Грэм Джойс

Темная сестра 

Моим родителям, которые никогда не подвергали меня чему-либо подобному

Территория загадок и обманов, мистических прозрений, чуда и наваждения

1

Сорвав доски — заскрипело раскалывающееся дерево, — Алекс позвал Мэгги. Пришли и дети, а с ними Пятнашка, помесь лабрадора, которая тут же принялась обнюхивать результаты.

— Я так и знала! — воскликнула Мэгги, — Как красиво!

Алекс не разделял ее уверенности.

— Возможно, будет красиво, если привести это в порядок.

Они обнаружили типичный викторианский камин, с кованым железом и облицовкой изразцами. Мэгги сразу же затеяла тереть плитки, на которых проявился яркий цветочный рисунок. Решетка оказалась цела, хотя и забита сажей и строительным мусором.

— Нужно его вычистить. Дети, несите-ка все эти деревяшки на задний двор.

Алексу нравилось, когда во время работы кто-нибудь был у него на побегушках. Мэгги уже стала атаковать мусор с помощью совка и щетки, но вдруг отпрянула:

— Брр!

Дети мигом сгрудились вокруг нее:

— Что там?

У Мэгги был такой вид, словно ее сейчас стошнит.

— Уйдите отсюда.

— Что там, мамочка?

Алекс пошевелил мусор, скопившийся на решетке. Там было что-то вроде палок и соломы, все облепленное сажей.

— Я вижу, что там, — сказал он, — Ничего особенного. Просто мертвая птица.

Он поднял ее на совке, большую черную птицу с расправленными крыльями. По всей видимости, она провела в камине какое-то время. Она высохла, но не сгнила, в ее крылья забились пыль и сажа, а глаз побелел. Ее клюв был раскрыт. Алекс качнул птицей в сторону детей.

— Брр! — сказала Эми.

— Брр! — сказал Сэм, глядя как зачарованный.

Даже Пятнашка, казалось, вздрогнула.

— Унеси это, Алекс.

— Наверное, она устроила себе здесь гнездо. А потом застряла в решетке. Так часто бывает.

— Что ты с ней сделаешь, папочка?

— Съедим ее за воскресным обедом. Черный дрозд в соусе из петрушки.

— Не обращай внимания, Эми, он просто дурачится. Вынеси это из дому, Алекс.

— А мы похороним ее, как полагается, — как Улисса? — поинтересовалась Эми.

Когда золотая рыбка Эми по имени Улисс умерла, ее торжественно похоронили в саду за домом, поэтому теперь Алекс вынес птицу из дому, выкопал для нее ямку и засыпал землей.

Эми утрамбовала землю лопаткой.

— Сейчас она полетит на небо?

— Ага, — ответил Алекс. — Посмотри вверх — это ее чистая душа летит в небеса.

Был полдень в конце октября, и небо голубело, точно птичье яйцо. Эми долго смотрела вверх. Потом перевела взгляд на отца. Алекс понял, что в свои пять лет она верит далеко не всему, что он говорит. Ему стало грустно.

— Вернемся в дом.

Все началось в тот самый вечер, когда они поехали на обед к Сузманам. Сначала не удавалось завести машину.

— Почему ты злишься? — спросила Мэгги.

Алекс, разумеется, тут же вышел из себя. Он не злился, пока Мэгги не сказала ему, чтобы он не злился. Он сделал глубокий вдох и попытался понять, что его рассердило. Накрапывал дождь, дети тузили друг друга на заднем сиденье машины, а Мэгги смотрела на него. Опять она переборщила с румянами и тенями для век. Всякий раз, когда они ехали к Сузманам, Мэгги чувствовала себя неуверенно, а всякий раз, когда Мэгги чувствовала себя неуверенно, она слишком сильно красилась.

Алекс вылез из машины, резко откинул капот и стал нетерпеливо возиться с проводами зажигания, как вдруг двигатель запыхтел, а лопасти вентилятора едва не отхватили ему кончики пальцев. Теперь у него и вправду был повод для гнева, и от этого ему стало легче.

Мэгги все еще держала руку на ключе зажигания.

— Волшебное прикосновение, — промолвила она, улыбаясь Алексу, когда он забрался в машину.

— Ты что, пальцы мне хотела отчекрыжить, да?

Улыбка исчезла с лица Мэгги. Муж смотрел на густую красную помаду, совсем не шедшую к ее ярким каштановым волосам. Ну как можно сердиться на женщину, которая так боится встречи со старыми друзьями, что заштукатуривает себя подобным образом? Алекс не смог.

— Ладно, — Он повернулся к детям, — Если не перестанете там возиться, я стукну вас лбами.

Алекс никогда не стукал детей лбами и вряд ли был на такое способен, однако Мэгги обернулась и кивнула им так, словно он говорил всерьез.

— Вообще-то, мы собирались приятно провести вечер, — сказала она.

— Так почему же мы проводим его неприятно? — спросила Эми.

— И этому ребенку пять лет! — воскликнул Алекс, — Пять!

Мэгги поняла, что все в порядке.

Вечер у Сузманов все же оказался приятным. Эми и трехлетнего Сэма увлекли за собой дети Сузманов, предоставив своим родителям возможность показать Алексу и Мэгги их сногсшибательный новый дом. Билл Сузман, специалист по торговому праву, умудрился приобрести недвижимость, когда цены еще не подскочили до небес. Алекс, как обычно, пролетел.

После того как Алексу и Мэгги устроили длинную экскурсию по дому (полагалось восхищаться тем, как сложены полотенца в ванной, и делиться впечатлениями о паркете), Билл откупорил вино. Анита обратила внимание гостей на новый интегрированный музыкальный центр и нашла нужную музыку, прежде чем они расположились перед живым огнем камина.

Мэгги смотрела на пламя, отражавшееся в ее волосах и в бокале с вином возле ее губ, и Алекс точно знал, о чем она размышляет. Супружество, близость к другому человеку, думал он, развивают в человеке определенное чутье, отчасти телепатию. Ты получаешь это в качестве компенсации, взамен угасшего пыла. Но Алексу нравилось доставлять жене удовольствие, и если она тоже захотела такой камин, то это можно устроить.

— Славный камин, — заметил Алекс.

— Он в этом доме с самого начала, — пояснил Билл, вставая, чтобы погладить мраморную каминную полку. Он всегда гладил то, что должно было вызвать восхищение окружающих: свой проигрыватель, свою каминную полку, свою жену, — Взгляните на эти плитки. В каком состоянии, а? Между прочим, долгие годы были забиты досками. Пришлось вытащить отсюда старый газовый камин, чтобы добраться до этого.

— Газовый камин сберег для нас этот, старинный, — сказала Анита.

— Вы и представить себе не можете, — продолжал Билл, — в каком состоянии было то, что мы вытащили. Алекс, ты у нас археолог, ты бы это оценил. Одна из таких пластмассовых штуковин шестидесятых годов, с эффектом горящих дров. Включаешь ее, вентилятор вращается и отбрасывает тени на фальшивый оранжевый огонь.

— Гадость, — согласилась Мэгги, и это слово рассмешило всех больше, чем описание Билла.

— У нас до сих пор такой, — сообщил Алекс.

Последовала пауза.

— Я и забыла об этом, — прервала молчание Анита.

— Черт подери, — воскликнул Билл, — обед готов?

Обед и вправду ждал их, поскольку Анита наняла помощницу, что было совершенно за пределами понимания и за рамками бюджета Мэгги. Серебряные приборы поблескивали, хрусталь сверкал, и, кажется, никого особенно не взволновало, когда Сэм, явно нарочно, опрокинул бокал бордо на белоснежную скатерть.

— Зачем ты это сделал? — спросил разгневанный Алекс.

Сэм захихикал и показал всем рот, набитый полупрожеванной пищей.

В остальном же обед прошел хорошо. Алекс и Билл много хохотали и хлестали вино. Анита мудрено рассуждала об антиквариате, которым занималась в качестве хобби, и Билл постоянно гладил ее по руке. Мэгги следила за тем, чтобы дети вели себя прилично. Затем она привлекла к себе внимание рассказом о том, как провела вечер у экстрасенса.

— Это подарок Алекса на день рождения, — пояснила Мэгги.

Алекс слегка покраснел.

— Она сама меня попросила. Это была шутка.

