели на часы, – сказала Валери.

– Я сам – лучшие часы в мире.

– Отлично, – произнесла Валери и заснула, свернувшись калачиком возле камня.

А еще через час металлическое жалюзи со скрежетом поднялось. Валери проснулась. Римо улыбнулся.

– Слава Богу, мистер Уиллингэм, это вы! – воскликнула Валери и тут же затрясла головой.

Мистер Уиллингэм был почти голым – в одной лишь набедренной повязке и ниспадающем одеянии из желтых перьев. В руках он держал каменный нож. За ним шли шестеро мужчин. Двое подбежали к Валери, повалили ее и прижали руки к полу. Остальные четверо бросились на Римо – двое схватили его за ноги, двое других потянулись к запястьям.

– Привет, ребята, – сказал Римо.

Он дал им себя поднять, и они водрузили его на самую вершину камня, по имени Уктут. Затем с высоко поднятым ножом к нему приблизился Уиллингэм. Он говорил на языке, который был Римо незнаком: речь его напоминала скрежет камня о камень и какое-то щелканье – язык этот оставался скрытым от людей многие столетия.

– Твое сердце не сможет служить достаточной компенсацией за твой грязный поступок – оно недостаточная плата за совершенное тобой осквернение святыни, – сказал Уиллингэм по-английски.

– А я думал, камень от этого стал только лучше.

– Нет, мистер Уиллингэм, прошу вас, нет! – орала Валери. Державшие ее двое мужчин сунули ей в рот вместо кляпа кусок своего желтого одеяния.

– Ты можешь избавить себя от боли, если скажешь правду, – заявил Уиллингэм.

– Я люблю боль, – отозвался Римо.

Человек, стоявший справа, сжимал его руку слишком сильно и поэтому скоро должен устать. Тот, что слева, напротив, держал слишком слабо, а двое в ногах были никак не защищены от удара, которым Римо мог бы вбить им ребра в кишки – если бы захотел. Но пока он этого не хотел.

– Если ты не дашь мне нужную информацию, мы убьем девчонку, – сказал Уиллингэм.

– Это даже лучше, чем причинять мне боль. Меня это нисколько не трогает.

– Она умрет страшной смертью, – пугал Уиллингэм.

– Чему быть, тому не миновать, – философски заметил Римо.

Он посмотрел на пол, где Валери тщетно пыталась освободиться. От страха, ярости и паники лицо ее стало пунцовым.

– Отпустите ее, – попросил тогда он. – Я все скажу.

– Для чего вы совершили этот ужасный поступок? – спросил Уиллингэм.

– И еще, где найти Джоя-172.

– Мы знаем, где найти Джоя-172. И знали это с того самого дня, когда он совершил надругательство над камнем. Но американцы сами должны возместить нам понесенный ущерб. Уктут желает справедливого возмездия, но не для того, чтобы жрецы его запачкали руки нечистой кровью, а чтобы народ, к которому принадлежит наш обидчик, сам выдал нам его. Чтобы принести жертву через нас, но не нашими руками.

– Что же вы сразу не сказали, – воскликнул Римо, изображая прозрение. – Через вас, но не вашими руками. Теперь все ясно, как ночь. Через, но не при помощи. И о чем мы еще говорим? Как это я раньше не понял. А я думал, это всего лишь обычная месть.

– Мы восстановили обряд жертвоприношений и будем их продолжать, пока Америка не начнет себя правильно вести.

– Может, вы хотите, чтобы генеральный прокурор держал Джоя-172, а государственный секретарь вырвал бы у него сердце? Как вы поступили с конгрессменом и миссис Делфин?

– Они отвечали за состояние памятников культуры в этом музее. Это они отказали мне в просьбе поставить в этом зале охрану. И в результате произошло осквернение святыни. Это полностью их вина.

– Так кто же, по-вашему, должен, черт побери, понести ответственность за надпись на камне? ФБР? Или ЦРУ? Или, может, полицейское управление города Джерси?

– У вас существуют секретные агентства, так что святотатство можно было предотвратить. Нам это точно известно. Но теперь ваше правительство должно осознать, какой промах оно допустило, и возместить нам причиненный ущерб. Мы бы позволили вашему правительству сделать это без шума. Оно уже много раз так поступало, сохраняя при этом полную секретность. Но на этот раз не было предпринято никаких попыток отомстить за оскорбление, нанесенное Уктуту.

Римо заметил, что Уиллингэм держит нож как-то необычно: ногтем большого пальца он крепко прижимал рукоятку ножа к подушечкам остальных пальцев. Ни на Востоке, ни в Западной Европе такого захвата не было. Так не держали ни нож в Париже, ни стилет в Неаполе. Даже при всем разнообразии приемов владения рапирой на американском Западе, большой палец никогда не использовался там в подобном качестве. Хотя именно так и надо держать нож, что бы нанести хороший удар.

Римо увидел, кик нож начал свое движение вверх от дряблого уиллингэмовского живота; едва заметный рывок сказал ему, что в ударе участвует и спина. Уиллингэм хорошенько замахнулся и вдруг на мгновение остановился, словно собираясь с силами, что было вполне логично, если учесть, какая сила требуется, чтобы каменный нож пробил грудину.

– Итак, – произнес Уиллингэм, тело которого напряглось, как готовая распрямиться пружина, – кто тебя послал?

– Белоснежка и семь гномов. Или лучше – гномиков?

– Мы сейчас покалечим Валери.

– Неужели вы поступите так со своим референтом?

– Ради моего Уктута я готов на все!

– Почему вы называете его Уктут? Что означает это слово?

– Это не настоящее имя камня – так его называют обычные люди. Мы начинаем пытать Валери.

– Хорошо. Только начните, пожалуйста, со рта.

Каменный нож вздрогнул и начал медленно опускаться. Удар был точен, вот только жертва оказалась непослушной. Впервые с тех пор, как люди племени актатль начали служить великому камню, нож угодил в сам камень.

Римо рванул ноги на себя, увлекая за собой одетых в перья мужчин, а затем, нацелив каблуки им в грудь, с силой выпрямил колени. Из глоток фонтаном хлынула кровь, извергая наружу кусочки легких. Те, кто держали ему руки, вдруг перелетели через него, и Римо встал на ноги. Тогда-то нож племени актатль и совершил святотатство, ударив Уктут, камень, которому служил.

Тем временем Римо большими пальцами обеих рук ударил по мягким вискам жрецов, державших Валери. Те умерли мгновенно, не успев даже пошевелиться, – теперь они тупо смотрели перед собой, погружаясь в вечность; их мозг отключился прямо в процессе мышления – они не успели додумать даже свою последнюю мысль.

Те же, которые только что держали за руки Римо, все еще пребывали в полубессознательном состоянии, ползая по полу и пытаясь подняться на ноги. Римо сломал одному из них позвоночник, и тот, внезапно прекратив ползать, распластался на полу. Ноги перестали его слушаться, а скоро отказал и мозг.

Второго Римо уложил сильным щелчком в лоб. Сам щелчок не убивал – он был рассчитан на то, чтобы образовавшиеся в результате осколки черепа врезались в передние доли мозга. Так можно было убить человека, не запачкав рук.

Римо вытер ладони о накидки из золотистых перьев и вдруг заметил, что узелки, связывающие перья, весьма необычны. Он никогда прежде не встречал таких, хотя сам кое-что смыслил в узлах.

Валери тем временем пыталась выплюнуть перья изо рта. Потом закашлялась, начала отряхиваться, затем вновь принялась выплевывать перья.

– Ублюдки чертовы, – тихо выругалась она.

Римо подошел к Уиллингэму. Тот стоял, облокотившись о камень, словно с ним случился сердечный приступ. Щекой он прижимался к изображенной на рисунке птице, накидка из перьев была плотно запахнута на груди.

– Эй, – позвал его Римо. – Вот теперь мы можем поговорить.

– Я своей собственной рукой осквернил Уктут, – простонал Уиллингэм.

– Давайте начнем сначала, – сказал Римо. – Значит, этот камень и есть Уктут, так?

– В этом камне вся жизнь моего отца и многих поколений до него. Этот камень и есть мой народ. Мой народ разнолик, в нем – представители разных народов и рас, потому что вы не позволили нам сохранить наш исконный цвет кожи, наши волосы, наши глаза. Но наши души те же, и заключены они в необъятной силе нашего прекрасного бога, который бессмертен и вечно оберегает наш народ, усердно служащий ему.

– Вы говорите об этом куске скалы?

– Я говорю о нем, а он – это мы.

– Хорошо. Итак, этот камень священен, а вы – народ племени актатль, который ему поклоняется.

– Поклоняется? Вы говорите об этом так, словно речь идет о зажигании свечи или о плотском воздержании. Невозможно понять, что такое вера, пока не принесешь в жертву ей всю свою жизнь!

– Хорошо-хорошо. Но пойдем дальше. Итак, мы знаем, что вы убили конгрессмена и миссис Делфин. Мне только непонятно, почему вы мне раньше не попадались.

– Просто вы не знали о нашем существовании.

– Вот вы постоянно говорите о другом цвете кожи, о разных обличьях. Что вы имеете в виду?

– Вы не позволили нам сохранить наш цвет кожи. Если бы у меня была бронзовая кожа и высокие скулы, как когда-то у племени актатль, разве бы я стал директором этого музея? Разве Де Сан и Де Панола смогли бы достичь высоких генеральских званий в армиях Франции и Испании?

– Они что, тоже актатль?

– Да. – Уиллингэм посмотрел мимо Римо на тела, лежавшие на полу, и голос его зазвучал глухо, словно эхо: – Они тоже пришли со мной.

– Боюсь, теперь они утратили былые регалии, – заметил Римо, глядя на неподвижные тела, безжизненные, как недоеденная фасоль.

– Разве могли бы мы открыто поклоняться нашему драгоценному и внушающему трепет камню в вашем обществе? У вас людям не разрешено поклоняться камням.

– Полагаю, в таком случае, что вы никогда не были в Ватикане, или у Стены плача, или в Мекке.

– Все это лишь символы. Поклоняются не собственно им. А мы почитаем этот камень как бога, и в вашем обществе нам ни за что бы не позволили любить его и служить ему так, как принято у нас.

– А много вас, представителей племени актатль?

– Достаточно, – ответил Уиллингэм. – Нас всегда было достаточное количество. Но мы совершили ошибку.

– Да?

– Не выяснили, кто вы такой.

– Я наемный убийца из дружественного вам сообщества.

– Они найдут и уничтожат вас. Руки-ноги вам пообрывают. Сотрут вас с лица земли. Потому что мы, народ племени актатль, прошли через все испытания; мы сильны, многочисленны и хорошо законспирированы.

– И к тому же нежные, как одуванчики, – произнес Римо.

Вдруг он заметил, как между нижними зубами Уиллингэма показалась кровь, угрожая перелиться через губу.

– Мы выживем, – сказал Уиллингэм, – как жили на протяжении пятисот лет. – С этими словами он улыбнулся, изо рта его потоком хлынула кровь, и одеяние из желтых перьев соскользнула у него с плеч. Под сердцем у него торчала рукоятка каменного ножа. Однако Уиллингэм, так умело вырывавший сердца у других, на этот раз промахнулся и теперь истекал кровью.

– Боюсь, у меня для вас плохие новости, – сказал Римо. – Я принадлежу к дому, которому более тысячи лет. Когда вы, племя актатль, еще пользовались каменным топором, Дом Синанджу уже существовал. Еще не построили Рим, а Дом Синанджу уже стоял. Дом Синанджу был еще до того, как евреи начали свои странствия по пустыне.

– Вы что, тоже рядились в одежды других, чтобы выжить? – прошептал Уиллингэм.

– Нет, – ответил Римо.

– А-а-а, – крикнул тогда Уиллингэм. – Мы обречены!

– Надеюсь. А теперь отвечайте, где ваш штаб?

И тогда Уиллингэм улыбнулся предсмертной улыбкой.

– Нет, мы не обречены. Спасибо, что вы мне дали это понять. – Уиллингэм умер. Он лежал в луже крови и перьев, словно гусь, подстреленный с близкого расстояния из двух стволов.

– А ведь вы готовы были разрешить им изуродовать меня, – заметила Валери, выплевывая последний перья.

– Только ваш ротик.

– Все мужчины – мерзавцы! – воскликнула Валери.

– Тсс, – произнес Римо. – Нам надо отсюда выбраться.

– Вы правы, черт вас возьми! Я сейчас вызову полицию.

– Боюсь, что нет. – И Римо надавил ей на какую-то точку с левой стороны шеи. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь какой-то клекот.

Римо увел ее из зала. Снаружи под висящей на стене картиной он обнаружил выключатель, приводящий в ход металлические жалюзи. Щелчок, удар – они встали на место, после чего он закрыл дверь, ведущую в зал. А на двери повесил табличку, которую снял с ближайшего туалета. «Закрыто на ремонт».

Затем Римо вывел Валери из темного, запертого на ночь музея и привез в гостиницу на углу Пятьдесят девятой улицы и Коламбус-Серкл, где они остановились с Чиуном. Там он провел рукой по ее горлу, и к ней вернулся голос.

Чиун сидел посреди гостиной, а Бобби Делфин отрабатывала удар справа, стараясь, чтобы ракетка била по воображаемому мячу.

– Ты тоже пришла брать уроки тенниса? – спросила она у Валери.

– Мир сошел с ума! – взвизгнула Валери.

– Замолчите, или вы снова лишитесь голоса, – предупредил Римо.

– У них потрясающая система, – успокоила Бобби встревоженную Валери. – По мячу ударяешь не ты, а сама ракетка.

Валери начала тихо плакать. Она бы, конечно, предпочла громко рыдать, но ей не понравилось быть безголосой.

Римо заговорил с Чиуном. Он рассказал ему про камень и про необычную манеру держать нож, и еще про неожиданную радость Уиллингэма, когда его спросили, где находится штаб племени актатль.

Чиун на мгновение задумался.

– Этот безумец Смит поставил нас на грань катастрофы.

– Ты считаешь, что надо спасаться бегством?

– Время бежать уже прошло – наступило время атаковать. Вот только сделать этого мы не можем. А обрадовался он вопросу о штабе потому, что у них просто его нет. Мы противостоим самому худшему из врагов – бесформенному нечто.

– Но ведь если это нечто неизвестно нам, значит, и мы неизвестны нашим врагам.

– Возможно, – отозвался Чиун – Давным-давно, много столетий назад, как ты бы сказал, жил Мастер, который вдруг на долгие годы исчез. Про него говорили, будто он отправился в новый мир, но этому не очень верили – считали преувеличением.

– Ну и?..

– Я должен порыться в памяти – может, найду что-нибудь, что сможет нам помочь. – Он погрузился в молчание и замер.

– Теперь мне можно говорить? – спросила Валери.

– Нет, – ответил Римо, и она снова начала плакать.

Римо посмотрел в окно на ночные огни Центрального парка. Все шло прекрасно, пока не появился Уиллингэм. Когда выходишь на организацию, хочется добраться до самой верхушки. И вовсе не ожидаешь, что кто-то вдруг убьет себя, когда ты идешь к своей цели, и вырвет из цепочки столь необходимое звено.

Он отошел от окна. Чиун часто предупреждал его, что много думать вредно, иначе от широкого охвата событий мозг переключится на сиюминутные проблемы.

Вот и вышло так, что он не заметил бинокля, наведенного на окна его номера. Не увидел он и того, как какой-то человек вскинул было винтовку, а потом опустил.

– Я не промахнусь, – бросил стрелок своему спутнику. Дело происходило через улицу, в комнате, выходящей на окна Римо.

– Уиллингэм тоже так думал, однако этот парень вышел из музея, а Уиллингэм нет, – ответил его спутник.

– И все равно, я не промахнусь.