Мэгги стала описывать события того вечера, но прервалась на середине рассказа. Мужчины смотрели на нее пристально, очарованные ее воодушевлением, но взгляд Аниты был странный, и Мэгги быстро скомкала историю.

И все же вечер удался, беседа была легкой, дружеской. Машину со спящими на заднем сиденье детьми вела Мэгги.

— Почему ты недорассказала историю про экстрасенса? — спросил размякший от вина Алекс.

— Мне кажется, Аните не понравилось, что я оказалась в центре внимания.

— С чего это вдруг?

— Мне так кажется.

— Это все твои фантазии. Ладно, черт с ней, с Анитой. Это была твоя история, твой шанс рассказать ее. Анита бы из-за тебя не замолчала.

— Да. Ты прав. Думаю, я не нравлюсь Аните, потому что у меня рыжие волосы.

— Ерунда. Ты напилась.

— Ничего подобного. Хорошо, волосы тут ни при чем. Или дело не только в них. Просто такое... чувство. Иногда я смотрю на людей и...

— И что?

— Не важно.

— Нет уж, давай выкладывай!

— Нет. Ты только посмеешься надо мной. Ты всегда смеешься.

— Да, пожалуй, что так.

— Ты видел этот чудный камин, Алекс? Как ты думаешь...

— Не спрашивай. Ответ — да.

Вот так и получилось, что на следующий день, в субботу, Алексу пришлось разбирать старый газовый камин в их гостиной. Когда он увидел, как Мэгги уставилась на огонь у Сузманов, он вспомнил, что всегда его раздражало.

Каждый раз, когда они посещали безупречный дом Билла и Аниты, Мэгги возвращалась домой раздосадованная. Поэтому его драгоценные уик-энды (предназначенные для просмотра «Спортивного обозрения», с мягкого дивана и под баночное пиво) проходили в блужданиях по хозяйственным магазинам, огромным, как авиационные ангары. Смерть от пытки под названием «сделай сам». Прежние визиты к Сузманам повлекли за собой перепланировку погреба под игровую комнату для детей и возведение кривобокой оранжереи в задней части дома. Но, скольких бы страданий это ему ни стоило, Алекс все-таки хотел порадовать Мэгги. Когда он видел ее влажно блестящие глаза и длинные рыжие кудри, как на картинах прерафаэлитов, он был согласен на все, чего бы она ни захотела.

Когда Алекс отключил газ, извлечь камин оказалось совсем нетрудно. Куда больших усилий потребовали доски, которыми был забит старый камин. Крепкая деревянная рама была в свое время сколочена из толстых и длинных досок, и лишь небольшое отверстие оставалось для того, чтобы дым от газового камина уходил в дымоход. Но теперь и эта часть работы осталась позади. Между тем кто-то должен был помешать Сэму копаться в рыхлой саже, и Алекс решил, что это женское дело. Он надел пальто и направился в «Веселого скрипача».

Дом Алекса и Мэгги представлял собой большую викторианскую виллу с огромным нависающим фронтоном. Когда они оформляли покупку, агенты описывали их приобретение как «дом с характером», а такие дома как магнитом притягивали Мэгги — но не Алекса. Дома с характером подобны людям с характером. Их положительные свойства обычно уравновешиваются скрытыми, но значительными недостатками. Последние пять лет Алекс упорно тратил большую часть свободного времени на сражение с атавистическими элементами, так и норовившими ворваться в святилище, которое он старался построить для своей семьи.

Постоянные проблемы с сыростью наводили Алекса на мысль о том, не течет ли внизу подземная река. При помощи специальной отравы он совладал с нашествием жука-древоточца. Обилие чешуйниц изумляло даже специалистов из «Рентокил». Комнаты с высокими потолками требовали установки мощного центрального отопления хотя бы для того, чтобы не осыпались красивые лепные розетки. Вдобавок Алекс продолжал воевать с протекающей крышей: протечка упрямо не хотела сдаваться, каждый раз перемещаясь на девять дюймов после того, как ее «устранили».

Да, именно что воевать, поэтому, если иногда Алекс покидал строй и дезертировал с передовой ради «Веселого скрипача», Мэгги не возражала. Вот и в этот раз она промолчала, когда он вышел из дому, и стала искать в «Желтых страницах» трубочиста.

Она заранее подготовила детей к его приходу. Они уже посмотрели фильм «Мэри Поппинс», да Мэгги и сама рассказывала им истории из своего детства. Когда она была ребенком, дымоходы обслуживал местный житель, изображавший чревовещателя, чтобы повеселить любопытную детвору. Трубочист делал вид, будто у него есть помощник-лилипут, говоривший с ним из дымохода, и посылал Мэгги на улицу, чтобы она проверила, удалось ли ему щеткой прочистить трубу. Эми и Сэм разволновались не на шутку. Они сидели у окна и нетерпеливо ждали, когда трубочист появится. Мэгги сказала им, чтобы они прикоснулись к нему на счастье.

Когда трубочист наконец прибыл, Мэгги невероятно огорчилась, увидев, что он не покрыт сажей с головы до ног и что вместо набора щеток у него пылесос. В современном варианте трубочистом оказался молодой очкарик, прибывший по первому на тот день вызову в чистой голубой спецовке. Никаких шуток для детей он не припас. Когда Эми и Сэм подбежали, чтобы дотронуться до него, едва он только переступил порог, молодой человек стал пристально разглядывать спецовку, ища пятна от детских пальцев. Затем он — довольно кисло, как показалось хозяйке, — посмотрел на детей. Мэгги быстро показала ему, где находится фронт работ.

Сэм тут же потерял интерес к этому неколоритному трубочисту и умчался играть с Пятнашкой, но Эми осталась, наблюдая за каждым его движением. Она была совершенно очарована. Девочка заглядывала склонившемуся над камином молодому человеку через плечо, придвигаясь ближе и ближе, пока фактически не уткнулась ему в шею. Мэгги хотела было отогнать ее, чтобы не мешала, но потом передумала — точно какой-то голос зазвучал у нее в голове: «Почему бы и нет? Пусть себе смотрит».

Трубочист (хотя он едва ли оправдывал это звание, ведь был всего лишь человеком с машиной, которая высасывает сажу) начал с того, что засунул руку в дымоход, и на каминную решетку высыпалось еще больше мусора, соломы и веток.

— Эй, — сказал он, извлекая руку. — Да тут еще что-то есть.

В руках он держал какой-то грязный предмет, оказавшийся книгой. Он соскреб с нее сажу и пыль.

— Люди прячут в дымоходах книги, а потом забывают о них.

Он раскрыл книгу, как будто что-то искал между страниц. Мэгги была околдована. Она почувствовала дрожь собственника, сильную, как в детстве. «Моя книга, — хотелось ей сказать. — Мой дом, мой дымоход, моя книга». Мэгги не нравилось, что испачканные большие пальцы трубочиста оставляют следы на обложке. Она хотела забрать у него книгу, но вместо этого спросила:

— А вы много чего находите?

— Однажды нашел пять сотен фунтов...

— Везет трубочистам, — бросила Мэгги, не в силах оторвать глаз от предмета в его почерневших руках.

— Я не договорил. Пять сотен фунтов — фальшивыми купюрами.

Ничего не отыскав между страниц, он потерял интерес к находке.

— Возьмите.

Трубочист протянул Мэгги книгу и продолжил чистить дымоход — точнее, высасывать оттуда сажу.

Тем вечером они развели в камине настоящий огонь, в котором потрескивали дрова. Все сидели кружком, уставившись на пламя, точно это была какая-то новая форма развлечения, — все, кроме Пятнашки, занявшей место напротив огня и тут же заснувшей, словно все это устроили только ради нее. Обновленный камин предстал в самом лучшем виде. Богато украшенный черный чугунный фон дополняли прекрасные керамические плитки насыщенных осенних тонов. Рисунки в восточном стиле изображали павлинов и других экзотических птиц, вьющихся вокруг таинственных кустов и деревьев. Мэгги отполировала плитки до блеска. Глазурь сохранилась отлично — нигде ни единого скола или царапины.

Этот камин, радостно согласились оба супруга, был даже лучше сузмановского.

Поначалу Алекс весьма заинтересовался книгой, найденной трубочистом в дымоходе, и то и дело разрушал огненные чары, зачитывая вслух отрывки.