– Лучше подожди, пока мы попадем к нему в номер. Нам нужно его сердце. Вот только дождемся условного сигнала.

Глава 7

Сокрушительный провал в Музее естественной истории был во всех деталях описан старшему вице-президенту отделения фирмы по производству компьютеров в Париже. Рю-Сен-Жермен.

Месье Жан-Луи де Жуан, вице-президент по вопросам корпоративного развития международной информации и исследований, кивнул, изображая такую заинтересованность, какую только могло изобразить его благородное лицо с тонко вылепленными чертами. Дядюшка Карл, представитель немецкой ветви родни, всегда был довольно странным, и с ним требовалось проявлять максимум терпения. Жан-Луи действовал, подчиняясь инстинкту и демонстрируя вежливость, вбитую в него гувернанткой. Этого же требовала от него и матушка, которая любила говорить, что родню не выбирают, а вот манеры можно приобрести.

Итак, Жан-Луи покорно слушал обо всех нанесенных увечьях и о двух отвратительных американцах, один из которых при том еще и азиат, а сам обдумывал, какие изменения он внесет в работу исследовательской группы, поставленной в тупик компьютерной проблемой.

Время от времени он поглядывал в окно на улицу Сен-Жермен с ее ресторанами и книжными лавками. Он всегда считал университетские годы лучшими днями своей жизни, а поскольку он занимался исключительно умственным трудом, который все равно где выполнять, фирма позволила ему выбрать место для офиса и даже обставить его по собственному вкусу. Мебель сочетала в себе черты периода правления Наполеона и китайский стиль. Нарядные позолоченные предметы столь различных эпох хорошо сочетались между собой. Мать называла это безвкусицей.

Дядюшка Карл восседал на стуле, игнорируя выступающую вперед центральную часть сиденья, которая в свое время позволяла мужчинам усесться, расставив ноги и удобно расположив шпагу на коленях. В этот чудный осенний день дядюшка Карл потел, как кровяная колбаса, и Жан-Луи мечтал, чтобы он предложил прогуляться. Тогда можно было бы пойти в сторону Инвалидов, где похоронен Наполеон и все те, кто ввергал прекрасную Францию в одну кровавую войну за другой. Дядюшка Карл обожал подобные вещи. Хотя он частенько бранил все европейское и скатывался на какую-то южноамериканскую чушь. Что было странно, поскольку дядюшка Карл был убежденным нацистом и даже воспользовался семейными связями, чтобы избежать скамьи подсудимых в качестве военного преступника. К счастью, кузен Джеффри был генерал-лейтенантом в штабе фельдмаршала Монтгомери, а дядя Билл служил в американском Бюро стратегических служб.

Во времена оккупации Парижа нацистами Жан-Луи был подростком, и, хотя кузена Мишеля разыскивали как руководителя партизан, семья Жана-Луи спокойно пережила оккупацию – согласно некому приказу, исходившему из немецкого генерального штаба.

Как любила говаривать матушка, семью не выбирают, и до сих пор Жан-Луи мало задумывался над проблемами семьи – пока дядюшка Карл не произнес этих странных слов:

– Так что теперь все в твоих руках, Жан-Луи Рэпаль де Жуан.

– Дорогой дядюшка, что в моих руках? – удивился Жан-Луи.

– Наши надежды, наши судьбы, наша честь, сам вопрос нашего выживания.

– Ах, да, очень хорошо, – сразу согласился Жан-Луи. – А не выпить ли нам кофе?

– Ты меня внимательно слушал?

– Да-да, конечно. Ужасное происшествие. Жизнь порой так жестока!

– Уиллингэма больше нет с нами.

– Это того, с бледным лицом, который работал в музее?

– Он был главным жрецом.

– Чего? – поинтересовался Жан-Луи.

Лицо дядюшки Карла приобрело пунцовый оттенок, и он обрушил большой толстый кулак на тонкую кожу стола восемнадцатого века. Жан-Луи моргнул – дядюшка Карл почему-то впал в ярость.

– Разве ты не знаешь, кто ты такой? И что представляет из себя твоя семья? Откуда мы происходим? И никогда не слышал о наших корнях?

– У нас был какой-то очень-очень великий дядя, который какое-то непродолжительное время жил в Южной Америке. Ты это имеешь в виду? Пожалуйста, не сердись. Может, выпьешь немного анисовой настойки?

– Жан-Луи, признайся, только честно...

– Да, дядюшка Карл.

– Когда ты был еще ребенком и мы гуляли с тобой, а я рассказывал тебе о твоих предках, ты меня внимательно слушал? Мне нужен честный ответ.

– Дядюшка, ты же знаешь детей.

– Говори правду!

– Нет, дядюшка Карл. Я любил гулять с тобой потому, что ты, как немец, мог купить самые лучшие пирожные. А я так мечтал о шоколаде.

– А рукописи, которые я тебе давал?

– Должен признаться, я рисовал на них. Бумаги в то время было так мало, дядюшка Карл.

– А помнишь ли ты имя нашего сокровища? Нашего общего достояния?

– Ты имеешь в виду камень? Уктут?

– Да. А его настоящее имя?

– Забыл, дядюшка Карл.

– Понятно, – сказал Карл Йоханн Либенгут, президент Баварской компании по производству электронного оборудования. – Значит, ты принимаешь меня за немецкого дядюшку французского племянника и думаешь: какой сегодня чудесный день, а этот сумасшедший дядя толкует о какой-то смерти в Нью-Йорке? Я прав?

– Ты слишком огрубляешь мои мысли.

– Так я прав или нет?

– Ну, хорошо, прав, – признался Жан-Луи. Когда он положил ногу на ногу, на его сшитой точно по фигуре жилетке не образовалось ни складки. Затем он поставил локти на стол, соединил длинные тонкие пальцы в некое подобие арки и водрузил сверху подбородок.

– Ты такой же француз, как я немец, Жан-Луи, – произнес Карл Йоханн Либенгут таким ледяным тоном, что де Жуан забыл и о солнышке, и о книжных лавках, и о зеленой осенней листве снаружи, на улице Сен-Жермен – Я сказал, ты не француз, – повторил Карл.

– Я слышал, – отозвался де Жуан.

– Ты актатль.

– То есть в моих жилах течет немного крови этого народа.

– Ты актатль. Это главное, а все остальное – лишь прикрытие, потому что мир не позволил бы тебе открыто принадлежать к этому народу.

– Мой отец де Жуан. И я тоже.

– Твоего отца звали де Жуан. Он-то и дал тебе это прикрытие, а мать дала тебе кровь. Я дал тебе знание, но ты его отверг. Я слишком стар, чтобы вести борьбу за выживание, в которой сейчас возникла необходимость, а ты, Жан-Луи, просто не желаешь этого делать. Так что тысяча, а то и больше лет нашего наследия сегодня умрет. Месье де Жуан, желаю вам долгой и счастливой жизни. Я ухожу.

– Подождите, дядюшка Карл.

– Зачем, месье де Жуан?

– Я хочу послушать ваш рассказ. Давайте выйдем вместе, и если я был невнимателен в свои детские годы, то с удовольствием послушаю сейчас. Я не говорю, что сразу приму военные традиции нашего племени, но я не могу позволить, чтобы тысячелетняя история исчезла, а я даже не слышал про нее.

В детстве рассказ о последнем вожде племени актатль увлек Жана-Луи – из-за особенности детской памяти, когда незначительные подробности пропускаешь мимо ушей.

Они шли по Рю-Сен-Жермен в сторону банка, мимо ресторанов, кинотеатров, кафе и табачных лавок, расставленных, словно ловушки, призванные выколачивать лишнюю мелочь. На Рю-дю-Бак они свернули направо и перешли Сену по мосту Пон-Рояль. Услышав историю последнего вождя племени актатль, де Жуан смог в полной мере оценить, насколько этот человек предвидел исход социального натиска, который должен был стереть индейскую культуру с лица земли. Этого не понимали ни майя, ни инки, ни даже всемогущие ацтеки. И вот их больше не существует.

А вот дядюшка Карл существовал и рассказывал ему о символах на священном камне. Ему теперь ясен был каждый нюанс, значение каждого из них – как в тот день, когда жрецы племени актатль совершили свое последнее жертвоприношение на зеленых мексиканских холмах.

– А почему мы до последнего времени не совершали жертвоприношений? – спросил де Жуан. – Во времена наших предков они проводились ежемесячно. А теперь они используются лишь как месть?

– С одной стороны, все было недостаточно тщательно продумано, а с другой, жертвоприношение в последнем из уцелевших городов племени актатль рассматривалось как последняя и вечная жертва. Но если бы ты взглянул на камень и увидел линии жизни, как это сделал я, если бы, как и предполагалось, ты в прошлом году навестил его, ты бы сам все увидел. Значение существования земли, неба и рек. Чтобы понять то, о чем мы лишь слышали. Вот она, наша история. Наша, и больше ничья, Жан-Луи. Если бы ты только мог себе представить, насколько невыносимы были митинги фашистов, но я должен был сделать это ради племени, на случай, если Гитлер все-таки победит. То, что было образовано как общество для защиты племени, в конце концов превратилось в систему взаимопомощи, где все помогали друг другу. И тут вдруг последовало осквернение Уктута.

– А смерти этого пария будет недостаточно, чтобы отомстить?

– Конечно, нет. Во-первых, Уктут требует, чтобы за осквернение несли ответственность Соединенные Штаты. А чего стоит жизнь негра?

– Дядюшка, ты забыл, изначально у тебя был бронзовый цвет кожи, – напомнил де Жуан.

– Неужели ты решил все-таки взять на себя дело нашей семьи?

– Хочу тебе кое-что показать, – произнес де Жуан. – Вот и все. Ты знаешь, почему я занялся компьютерами?

– Нет, – ответил дядюшка, с трудом поспевавший за высоким худощавым мужчиной, который шел быстро и легко, хотя на первый взгляд казалось, будто он просто прогуливается.

– Потому что они были лишены того, чего я стеснялся всю жизнь. Компьютеры были чисты. А сейчас я покажу тебе, что, на мой взгляд, чистым не является.

Мост, по которому они сейчас шли, вел к Лувру, огромному дворцу, который более двухсот лет назад приспособили под музей. Группа японских туристов стройными рядами промаршировала в боковой вход, следуя за руководителем, держащим флажок. Громко хохотали четверо американцев, не обращая внимания на фотографа, предлагавшего им свои услуги.

– Нужна целая неделя, чтобы даже не изучить, а просто внимательно рассмотреть все экспонаты музея, – сообщил де Жуан.

– Но у нас нет недели, – ответил дядюшка Карл.

– Она нам и не нужна, – улыбнулся племянник и сделал рукой широкий жест, словно предлагая дяде весь музей. – В общей сложности я провел здесь многие месяцы, когда был студентом. Здесь представлены Китай, Древняя Греция, Европа и даже некоторые из современных южноамериканских художников.

– Да-да, – Карл проявлял явное нетерпение.

– Ни одно из представленных произведений не было мне близко. Ни одно. С самого детства, хотя отец и сказал мне, что наша семья уезжает обратно в Шарльмань, я не чувствовал себя уютно во Франции. Более-менее уютно я чувствовал себя с компьютерами, потому что у них нет прошлого.

– Что ты хочешь сказать?

– А то, дорогой дядюшка, что я не европеец.

– Значит, ты поможешь нашему делу?

– Конечно, помогу. Но гоняться за кем-то с каменным ножом – нет, это не для меня.

Дядюшка Карл пришел в страшное волнение и возмущенно заявил, что приехал в Париж не организовывать какой-то там комитет, а искать поддержки в священной войне, которую ведет племя.

– Дядюшка, а как проходит эта война?

– Из рук вон плохо, – ответил Карл.

– Так давай направим ее в верное русло, а? Пошли, нам надо подумать.

– Нож священен, – сказал Карл, чтобы племянник не подумал, будто он готов уступить.

– Успех еще священнее, – сказал Жан-Луи де Жуан. Он в последний раз окинул просторный и красивый какой-то внушающей трепет красотой двор Лувра глазами француза и мысленно попрощался с Европой в своем сердце.

Слушая дядюшку Карла, де Жуан скоро понял, что случилось с семьей. Потомки племени актатль были согласны скрываться не только на протяжении поколений, но и на протяжении веков, однако когда пришло время действовать, это оказалось семье не под силу.

Он остановил такси и приказал отвезти их на Авеню-ле-Бретюи, где снимал для любовницы небольшой особняк, два этажа просторных комнат, с лепниной в стиле рококо на потолке. Слуга-североафриканец, одетый в расшитый серебром жилет, подал им кофе со взбитыми сливками. Дядюшка Карл поедал пирожные, изысканные хрустящие корзиночки, наполненные цукатами в сахарной глазури, а Жан-Луи тем временем вынул из кармана блокнот и принялся чертить там какие-то формулы. Он словно забыл о дядином существовании, не отвечая даже на вопросы, что он делает. Один раз он позвонил на работу и попросил о компьютерном времени. Потом прочитал несколько формул своему референту и через пятнадцать минут уже получил ответ.

– Черт, – пробормотал он, затем порвал свои записи и подбросил обрывки в воздух. Слуга предпринял попытку их поднять, но де Жуан его прогнал. Потом встал и начал расхаживать по комнате, размышляя вслух. – Беда, дорогой дядюшка Карл, в том, что племя не готово править обществом, – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Мы так долго таились, что, когда настал момент выдвинуть справедливые требования, их не просто игнорируют. Мы сами толком не знаем, как их выдвигать. Поэтому все, от начала до конца, складывается так неудачно.

Жан-Луи де Жуан подошел к окну и выглянул на освещенную солнцем улицу.

– Что мы должны делать? – спросил дядюшка Карл.

– Начать все сначала. И отныне главной целью народа актатль будет власть. И в будущем, когда наши имена станут известны всем, наши требования будут удовлетворены.

– А как же наши требования о возмещении ущерба?

– Это было глупо с самого начала. Послания с требованиями о возмещении ущерба были непонятны. Написать их на двенадцати языках и забыть про английский! К черту их! Мы сами в свое время позаботимся об этом. А сейчас нам важно разобраться с двумя очень опасными людьми – американцем и азиатом. – Говоря, де Жуан барабанил пальцами по безупречно чистому окну.

– Не повезло, что мы наткнулись на них, – сказал Карл.

– Нет, они нас искали, а мы, как дураки, сами бросились в расставленную ими ловушку. Вероятнее всего было так: после надругательства над Уктутом совершенные нами жертвоприношения каким-то образом задели что-то или кого-то в высшей степени чувствительных сферах, пользующихся услугами наемных убийц. Люди с такой квалификацией обычно не ходят по музеям ради удовольствия. Должно быть, мы создали какую-то угрозу для них. Так вот теперь тот, чьи интересы мы задели, хотят, чтобы мы выступили против этих двоих. Лучше не придумаешь – мы нападем на них и будем уничтожены.

– Значит, мы не станем нападать? – спросил дядюшка Карл.

– Нет, обязательно станем, но на наших условиях и тогда, когда это будет выгодно нам. И используем этих убийц так, как они хотели использовать нас. Через них мы выйдем на секретную организацию, которой они служат, и захватим в этой организации власть. Эта власть станет властью всего племени, и тогда народ актатль больше не будет скрываться, – де Жуан постоял у окна, ожидая, что скажет дядюшка Карл, но тот молчал.

Тогда де Жуан обернулся и увидел, что Карл стоит на коленях, касаясь головой ковра и вытянув руки перед собой.

– Что с вами, дядюшка Карл? – воскликнул он.

– Ты вождь, – отозвался Карл. – Вождь, – повторил он и поднял глаза. – Подойди ко мне.

Де Жуан наклонился к нему, и Карл прошептал ему что-то в самое ухо.

– Что это? – спросил де Жуан.