Оказалось, это дневник в кожаном переплете. Был он испачкан и слегка обуглен, но вполне читабелен. Алекс пытался расшифровать почерк и настойчиво зачитывал оттуда какие-то, вероятно, списки покупок. Его энтузиазм вскоре угас, как и предполагала Мэгги. Сама же она не потеряла интереса к находке, но почему-то испытывала необходимость его скрывать.

— Дневник принадлежал кому-то, кто здесь жил, — сказал Алекс. — Между прочим, больше ста лет назад!

Мэгги сделала вид, что подавляет зевок.

— Собираешься передать его в свой музей?

— Нет, черт возьми, не собираюсь. Там он попадет в забытый богом каталог и будет пылиться в коробке где-нибудь в дальней комнате.

— Ну ты и археолог...

— Я слишком много знаю об этой гребаной работе.

— Папочка выругался? — поинтересовался Сэм.

— Он сказал, что вам пора спать, — ответила Мэгги.

— Нет, он этого не говорил, — возразила Эми.

У Эми были пышные шелковистые светлые волосы, подстриженные под пажа, и манера внезапно смотреть из-под челки. Ее глаза непроницаемого сине-серого цвета напоминали туман на озере. Они обезоруживали. Они бросали вызов. Не сразу и найдешься с ответом, когда тебе ставит подножку пятилетний ребенок.

— Тебе палец в рот не клади, а? — заметил отец.

— Да, — подтвердила Эми, уставившись в огонь.

2

Эми вернулась из школы около часа назад. Они с Сэмом играли в саду: соревновались, кто дальше плюнет. Прошло три дня с тех пор, как в камине обнаружили дневник. Мэгги хлопотала у раковины на кухне — точнее, рассеянно созерцала мыльную пену, словно в ее узоре таилось мимолетное, переливчатое предсказание будущего, — когда в кухню ворвались забрызганные дети.

— Пятнашка ее выкопала! Пятнашка ее выкопала!

— И она не умерла! Она взлетела на крышу!

— Если вы опять плевались... — начала было Мэгги, заметив подозрительную струйку на подбородке Сэма, но осеклась — волнение детей передалось и ей.

— Она ее выкопала! Пятнашка ее выкопала, значит, она не умерла!

— Кто не умер?

— Птица, которую мы закопали в субботу. Она еще не умерла.

— Ерунда.

Но Эми требовала, чтобы Мэгги пошла и увидела все своими глазами.

Там, в саду, в углу возле стены пыхтела Пятнашка, и при появлении Мэгги вид у нее сделался слегка виноватый. Собака отхаркивалась, точно пыталась прочистить горло, куда попала какая-то гадость. Эми показала то место, где они с Алексом выкопали неглубокую могилу для птицы, найденной в камине. Земля была разрыта.

— Пятнашка выкопала ее и держала в зубах, а потом птица улетела. Я это видела.

— Да, улетела. — подтвердил Сэм.

Мэгги твердо заглянула в безоблачную голубизну глаз трехлетнего Сэма. Он переживал ту фазу развития, когда легко врал почти по любому поводу. Но Эми, как правило, была более надежным свидетелем.

— Она не может улететь, если она умерла, Эми. Наверное, Пятнашка ее съела.

— Пятнашка ее съела, — согласился Сэм.

— Не ела она ее! — возразила Эми, — Я видела, как птица улетела!

Мэгги взяла палку и потыкала в разрытую землю. Теперь там и вправду ничего не было.

— Вот она! — крикнула Эми, показывая на небо над головой матери.

Мэгги обернулась. В паре метров от них, на ржавом столбике, к которому была привязана бельевая веревка, сидел гладкий дрозд. Его перья отливали иссиня-черным, а взгляд был устремлен на Мэгги. Она взмахнула рукой, ожидая, что птица улетит, но та не шелохнулась — сидела неподвижно, наблюдая за ней. Мэгги отступила на шаг.

— Это другая птица. Здесь кругом сотни черных дроздов.

— Нет, та же, — настаивала Эми, — та же самая.

— Убей ее, — сказал Сэм.

Мэгги ощутила заразительное покалывание их детского страха. Оно передалось ей, как статическое электричество. Парализовало ее, не позволяя отвлечься от происходящего. Перед ней промелькнуло краткое видение, в котором она увидела их всех — себя, детей и птицу, — запутавшихся в частых нитях какой-то невероятной паутины.

Потом Мэгги поняла — Сэм и Эми ждут, чтобы она что-то сделала. Нелепо! Нелепо, что эта маленькая заурядная птичка нагнала на нее такого страха! В конце концов Мэгги подняла гнилую ветку и стала медленно наступать, размахивая веткой перед собой. Птица, помедлив, перепрыгнула со столбика на стену, а потом улетела.

Мэгги сгребла детей и увела домой.

3

В тот вечер Алекс вернулся домой поздно, сильно раздосадованный ходом раскопок в замке. Начальство внесло изменения в порядок работы, не поставив его в известность. После истории с птицей Мэгги провела особенно утомительный день с детьми. Эми стояла на часах в саду и наотрез отказывалась зайти в дом, даже если шел дождь; а когда Мэгги решила все-таки увести ее и на три секунды выпустила из виду Сэма, мальчик проворно опрокинул коробку с хлопьями в собачью миску. Более того, у Мэгги вот-вот должны были начаться месячные, и ей было совершенно наплевать, как там Алекс копается в развалинах замка.

Тем временем муж обращал к ней речи, которые ему хотелось бы произнести на работе.

— Живая археология — так они это называют! Значит, теперь нам придется проложить вокруг раскопок пешеходную дорожку, чтобы зеваки могли поглазеть, как мы работаем. Может, мне еще и раскидать кости для собак по всему участку?

— А разве ты сам никогда не останавливался, чтобы посмотреть, как трое мужчин роют яму посреди дороги?

Алекс проигнорировал это замечание, сорвав с себя рабочую одежду и бросив ее в угол кухни.

— Я сказал им — ладно, только не заставляйте меня одеваться под Индиану Джонса. Они даже не поняли, о чем я говорю. Притворились, что не поняли. Как бы им это понравилось, а? Интересно, скольким людям приходится мириться с тем, что за их работой во всех подробностях наблюдает широкая публика?

— Футболистам. Актерам. Полицейским. Зубным врачам...

— Точно. Набери мне ванну, ладно?

— Какие будут пожелания насчет температуры?

Алекс заговорил вкрадчиво:

— Извини, но ты же знаешь, как я люблю, чтобы меня побаловали, когда я переволновался на работе. И ведь по большому счету ты ничем особым сегодня не занималась.

Алекс и сам поморщился, услышав, как прозвучали его слова. Он потянулся к Мэгги, но она увернулась и громко затопала вверх по лестнице. В ванной комнате она с силой воткнула пробку в отверстие ванны и рывком открыла краны, откуда хлынули яростные потоки горячей и холодной воды. Потом она тяжелыми шагами спустилась с лестницы, резко отстранила мужа и схватила сброшенную им рабочую одежду. Алекс хотел было сказать нечто примирительное, но передумал и тихо отправился принимать ванну.

Пока Алекс, громко вздыхая и воркуя, отмокал, Мэгги уложила детей спать, лелея язвительное негодование. Потом она спустилась вниз и поднесла спичку к новому камину в гостиной. Огонь уютно потрескивал, когда появился Алекс в ненавистном Мэгги изношенном халате. Он плюхнулся в кресло и взял журнал.

Мэгги взмахнула у него перед носом глянцевым буклетом:

— Это пришло сегодня. Хочешь — посмотрим вместе?

Алекс поднял глаза и поморщился. Его седалищный нерв неизменно бунтовал, когда речь заходила об этом предмете. Буклет был из местного университета. Мэгги мечтала получить диплом психолога.

— Ну сколько можно? Мы уже сто раз это обсуждали.

Они и вправду это уже обсуждали. Алекс называл психологию лженаукой. Мэгги возражала, что ей на это лжеплевать. Алекс утверждал, что психология пропагандирует примитивный взгляд на человеческую природу. «Хорошо, — отвечала Мэгги, — я примитивная личность». Однажды Алексу приснилось, что ночью он влезает в открытое окно, и он сделал глупость, пересказав свой сон Мэгги. Теперь он демонстративно именовал окна «вагинно-адюльтерно-суицидальными аппаратами».