– Теперь ты тоже веришь. Это настоящее имя Уктута, и лишь тем, кто верит, позволено его произносить. Если его произнесет неверный, то обрушатся небеса, но ты можешь это сказать.

Де Жуан предпринял все усилия, чтобы сохранить серьезный вид, и произнес слово вслух. Как он и предполагал, небеса не разверзлись, что дядюшка Карл расценил как доказательство искренней веры де Жуана.

Дядюшка Карл поднялся с колен.

– Теперь ты вождь. Тридцать лет я ждал этого момента, ибо ты кровь от крови, плоть от плоти древнего вождя племени актатль, жившего много столетий назад. Теперь ты поведешь нашу семью к победе!

Де Жуана даже несколько удивило, что он не воспринял слова дядюшка как нечто идиотское.

– Дядюшка, мы обязательно победим! – воскликнул он.

– И отомстим за осквернение камня?

– Когда мы осуществим наш план, Уктут получит все сердца, какие только пожелает, – заверил его де Жуан.

Ночью, прежде чем уснуть, он вновь произнес тайное имя Уктута. И, когда небо не упало на землю, ему открылась истина.

Он не знал, искренне он верит или нет, но был твердо уверен, что племя актатль обрело наконец вождя, который поведет его к славе.

Глава 8

Прибыв в Нью-Йорк, Жан-Луи де Жуан и дядюшка Карл отправились прямиком в гостиницу на Пятую авеню, где целый взвод посыльных только и ждал момента поднести им багаж, где им не нужно было регистрироваться и к их услугам были готовы президентские апартаменты, а директор многозначительно подмигнул дядюшке Карлу, заставив тем самым де Жуана сделать вывод, что, вне зависимости от традиций и религии, международное братство последователей Уктута имеет немалое влияние в обществе.

– А я и не знал, что семья столь обширна, – заметил де Жуан, когда они с Карлом отпустили посыльных и удобно расположились в гостиной огромного пятикомнатного номера.

– Мы повсюду, и ты знал бы об этом, если бы в молодости больше интересовался проблемами семьи. – Дядюшка Карл улыбнулся, скорее с осуждением, нежели радостно.

– Но теперь я с ней – де Жуан улыбнулся в ответ.

– Да, Жан-Луи, и я благодарен тебе за это, так что с моей стороны больше упреков не будет, как бы мне этого ни хотелось.

– Упрекать обычно любят проигравшие. Тем самым они как бы оправдывают себя за то, что неправильно прожили жизнь. Ты не проигравший, и жизнь твоя вполне удалась. Более того, теперь она пойдет как нельзя лучше, так что упреки тебе не к лицу. – И де Жуан попросил дядюшку немедленно созвать в гостиницу членов семьи для беседы. – Сейчас мы должны все продумать до мелочей, намного лучше, чем всегда, и я должен изучить наши людские ресурсы. Через два часа я уже буду готов говорить с ними.

Он отправился к себе в комнату и разложил на большом дубовом столе бумаги, которые достал из привезенного с собой «дипломата» крокодиловой кожи.

Прежде чем сесть, он снял свой серый в тонкую белую полоску пиджак, аккуратно расстегнул манжеты с монограммой и завернул рукава рубашки; затем расстегнул воротник, осторожно снял шелковый галстук в черно-красных тонах и повесил его на вешалку поверх пиджака. Пиджак он убрал в один из огромных, изготовленных из настоящего кедра полированных шкафов.

Затем он включил свет – зажглась убранная в деревянные панели люминисцентная лампа – и снял колпачки с двух толстых маркеров, черного и красного. Красным он собирался писать возможные пункты плана, а черным – вычеркивать их, если решит, что они не сработают.

Де Жуан поднес красный фломастер к губам и выглянул в окно на оживленную улицу, утопавшую в ярком солнечном свете позднего утра, после чего набросился на пачку чистой белой бумаги, словно орел, выследивший мышь, которая имела неосторожность выйти на открытое место.

Когда он вновь поднял глаза, солнце исчезло. Небеса потемнели, и он осознал, что день уступил место вечернему сумраку.

Корзина для бумаг была переполнена скомканными листами. Поверхность стола выглядела так, словно на него опрокинули содержимое корзины.

Перед де Жуаном лежал лишь один аккуратно расправленный лист. На нем большими красными буквами было написано всего одно слово: ИНФИЛЬТРАЦИЯ.

Когда он вновь появился в гостиной, там уже сидела дюжина гостей. Это были преимущественно мужчины среднего возраста в строгих костюмах-тройках с цепочками на жилетах – свидетельством университетского образования, прямых брюках и до блеска начищенных кожаных туфлях, которые так ценятся деловыми людьми – они могут позволить себе любую обувь по собственному вкусу и постоянно покупают ту, к которой привыкли с детства.

Все встали, когда он вошел.

Дядюшка Карл тоже поднялся с кресла возле окна.

– Господа, наш вождь, Жан-Луи де Жуан.

Двенадцать мужчин медленно опустились на колени.

Де Жуан вопросительно посмотрел на дядюшку Карла, чтобы тот отдал приказ встать, но дядюшка тоже встал на колени и склонил голову перед де Жуаном.

– Имя Уктута не может быть осквернено, – заявил де Жуан, – ибо оно священно и выше тех оскорблений, которые может нанести ему человек. Но Уктут взывает к нам принести в жертву тех, кто осмелился прикоснуться к нему грязными руками, и мы, представители народа актатль, эту жертву ему дадим. Я клянусь – мы все в этом клянемся. Нашей честью и нашей жизнью. – Он помолчал. – А теперь встаньте.

Мужчины начали медленно подниматься на ноги; их лица лучились внутренним светом. Затем все стали по очереди подходить к де Жуану, пожимать ему руку и называть имена.

Когда церемония представления окончилась, де Жуан предложил всем сесть.

– Наша первоочередная задача – добраться до этой парочки, американца и престарелого азиата. А затем мы проникнем в их организацию и захватим в ней власть. Вопрос лишь в том, как проникнуть в нее. И как подобраться к этим двоим? – Он оглядел собравшихся. Жан-Луи ожидал встретить озадаченные лица, но вместо этого обнаружил, что все улыбаются, и посмотрел на дядюшку Карла. Тот встал.

– У нас есть способы добраться до этих двоих. – Он тоже улыбнулся. – Целых два.

Глава 9

Римо аккуратно вывел адрес – огромная коробка предназначалась для нефтяной компании в Номе, штат Аляска. Когда посылка дойдет до адресата, в Номе будет уже зима. Коробку отправят на склад, и вряд ли кто до наступления лета заметит странный запах, а тем более обнаружит тело чиновника из министерства юстиции. Который чуть было не застал Римо врасплох. Но в этом деле «чуть было» обернулось поездкой в гробу в город Ном, потому что там можно сохраниться до следующего лета лучше, чем где бы то ни было еще.

– А какой будет обратный адрес? – спросил служащий на железнодорожном вокзале.

– Диснейуорлд, Флорида.

На что служащий заметил, что всегда мечтал там побывать, и поинтересовался, не работает ли там Римо. Тогда Римо сообщил, что он является президентом Союза Микки-Мауса.

– Для краткости мы говорим просто «Микки-Маус». А вообще-то наша организация называется Международное братство Микки-Маусов, Дональдов Даков, Гуфи и Семи Гномов Америки и является членом АФТ-КПП. Я подчеркиваю: гномов, а не гномиков. На следующей неделе мы можем объявить забастовку в знак протеста против плохого обращения со стороны мультипликаторов. Предоставляют мало ролей.

– Надо же, – подозрительно произнес клерк, но все же отправил Уильяма Реддингтона Третьего, заместителя директора, северный округ, Нью-Йорк, в город Ном проводить отпуск, припечатав его для верности двумя ударами резинового штампа.

Реддингтон совершил и высшей степени странное нападение. Он появился в номере Римо, одетый в синий полосатый костюм-тройку за четыреста долларов; его темно-русые волосы были аккуратно уложены так, чтобы создать впечатление небрежности.

Ему неловко беспокоить Римо в такой час, и он понимает, как неловко должны чувствовать себя все собравшиеся, но он пришел помочь.

Чиун спал в одной из спален. Римо боялся, что для женщин будет не вполне безопасно, если он позволит им уйти сразу после происшествия в музее; поэтому попросил их на некоторое время остаться с ним. Валери в ту же минуту начала рыдать, и когда прибыл Реддингтон, она все еще продолжала всхлипывать, находясь в полной прострации и тупо глядя перед собой. Бобби Делфин смотрела ночной сеанс – показывали фильм с Тайроном Пауэром, где он играл роль красивого, но бедного итальянского аристократа. А до этого она смотрела ночной сеанс, где Тайрон Пауэр играл роль красивого, но бедного французского дворянина. Умер актер, как прокомментировала Бобби, во время съемок величайшего фильма своей жизни: истории красивого, но бедного испанского вельможи.

Римо кивнул, приглашая Реддингтона войти.

– Я из министерства юстиции, – представился тот. – И слышал, что у вас возникли проблемы.

– У меня нет никаких проблем, – пожал плечами Римо.

– Уа-а-а! – взвыла Валери.

– С вами все в порядке? – обратился к ней Реддингтон.

– О, Боже! – произнесла Валери. – Здравомыслящий человек! Слава Богу! Слава Богу! Первый нормальный человек. – Тихие всхлипывания переросли в поток слез, спотыкаясь, она подошла к Реддингтону и разрыдалась у него на груди, а он тем временем нежно похлопывал ее по спине.

– Она в порядке, – сказал Римо. – Ты ведь в порядке, Валери?

– Чтоб ты сдох, мерзкое животное! – заорала Валери. – Уберите его от меня, – попросила она Реддингтона.

– Кажется, кто-то покушается на вашу жизнь, – заявил Реддингтон. – А я даже не знаю вашего имени.

– Альберт Швейцер, – сообщил Римо.

– Он врет! Его зовут Римо, а фамилии я не знаю. Он маньяк-убийца. Убивает, даже не пошевелив рукой. Он жестокий, грубый, холодный и язвительный.

– И вовсе я не язвительный, – сказал Римо.

– Не слушайте эту девчонку, – вдруг крикнула Бобби. – Она даже не умеет играть в теннис. Просто сидит здесь и плачет все дни напролет. Жалкая неудачница!

– Спасибо, – поблагодарил Римо. Бобби подняла руку в приветственном жесте.

– Он убивает руками и ногами, – не унималась Валери.

– Насколько я понимаю, вы специалист в какой-то разновидности карате, – предположил Реддингтон.

– Нет, – признался Римо, и на этот раз он говорил истинную правду. – Я не каратист. Карате лишь концентрирует силу.

– И вы используете имеющиеся навыки для самообороны? – поинтересовался Реддингтон.

– Он использует их на всех, кто попадается ему на пути! – снова вмешалась Валери.

– Но на вас-то я их не применял.

– Еще успеете.

– Возможно. – И Римо попытался представить себе, как будет выглядеть Валери, если с ее лица убрать рот. Наверняка станет намного лучше.

– Как я уже сказал, – объяснил Реддингтон, – я пришел помочь. Но сначала я должен увидеть ваше оружие. Руки – это ваше единственное оружие?

– Нет, – сказал Римо. – Руки – всего лишь продолжение оружия, общего для всех нас. Этим мы отличаемся от зверей. Звери пользуются конечностями, а человек использует ум.

– В таком случае вы животное, – всхлипнула Валери, оставляя на лацкане Реддингтона большое мокрое пятно.

– Значит, только тело, – задумчиво проговорил Реддингтон, а затем с извинениями отстранил от себя Валери Гарднер, и она увидела, как из кармана его аккуратного пиджака появился автоматический пистолет сорок пятого калибра.

Тут она поняла, что находится между вооруженным бандитом и сумасшедшим, и только успела вымолвить:

– К черту все.

Представитель министерства юстиции использовал ее как живой щит. Ее, Валери Гарднер! Наконец-то ей встретился чиновник органов юстиции, который был настоящим героем.

– Давай, пристрели эту гадину! – заорала она.

– Ну, ладно, дружище, – попытался вразумить его Римо. – Разве так себя ведут?

– Да, – продолжала визжать Валери, перелетая от Реддингтона к Римо и назад. – Да, именно так себя и ведут! Пристрели его, прежде чем этот маньяк не уложил нас всех!

– Спокойно, – произнес Римо. – С вами я потом поговорю. – Он улыбнулся Реддингтону. – Нам надо сесть и вместе все обдумать, – в голосе его звучала надежда.

Реддингтон сделал шаг назад, чтобы Римо не смог дотянуться до него рукой или ногой и таким образом неожиданно его разоружить.

– Нечего нам обсуждать с человеком, поднявшим руку на высокочтимых жрецов Уктута.

– Каких еще жрецов? Это те психи, которые пытались открыть мне грудь без ключа?

– Стреляй! – вопила Валери. – Стреляй!

Но Реддингтон не обращал на нее внимания. Его взгляд был сосредоточен на Римо, веки замерли, так что перестали моргать.

– Уктут существовал многие века, – сообщил он Римо. – И всегда были те, кто защищал его от вандалов, готовых причинить нашему богу вред.

– Постойте, – вдруг вспомнил Римо. – Ведь это вы охраняли кабинет конгрессмена в ночь, когда он был убит!

– Да. И я лично вырвал сердце у него из груди.

– Я так и думал, – кивнул Римо. – Просто удивительно, как целая стая девяностокилограммовых канареек смогла незаметно пропорхнуть мимо стражи.

– А теперь настал твой черед, – сказал Реддингтон.

– Меня Никсон заставил, – произнес Римо.

– Извинения не принимаются.

– Ну, тогда Бобби Кеннеди. Или Джек Кеннеди. А может, Дж. Эдгар Гувер?

– Вам уже ничто не поможет.

– Только не говорите потом, что я не пытался вас остановить.

Реддингтон отступил еще на шаг.

– Стреляй же скорее! – снова крикнула Валери. – Кончай с этим буйнопомешанным!

Реддингтон держал пистолет как профессионал, на уровне правого бедра. Так учили в министерстве юстиции, чтобы его сотрудников нельзя было обезоружить, просто выбив у них из рук пистолет.

Но на каждое действие найдется противодействие. Неожиданно Римо сделал бросок влево от Реддингтона, и тот обнаружил, что не может в него прицелиться, потому что на пути стоит его собственное бедро. Он развернулся влево, чтобы навести пистолет на Римо, но пока он поворачивался, Римо уже поменял позицию. Тогда Реддингтон повернулся назад и обнаружил Римо у себя за спиной, но не успел ознаменовать это открытие победным салютом, поскольку пистолет, который он попрежнему, строго следуя инструкции, держал на уровне бедра, вдруг поднялся выше, на уровень живота и, войдя ему в бок, застрял в самом центре правой почки.

Реддингтон упал, вперив в потолок застывший взгляд.

– Убийца! Убийца! – закричала Валери.

– Спокойно, – произнес Римо. – Сейчас и ты получишь свое.

Бобби оторвалась от телеэкрана.

– Только сделай это прямо сейчас. Сначала избавься от этой идиотки, а потом пойдем сыграем партию в теннис. Я знаю один корт в Ист-Сайде, который работает всю ночь. И еще один. Только я не люблю твердое покрытие. А на траве нет той упругости. Если, конечно, ты не умеешь хорошо подавать. Если же у тебя хорошая подача, то у меня лучше получится игра на траве, потому что там легче будет гасить с твоей подачи.

– Я в теннис не играю, – ответил Римо.

– Возмутительно! – воскликнула Валери. – Этот парень был прав. Лучше бы он тебя убил.

– Эй, вы, обе, – тихо! – скомандовал Римо. – Я должен подумать.

– Хорошо бы, – сказала Валери.

– Подумай о том, как бы заняться теннисом, – посоветовала Бобби.