— Алекс, я действительно хочу взять курс психологии. Для меня это важно.

— Но, черт подери, это так не вовремя. У тебя же маленькие дети, о которых нужно думать. Обязанности.

Да, они обсуждали это раньше — много раз, но так ни к чему и не пришли. Лексика, звучавшая в этом разговоре, повторялась так часто, что несла уже чисто символическую нагрузку. Мэгги использовала слово «важный», словно запускала реактивный снаряд. Алекс, в свою очередь, воздвигал аэростатные заграждения с помощью слов «дети» и «обязанности». Слова были понятны, но диалога из них не складывалось.

В глубине души Алекс тайно опасался, что может потерять Мэгги. Это неясное беспокойство он предпочитал не анализировать. Он никогда не принимал жену как данность, он не променял бы ее ни на какие бриллианты, а потому боялся, что наступит день, когда кто-нибудь задумает ее у него отнять. И чем больше Мэгги ощущала этот тайный страх, тем больше она чувствовала себя загнанной в ловушку.

— Я сойду с ума, если ничего не сделаю. Серьезно — сойду с ума. Я уже схожу с ума, потому что торчу здесь. И уже происходят странные вещи.

— Что еще за странные вещи? — спросил Алекс, отложив журнал.

— Сегодня. Одна птица. В саду. Она посмотрела на меня.

— Посмотрела на тебя?

— Да. Она посмотрела на меня.

— Что ж, допустим, это так, — засмеялся Алекс.

Мэгги смерила его взглядом. Он снова попробовал спрятаться за журналом.

— Ты, — неспешно произнесла она.

— А?

— Ты.

Алекс опять отложил журнал.

— У тебя скоро месячные? — спросил он, — Хочешь, я тебя обниму?

Тут он не выдержал ее взгляда, и улыбка исчезла с его лица. Мэгги приходилось делать глубокий вдох после каждого слова.

— Ты... не... понимаешь... о... чем... я говорю! Ты просто... сидишь... там, и ты... НЕ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЕМ Я ГОВОРЮ!

— Ладно! Перестань на меня кричать и расскажи, о чем ты говоришь!

Она помедлила, чтобы успокоиться.

— Там, в саду, была птица, и она на меня посмотрела! Очень необычно посмотрела. Она напугала меня. Дети тоже ее видели.

— Что за птица?

— Черный дрозд.

— Обычный дрозд?

— Совсем не обычный. Он заглянул внутрь меня. Посмотрел сквозь меня. Я не могу это объяснить. Птица была совсем близко, как ты сейчас, и совершенно не боялась. Я пыталась прогнать ее, но она не улетала.

— Может, кто-то ее приручил. Присматривал за ней.

— Только не за этой.

— Откуда ты знаешь?

— Тебя там не было. — Она прикусила губу, раздумывая, говорить ли ему все до конца. — Дети говорят, что это птица, которую ты похоронил в саду.

— Что?

— Эми сказала, Пятнашка ее выкопала, птица взмахнула крыльями и взлетела на крышу.

— Нелепо.

— Я знаю, звучит нелепо, но птица выбралась из ямы, куда ты ее зарыл, и я сказала Эми, что, наверное, Пятнашка ее съела или еще что-то в этом роде, но я и сама этому не верила.

— Слушай, ты просто...

— Я знаю! Знаю! Я просто неврастеничка! Законченная неврастеничка, домохозяйка с двумя детьми, и собакой, и собачьей миской, и мужем в засаленном старом халате! Кажется, ты просто не понимаешь, в чем дело!

— Так в чем же дело?

— Дело в том... — Мэгги пришлось сделать глубокий вдох, чтобы вспомнить, в чем дело. — Дело в том, что каждый день, пока здесь торчу, я чувствую себя птицей в клетке, и я хочу на волю!

Оба одновременно поняли, что на пороге стоит Сэм в пижаме. Крики разбудили его, и он смотрел на них, щуря влажные, испуганные глаза. Алекс вскочил, взял мальчика на руки, поднес его поближе к камину и принялся целовать Сэма в шею — крупными, тяжелыми, влажными, шумными поцелуями. Отец утешал сына, говоря, что все в порядке, что кричали они не всерьез, а понарошку.

В постели той ночью Мэгги сделала то, что бывало с ней крайне редко. Когда Алекс положил руку ей на живот, она от него отвернулась. Он промолчал. Они молча лежали в темноте, и очень нескоро каждый из них погрузился в сон.

4

Эми была в школе, а Сэм спал на диване. У Мэгги выдался тот драгоценный миг, который она могла посвятить себе. Предыдущей ночью ее разбудил глухой шум, доносившийся снизу, — спустившись, она обнаружила, что Сэм бродит во сне. Она хотела взять его и отнести обратно в постель, но он проснулся и стал жаловаться, что его мучают кошмары, и тогда она разрешила ему лечь с ними. Алекс посапывал, а Мэгги виновато вздыхала. Она знала, что их крики разбудили Сэма.

Кажется, у мальчика появился конъюнктивит — после тяжелой ночи глаз сильно воспалился. У Мэгги был большой, очень старый «Семейный медицинский справочник», доставшийся ей от бабушки. Семейный врач сказал ей, что по-хорошему эту книгу следовало бросить в огонь; с его точки зрения, подобные издания только зря пугают людей. Но она хранила справочник, перелистывая его пожелтевшие хрупкие страницы всякий раз, когда детей одолевала какая-нибудь хворь.

В справочнике Мэгги прочитала, что конъюнктивит — воспаление слизистой оболочки глаза, вызывающее отек век и покраснение белка. Она узнала, что даже при самых легких формах этого заболевания нужно принимать срочные меры, поскольку иногда оно приводит к слепоте. Кроме того, в справочнике писали, что серьезная форма конъюнктивита может быть вызвана гонореей. Вся эта информация порядком встревожила Мэгги. Она поставила книгу на полку под лестницей, чтобы семейный врач не увидел.

Сэм заворочался во сне. Мэгги собиралась обратиться за советом в клинику; возможно, к ним даже приехал бы доктор. Он ей нравился. Это был молодой, привлекательный азиат с чудесным чувством юмора — казалось, он всегда был рад пробыть у них дольше необходимого. Мэгги уже взяла трубку, отыскала номер в записной книжке, но что-то заставило ее отложить телефон.

Она заметила дневник, лежащий на каминной полке. Дневник, найденный трубочистом. Похоже, Алекс его там оставил.

Мэгги сварила себе кофе и стала изучать дневник. Наряду с какими-то списками покупок он содержал перечни лечебных трав, которые Алекс назвал «народными средствами». Она решила посмотреть, не найдется ли здесь какой-то целебной мази, чтобы полечить Сэму глаз.

Открыв страницу наугад, Мэгги нашла список, составленный красивым каллиграфическим почерком. Местами синие чернила полиловели и почернели от времени, но скрупулезность и аккуратность автора по-прежнему ощущались:

Акация

Анис

Бузина

Лаванда

Майоран

Мастиковое дерево

Мускатный орех

Мята курчавая

Мята перечная

Окопник

Омела

Орешник

Очанка

Очный цвет

Полынь горькая

Полынь обыкновенная

Ракитник

Сандал

Чабрец

Эвкалипт

Вот и все. Других записей на странице не было. Имел ли этот список отношение к дате наверху страницы — 7 февраля 1891 года, — Мэгги не знала. Кроме того, ей слишком мало было известно о лечебных травах, чтобы сделать вывод, почему именно эти растения собраны в одну группу. На предыдущей странице был другой список:

Бальзам Галаадский

Жимолость

Кедр

Кипарис

Лапчатка

Папоротник

На следующей странице был еще один список, более длинный.

Мэгги стала быстрее листать дневник. Некоторые записи казались всего лишь списками покупок и никакого отношения к целебным травам не имели; иногда попадались более загадочные отрывки. На одной странице было написано следующее:

Продать плащ и купить буквицу.

Встречались здесь и лечебные средства, вполне применимые на практике:

Все головные боли. Сделать саше из голубой ткани, зашить туда равные части толченых листьев лаванды перечной мяты полыни обыкновенной гвоздики майорана повесить на голубую нить и носить вокруг шеи. Если понюхать саше, действие усилится.

Но под этой записью было следующее:

А. ненавидит меня из-за моих рыжих волос.