Но Римо предпочел вспомнить вожатого бойскаутов, который приехал к ним в детский приют в Ньюарке организовывать скаутский отряд. Все сироты старше двенадцати поступили в отряд, потому что им это приказали монахини. И так продолжалось лишь до тех пор, пока монахини не обнаружили, что вожатый учит мальчиков зажигать огонь с помощью кремня и огнива, и когда в деревянном здании с коэффициентом воспламенения немногим ниже, чем у природного газа, были подожжены три матраса, они решили покончить с бойскаутами и записать воспитанников в какой-нибудь шахматный клуб.

Римо так никогда и не научился зажигать огонь с помощью кремня и огнива. Ему не удалось украсть ни кусочка кремня, а те крохи, которые можно было обнаружить в обыкновенной зажигалке, были слишком малы, чтобы на них можно было практиковаться.

Но зато Римо научился вязать узлы. В том, что касается узлов, у вожатого скаутов был просто талант. Булини, колышки, выбленочные узлы. Рифовые узлы. Справа налево и слева направо. Римо размышлял об узлах. В конце концов он решил, что булини лучше всего. В этом узле участвовали две веревки разной толщины, и он будет очень уместен, чтобы связать Бобби и Валери. Придется воспользоваться толстой веревкой от штор и тонкой – от подъемных жалюзи.

– Мы будем криками звать на помощь, – предупредила Валери.

– Только попробуйте, и я свяжу вас всеми известными мне узлами.

И Римо связал Валери булинем. А потом вставил ей в рот кляп и закрепил выбленочным узлом, но он показался слабоват, и Римо заменил его рифовым узлом, туго затянутым на шее.

– А ты? – обратился он к Бобби.

– Вообще-то я собиралась сидеть тихо.

– Отлично. – Римо связал ее, но кляпа вставлять не стал. – Там, в комнатах спит пожилой человек. Если ты разбудишь его, пока он сам не решит встать, твой последний сет, игра, и вся партия будут для тебя сыграны навсегда.

– Я все поняла, – ответила Бобби, но Римо ее не слушал. Он пытался понять, не ошибся ли с узлом, которым завязал рот Валери. Упаковав Реддингтона для путешествия на Аляску, он снова потрогал узел и остался доволен.

Приятное чувство от хорошо выполненной работы сопровождало его на всем пути до железнодорожного вокзала, где он отправил Реддингтона на Аляску, а затем в длительной прогулке по Центральному парку, где он покормил уток, до гостиницы, где он обнаружил, что Бобби нет.

Ее похитили.

Глава 10

Чиун сидел посреди комнаты на полу и смотрел телевизор. Связанная Валери по-прежнему находилась в углу.

– Где Бобби? – спросил Риме.

– Григрогра. Дигрыгро, – попыталась что-то выговорить Валери сквозь кляп.

– Вас не спрашивают, – сказал Римо. – Чиун, где Бобби?

Не поворачиваясь, Чиун поднял руку над головой и сделал жест, чтобы ему не мешали.

Римо вздохнул и принялся развязывать узлы, затыкавшие Валери рот. Узел был тройной и вовсе не тот рифовый узел, который Римо завязал, уходя. Такого узла Римо никогда прежде не встречал. Пальцам пришлось хорошенько повозиться с переплетением веревок, прежде чем он снял закрывающую ей рот повязку.

– Это все он, он, – тут же заверещала Валери, кивнув на Чиуна.

– Тсс, – зашипел Чиун.

– Молчать? – приказал Римо Валери. – Где Бобби?

– Они пришли за ней! Трое в желтых перьях. Я пыталась ему сказать, но он снова меня связал. Свинья! – громко крикнула она, обращаясь к Чиуну.

– Детка, побереги себя, не надо так громко орать, – попросил Римо.

По телевизору началась реклама. В течение двух с половиной минут с Чиуном можно было беспрепятственно поговорить.

– Чиун, ты видел, как увели Бобби?

– Если ты хочешь узнать, был ли я разбужен незваными гостями от столь скудных, но сладостных мгновений покоя, то я отвечу: да. Если тебя интересует, осквернило ли это существо, у которого никогда не закрывается рот, своими криками мой слух, то да. Если ты спрашиваешь...

– Я спрашиваю, видел ли ты, как трое мужчин уводили вторую девчонку?

– Если ты спрашиваешь, видел ли я троих существ, похожих на большую птицу из передачи для детей, то да. Я посмеялся, потому что они выглядели очень смешно.

– И ты дал им так просто уйти?

– Эта одна создавала шум за двоих, несмотря на кляп. Кстати, завязанный весьма неумело. И еще одно лицо женского пола, чтобы оно создавало дополнительный шум, мне было ни к чему. Если бы они пообещали вернуться и за этой, я бы выставил ее за дверь, как пустую бутылку из-под молока, чтобы она поджидала их там.

– Черт побери! Чиун, это были те, кого я ищу. Они-то нам и нужны. Думаешь, для чего я держал здесь этих девчонок? В надежде, что индейцы за ними придут.

– Прошу учесть лишь одно исправление. Эти люди нужны тебе, а я старательно избегал участвовать в их поиске.

– Теперь ту девчонку убьют. Надеюсь, ты доволен собой.

– В мире достаточно теннисистов и без нее.

– У нее вырвут сердце из груди.

– А может, передумают и остановятся на языке.

– Правильно, смейся над нами! – вдруг крикнула Валери. – Ты, жалкий старикашка!

Чиун обернулся и посмотрел назад.

– С кем это она говорит? – спросил он.

– Не обращай на нее внимания.

– Я пытаюсь. Выйдя из комнаты, я настолько проникся к ней сочувствием, что развязал ей рот. Лишнее доказательство, что даже Мастер не застрахован от ошибок. Начался такой шум, что его пришлось снова заткнуть.

– И ты вот так просто позволил этим трем желтым страусам забрать Бобби?

– Мне надоели разговоры о теннисе, – признался Чиун. – Глупая какая-то игра.

Реклама кончилась, и он вновь повернулся к экрану, где доктор Рэнс МакМастерс поздравлял миссис Вэндел Уотерман с избранием на пост исполняющего обязанности председателя комиссии города Силвер-Сити по празднованию двухсотлетия Америки, на который она была поспешно назначена в связи с тем, что постоянный председатель комиссии миссис, Ферд Деланет, подцепила сифилис, которым ее наградил доктор Рэнс МакМастерс. Теперь он нежно беседовал с миссис Уотерман, собираясь сделать с ней то же самое в течение последующих двадцати трех с половиной часов – между окончанием сегодняшней серии и началом завтрашней.

– Есть ли хоть слабая, очень слабая надежда, – обратился Римо к Валери, – что, пока эти молодцы находились здесь, вы держали рот на замке и слышали их разговор?

– Я слышала каждое их слово! – гордо заявила Валери.

– Назовите хотя бы несколько.

– Самый крупный...

– Вы когда-нибудь видели кого-либо из них?

– Что за дурацкий вопрос! – воскликнула Валери. – Вы когда-нибудь видели, чтобы в Нью-Йорке кто-то носил желтые перья?

– В этом году чаще, чем в прошлом. Они ведь не родились в этих перьях. Под перьями скрываются люди. Похожи на мужчин. Вы узнали кого-нибудь из них?

– Нет.

– Ладно. О чем они говорили?

– Самый крупный спросил «Мисс Делфин?» Она кивнула, и тогда он сказал: «Вы пойдете с нами».

– А потом?

– Они развязали ее и...

– Она что-нибудь сказала?

– Нет. Что она могла сказать?

– Уверен, что у нас есть на этот счет кое-какие идеи. Что дальше?

– Дальше они взяли ее под руки и вышли за дверь. А этот... – Она кивнула на Чиуна. – Он вышел из спальни и тут увидел их, но вместо того, чтобы их остановить, пошел и включил телевизор. И тогда они преспокойно покинули номер. Я попыталась его позвать, и он развязал мне рот, но когда я сказала, что Бобби похитили, снова завязал.

– И правильно сделал, – заметил Римо. – Значит, вы не знаете, куда они направлялись.

– Нет, – призналась Валери – Может, развяжете меня?

– Немного погодя.

– Они направлялись в Эджмонт-мэншн в Энглвуде, – тихо произнес Чиун, не отрываясь от телевизора.

– Откуда ты знаешь? – удивился Римо.

– Просто слышал их разговор, откуда же еще? А теперь – тихо!

– Энглвуд – это в Нью-Джерси, – сказал Римо.

– Значит, там и есть, – поддержал Чиун. – Но прошу тишины!

– Закругляйся, – обратился к нему Римо. – И включай на запись свой видеомагнитофон. Поедешь со мной.

– Сейчас. Будут тут мною командовать!

– А почему бы и нет? Ведь это твоя вина.

Чиун не ответил, обратив взор на маленький цветной экран.

Римо направился к телефону. Когда он набрал прямой номер Смита, в трубке раздался хрип и свист – значит, он не туда попал. Но когда две новые попытки дали тот же результат, Римо понял, что телефон отключен.

Тогда он на всякий случай набрал телефон секретарши у Смита в приемной. Прозвучало восемь гудков, прежде чем там сняли трубку. Ответил знакомый голос.

– Алло!

– Смитти, как вы там?

– Римо...

Римо заметил, что Валери наблюдает за ним.

– Минуточку, – произнес он в трубку. Затем взял Валери за ноги.

– Что ты делаешь, грязная свинья?!

– Тихо, – успокоил Римо.

Он сунул ее в шифоньер и плотно закрыл дверь.

– Сволочь! Ублюдок! Мерзкая тварь! – завопила она, но тяжелая дверь приглушила крик, и, удовлетворенно кивнув, Римо вновь подошел к телефону.

– Да, Смитти, прошу меня извинить.

– Какие новости? – спросил Смит.

– Не могли бы вы хотя бы однажды сказать что-нибудь приятное. Например, «привет» или «как поживаете»? Ну разве нельзя сделать это хотя бы для разнообразия?

– Привет, Римо, как дела?

– Не желаю с вами разговаривать, – оборвал Римо. – Решил, что не желаю иметь вас в числе своих друзей!

– Хорошо, – сказал Смит, – это мы уладили. Так какие новости?

– Эти индейцы похитили девушку по имени Бобби Делфин.

– Где это произошло?

– В моем гостиничном номере.

– И вы позволили случиться подобному?!

– Меня не было.

– А Чиун?

– Он был занят – включал телевизор.

– Удивительно, – сухо заметил Смит. – Все летит в тартарары, а мне приходится иметь дело с дезертиром и фанатиком, помешанным на мыльных операх.

– Ну ладно, успокойтесь. Зато теперь у нас есть прекрасная зацепка, но вам я о ней не скажу.

– Сейчас или никогда, – и Смит позволил себе небольшой смешок, напомнивший звук лопнувшего пузырика в кастрюльке с кипящим уксусом.

– Что вы хотите сказать?

– Я только что разобрал оборудование. Здесь околачивается слишком много агентов ФБР, и мы слишком уязвимы. Так что на время лавочка закрывается.

– А как я с вами свяжусь?

– Я сказал жене, что мы едем в отпуск. Мы нашли чудное местечко возле горы Себомук в штате Мэн. Вот мой тамошний телефон, – и он продиктовал Римо номер, который тот моментально запомнил, предварительно записав на столе ногтем большого пальца. – Мне повторить? – спросил он.

– Не надо, – ответил Римо.

– Странно, что вы можете запомнить с одного раза.

– Я позвонил не для того, чтобы вы делали комментарии по поводу моей памяти.

– Да-да, конечно. – Казалось, Смит хотел еще что-то сказать, но не нашел нужных слов.

– Сколько вы там пробудете?

– Не знаю. Если к нам подберутся слишком близко и возникнет опасность того, что организация будет разоблачена, что ж... Возможно, мне придется там и остаться.

Смит говорил спокойно, почти небрежно, но Римо знал, что он имеет в виду. Если Смит с женой «там и останутся», то лишь потому, что мертвые не могут передвигаться, а Смит предпочтет смерть возможности разоблачения секретной организации, которой посвятил более десяти лет.

Сможет ли он сам, подумал Римо, с тем же спокойствием смотреть в глаза смерти, как Смит, – со спокойствием, которое дает сознание честно выполненного долга.

– Я бы не хотел, чтобы вы там задерживались, – сказал он вслух. – Вдруг вам понравится отдыхать и вы решите выйти в отставку?

– Вам это будет неприятно?

– Кто тогда станет оплачивать мои счета? И расходы по кредитным карточкам?

– Римо, а что там за шум?

– Это Валери. Она в шкафу, так что за нее не волнуйтесь.

– Это та, из музея?

– Да. За нее не беспокойтесь. Когда вы отбываете в Мэн?

– Прямо сейчас.

– Желаю приятно провести время. Если вас интересуют лучшие лыжные трассы, я могу посоветовать отличный справочник.

– Правда? – сказал Смит.

– Правда Из него вы узнаете все о небывалом мастерстве и неукротимой смелости автора. Еще там рассказывается об интригах в горнолыжном бизнесе и срывается маска лицемерия с владельцев горнолыжных курортов.

– Я буду возле горы Себомук. Что там написано о катании в тех местах?

– Кто его знает. В такие тонкости автор не вдается.

Повесив трубку, Римо предложил Валери на выбор: отправиться с ними в поместье Эджмонт или остаться связанной в шкафу. Если бы она была не такой, какой она есть, существовал бы и третий вариант, они ее отпускают с тем условием, что она будет держать язык за зубами и ничего никому не расскажет.

Римо помолчал. Уже второй раз, подумал он, второй раз за последние пять минут он беспокоиться за жизнь постороннего человека. Всесторонне обдумав эту мысль, он понял, что такое положение вещей ему неприятно.

Со своей стороны, Валери решила отправиться вместе с Римо и Чиуном, при этом она исходила из того, что выбраться из шкафа ей точно не удастся, а вот если она будет с ними, то, возможно, сумеет ускользнуть.

Или, по крайней мере, громко и долго звать полицейского.

Жан-Луи де Жуан курил сигарету «Галуаз» в длинном мундштуке черного дерева, мужественно, но тщетно пытаясь избавиться от ощущения, что сигареты «Галуаз» имеют вкус подгоревших кофейных зерен. Он смотрел через тонкие занавески, висевшие на окнах третьего этажа здания, выстроенного из красного кирпича, на пространство, отделявшее дом от дороги.

Дядюшка Карл стоял возле красного кожаного кресла с высокой спинкой, где сидел де Жуан, и тоже смотрел в окно. Время от времени де Жуан сбрасывал пепел с сигареты на до блеска начищенный паркет, подобранный половица к половице еще в те времена, когда мастера ценили дерево как материал, а не воспринимали его как необходимый переходный этап к изобретению пластика.

– Как нехорошо получилось с Реддингтоном! – сказал дядюшка Карл.

– Этого следовало ожидать, – пожал плечами де Жуан. – И тем не менее стоило попытаться. Сегодня мы предпримем еще одну попытку. Нам нужно лишь заполучить одного из той парочки, а уж от него мы узнаем тайны организации, которой они служат. Их комнаты обыскали?

– Да, Жан-Луи. Как только они покинули номер, там тотчас же появились наши люди. Они позвонят, если что-нибудь обнаружат.

– Отлично. Компьютеры в Париже уже прощупывают американские компьютерные системы. Если эта секретная организация, как мы предполагаем, является частью какой-то большой компьютерной системы, наши компьютеры укажут, как в нее войти. – Он поднял глаза на дядюшку Карла и улыбнулся. – Так что пока мы можем полностью насладиться предстоящим увеселением.

Де Жуан бросил сигарету на пол и загасил ее ногой, затем наклонился и выглянул в открытое окно. Внизу, на площади в целый акр, расположилась живая изгородь двенадцати футов в высоту, отдельные участки которой пересекались под прямым углом, образуя настоящий лабиринт.

Построивший усадьбу Элиот Янсен Эджмонт был эксцентричным человеком, сделавшим состояние на напольных играх и всякого рода головоломках. В двадцатые годы каждая американская семья имела ту или иную его игру. Это были времена, когда американцев еще не приучили считать, будто сидеть друг возле дружки и пялиться в электронно-лучевую трубку – это лучшая форма семейного досуга.

Свою первую игру он изобрел в двадцать два года. Поскольку никто из производителей игр не согласился ее выпускать, он сам изготовил ее и продал универсальным магазинам. В двадцать шесть он уже был богат. В тридцать стал «американским мастером загадок», выдавая одну игру за другой, и каждая из них была снабжена его личной эмблемой, большой буквой "Е", вписанной в геометрический лабиринт. Поскольку лабиринт был основой его успеха.

Конечно, его первые игры тоже пользовались популярностью, но по-настоящему Америка помешалась на его игре, основанной на лабиринте. Так лабиринт вошел в жизнь Эджмонта, и когда он строил поместье в Энглвуде, штат Нью-Джерси, то использовал европейскую идею создания лабиринта из живой изгороди. Как-то журнал «Лайф» посвятил этому целый иллюстрированный разворот. Статья называлась «Таинственный дом американского короля головоломок».

Правда, в ней умалчивалось о еще более необычных сторонах жизни Элиота Янсена Эджмонта, в частности, об оргиях, которые происходили в зеленом лабиринте, отделявшем дом от дороги.

И вот однажды прекрасным летним днем в конце сороковых, два гостя не поделили в лабиринте какую-то девчонку, и в результате вспыхнувшего конфликта из-за права обладания ею один из них был убит.

Скандал замять не удалось, и тогда множество каких-то организаций, ставящих целью защитить Америку от морального разложения, организовали бойкот продукции Эджмонта. Производство головоломок и настольных игр и без того уже шло на спад, постепенно вытесняемое новой игрушкой – телевизором, так что старик оказался на грани разорения.

Он продал дело и уехал в Европу, где люди шире смотрят на вещи. Там он и умер в середине шестидесятых от удара, случившегося с ним, когда он трахал на сеновале пятнадцатилетнюю красотку. Той понадобилось целых шесть минут, чтобы понять, что он мертв.

Как она сообщила полиции, Эджмонт перед смертью произнес какое-то слово, но она не разобрала его. Хотя, даже если бы и разобрала, то все равно не смогла бы произнести, потому что это было тайное имя каменного бога Уктута.

Ибо Эджмонт принадлежал к народу актатль.

После его смерти дом в Энглвуде перешел в руки корпорации, контролируемой племенем.

Обычно там бывали лишь рабочие, которые подстригали зеленую изгородь и делали текущий ремонт. Исключение составляли дни, когда владельцам нужно было обсудить дела.

Сегодня рабочих в усадьбе не было. Поглядев сверху на занимавший не меньше акра лабиринт, Жан-Луи де Жуан удовлетворенно улыбнулся.

Все шло прекрасно.

Он видел, как к увенчанным остроконечными пиками высоким воротам в двухстах ярдах от здания подъехал синий «форд». Поднеся к глазам полевой бинокль, он принялся наблюдать, как Римо, Чиун и Валери выбираются из машины. Мужчины не произвели на него особого впечатления, за исключением утолщенных запястий белого, ничто не указывало на особую физическую мощь. Но вспомнив, что рука этого белого прошла сквозь тела нескольких лучших воинов племени актатль так же легко, как сарацинский меч сквозь масло, решил воздержался от поспешных суждений.

По приказу де Жуана, ворота были закрыты на сверхпрочную цепь и висячий замок, но стоило азиату прикоснуться к ним, и они упали вниз, словно были сделаны из бумаги.

Затем пришельцы направились по проходу, сделанному между рядами двенадцатифутовой живой изгороди, к дому, расположенному на небольшом возвышении в двухстах ярдах от них. Аллея, по которой они двигались, была шести футов шириной.

Де Жуан отодвинулся от окна и навел бинокль на центральный массив лабиринта. Все было готово.

Трое пришельцев дошли до конца устроенного в живой изгороди прохода, где им преградила дорогу зеленая стена и им пришлось выбирать, свернуть ли налево в лабиринт или вернуться назад. Оглянувшись на ворота, азиат что-то сказал, но де Жуан не мог слышать слов.

Белый отрицательно покачал головой, грубо схватил девчонку за локоть и повернул налево. Азиат медленно последовал за ним.

И они оказались в лабиринте, поворачивая направо и налево, проходя по узким тропкам глухих аллей, поворачивая назад, но медленно и неуклонно продвигаясь к центру лабиринта. Впереди шел белый.

Тихо зазвонил телефон, и де Жуан сделал знак дядюшке Карлу снять трубку.

Он, не отрываясь, наблюдал за троицей, и, когда они зашли в самую глубь лабиринта, отодвинул занавеску и подался к открытому окну.

Сделав едва заметный жест рукой, он оперся о подоконник и принялся наблюдать. Судя по всему, предстояло интересное зрелище.

– Зачем мы здесь? – поинтересовался Чиун. – Почему мы оказались в этом месте, где так много поворотов?

– Потому что мы направляемся к дому, чтобы выручить Бобби. Помнишь ее? Ты позволил им ее увести, потому что был слишком занят просмотром телевизионных передач.

– Это верно. Можешь сколько хочешь меня обвинять. Вини меня во всем. Ничего, я привык.

– Кончай брюзжать...

– Выходит, это брюзжание? – спросил Чиун.

– Перестань жаловаться, – поправился Римо, крепко держа Валери за локоть. – Лучше помоги мне отыскать дорогу к дому. Я что-то начинаю здесь теряться.

– Ты растерялся задолго до того, как попал сюда. Ты всегда растерян.

– Хорошо-хорошо. Ты победил. А теперь помоги мне, пожалуйста, добраться до дома.

– Мы могли бы пройти по изгороди, – предложил Чиун.

– Но только не с ней, – Римо кивнул в сторону Валери.

– Или сквозь нее.

– Девчонка порежется и начнет орать, а я больше не выдержу, если она откроет рот. – Римо подошел к гладкой зеленой стене – еще один тупик. – Черт возьми! – сказал он.

– Если мы не можем пройти по изгороди или сквозь нее, то остается только одно, – заметил Чиун.

– А именно...

– Найти дорогу в этих зарослях.

– Я это и пытаюсь сделать.

– Вообще-то все очень просто. Давным-давно жил один Мастер. Было это много лет назад, как ты бы сказал, во времена фараонов. Однажды, оказавшись в стране египтян, он подвергся такому же испытанию, попав в подобный лабиринт. И лишь его...

– Послушай, Чиун, давай без рекламы великим Мастерам, которых ты помнишь и любишь. Хватит. Ты знаешь, как выбраться отсюда?

– Конечно. Каждый Мастер пользуется привилегией знать о деяниях всех Мастеров, которые жили до него.

– Ну и?

– Что и?

– Как, черт побери, выбраться отсюда?

– А-а, – протянул Чиун. – Вытяни правую руку и дотронься до изгороди.

Римо дотронулся до колючей зеленой стены.

– И что теперь?

– Теперь просто иди вперед. Только все время держи руку на изгороди – огибая углы, утыкаясь в тупики, – держись за нее, куда бы она ни привела. И в конце концов обязательно найдешь выход.

Римо прищурившись посмотрел на Чиуна.

– Ты уверен, что это поможет?

– Да.

– А почему ты не сказал мне об этом раньше?

– Я думал, что ты хочешь сделать все сам. Бегать по аллеям, пока они не исчезнут, а потом орать на растения. Мне и в голову не пришло, что ты хочешь добиться результата с наименьшими затратами. Кажется, это тебя никогда не интересовало.

– Отставить разговоры. Скорее к дому! – И Римо побежал рысцой, не выпуская Валери и вытянутой рукой касаясь зеленой стены.

Чиун двигался за ним, и хотя казалось, что он лишь неторопливо семенит по дорожке, не отставал ни на шаг.

– Они обнаружили в гостинице телефонный номер, – прошептал де Жуану дядюшка Карл. – По нему находится доктор Харольд Смит. Это в штате Мэн.

– Смит? – задумчиво проговорил де Жуан, не отрывая глаз от лабиринта. – Позвони в Париж, пусть запросят компьютеры, нет ли там какой-либо информации о Смите. – Увидев, как Римо вытянул вперед руку и дотронулся до изгороди, он улыбнулся и кивнул. Значит, загадка лабиринта не представляла тайны для пожилого корейца. Де Жуан сделал едва заметный жест рукой, стараясь не привлечь к себе внимания. – А теперь повеселимся, – произнес он.

– Римо, там кто-то в окне, – заметил Чиун.

– Знаю. Сам видел.

– Там двое. Молодой и старый.

Его перебил прозвучавший над лабиринтом звонкий голос, который эхом разнесся вокруг.

– Помогите! Помогите! – И затем раздался вопль.

– Это Бобби, – узнал Римо.

– Верно, – согласился Чиун. – Доносится оттуда. – Он указал на стену из изгороди, как сказали бы летчики, на десять часов.

Отпустив Валери, Римо сделал мощный рывок вперед. Чувствуя неуверенность в себе, но догадываясь, что с Римо она в большей безопасности, чем без него, девушка бросилась вслед за ним.

Наблюдая в окно за происходящим, де Жуан увидел такое, во что впоследствии ему было трудно поверить.

Старик-азиат не побежал за белым, а, оглядевшись по сторонам, шагнул в заросли. Де Жуан поморщился, представив себе, как шипы и колючки вонзаются в тело старика. Оказавшись в аллее с другой стороны зеленых кустов, он быстро преодолел шесть футов посыпанной гравием дорожки и снова нырнул в заросли в пять футов толщиной. И снова вышел оттуда целым и невредимым.

– Римо, помоги! – вновь послышался голос Бобби.

В свое время изгородь была посажена так, что в центре ее располагался небольшой дворик. Бобби была там. Ее привязали к высокой мраморной скамье; тенниска была порвана, обнажив грудь.

Позади нее стояли двое мужчин в желтых одеяниях из перьев. Один из них держал камень с зазубренными краями, превращенный в нож.

Они смотрели на нее, но вдруг подняли глаза, сквозь зеленую изгородь прямо на них шел маленький азиат в золотом кимоно.

– Ну, берегитесь! – крикнул он, и голос его прозвучал как удар хлыста.

Мужчины так и застыли на месте, а затем повернулись и исчезли в зарослях живой изгороди. Чиун подбежал к девушке – руки и ноги ее были привязаны к скамейке.

– С вами все в порядке?

– Да, – ответила Бобби. Когда она говорила, ее губы дрожали.

Бобби подняла глаза на Чиуна, а затем посмотрела поверх него на Римо, неожиданно влетевшего во дворик. В нескольких шагах от него трусила Валери.

Чиун слегка коснулся веревок, связывающих запястья и лодыжки Бобби, и они тут же упали на землю.

– С ней все в порядке? – спросил Римо.

– Нет, и все из-за тебя. Мне все приходится делать самому.

– Что случилось?

– Она была здесь, а люди в перьях исчезли, едва Мастер появился здесь.

– А почему ты не побежал за ними вдогонку?

– А ты почему не побежал?

– Меня же здесь не было.

– Ну, это уж не моя вина, – заметил Чиун.

Бобби поднялась с мраморной подставки, служившей скамьей. Тенниска раскрылась совсем, и груди вывалились наружу.

Словно не замечая этого, она принялась растирать запястья, которые были поцарапаны и покраснели.

– Ты никогда не станешь хорошей теннисисткой, – сказал Римо.

Бобби испуганно посмотрела на него.

– Это почему?

– Потому что для хорошего удара закрытой ракеткой тебе слишком далеко тянуться.

– Прикройся. Это отвратительно! – выкрикнула Валери, в очередной раз подтверждая, что главным ценителем красоты всегда является сторонний наблюдатель и что с точки зрения обладательницы бюста номер 85В бюст 95С является отвратительным.

Бобби смерила ее взглядом, будто впервые видела, затем глубоко вздохнула, стянула края тенниски и заправила их в шорты.

– Они сделали тебе больно?

– Нет. Но они... они хотели вырвать у меня сердце. – Она буквально выпалила эти слова, будто их было невозможно сказать медленно, а произнести на одном дыхании было не так страшно.

Римо взглянул на дом.

– Чиун, уведи девочек отсюда. А я займусь этими канарейками.

– «Девочек?» – заорала Валери. – Вы сказали «девочек»? Это фамильярно и унизительно!

Римо предостерегающе поднял вверх палец.

– До сих пор вы вели себя хорошо, так что, если не хотите, чтобы мой кулак совершил фамильярность по отношению к вашему рту, лучше заткните этот вечный двигатель. Чиун, встретимся у машины.

Де Жуан услышал, как в комнату вбежали двое в перьях. Не оборачиваясь, он поманил их к окну.

– Сейчас нас ждет интересное зрелище.

Все четверо присутствующих наклонились к окну.

– Будь осторожен, – предупредил Римо Чиун.

– Обещаю, – ответил Римо.

Он повернулся, но не успел и шагу шагнуть, как по всему лабиринту пронесся громкий злобный лай. Затем послышался вой. Потом еще и еще.

– О Боже! – произнесла Валери. – Да здесь звери.

Лай сменился злобным отрывистым рычанием – оно приближалось.

– Чиун, уводи девочек, я прикрою тыл.

Тот кивнул.

– Когда будешь уходить, возьмись за изгородь левой рукой и тогда выйдешь наружу.

– Я знаю, – ответил Римо, который на самом деле этого не знал.

Чиун повел девушек по дорожке, уводящей от центрального дворика.

Лай и рычание становились все громче, все ожесточеннее. Проводив Чиуна и девушек взглядом, Римо повернулся налево и исчез из вида.

Первую собаку он увидел справа. Это был безобразный на вид доберман-пинчер черно-коричневого окраса. Его глаза сверкнули кроваво-красным блеском, едва он заметил Римо, застывшего возле мраморной скамьи. За ним выскочили еще два добермана, огромные псы, в каждом не меньше сотни фунтов мышц. Их зубы страшно блестели, словно покрытью зубной эмалью железнодорожные костыли.

Увидев Римо, они еще быстрее рванулись вперед, словно стараясь опередить друг друга в борьбе за главный приз. Римо спокойно наблюдал, как они наступают на него – самые злобные из всех пород, выведенные путем скрещивания самых крупных, самых сильных и самых свирепых представителей собачьего рода.

Они бежали теперь, выстроившись в ряд, наступая на Римо плечом к плечу, словно три острия нацеленных в сердце вил.

Римо оперся спиной о мраморную скамью.

– Ну, – идите ко мне, цып-цып-цып, – позвал он. Затем подвинулся на несколько футов вправо, подальше от тропинки, по которой ушел Чиун. Римо не хотел, чтобы собаки, забыв про него, кинулись на незнакомый запах.

Издав победный вой, прозвучавший почти в унисон, три добермана выскочили на открытое пространство. В два прыжка они преодолели расстояние, отделявшее их от Римо, и прыгнули вверх, морды вместе, хвосты врозь: словно смертоносные перья, прикрепленные к острию невидимого копья.

Открытые челюсти целились Римо в горло.

До последней секунды он выжидал, а затем бросился под парящих в воздухе псов.

Того, что в середине, он перебросил через себя легким движением плеча. Собака медленно и даже как-то лениво перевернулась в воздухе, а затем с громким хрустом приземлилась на спину прямо на мраморную скамью. Тихо взвизгнув, она сползла на гравий с дальней ее стороны.

Второго зверя Римо сразил ударом костяшки безымянного пальца правой руки. Ему никогда прежде не доводилось бить собак, и его поразило, насколько собачий живот напоминал человечий.