Итак, хозяйка дневника тоже была рыжей. Мэгги тут же почему-то ощутила родство с этой женщиной. Чисто внешняя деталь, сама по себе вполне заурядная, вызвала несоразмерную волну симпатии и отождествления. Конечно же, это было совершенно иррационально: рыжеволосые имели такое же право на плоды земные, как и все остальные, и, судя по опыту Мэгги, никогда не претендовали на какой-либо союз, исключавший блондинок или брюнеток. И все же эта близость существовала, и Мэгги симпатизировала хозяйке дневника, кто бы та ни была.

Она быстро перелистывала страницы, останавливаясь на каждой записи, казавшейся ей интересной. Лечебные средства, припарки, мази, притирания, масла и еще какие-то составы, видимо, исключительно для запаха. Однако многие рецепты казались бесполезными, потому что не было указано, от каких хворей они избавляют. Возможно, хозяйка дневника это знала, но Мэгги оставалось только догадываться. Наконец нашлось кое-что для Сэма.

Раздражение в глазу все болезни глаз. нараст. л. сок папоротника ромашка очанка. Мазь саше гвоздика чеснок 1 эвкалипт 2 шалфей 2 шафран. Синяя ткань. Может также способствовать Я.

Запись выглядела немного бестолково. Но, рассудила Мэгги, это явно не хуже, чем капать в глаз химикаты, а ведь только их мог прописать семейный врач, несмотря на всю свою доброту. В дневнике содержались земные дары, убеждала себя Мэгги, природные лекарственные средства, которые передавались по наследству сотни и сотни тысяч лет только для того, чтобы их осмеяла и отвергла медицинская промышленность, зацикленная на прибыли и сложности ради сложности.

Мэгги отложила дневник и подошла к спящему на диване Сэму. С минуту постояла над ним, потом положила руку ему на лоб. Он тут же открыл глаза. Уголок одного глаза все еще выглядел воспаленным.

— Поедешь со мной в магазин? — спросила Мэгги.

— Нет, — ответил Сэм.

— Нет?

— Да.

5

Три дня спустя Сэм по-прежнему бегал с воспаленным глазом. Кроме того, теперь у него было грязное коричневое пятно возле переносицы, куда Мэгги нанесла лечебную мазь собственного изготовления. Алекс поинтересовался, что это.

— Мазь, — ответила жена.

Муж фыркнул и оставил разговор.

По-видимому, он не замечал, что на шнурке вокруг шеи у Сэма — мешочек с травами. Саше было из голубой ткани, и Сэм носил его с удовольствием, называя своим сокровищем.

Но, к сожалению, средство не действовало.

Мэгги добросовестно отнеслась к своей затее. Она протащила Сэма по магазинам в поисках каждого из растений, упомянутых в списке. Она с легкостью нашла их в обычных лавках натуральных продуктов, вот только очанки там не оказалось: все продавцы как один лишь сокрушенно качали головами. Наконец какой-то покупатель, услышав этот разговор, посоветовал Мэгги заглянуть в «Золотой пассаж».

«Золотой пассаж» был четырехэтажным торговым центром, построенным в Викторианскую эпоху. Он считался немодным и находился на отшибе. Соответственно, расположившиеся там многочисленные лавочки предназначались для людей с особыми интересами, а иногда и с откровенными странностями. Арендная плата была невысока, и лавочки часто меняли владельцев. Глухое эхо, лестничные пролеты, где торговля то вспыхивала, то угасала, и шелушащееся золочение перил придавали пассажу вид огромного птичника. Пестро одетые молодые люди с невероятными волосами и обилием железа в ушах и ноздрях часами нависали над перилами, точно диковинные птицы на насестах разной высоты. Пассаж нравился Мэгги своей оригинальностью и обветшалой роскошью.

Мэгги искала магазин под названием «Омега». Сначала шли лавочки размером с киоск, торговавшие сувенирами и винтажной одеждой; затем следовали студии тату и пирсинга; потом — магазины комиксов и лавки букинистов. «Омега» обнаружилась на самом последнем этаже. Волоча Сэма за руку, Мэгги открыла дверь — звякнул крошечный колокольчик. За прилавком сидел мужчина, поглощенный чтением. Он на секунду оторвался от книги, но ничего не сказал.

Судя по всему, в магазине главным образом торговали травами, специями и трудами по альтернативной медицине, то есть на полках громоздились ряды склянок с надписанными от руки наклейками, а там, где банок не было, высились кипы книг и брошюр.

Мэгги повернулась к хозяину спиной, делая вид, что изучает ассортимент пестиков и ступок, но чувствовала, что он не сводит с нее глаз. Она взяла один из наборов, сделанных из камня, но быстро поставила его на полку. Когда она повернулась к хозяину, тот шутливо приподнял брови. Сэм уставился на него.

— Очанка. Мне нужна трава под названием очанка. Знаете, что это такое?

— Конечно.

Голос его звучал вяло. Выглядел мужчина лет на сорок с лишним, у него были редеющие волосы до плеч и тонкая бородка. Казалось, его обветренное лицо и крепкое телосложение не соответствуют тонкому, гнусавому голосу.

— Говоря научным языком, очанка лекарственная. Для многих — Ефросина. А для нас с вами — красная очанка. Для чего она вам понадобилась?

Вопрос Мэгги не понравился.

— Мне нужно совсем немного.

— Дело ваше, — сказал хозяин, вставая и подходя к полке в дальнем конце магазина. Он потянулся за банкой, — Я просто хотел помочь.

Он взвесил небольшое количество очанки на красивых медных весах.

— Пол: мужской. Планета: Солнце. Стихия: Воздух. В следующий раз просите Ефросину, ведь большинство людей называют ее именно так.

— А вы много знаете о травах?

Мужчина распахнул глаза и посмотрел на нее так, словно более глупого вопроса еще не слыхивал.

— Что-нибудь еще?

Мэгги покачала головой и заплатила за траву. Ее пальцы дрожали, когда она полезла в сумочку. Она принялась выталкивать Сэма за дверь, а хозяин сказал ей вдогонку:

— В следующий раз приходите ко мне и за всем остальным. Выйдет вдвое дешевле, чем в этих ваших магазинах натуральных продуктов.

Она обернулась, но он уже снова погрузился в чтение.

Потом Мэгги выехала из города и направилась к Ивовому лесу. Не было необходимости ехать так далеко, чтобы собрать несколько стеблей папоротника, но с этим лесом у Мэгги были приятные ассоциации. Раньше они с Алексом любили тут гулять. Однажды они даже занимались здесь любовью в жаркий летний полдень, но только однажды. Вскоре Алекс охладел к этому месту — после того как, по его словам, увидел гадюку, скользящую между стеблей папоротника. Мэгги даже казалось, что именно в тот раз, в лесу, был зачат Сэм.

— Знаешь что, Сэм? Тебя сделали в этих лесах.

— Нет, — ответил Сэм.

— Нет? Я тебе покажу — нет! — Мэгги замахнулась на него свежесрезанным стеблем папоротника.

— Да! — крикнул Сэм, бросившись наутек.

Они поиграли в прятки среди деревьев, прежде чем вернулись в машину.

На следующий день Мэгги пришлось вернуться в «Омегу». Когда она вошла в лавку, хозяин сидел ровно в той же позе, читая ту же самую книгу, словно не сдвинулся и на миллиметр с тех пор, как Мэгги отсюда ушла. Почти не глядя на нее, он указал ей на ряд пестиков и ступок.

— Они все там.

Мэгги и вправду вернулась, чтобы купить ступку с пестиком, поскольку прошлым вечером решила, что, если уж готовить притирание из купленных ею ингредиентов, то сперва их неплохо бы истолочь.

— А вы не только в травах разбираетесь, но и мысли читаете?

Хозяин поднял голову, явно довольный собой:

— А где же мальчик?

— С няней. Эти два часа в неделю я могу передохнуть. Значит, и вы чего-то не знаете, ну надо же.

— Новичков сразу видно. Они приходят за всякой экзотикой. Вернувшись домой, обнаруживают, что добычу еще нужно приготовить. Тут они вспоминают, что видели здесь вот это.

— Но откуда вы узнали, что сперва я побывала в магазине натуральных продуктов?

— Гм, это было сложнее... Вы пришли с пакетом, на котором название магазина написано крупными буквами.

Мэгги улыбнулась про себя и стала перебирать выставленные в окне предметы. Теперь хозяин ей нравился — она поняла, что это не бесцеремонность, это он так шутит. Она взяла медный пестик.

— Что порекомендуете?

— Керамические можно по неосторожности расколоть. Деревянные — расщепить, к тому же они не годятся для горячего. Металлические недостаточно инертны — частички меди попадут в вашу смесь.

— Значит, камень?

— Непременно.

— Ого, недешево.

— Дело ваше — берите медяху.

— Нет, возьму камень.

— А вчера я вовсе не был назойлив. Я искренне пытался вам помочь.

— Тогда вы должны знать, что очанку используют при глазных инфекциях.

— А, малыш. Я заметил, что у него воспален глаз.

— Не потому ли она так называется?

— Очанка? Нет. Если нанести ее на веки, она способствует ясновидению.

— Вы серьезно?

Он твердо взглянул на нее, но в глазах его играло плохо скрываемое веселье.

— Я никогда не шучу. Расскажите мне, что вы хотите сделать.

Мэгги рассказала. Хозяин задумчиво кивнул.

— Ну, я бы вряд ли это выбрал. Но состав интересный, и вреда от него не будет. Где вы взяли рецепт?

Тогда она сообщила ему о дневнике и о списках снадобий.

— Там еще были слова «нараст. л.». Вам это что-нибудь говорит?

Он невозмутимо посмотрел на нее.

— Что касается саше, то это, конечно, тоже гербализм, но опосредованный, если понимаете, о чем я.

— Может, мне пропустить эту часть?

— О нет. К тому же это позволит вам себя занять.

Ничто в интонации хозяина магазина не говорило об иронии. Он дал Мэгги несколько полезных советов, как приготовить мазь для Сэма. А когда она уже собралась уходить, сказал:

— Этот дневник. При случае мне бы очень хотелось на него взглянуть.

— Может, я вам его и покажу, — бросила Мэгги, — а может, и нет.

И крошечный колокольчик звякнул, провожая ее.

Прошло три дня, но все, что Сэм мог предъявить как результат путешествия его матери в мир гербализма, было грязное лицо да еще яркий мешочек на шнурке вокруг шеи. Мэгги исследовала остатки липкой пасты, которую изготовила, и решила, что настал момент обратиться к традиционной фармакологии.

По какой-то причине она скрыла от Алекса новую коллекцию трав, а также каменный пестик со ступкой. Она точно не знала, почему решила держать новые приобретения в секрете. Возможно, ей не хотелось, чтобы он их осмеял, — трудно было найти что-то более постоянное, чем его скептицизм в отношении всего ненаучного.

Ненаучное.

Нет, не только. Куда больше этого. Скептицизм Алекса был сродни скептицизму многих — почти неистовым, отчаянным. Алекс использовал скептицизм, чтобы оградить себя от всего, расположенного, как он опасался, за пределами его мира. Словно ярды герметичных материалов, приобретенных им для защиты дома от сквозняков или сырости, или его бесконечная война с протечками. Хуже того, Мэгги знала, что где-то в глубине души он лелеет некие подозрения и на ее счет. То, что они никогда не обсуждали и не собирались обсуждать, но что лежало между ними, словно меч, спрятанный между простынями.

Мэгги знала, что Алекс боится ее способностей. Тех способностей, какими сам он не обладал. Способности удивляться, восхищаться, ликовать, быть озадаченной. Способности пугаться, не боясь это показать. Способности противостоять унылому земному притяжению. В Мэгги было нечто, что Алекс ощущал как некую глубинную сексуальность, проявлявшуюся не столько в отношениях с другими мужчинами, сколько с самим миром, с неизведанным, и он боялся, что однажды Мэгги у него заберут.

Кроме того, Мэгги хотела, чтобы этот сюжет принадлежал только ей. Потому-то она и спрятала травы. Ей нужно было пространство для эксперимента. Каким-то образом оно давало ей ощущение власти другого порядка: власти не только над Алексом, но и над теми опытами, которые она осуществляла со своими травами.

Вот поэтому она спрятала все в дальней комнате, в чемодане под замком. Там было полно старых фотографий и памятных вещей — ни она, ни Алекс не могли от них избавиться, но и не заглядывали туда много лет. Она завернула все в черный шарф и спрятала сверток на самом дне чемодана.

Сэм вышел из сада и прошествовал на кухню, размахивая палкой. Мэгги подвела его к свету и с сомнением разглядывала уголок его глаза.

— Риск — дело благородное, Сэм. Но теперь нам придется отказаться от этого лекарства, никакого от него толку.

— Нет! — крикнул Сэм.

— Ради бога, перестань твердить «нет» всякий раз, когда я с тобой говорю.

— Тетя сказала.

— Что?

— Тетя в саду.

— Какая еще тетя? — По спине у Мэгги пробежала дрожь.

— В саду. Она велела сделать это сегодня. Правда. Она сказала мне.

Мэгги выглянула в окно и посмотрела на обнесенный стеной сад с карликовой березой в углу. Там никого не было. Она опустилась на пол перед Сэмом.

— Расскажи мне об этой тете.

— Ты ее не увидишь. Она ушла. И она вот такого роста. — Он растянул большой и указательный пальцы. Потом передумал и слегка уменьшил расстояние. — Нет, вот такая. Она ездит на крысе.

— Что она говорит о мази?

— Она сказала, ты должна намазать меня сегодня ночью. Да, так и сказала.

— Ох уж этот мальчик, — сердито сказал Алекс.

Мэгги испугалась. Муж возвышался на пороге кухни, глядя на них сверху вниз. Похоже, он наблюдал за ними какое-то время. Он казался большим и устрашающим, с нахмуренными бровями и грозно наморщенным лбом.

— Пора уже что-то делать с этим постоянным враньем. Он заслужил хорошую взбучку.

Алекс тяжело затопал вверх по лестнице. У него явно был очередной неудачный день на работе. Мэгги притянула Сэма к себе и обняла.

6

Той ночью Мэгги помазала Сэму глаз травяной мазью, и на следующее утро наметилось явное улучшение. Еще через день от конъюнктивита не осталось и следа. Теперь, по мнению Алекса, единственным поводом для тревоги была укоренившаяся у сына привычка говорить неправду.

— Он еще ребенок. Он сочиняет истории. И что такого? Дети всегда так делают. Потом он из этого вырастет.

Но Алекс был непреклонен:

— Никакие это не истории. Это ложь. Ложь. Каждое слово, которое он произносит, — ложь. Спроси, как его зовут, и он ответит что угодно, только не Сэм. Спроси, где он живет, и он будет нести чепуху. Он уверяет, что его мама — тетя из кондитерской. Если он говорит «да», все должны делать вид, что он подразумевает «нет».

— Ради бога, ребенку всего три года!

— Ему скоро четыре, и с ним что-то не так!

— Это просто фаза, которую он переживает, Алекс. Твоя мать рассказывала мне, что ты до девяти лет писался в постель.

Алексу не нравилось, когда ему напоминали о таких вещах. Мэгги поняла, что ее реплика разозлила мужа: в отличие от большинства людей, он, когда злился, начинал говорить тише и делал глубокие вдохи между словами.

— Это не фаза. Это устойчивое состояние.

— Я хотела сказать — так бывает со всеми детьми. Все они придумывают себе товарищей по играм. Вот что я имела в виду.

— Но Эми никогда этого не делала. По крайней мере, не в таком масштабе. И никто из детей наших друзей. Сэма надо показать детскому психиатру.

— В три года? Да это ты сошел с ума, Алекс!

— Думаешь, будет лучше, если мы подождем, пока ему стукнет тридцать? Именно сейчас нужно этим заняться, если мы хотим, чтобы он выправился.

— Выправился? Я не хочу, чтобы он выправлялся. Я не собираюсь отдавать Сэма в лапы какого-то мозгоправа.

— Кто такой мозгоправ? — поинтересовалась Эми.

— Специальный доктор, — ответил Алекс, — который присматривает за детьми.

— А вот и нет, — заявил Сэм.

Казалось, им легче вот так бесцельно спорить, нежели найти более действенный способ общения. Во всяком случае, Алекс и Мэгги только и делали, что спорили. Вопрос так и остался нерешенным, и они разошлись в разные стороны.