И результаты оказались такими же, как если бы он ударил в живот человека: пес свалился замертво у его ног.

Крайний слева доберман промахнулся, упал на скамью поскользнулся, свалился вниз, снова встал на лапы и с рычанием двинулся на отступавшего Римо.

Пес обрушился на Римо как раз в тот момент, когда он решил, что ему не нравится убивать собак, даже доберманов, которые с наслаждением разорвали бы его на части – хотя бы ради тренировки челюстей.

Когда зверь повернул свою массивную голову налево, чтобы удобней было впиться Римо в горло, Римо подался назад, и собачьи зубы с громким лязгом сомкнулись, не причинив никому вреда.

Тогда Римо нагнулся и вывернул псу правую переднюю лапу. Пес взвизгнул и рухнул на землю, а Римо пошел прочь.

Но тут пес поднялся на три лапы и, волоча раненую конечность, бросился вслед Римо. Римо услышал шорох гравия под больной лапой и обернулся как раз в тот момент, когда собака, встав на задние лапы и зарычав, попыталась его укусить.

Левой рукой он стукнул пса по мокрому носу, а правой вывихнул другую переднюю лапу. На этот раз пес рухнул на землю и так и остался лежать, жалобно воя и скуля.

В это время де Жуан отодвинулся от окна. Перья стоявших по бокам от него мужчин щекотали ему лицо.

– Великолепно? – тихо произнес он.

Словно услышав слова француза, Римо обернулся, вспомнив того, кто наблюдал за ним из окна, направил в его сторону указательный палец, словно говоря: «Следующая очередь – твоя», – и пошел по одной из тропинок, ведущих к дому.

Находившийся всего в каких-нибудь сорока ярдах от Римо, но скрытый от него множеством поворотов, Чиун услышал ожесточенный лай, рычание, а затем визг, и наступила тишина.

– Отлично, – сказал он, продолжая увлекать женщин вперед.

Внезапно он остановился как вкопанный, широко расставив руки, чтобы женщины не упали. Налетев на них, Валери с Бобби охнули: впечатление было такое, будто они на полной скорости врезались в железный шлагбаум.

Первой пришла в себя Валери.

– Почему мы остановились? Давайте выберемся отсюда.

С этими словами она взглянула на Бобби, пытаясь найти у нее поддержку, но полногрудая блондинка молчала, все еще потрясенная едва не свершившимся на каменной скамье кровавым обрядом.

– Мы подождем Римо, – объяснил Чиун.

В окно Жан-Луи де Жуан видел, как кореец остановился. И тут же заметил Римо, который бежал по верхушкам составлявших живую изгородь кустов, словно по асфальтированному шоссе, направляясь к дому.

– Уходим! – крикнул де Жуан, и все четверо исчезли из окна.

Через мгновение Римо уже был в комнате, влетев в открытое окно.

Комната была пуста.

Римо вышел в холл и обыскал все помещения.

– Эй, выходите! – время от времени кричал он.

Но везде было пусто. Вернувшись в комнату, откуда он начал свой путь, Римо нашел на полу желтое перо и решил утешиться мыслью, что, даже если он их сейчас не найдет, они все равно рано или поздно выдадут себя.

Воткнув перо в волосы над правым ухом, словно плюмаж, он с криком: «Алле-оп!» – нырнул в окно.

Медленно перевернувшись в воздухе, он опустился точно на живую изгородь и побежал по ней туда, где заметил Чиуна с двумя спутницами.

Немного выждав, де Жуан нажал кнопку, которая приводила в действие панель потайной комнаты, спрятавшей их. Все четверо вышли наружу, и де Жуан сделал им знак молчать. Они подошли к окну и осторожно выглянули из-за занавески.

Их взорам предстал Римо, остановившийся возле места, где стоял Чиун.

– Эй, папочка! – крикнул Римо.

– Что ты там делаешь? – спросил Чиун. – И зачем ты нацепил это перо?

– Думал, это придаст мне лихой вид. А почему вы не в машине?

– Здесь взрывное устройство.

Римо посмотрел вниз.

– Где? Я ничего не вижу.

– Здесь. Под камнями – шнур. Я заметил, что гравий в этом месте чуть-чуть приподнят. Трудно было ожидать, что ты это заметишь, особенно когда зрение тебе застилают перья. Какая удача, что этих юных особ довелось сопровождать мне, а не тебе.

– Ах, вот как? А кто, интересно, разделался с псами? Мне всегда достается самая грязная работа.

– А кто лучше подготовлен для грязной работы? – спросил Чиун, и мысль эта ему так понравилась, что он даже повторил фразу с коротким смешком. – Кто лучше подготовлен? Хе-хе!

– Где бомба? – Римо вынул из волос желтое перо и швырнул в заросли.

– А вот здесь, – Чиун указал место на земле. – Хе-хе! Кто лучше подготовлен? Хе-хе!

– Я должен вас на минутку покинуть, – произнес Римо.

Де Жуан тем временем увидел, как Римо легко перепрыгнул с кустов на высокий железный забор, и услышал металлический скрежет – это Римо разрывал решетки на заборе. Через мгновение он вновь увидел Римо, который выпрямился в полный рост и сказал:

– Теперь в порядке, папочка, я разомкнул цепь!

– Значит, бомба больше не опасна?

– Нет, гарантирую.

– Ну, а теперь прощайтесь с жизнью, – обратился Чиун к девушкам. – Этот белый гарантирует вашу безопасность.

Тем не менее он повел их через зарытый в землю шнур к воротам, которые виднелись в конце аллеи.

Римо шел по соседней аллее, отделенный от Чиуна зарослями кустов.

– Я тут размышлял, – сказал Чиун Римо через живую изгородь.

– Самое время, – отозвался Римо. – Хе-хе! Самое время. Хи-хе.

– Послушайте его, – сказал Чиун девушкам. – Ну, просто ребенок! Развеселился от детской шутки.

Веселье Римо тотчас же прошло, и он спросил:

– Так о чем же ты думал?

– Помнишь, как-то я говорил тебе о Мастере, который путешествовал в дальние страны и новые миры и рассказам которого не поверили?

– Ну и что?

– Я продолжаю об этом думать, – произнес Чиун и замолчал.

Де Жуан видел, как старик-азиат вывел девушек за ворота. Римо, который бежал вдоль забора, вдруг перемахнул через него так легко, словно это был всего лишь поручень на стадионе «Янки».

Они начали было садиться в машину, как вдруг старик обернулся, посмотрел на дом и произнес слова, от которых у де Жуана по спине пробежал холодок.

– Пусть уши твои горят в огне! – неожиданно сильным голосом крикнул Чиун. – Пусть в них возникнет холодный звон и они расколются, как стекло. Дом Синанджу говорит тебе, что ты сам вырвешь себе веки и скормишь глаза небесным орлам. А потом станешь усыхать и будешь съеден полевой мышью. Это говорю тебе я, Мастер Синанджу. Трепещи!

С этими словами старец уставился на окно, и де Жуан, хотя и был скрыт за занавеской, почувствовал, как узкие глаза словно насквозь прожгли его лицо. А кореец сел в синий «форд», и машина уехала.

Де Жуан повернулся к остальным присутствующим – те были смертельно бледны.

– Что это было? – спросил он дядюшку Карла.

– Древнее проклятье детей гривастой змеи, которые жили в тех же местах, что и наши предки. В нем содержится сильное колдовство.

– Чепуха, – сказал де Жуан, хотя на самом деле вовсе не испытывал подобной уверенности.

Он хранил молчание до тех пор, пока у его ног не зазвонил телефон. Подняв трубку, он некоторое время слушал. Постепенно его черты разгладились, и он улыбнулся.

– Merci, – наконец произнес он и повесил трубку.

– Какие новости? – спросил дядюшка Карл.

– Мы можем предоставить эту парочку самим себе. Они нам больше не понадобятся для того, чтобы выйти на их хозяина. Компьютеры никогда не подводят.

– Компьютеры? – переспросил Карл.

– Да. Наши сородичи, побывав в гостинице, узнали одно имя. Это имя – Харольд Смит. Он директор санатория под названием «Фолкрофт» недалеко отсюда. Их компьютерная система подключена к большинству важнейших компьютеров этой страны.

– Что означает?..

– Что доктор Смит и есть глава организации, на которую работают эти два наемных убийцы. И теперь, когда нам это известно, они нам больше не нужны. Мы и без них сможем завоевать власть для народа актатль.

– Но в таком случае мы всегда будем очень уязвимы.

Де Жуан покачал головой, и губы его медленно растянулись в улыбке.

– Нет. Эти двое – всего лишь орудие. Пусть сильное и мощное, но тем не менее всего лишь орудие. Мы обезглавим организацию, а без головы другие члены не действуют. Так что, хотя наша ловушка и не удалась, мы тем не менее победили. – Он продолжал улыбаться, и скоро улыбка появилась на лицах трех остальных.

Де Жуан выглянул во двор, где лежали два собачьих трупа, а третий доберман со сломанными лапами жалобно скулил. За спиной он услышал дружный унисон:

– Ты вождь. Ты вождь.

Де Жуан обернулся.

– Это так. – Затем, обращаясь к одному из одетых в перья мужчин, сказал: – Пойди добей пса.

Покидая поместье «Эджмонт», Римо спросил Чиуна:

– Что все это значит? Все эти орлы, мыши и стеклянные глаза?

– Я вспомнил, что писал тот Мастер в своих мемуарах. По его словам, среди народа, который он посетил, это считалось могущественным проклятьем.

– Но ты ведь даже не знаешь, тот ли самый это народ!

Чиун поиграл пальцами.

– Да. Но если я угадал, им предстоит бессонная ночь.

Римо пожал плечами. Взглянув в зеркало заднего вида, он увидел, что Валери забилась в угол и сидит там в угрюмом молчании, а Бобби бледна, и лицо ее искажено. Она и впрямь сильно перепугалась, подумал Римо.

Глава 11

Вечером полиция обнаружила тело Джоя-172 в Бронксе под железнодорожным мостом.

Сердце найти не удалось.

Был даже свидетель убийства. Он заявил, что шел под мостом, когда услыхал шум борьбы и затем стон. Он кашлянул, звук прекратился, и он пошел своей дорогой. А когда пятнадцать минут спустя вернулся, то обнаружил труп.

Возле трупа была найдена надпись, являвшаяся, по всей видимости, предсмертным посланием Джоя-172, написанным его собственной кровью. Там говорилось: «Следующим будет Мэн». Полиция считала, что во время отсрочки, полученной Джоем-172, благодаря случайному прохожему, он начертил его прямо на земле.

На следующий день отчет о происшествии появился в «Пост», номер которой попался на глаза Римо.

«Пост» считала, что убийство было совершено правоэкстремистскими фанатиками, а слова «Следующим будет Мэн» означали, что они собираются отправиться в штат Мэн и обеспечить фашистам победу на президентских выборах. Впрочем, это не имело никакого значения.

Римо не обратил внимания и на то, что обнародованная на первой странице теория к двадцать четвертой странице приобрела статус доказанного факта, на которой ссылались в редакционной статье под названием: «Бессердечные Америки».

Единственное, что произвело на него впечатление, было содержание надписи: «Следующим будет Мэн».

Это могло означать лишь одно: покушение на доктора Смита.

В связи с гибелью Джоя-172 среди племени актатль прошел слух: осквернивший великий камень Уктут мертв.

И еще одна весть облетела племя: скоро ему не надо будет скрываться и не придется больше скрывать свои достойнейшие культурные традиции из страха уничтожения или каких-либо санкций.

Вскоре актатль и их бог Уктут с тайным именем встанут в один ряд со всеми народами мира, с гордо поднятой головой, ибо уже сейчас лидеры клана собирались разделаться с тайной организацией, связанной с правительством США.

Де Жуан пригласил в свой гостиничный номер лучших представителей племени актатль, чтобы продумать план поездки. Он не стал спорить, когда дядюшка Карл попросил взять и его. Жан-Луи чувствовал, что старик имеет право присутствовать при моменте триумфа племени.

Глава 12

Римо как раз собрался снять трубку, чтобы набрать номер доктора Смита, как раздался телефонный звонок.

Просто невероятно, подумал Римо, как Смиту, даже на расстоянии многих миль, удается читать его мысли и звонить как раз в тот момент, когда Римо так необходимо с ним поговорить. Хотя гораздо более выраженной была его способность звонить тогда, когда Римо этого меньше всего хотелось, но в большинстве случаев происходило именно так.

Раздался новый звонок.

– Ответь этому пластмассовому созданию человеческого гения или убери его отсюда, – сказал Чиун. – Я не могу, чтобы меня отвлекали, когда я создаю хроники для народа Синанджу.

Римо посмотрел на Чиуна: тот сидел на полу, окруженный листами пергамента, перьями для письма и баночками туши. И снял трубку.

– Привет, Смитти, – произнес он.

– Римо, это Бобби.

– Чего тебе надо? Не хватает четвертого для парной игры?

– Римо, я страшно напугана. Я видела перед домом мужчин, которые сильно смахивают на тех, из Эджмонта.

– Гм-м-м, – протянул Римо. Он отправил Бобби Делфин домой, на прощание посоветовав быть осторожнее, в надежде, что больше никогда не услышит ее. Это было настоящее счастье – не слышать звука ее кроссовок фирмы «Адидас».

– Можно мне к вам приехать? Пожалуйста? Я так боюсь!

– Ладно, – согласился Римо. – Только осторожнее по пути. И захвати что-нибудь потеплее – мы отправляемся в путь.

– Я скоро буду.

Тяжело вздохнув, Римо повесил трубку.

Отсылая домой Бобби, он просил ее быть осторожней. Отсылая домой Валери, он просил ее не шуметь, и сейчас вдруг подумал, не нависла ли и над ней какая-нибудь опасность.

– Послушай, Чиун, а пишешь ли ты обо мне хоть что-нибудь хорошее?

Тот поднял глаза.

– Я пишу только правду.

Римо не собирался стоять и выслушивать оскорбления, поэтому он позвонил Валери. Она была в своем кабинете в музее.

– Вы как раз кстати, – сказала она. – Когда вы собираетесь избавиться от этого... всех этих... короче, в том зале? И как долго, по-вашему, это может продолжаться? И вообще, за кого вы меня принимаете?

– А в чем дело? У вас что, возникли проблемы? Кто-то разыскивал Уиллингэма?

– Нет. Я сообщила всем, что он уехал отдыхать. Но ведь не может же он вечно находиться в отпуске! Вы должны что-то с этим сделать!

– И обязательно сделаем, клянусь вам. Вы, случайно, ничего необычного не заметили? Вас никто не преследовал?

– Нет, насколько мне известно.

– А не приходил ли кто-нибудь посмотреть на ваш экспонат?

– Нет, но крайней мере, с тех пор, как я вернулась. На двери я повесила табличку, что зал закрыт, но ко мне никто не обращался.

– И вас никто не преследовал?

– Вы что, нарочно хотите меня разволновать? Точно, так и есть, вы хотите, чтобы я нервничала. Хотите заманить меня к себе и соблазнить? Ну что, я права?

– Нет, дорогуша, абсолютно не правы, – успокоил ее Римо.

– Только не думайте, что своими жалкими уловками сможете меня запугать. Не выйдет. Мне очевидны ваши дурацкие маневры, слышите, очевидны, и не думайте, что сможете нагнать на меня страху и заставить...

Римо повесил трубку.

Валери приехала даже раньше Бобби – Римо не успел еще закончить разговор со Смитом.

Нет, Смит ничего не слыхал о Джое-172. После того, как Фолкрофт был закрыт, к нему перестала поступать свежая информация, и он черпал новости только из газет. Если его не заносило снегом в коттедже.