Тем временем Мэгги возвратилась к дневнику, воодушевленная успехом первых своих попыток. Она отыскала страницу со снадобьем, принесшим Сэму облегчение, и сделала там собственную запись. Она зафиксировала даты, количество, которое использовала, и фразу: «Конъюнктивит у Сэма прошел». Эх, если бы в дневнике говорилось, как можно травами излечить от небылиц и выдумок...

Перелистывая страницы и останавливаясь тут и там, чтобы приглядеться к разным средствам, Мэгги совершила открытие. В некоторых местах, где были записи чернилами, обнаружились еще какие-то заметки, но уже карандашом и такие бледные, что беглый взгляд вполне мог их пропустить. В основном эти заметки также представляли собой списки, составленные тем же каллиграфическим почерком, но иногда попадались и дополнительные комментарии к ним. Мэгги удивилась, что раньше их не замечала, но опять-таки карандашные записи оказались слишком бледны, чтобы их можно было с легкостью разобрать.

Рута весьма могущественна, она мать всех трав. Я слышала, что ее также называют башуш, трава милосердия, есть и другие имена. Это трава Дианы, хотя она горяча и поистине относится к стихии Огня.

Именно руту использовали в пору Великой чумы, хотя и отрицали это. Она лучше растет, если ее украсть, что я и сделала. Собирать ее следует рано утром, потому что потом она ядовита. Кто-то говорит — зрение. Я знаю, если съесть листья, не будешь говорить во сне, ведь это язык ангелов и демонов. Толченый лист, если вдыхать его полной грудью, очистит разум от завистливых мыслей. А рутовая вода убивает блох. И вот теперь я использую руту против А., потому что она мне так докучает. Я знаю это, ведь она сама меня научила: если девять капель рутового масла добавить в ванну в солью на девять ночей, когда луна идет на убыль, это разрушит заклятье, которое она на меня наложила, потому что она лишает меня сил. И я знаю другие:

Рута, зверобой, укроп

Скоро ведьму вгонят в гроб.

Мэгги ощутила странный трепет. Она отложила дневник и обернулась посмотреть, что с Сэмом. Он весело играл рядом с ее креслом — возился со старой жестяной коробкой из-под печенья, набитой игрушечными солдатиками. Мэгги снова взяла дневник и перечитала страницу. За тем, что показалось ей обыкновенным гербализмом, явно скрывалось что-то еще. «Рута, зверобой, укроп...»

Она перелистывала страницы в поисках других карандашных записей.

Слушать. Это занятие я люблю больше всего. И я могу это с помощью или без помощи настоя. В ветреный день, когда солнце только что встало, или на закате, что мне больше всего по сердцу, лечь в высокой, увитой листвой беседке и слушать и ждать ветра. И я жду и жду, и вот он приходит с посланиями, что написаны на ветру в листьях, иногда я боюсь, мое сердце разобьется. А если я делаю снадобье, это настой из полыни, подслащенный медом. Или я делаю отвар с лавром, полынью и лапчаткой и дышу им. Но слушать я могу и без настоя или отвара.

Мэгги читала дальше:

Пару слов о полыни, ее также называют ведьминой травой и стариной гарри и артемизией и чернобыльником. Почему «старина гарри», я не могу сказать, ведь полынь «она» и тоже принадлежит Диане, которую еще зовут Артемидой. Ее планета Венера, а ее стихия Воздух.

И вот она очень полезна для зрения; хороши и настой, и отвар или просто свежие листья, если их растереть на зеркале или кристалле. Она также прогоняет усталость и я проходила большие расстояния — диких зверей она тоже отпугивает. И вот собирать ее надо перед рассветом во время нарастающей луны: А. говорит и настаивает, что нужно взять растение, склоненное к северу. А еще она сильнее всего, когда ее срывают в полнолуние.

Через несколько страниц Мэгги наткнулась на имя хозяйки дневника:

П. Б. приходит ко мне в ужасном горе, я никогда не видела такого горя, она бесплодна. Белла, говорит она мне, три года и нет ребенка! Я дала ей совет, а еще у меня нашлось немного шпинатного щавеля, и я сделала ей саше, пока мы говорили. Я не хотела давать ей что-то от моего Мужчины, ведь его сейчас так трудно найти, поэтому я положила брионию, она хороша, но П. Б. этого знать не надо. Я сказала, чтобы она ела маковое зерно и семена подсолнуха в пироге, и послала ее искать омелу. Словом, я надеюсь, что у нее получится, но боюсь, что не могу это увидеть.

И вот А. выбранила меня за все это, ведь она любит повторять: «Будь молчалива, как священный дуб». Она говорит — люди оборачиваются. Но я говорю — мы должны помогать, и все тут.

Выходит, теперь Мэгги знала имя хозяйки дневника. Ее звали Белла. Рыжая Белла. И Белла была кем-то вроде ведьмы.

Мэгги зачитывалась дневником, словно это были важные новости. Некоторые из карандашных заметок она не могла полностью разобрать; в других просто более подробно расписывалось использование трав. Она настолько погрузилась в чтение, что даже подпрыгнула, когда из-за кресла донесся визг Сэма.

— Она меня укусила! — взвыл мальчик.

Он показал ей руку — она увидела тонкую струйку крови, бегущую между большим и указательным пальцами. Мэгги поняла, кто виноват. Уголок жестяной коробки из-под печенья изогнулся, и теперь оттуда торчала полоска металла, острая, как лезвие.

— Ах ты, непослушная жестянка! — воскликнула Мэгги. — Да за такие проделки мы тебя выбросим!

— Это не жестянка, — возразил мальчик. — Жестянка меня не кусала.

Мать взяла маленькую белую руку сына и поднесла ее ко рту, высасывая темно-красные бусинки крови.

— Но кто же тогда? — спросила она успокаивающим тоном.

7

Когда Алекс вернулся домой с работы, Мэгги, Эми и Сэм играли во дворе. Большая голубая свеча в медном подсвечнике была воткнута по центру между плитами двора, ее пламя трепетало на слабом ветру. Теперь прыгать должна была Эми.

Джек, будь ловок,

Джек, будь скор,

Прыгай, Джек, через костер!

И Эми прыгнула. Она совсем не задела свечу и крикнула: «Мамина очередь!» Мэгги отступила на пару шагов, повторила стишок и хорошенько разбежалась. Она прыгнула на несколько футов, тоже не задев свечу.

— Нечестно! — завизжала девочка. — Так нечестно! Ты должна стоять смирно, а потом сразу прыгать.

— В чем дело? — спросил Алекс.

— Замолчи! — крикнула Эми. — Очередь Сэма!

Но мальчик боялся прыгать.

— Трусишка, трусишка! — завопила сестра. — Это просто.

— Не хочу я.

— А можно, я попробую? — попросил Алекс.

Он встал перед свечой и легко перепрыгнул ее без разбега.

— Нет! — взревела Эми. — Ты должен сказать про Джека! Так надо!

— Ладно.

Алекс прыгнул еще раз, почитав стишок.

— Теперь Сэм должен прыгнуть.

— Нет, если он этого не хочет.

— Он зануда.

— Я не зануда.

— Я знаю, — подтвердил Алекс, беря сына на руки. — Я буду держать его, и тогда получится, что мы прыгнули вместе. По рукам, Сэм?

Мальчик кивнул. Сестра ныла, что это не считается, но они все равно прыгнули вместе и хором прочитали стишок. У Мэгги получалось хуже, поэтому ей пришлось повторить попытку.

— А ты знала, что Джек — одно из имен дьявола? — спросил Алекс. — Кажется, эта игра — старый языческий способ исцеления от какой-то болезни.

— От экземы. — уточнила Мэгги. — И в данном случае Джеком называют не дьявола, а одно растение.

— Правда? Очень кстати, потому что у Эми, по-моему, есть небольшие признаки...

Он как-то странно посмотрел на жену.

— Что значит — «языческий»? — хотела знать девочка.

— Что-то вроде... дикого. — ответил отец.

— Вовсе нет, Эми. Это слово относится к людям, жившим до христианства. У них было много разных богов.

Алекс на мгновение задумался. Потом, все еще прижимая к себе сына, сказал дочери:

— Спорим, ты не сможешь сделать это задом наперед?

— Задом наперед? — переспросила Эми.