Нет, он никого не видел поблизости от коттеджа, а катание на лыжах просто отличное, и лыжный инструктор сказал, что еще месяц отпуска – и он сможет выбрать что-нибудь посложнее, нежели спуск для детей. И он будет страшно рад повидать Римо и Чиуна, если они надумают приехать в Мэн, но пусть не рассчитывают остановиться в его коттедже, потому что он а) слишком мал и б) миссис Смит, даже после стольких лет брака, не подозревает, чем ее муж зарабатывает на жизнь, поэтому ей будет трудно перенести знакомство с Чиуном и Римо. К тому же поблизости есть мотель, где никогда не ощущается недостатка номеров, а что это за жуткие крики в комнате?

– Это Валери, – объяснил Римо. – Она называет подобные звуки речью. Будьте крайне осторожны!

Он повесил трубку, и как раз вовремя, чтобы сделать успокаивающий жест Чиуну, который угрожающе поворачивался на своем коврике в сторону Валери – она мешала ему сосредоточиться. Кореец уже поднял перо, и Римо знал, что через какую-то долю секунды в теле Валери может появиться новый отросток – гусиное перо, пробившее череп и проникшее в мозг.

– Чиун, не надо. Я заставлю ее замолчать.

– Лучше, чтобы вы оба замолчали, – сказал Чиун. – Я делаю очень непростую работу.

– Валери, – произнес Римо, – идите сюда и присядьте.

– Я собираюсь немедленно связаться с прессой! Мне это все надоело! В «Нью-Йорк таймс» наверняка заинтересуются моим рассказом. Да, точно, «Нью-Йорк таймс». Подождите, Викер и Льюис доберутся до вас. Вы почувствуете, словно попали в мясорубку. Точно, «Таймс».

– Замечательная газета, – похвалил Римо.

– Через нее я устроилась на работу. По объявлению явились сорок человек, но у меня была самая высокая квалификация, и я это знала. Я сразу это поняла, еще на первом интервью с мистером Уиллингэмом. – Валери помолчала. – Бедный мистер Уиллингэм. Лежит, мертвый, в том зале – это вы, вы оставили его там!

– Милый старина Уиллингэм собирался вырвать у вас сердце при помощи куска скалы, – напомнил ей Римо.

– Да, но это был ненастоящий мистер Уиллингэм. А тот был замечательный человек, не чета вам.

– Черт, – разозлился Римо. – Он пытается вас убить, а я вас спасаю. И после этого он хорош, а я плох. Давайте, отправляйтесь в «Таймс». Они вас прекрасно поймут.

– Несправедливость, – заметил Чиун. – Тебе следовало бы это понимать: ведь именно американцы ее изобрели.

– Занимайся своими сказками, – бросил Римо. – Тебя это не касается.

Дверь номера распахнулась, и на пороге появилась Бобби. В ее представлении, одеждой на холодную погоду была шуба до пят, надетая прямо поверх спортивного костюма.

– Эй, привет! Привет всем! А вот и я!

Чиун воткнул затычку в одну из баночек с тушью.

– Ну, разве можно работать в таких условиях? – вскричал он.

– Слежки не было? – спросил Римо у Бобби.

Она покачала головой.

– Я внимательно смотрела. Никого. – Заметив Валери, пристроившуюся на стуле в уголке, она проявила неожиданную радость от встречи с ней. – Привет, Валери, как дела?

– Рада видеть тебя одетой, – мрачно изрекла та.

Чиун подул на пергамент, затем аккуратно его свернул и аккуратно убрал письменные принадлежности в ящик стола.

– Прекрасно, папочка, закончишь потом.

– Почему?

– Мы отправляемся в Мэн.

– Н-да, – произнес Чиун.

– Отлично, – воскликнула Бобби.

– Меня уволят, – вздохнула Валери.

– Господи, ну почему я? – вскричал Римо.

Глава 13

Они приехали из Европы. Из Южной Америки и из Азии.

Они собрались со всего света, самые доблестные в племени актатль. Сила их попусту растрачивалась на бессмысленные действия, пока власть в племени не взял Жан-Луи де Жуан. И теперь им предстоял последний подвиг на пути к победе.

Двенадцать мужчин в балахонах из желтых перьев и набедренных повязках стояли босиком на снегу, словно не чувствуя холода, и смотрели на маленький, окруженный деревьями коттедж.

Вокруг бушевал холодный ветер, его порывы прижимали к телу желтые перья, но они не вздрагивали и не позволяли себе стучать зубами, ибо, согласно древним традициям, мальчик не может стать воином до тех пор, пока не победит змею, болотную рысь и порыв ветра. И несмотря на то, что от древнего племени их отделяло двадцать поколений, все как один, даже грузный дядюшка Карл, помнили, что они воины народа актатль, – это согревало их и придавало им сил.

Все они внимательно слушали одетого в теплые кожаные сапоги и меховую куртку с капюшоном Жан-Луи де Жуана, который давал им последние наставления.

– Женщина нужна для жертвоприношения. А с мужчиной я должен поговорить, прежде чем отдать его Уктуту.

– А не появятся ли здесь белый человек с азиатом? – спросил дядюшка Карл.

– Если даже и появятся, то будут немедленно уничтожены, причем представителями собственного лагеря, – улыбнулся де Жуан.

Глава 14

Миссис Харольд В. Смит не заботилась о своей внешности.

В тридцать два она об этом не подозревала; в сорок два – знала и очень переживала, а теперь, в пятьдесят два, ее уже больше ничего не заботило.

Она часто напоминала себе, что она взрослая женщина и должна вести себя подобающим образом, в частности, отбросить ребяческие фантазии, будто брак – это, когда идешь по жизни, совершая удивительные вещи с удивительным человеком.

Что ж, она этого лишена. Зато у нее есть кое-что получше. У нее есть доктор Харольд В. Смит, и хотя он, возможно, и скучен, но ей больше нет до этого дела, потому что как можно быть другим при всей этой скучнейшей работе, которую он выполняет в Фолкрофте, где один скучный день сменяется другим. Он перелистывает скучнейшие пачки бумаг и беспокоится из-за скучнейших образовательных программ, финансируемых скучнейшим федеральным правительством из ДжексонБилля, штат Арканзас, или Белл-Бакла, штат Теннесси, или каких-нибудь других скучнейших мест.

Харольд – она называла его именно так, а не Гарри или Гар. Нет, только Харольд. Она не только называла его так, но и думала о нем про себя не иначе, как о Харольде. При других обстоятельствах, часто размышляла она, Харольд мог стать совершенно другим человеком.

В конце концов, выполнял же он во время второй мировой войны какую-то секретную работу, и хотя сам он никогда не говорил ей ничего, кроме того, что был «зашифрован», она однажды нашла адресованное ему письмо генерала Эйзенхауэра, где тот приносил свои извинения, поскольку при сложившихся обстоятельствах Соединенные Штаты не могут наградить Харольда В. Смита Почетным орденом конгресса. В письме содержалась приписка, что «среди тех, кто сражался на стороне союзников, он заслуживает награды как никто другой».

Она так и не призналась мужу, что обнаружила это письмо – оно было вложено в книгу, стоявшую на полке над его письменным столом. Разговор об этом мог его смутить, но она часто думала о том, что он, скорее всего, был единственным в своем роде «зашифрованным» сотрудником, раз удостоился от Айка такой похвалы.

На следующий день после обнаружения письма она испугалась, что положила его не так, как оно лежало, и снова решила на него посмотреть. Однако письмо исчезло – в пепельнице, стоявшей в кабинете, она обнаружила обуглившиеся клочки бумаги. Но это не могло быть письмом! Кто же станет уничтожать личное письмо человека, который впоследствии стал президентом США, да еще и содержащее такую похвалу!

Ни один человек не сделал бы этого.

Она слушала, как на плите булькает кофе, с которого она привыкла начинать день, наполняя маленькую кухню коттеджа сладким, маслянистым запахом, и не жалела ни о чем.

Возможно, и этого нельзя не признать, Харольд и скучноватый человек, но тем не менее он добрый и хороший.

Она выключила конфорку и поставила кофейник на подставку, ожидая, когда прекратится кипение и осядет гуща.

Было так мило с его стороны позаботиться об этой поездке в Мэн, о том, чтобы пожить здесь несколько недель. Она достала из шкафчика над раковиной две чашки, сполоснула их и разлила кофе. Потом несколько мгновений помедлила.

Из спальни доносилось тихое, мерное, методичное дыхание Харольда Смита, которое внезапно сменилось глубоким вздохом, и тут она услышала скрип пружин. Как всегда, Смит, проспавшись, полежал спокойно несколько секунд, словно проверяя окружающую обстановку, а затем, без малейшего промедления, вылез из постели.

Каждый день было одно и то же. Смит никогда не нежился в постели; проснувшись, не задерживался там ни секунды, а всегда вскакивал так, словно уже опоздал на важную встречу.

Держа чашки в руках, миссис Смит подошла к небольшому столику с пластиковой крышкой, выглянула в окно и застыла как вкопанная.

Затем выглянула вновь, поставила чашки на стол и, подойдя вплотную к окну, прижалась лицом к холодному мокрому стеклу, стараясь получше разглядеть, что за ним происходит.

Странно, – подумала она. – На самом деле странно.

– Харольд, – позвала она.

– Да, дорогая. Я уже встал.

– Харольд, подойди, пожалуйста, сюда.

– Минутку, дорогая.

– Нет, прямо сейчас. Прошу тебя.

Продолжая глядеть в окно, она почувствовала, как подошел Харольд Смит и встал возле нее.

– Доброе утро, дорогая. Что случилось? – спросил он.

– Там, снаружи, – она указала глазами на окно.

Смит приблизил свою голову к ее и тоже выглянул наружу.

По склону холма к коттеджу спускалась дюжина обнаженных мужчин, наготу которых прикрывали лишь набедренные повязки, да еще одеяния и головные уборы из перьев.

По одежде они напоминали индейцев, но цвет кожи у них был абсолютно не индейский. Среди них были желтые, белые и смуглые. И все вооружены копьями.

– Что все это значит, Харольд? – воскликнула миссис Смит. – И кто эти люди? – Она обернулась к мужу, но рядом его не оказалось.

Смит молнией метнулся к противоположной стене, подпрыгнул и схватил охотничье ружье, висевшее над дверью на оленьих рогах. Захлопнув дверь на защелку, он подошел к небольшому шкафчику в китайском стиле и вынул из-за тарелок коробку с патронами.

Миссис Смит наблюдала за ним. Она и представить себе не могла, что там могут находиться патроны. А зачем Харольд вставляет их в ружье?

– Харольд, что ты делаешь? – спросила она.

– Одевайся, дорогая, – ответил Смит, не глядя на нее. – Надень сапоги и пальто, на случай если тебе придется неожиданно выйти наружу. – Подняв глаза, он увидел, что она все еще стоит у окна. – Немедленно! – скомандовал он.

Молча, все еще не понимая, в чем дело, миссис Смит направилась в спальню. Пока она стояла там, собираясь одеться как можно быстрее, то есть просто натянуть шубу поверх пижамы и халата, в которых была, Харольд прошел по всем помещениям коттеджа с ружьем наизготовку, закрывая окна и задергивая тяжелые шторы.

– Может, это как-то связано с празднованием двухсотлетия образования США? – предположила миссис Смит, натягивая снегоступы поверх пижамных штанов.

– Не знаю, дорогая, – ответил ее муж.

Он высыпал патроны в левый карман халата, а в правый положил девятимиллиметровый автоматический пистолет, который достал из углубления между диваном и отопительной батареей в гостиной. Затем доктор Смит заглянул в спальню.

– Проверь, закрыты ли окна. Задерни шторы и оставайся здесь, пока я не скажу. – В конце речи он по привычке добавил «дорогая», после чего захлопнул за собой дверь.

Дюжина представителей племени актатль молча двигалась по снежному полю к маленькому коттеджу, уютно устроившемуся в крохотной долине под холмом.

Сидя в аэросанях, Жан-Луи де Жуан с вершины холма наблюдал, как его люди – его воины, его смельчаки – направляются к коттеджу. Вот им осталась сотня ярдов. Девяносто.

Затем он перевел взгляд на заснеженную проселочную дорогу, которая шла к коттеджу через густые заросли сосны.

Воины племени актатль уже подходили к дому, когда де Жуан увидел то, что и предполагал увидеть: снежное облачко, приближавшееся по проселку к коттеджу, где остановился Смит.

Автомобиль.

Вот и все. Сейчас решается судьба племени актатль – суждено ему погибнуть или победить. Все очень просто. Он улыбнулся, потому что был уверен: битва закончится в пользу народа актатль.

Дулом ружья Смит выбил в кухне стекло и высунул ствол в образовавшуюся дыру. Затем прицелился в шедшего первым воина, но потом хладнокровно перевел ружье левее, туда, где его выстрел мог поразить сразу троих.

Сколько же времени прошло с тех пор, когда он в последний раз стрелял из ружья? На поражение. Былое промелькнуло перед ним за считанные доли секунды: дни второй мировой войны, когда ему пришлось, отстреливаясь, выбираться из устроенной фашистами засады – он попал в нее после четырех месяцев, проведенных в Скандинавии, в тылу у немцев. Там он участвовал в организации отрядов Сопротивления и готовил их участников к операции по уничтожению секретных установок, на которых фашисты пытались получить тяжелую воду, необходимую для производства атомной бомбы.

Тогда была достойная цель, и сейчас цель тоже достойная.

Он начал осторожно нажимать на спусковой крючок, но остановился, услышав, как к дому подъехала машина.

Кто-то из них? Или это Римо?

Дверь заперта, так что он может немного подождать. Воины находились теперь в тридцати пяти ярдах, пробираясь вперед через глубокий снег, и Смит вновь прицелился.

Когда они подойдут на расстояние двадцати пяти ярдов, он станет стрелять.

Но прежде чем он спустил курок, справа от него мелькнуло что-то цветастое и он увидел, как Римо в синей тенниске и легких брюках и Чиун в одном зеленого-цвета кимоно выскочили из-за угла и бросились навстречу вооруженным копьями мужчинам.

Первая пара индейцев остановилась, они быстро прицелились и метнули копья. Если бы Смит не видел все собственными глазами, он бы ни за что не поверил в то, что произошло дальше. Копья с огромной скоростью неслись по направлению к Римо с Чиуном, но те, казалось, их не замечали. И вдруг, когда Смит решил, что он промедлил на целую долю секунды, Римо вдруг взмахнул рукой у лица. Копье переломилось пополам и упало у его ног. Он продолжал бежать по направлению к наступавшим. Копье, брошенное в Чиуна, казалось, достигло его живота, вошло в него и убило наповал, но тут пальцы Чиуна с длинными ногтями опустились вниз, и вот он уже держал копье в руке. Он поймал его прямо в полете.

Ни он, ни Римо ни на секунду не замедлили шаг. И вот они уже достигли рядов нападавших, и тут Смит понял, что за все годы, пока он возглавлял КЮРЕ, он ни разу не видел Чиуна и Римо за работой. Наблюдая за ними, он впервые осознал, какой ужас могут вселять в людей Мастер Синанджу и Римо, его ученик.

И еще он осознал, почему Чиун считает Римо воплощением бога Шивы, Разрушителя.

Подобно вихрю, Римо налетел на группу воинов, которые остановили наступление на коттедж, чтобы расправиться с незваными гостями. Вокруг Римо все завертелось, точно он был центром цунами, и от него начали отлетать тела, словно у них был противоположный заряд и от Римо их отталкивала какая-то неведомая сила.

Если Римо врезался в самую гущу воинов племени актатль, то Чиун работал по краям. Его стиль отличался от стиля Римо точно так же, как пистолет отличается от ружья. Возникало впечатление, что Чиун движется очень медленно; когда он передвигался от одного места к другому, его руки и туловище были отчетливо видны. Отстраненно, почти с научным интересом, Смит отметил про себя, что Чиун словно и не движется вовсе. Но мгновение назад он был в одном месте, а сейчас уже находился в другом. Это напоминало фильм, во время съемок которого камеру время от времени выключали, и перемещение Чиуна из одной точки в другую происходило как раз в тот момент, когда объектив камеры был закрыт.

Павшие в битве образовали огромный курган из желтых перьев, словно кладбище гигантских канареек.

Тут Смит вновь заметил движение справа и повернул голову. Из-за дома появилась девица в длинной меховой шубе.

Должно быть, Бобби или Валери, – подумал Смит. – Нет, судя по шубе, все-таки Бобби. – Какое-то время она стояла возле дома, наблюдая, как Чиун и Римо расправляются с воинами племени актатль.

Не подозревая, что за ней следят, она сунула руку в карман и достала пистолет.

Смит улыбнулся – она собирается помочь Римо и Чиуну!

Она подняла пистолет в вытянутой руке. Смит раздумывал, не окликнуть ли ее. Надо ее остановить.

Он вновь поглядел на поле битвы. Все актатли лежали, и лишь Римо с Чиуном продолжали стоять, по лодыжки в пушистом снегу. Они стояли к Бобби спиной. Римо указывал на вершину холма, где сидевший на аэросанях человек наблюдал за побоищем. Кивнув Чиуну, Римо пошел по направлению к мужчине на холме.

Смит перевел взгляд на Бобби: теперь она подняла и левую руку, держа пистолет двумя руками для устойчивости. Затем медленно прицелилась – от Римо и Чиуна ее отделяло всего двадцать футов.

Она собиралась стрелять в них.

Смит быстро перевел ружье влево и, не целясь, нажал сначала правый, а потом левый спусковой крючок своей двустволки.

Первый выстрел не попал в цель, но второй поразил Бобби в грудь – ее подняло в воздух и перевернуло, словно бумажную салфетку, а затем опустило на снег в восьми футах от того места, где она стояла.

Обернувшись, Римо увидел Бобби, лежащей на снегу – из простреленной груди текла кровь, превращая растаявший снег в красно-коричневое месиво. Затем он взглянул на окно и заметил Смита, все еще державшего ружье.

– Отлично сработано, Смитти, – саркастически заметил он. – Но она своя.

Смит поспешил к выходу. Проходя мимо спальни, он крикнул жене:

– Дорогая, оставайся там. Похоже, все будет хорошо.

– Харольд, ты в порядке?

– Со мной все отлично. А ты оставайся там, пока я не позову.

Прислонив ружье к стене, Смит вышел на веранду.

Увидев его, Римо засмеялся.

– Что тут смешного? – спросил Смит.

– Мне почему-то казалось, что вы и спите в сером костюме, – Римо указал на пижаму, в которую был одет Смит. – Я думал, вы никогда не снимаете своего костюма.

– Очень смешно, – сказал Смит.

Чиун склонился над девушкой Когда Римо подошел поближе, она прошипела:

– Ты один из тех, кто осквернил камень, и теперь должен умереть.

– Боюсь, вам в вашем состоянии вряд ли удастся исполнить сей приговор.

– Она пыталась вас застрелить, – объяснил Смит.

– Ей все равно это бы не удалось.

– Но вы стояли к ней спиной.

– Что все это значит? – спросил Римо, наклонившись к Бобби. – Какой у тебя интерес во всей этой истории? Неужели это из-за того, что я отказался играть с тобой в теннис?

– Я дочь Уктута. Как и мой отец, а до этого все его предки на протяжении многих поколений.

– Значит, ты помогла им убить собственную мать?

– Она не принадлежала к племени актатль. И не защищала священный камень. – Бобби жадно глотала воздух – когда она вздыхала, все клокотало у нее в груди.

– Кто же теперь будет защищать камень, малыш?

– Его будет защищать Жан-Луи. Он же и уничтожит тебя. Вождь народа актатль принесет тебе смерть.

– Если тебе приятна эта мысль.

– Я умираю с тайным именем на губах. – Тут она снова что-то произнесла, и, наклонившись поближе, Римо услышал тайное имя Уктута. Лицо Бобби озарила умиротворенная улыбка, глаза закрылись, и голова упала набок.

Римо поднялся. В своей шубе, лежа в кровавой жиже, она напоминала гигантскую ондатру на красной подушке.

– Что поделаешь, милая, такова наша работа, – произнес он. Затем взглянул на холм – человека на аэросанях там не было.

– О Боже! Боже!

Римо обернулся. Этот шум издавала Валери, которая наконец набралась смелости и, услышав выстрелы, пришла посмотреть, что происходит. Стоя на углу дома, она смотрела на разбросанные по снежному полю тела.

– О Боже! Боже! – вновь повторила она.

– Чиун, прошу тебя, убери ее отсюда, – попросил Римо. – И пожалуйста, вставь ей в рот кляп!

– Я делаю это не потому, что это приказ. От тебя я приказов не потерплю – только от нашего всемилостивейшего и наимудрейшего императора в пижаме. Я делаю это лишь потому, что это действительно стоит сделать. – С этими словами Чиун тронул Валери за руку. Она вздрогнула и поплелась за ним к машине.

– Вам следует избавиться от трупов, – сказал Смит.

– Сами избавляйтесь. Я вам не нанимался.

– К сожалению, я не могу этого сделать. Видите ли, в доме моя жена, и скоро она уже сунет сюда свой нос. Я не могу допустить, чтобы она это увидела.

– Просто не знаю, Смитти, что бы вы делали, если бы я не оказался здесь и не уладил ваши дела? – И он самодовольно взглянул на директора, словно ожидая ответа на свой риторический вопрос.

Затем он прошел под навес возле входа в коттедж и вывел оттуда аэросани, которыми пользовался Смит. В этих местах каждый домик, каждый коттедж снабжен этим транспортным средством, поскольку порой снег здесь столь глубок, что лишенные аэросаней жители могут оказаться отрезанными от мира на много недель. А замерзшие или умершие с голоду туристы могли бы нанести непоправимый ущерб туристическому бизнесу штата Мэн.

Римо подкатил машину к груде трупов и начал перекидывать их на аэросани, словно мешки с картошкой. Сверху он водрузил Бобби Делфин, а затем подоткнул болтающиеся конечности, чтобы закрепить остальные тела.

Развернув аэросани, он направил их к вершине холма, резко обрывавшейся пропастью, где внизу протекала замерзшая сейчас река. Затем он повернул руль, чтобы закрепить полозья в фиксированном положении, завел мотор и спрыгнул на снег.

Аэросани начали медленно подниматься на холм, увозя с собой груз из тринадцати тел.

– Их найдут только весной, – сказал Римо, обращаясь к Смиту. – А вы уж устройте, чтобы к тому времени ни одна живая душа не знала, кто снимал этот дом.

– Сделаю, – заверил его Смит.

– Отлично. А почему вы не возвращаетесь в Фолкрофт? Вам больше незачем здесь скрываться.

Смит посмотрел на холм.

– А как же вождь? – спросил он.

– Не беспокойтесь, я позабочусь о нем, когда вернусь в Нью-Йорк.

– Разве можно о чем-то беспокоиться, когда имеешь таких сотрудников, как вы?

– Вы чертовски правы! – произнес Римо, восхищаясь собственной доблестью.

Он оглядел окровавленный снег, затем поднял пучок желтых перьев и принялся мести этим своеобразным веником, заметая кровавые следы. Через несколько секунд двор выглядел таким же чистым, как перед битвой.

– А как быть с Валери? – спросил Смит.

– Я заставлю ее молчать.

Римо ушел, а минуту спустя Смит услышал звук заводимого мотора и тоже пошел прочь.

Но прежде чем войти в дом, он задержался на крыльце. Открыв входную дверь, он крикнул, обращаясь к безлюдной заснеженной равнине:

– Эй, хватит валять дурака! Если хотите играть в свои дурацкие игры, отправляйтесь куда-нибудь еще! Пока никто не пострадал. Именно так – убирайтесь отсюда! – Подождав двадцать секунд, он закрыл дверь и прошел в спальню. – Дорогая, ты оказалась права. Действительно, какие-то идиоты репетировали военные игры к юбилею. Я их прогнал.

– Харольд, но я слышала выстрелы?

– Это чтобы их предупредить, – кивнул Смит. – Я стрелял в воздух. Просто для того, чтобы они ушли.

– Судя по твоему поведению, я решила, что там происходит что-то действительно серьезное, – подозрительно заметила миссис Смит.

– Нет, что ты, ничего серьезного. Кстати, знаешь что, дорогая?

– Что?

– Собирайся. Мы едем домой.

– Хорошо, Харольд.

– Эти леса надоедают.

– Да, Харольд.

– И боюсь, я никогда не научусь кататься достаточно хорошо, чтобы перейти на более серьезную трассу.

– Да, Харольд.

– К тому же мне хочется вернуться к работе.

– Да, Харольд.

Когда он вышел из комнаты, миссис Смит вздохнула. Жизнь так скучна!

Скучна, скучна, скучна.

Глава 15

Недалеко от Нью-Йорка, на другом берегу реки, в Вихокене, штат Нью-Джерси, есть небольшое забранное в цемент недоразумение под названием парк, построенное в память об убийстве Александра Хамильтона Аароном Бэрром.

Парк выглядит заплаткой на ухабистом бульваре, извивающимся змеей по вершине холма. Он должен был находиться непосредственно на месте убийства, но его создатели промахнулись – всего на какие-нибудь две сотни футов. По вертикали.

Хамильтона застрелили у подножия утеса, на каменистом участке, усыпанном булыжником и обломками пород. Когда до 42-й улицы в Нью-Йорке отсюда ходил паром, территорию здесь регулярно расчищали, но теперь паром отменили и махнули на это место рукой.

Так что было весьма сомнительно, что появление здесь еще одного камня привлечет чье-то внимание.

Если бы не Валери Гарднер.

Выполнив свое обещание и убрав тело Уиллингэма с остальными представителями народа актатль из специального зала музея, Римо нашел способ заткнуть рот Валери.

И хотя она по-прежнему считала его маньяком-убийцей, он все же сумел внушить ей мысль, что настал момент, когда должен быть назван преемник Уиллингэма, а кто может быть лучшей кандидатурой, чем молодая помощница директора, которая столько сделала для сохранения музейной коллекции.

И вот Римо связался со специальной передвижной группой из Гинвич-виллидж, которая специализировалась на ночной работе, вывозя людей и их вещи из квартир между двенадцатью ночи и пятью часами утра, когда домовладельцы спят, а Валери обзвонила нью-йоркские телестудии, газеты, телеграфные агентства и влиятельные политические журналы.

На следующий день ровно в час, когда представители прессы прибыли на заваленную камнями площадку, где произошла дуэль между Хамильтоном и Бэрром, их взорам предстала Валери Гарднер, опершаяся на гигантский восьмифутовый валун с вырезанными на нем кругами и какими то примитивными птицами. Валери проинформировала их, что валун был украден из музея и возвращен лишь за «солидный выкуп», который она заплатила из собственных средств, поскольку не могла связаться с директором, мистером Уиллингэмом, чтобы получить его согласие.

Пока Валери объясняла, что это бог «примитивного мексиканского племени под названием актатль, полностью исчезнувшего с приходом Кортеса с конкистадорами», в лицо камню дул сильный северный ветер.

– А нет ли у вас каких-либо версий относительно вероятных похитителей камня? – спросил один репортер.

– Пока никаких, – ответила Валери.

– Интересно, как они вынесли его из музея? Ведь он весит не меньше тонны, – задал вопрос другой журналист.

– Четыре тонны, – поправила его Валери. – К сожалению, вчера мы не смогли выставить надежную охрану, потому что кое-кто заболел, поэтому взломщикам удалось проникнуть в музей и увезти камень, очевидно, при помощи каких-то погрузочных средств.

Репортеры задали еще пару вопросов, операторы с разных ракурсов сняли камень и Валери, а под конец один из присутствующих спросил:

– А есть ли у этой штуки имя? Как нам его назвать?

– Для племени актатль он был богом, – объяснила Валери. – Они называли его Уктут. Это было общеизвестное имя, которое использовал простой народ. Но было у него и тайное имя, известное лишь жрецам племени актатль.

– Неужели? – воскликнул репортер.

– Да И это тайное имя... – Камеры бесшумно закрутились, когда Валери произнесла тайное имя камня Уктут.

В тот вечер новость о пропавшем камне передавали все телеграфные агентства и телекомпании страны. И даже за ее пределами, во всех странах мира люди, верившие в Уктут, смотрели, как Валери произносит священное имя. И когда не разверзлись хляби небесные и небо не упало на землю, они печально вздохнули и решили, что теперь, после пяти столетий жизни среди западной цивилизации, им, возможно, пора перестать думать о себе как о народе актатль, полузабытом племени, поклонявшемся бессильному камню.

Но не все видели передачу новостей.

Когда Валери и репортеры ушли, в парке на вершине холма стояли три человека и смотрели на огромный монумент.

В центре стоял Жан-Луи де Жуан. Он улыбнулся и произнес:

– Очень умно. Впрочем, все это было хорошо продумано и спланировано. Как вы меня нашли?

– Ваши имя было в досье Уиллингэма, – ответил человек справа от него. – В них содержались все имена. Вы были единственный Жан-Луи, к тому же мне про вас говорила Бобби.

– Информация когда-нибудь нас всех погубит, – кивнул де Жуан и посмотрел на старика-азиата, стоявшего слева.

Тот покачал головой.

– Вы император, и это вам наказание за то, что вы не прибегли к помощи квалифицированных специалистов. Нельзя доверять серьезного дела любителям.

– Что же теперь будет?

– Сегодня, когда выйдут выпуски новостей и там прозвучит священное имя и все такое, все представители племени актатль поймут, что ваш Уктут – жалкая подделка. Вот и все.

– А ваша секретная организация восстанет из руин и будет продолжать все как было?

– Точно, – подтвердил Римо.

– Ну и ладно, – сказал де Жуан. – Чему быть, того не миновать. Боюсь, я не создан для того, чтобы быть вождем. Или, по крайней мере, вождем народа, поклоняющегося скале. – Он улыбнулся – сначала Римо, затем Чиуну, словно желая разделить с ними шутку, понятную лишь близким друзьям.

Но они не улыбнулись в ответ. Римо сунул де Жуану в карман клочок бумаги, а Чиун столкнул его с утеса прямо на камень Уктут. С громким звуком де Жуан ударился о него.

– Ну и ладно, – обратился к Римо Чиун. – Чему быть, того не миновать.

Тело де Жуана будет обнаружено в тот же вечер зеваками, которые, посмотрев новости, поспешат к подножию холма, чтобы взглянуть на огромный валун.

А полиция найдет в кармане де Жуана отпечатанную на машинке записку с признанием, что именно он убил конгрессмена, миссис Делфин и Джоя-172, мстя им за то, что они не уберегли Уктут от осквернения. Еще там будет сказано, что Уктут – это ложный бог и что он, Жан-Луи де Жуан, как вождь племени актатль отрекается от отвратительного куска скалы и рассматривает свою смерть как частичное искупление своего участия в трех жестоких и бессмысленных смертях.

Все эти события найдут подробнейшее отражение в средствах массовой информации, оставив в стороне возвращение в Фолкрофт директора санатория доктора Харольда В. Смита, хорошо отдохнувшего на курорте возле горы Себомук в штате Мэн и теперь занятого восстановлением своих сложных компьютерных систем.

А Римо и Чиун сядут в своем номере и примутся обсуждать проблему обеда.

– Рыба, – скажет Чиун.

– Я бы предпочел утку, – возразит Римо.

– Нет, рыба.

– Давай закажем утку. В конце концов, не каждый же день мы убиваем вождя.

– Только рыбу, – настойчиво повторит Чиун. – Мне надоело смотреть на то, что украшено перьями.