Алекс повернулся спиной к зажженной свече и произнес:

Костер через Джек прыгай

Скор будь Джек ловок будь Джек

Он прыгнул спиной и неуклюже приземлился, подвернув ногу. Сэм тут же обрушился на него.

— Осторожно! — крикнула Мэгги.

Мальчик подумал, что это шутка, но оказалось, отец растянул лодыжку. Он с усилием поднялся.

Эми заметила, что свеча потухла.

— Ты говорила, это к беде, мамочка. Ты сказала — быть беде, если свеча погаснет.

— Непременно быть беде, — вставил слово Алекс, удаляясь по тропинке прихрамывающей походкой, — если вывихнул лодыжку.

— Вот беда, идиот! — захохотал Сэм. Он поднял с земли погасшую свечу и бросил ее в отца, — Идиот задом наперед!

Алекс выпрямил спину и в изумлении посмотрел на Мэгги.

— Я не знаю! — запротестовала она, — Наверное, он научился этому у других детей, с которыми был у няни.

Вечером того дня, уложив детей, Алекс и Мэгги сидели у окна. Поместив на табурет лодыжку, обложенную кубиками льда, муж смотрел по телевизору какую-то викторину. Жена погрузилась в чтение журнала.

— Помнишь тот дневник, который мы нашли?

— А? — рассеянно сказала Мэгги, не отрываясь от чтения.

— Недавно я его искал. Так и не нашел.

— Где-то он должен быть.

— Я сказал о нем одному коллеге. Он заинтересовался. Я пообещал показать ему дневник.

Мэгги перевернула страницу.

— И где же он?

— Что — где?

— Дневник.

Она посмотрела на мужа:

— А где ты искал?

— Везде.

— В последний раз я видела его на каминной полке.

— На каминной полке? — переспросил Алекс.

— Так точно. На каминной полке.

— Что ж, теперь его там нет. И где же он?

— По-моему, не стоит его никому давать.

— Ах вот как? — раздраженно спросил Алекс. — Могу я узнать почему?

— Нам его не вернут.

— Не смеши людей. Это просто Джефф из музея. Он хочет посмотреть дневник.

— Он хрупкий и весьма ценный, — ответила Мэгги, сердито вспыхнув. — и принадлежит этой семье.

Столь открытое неповиновение застало Алекса врасплох.

— Хорошо-хорошо. Ничего страшного.

Он сделал вид, что увлечен своей телевикториной. Через некоторое время он резко выключил телевизор и встал.

— Что ты задумала?

— То есть?

— Ты что-то задумала, Мэгги, и я хочу знать что.

— Черт возьми, ты о чем?

— Хорошо. Будь по-твоему. Я только одно тебе скажу: нужно что-то делать с Сэмом.

— Что-то?

— Он стал неуправляемым. Совершенно неуправляемым.

Мэгги восприняла это замечание именно так, как и предполагал муж: как критику ее материнских способностей. Она поджала губы и, хотя внутри у нее все кипело, не сказала ни слова.

Алекс захромал по лестнице наверх в спальню — лодыжка все еще давала о себе знать. Через час Мэгги последовала за ним. Постель была холодной. Между двумя повернутыми друг к другу спинами образовалась глубокая, темная долина недоброжелательности, где почти невозможно уснуть.

8

Не прошло и недели, как Алекс все же записал Сэма к детскому психиатру. Он обратился к частному доктору — эта недешевая затея должна была вывести Мэгги из себя. Мистер Де Санг — ему не нравилось, когда его называли доктором, хотя он обладал необходимыми дипломами, — настаивал на том, чтобы на первый прием к нему пришли оба родителя, затем каждый по отдельности и только потом привели бы Сэма.

Мэгги сопротивлялась изо всех сил, но Алекс был непреклонен. За семь лет супружества такой серьезный спор случился у них впервые. «Только через мой труп», — бросила Мэгги. Алекс заявил, что это можно устроить. Он обещал силком приволочь ее к психиатру, даже если она будет царапаться и визжать, и она сказала, что все так и будет. Алекс напомнил жене о психических расстройствах в ее роду (в сущности, речь шла о небольшом нервном срыве), а она попеняла ему на проблемы у его родственников (один-единственный случай эпилепсии).

— Если ты и вправду хочешь навредить ребенку, — вопила Мэгги, — почему бы тебе просто не бросить его в яму со змеями?

— Похоже, что с этой задачей ты и сама уже справилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Подумай сама.

Честно говоря, Алекс и сам не знал, что имеет в виду. Просто в тот момент, в пылу спора, такие слова показались ему самыми подходящими. Он стрелял наугад, но хотя бы на мгновение сумел утихомирить Мэгги.

Быстро придя в себя, она парировала:

— Значит, Сэма нужно тащить к дипломированному педофилу только из-за того, что ты почему-то на меня сердишься?

К чести Алекса, он успел рассмотреть такую возможность. Он проанализировал причины, по которым хотел, чтобы Сэма осмотрели. Его искренне беспокоили постоянные выходки сына. Эми росла прямой как стрела, а Сэм с психологической точки зрения словно явился из комнаты с кривыми зеркалами. Алекс совершенно не чувствовал той близости к сыну, какую испытывал по отношению к дочери. Мать еще как-то управлялась с мальчиком, но отец видел от него лишь пеструю череду обманов, срывов, истерик и ругани. Алекс любил сына, но тот все больше напоминал ему какой-то многосерийный фильм ужасов.

К сожалению, Алекс не сознавал, что за его предложением заняться Сэмом таилось более глубокое беспокойство. Он не настолько тщательно покопался в себе, чтобы понять: на самом деле он пытается взять под контроль семью, ускользающую из-под его крыла. Такая перспектива слишком пугала Алекса, и он не мог признать, что происходит именно это. Он чувствовал, как в темных водах семейных отношений вызревает нечто пагубное, но сознание этого приходило к нему только во сне. Он был разумным человеком и прибегал только к разумным, понятным решениям. Он полагал, что в этой ситуации нужно просто крепче взяться за штурвал.

У Де Санга были замшевые ботинки — с точки зрения Мэгги, уже за это он заслуживал хорошей порки. Кроме того, он носил темно-коричневый костюм, а из-под пиджака виднелся большой, застегнутый на пуговицы кардиган. Де Санг оказался высоким, худым, с курчавой копной седых волос. Хотя рядом с письменным столом было кресло, доктору, видимо, не нравилось в нем сидеть: во время своих бесед с Мэгги и Алексом он располагался то на его подлокотнике, то на краю стола, то на подоконнике — словом, везде, кроме собственного кресла. За один рабочий день он преодолевал огромные расстояния, не покидая своего кабинета.

Соглашаясь заняться Сэмом, доктор делал это с таким видом, словно оказывал им большую услугу.

— Между прочим, — говорил он, усевшись на теплый радиатор и скрестив руки на груди, — прежде всего Сэму нужна стабильность.

— Стабильность у него есть, — ответила Мэгги.

Де Санг долго смотрел на нее, прежде чем ответить:

— В возрасте Сэма дети проходят определенную стадию развития. Им свойственно остро реагировать на эмоциональный фон. Если мать довольна, они узнают об этом, даже если она ничего им не скажет. Если отец сердится, они узнают об этом еще до того, как он открыто продемонстрировал свой гнев.

Алекс глубокомысленно и заинтересованно кивнул. Мэгги отвела глаза, пытаясь понять, к чему доктор клонит.

— Это сопереживание характерно для раннего детства, ослабевает по мере того, как дети начинают выражать свои чувства вербально, осваивают речь. Людям свойственно со временем утрачивать атавистические свойства. Но ваш Сэм все еще находится на стадии сопереживания, поэтому он откликается на некоторые эмоции, возникающие вокруг.

— Логично, — согласился Алекс, — То есть...

— Вы все это поняли с первого взгляда? — грубо перебила Мэгги.

— Распознать поведенческую модель несложно, — ответил Де Санг. — Все мы любим думать, что мы и наши отношения уникальны, — в какой-то степени это так. Но в глубине... Если в доме существует напряженность, Сэм найдет способ ее отразить. Если возникла атмосфера противостояния или противоречий...

— А что, уже шла речь о напряженности или противоречиях? — Мэгги взглянула на Алекса.

— Миссис Сандерс, вы платите мне за то, чтобы я был с вами откровенен.

— Все в порядке, — сказал Алекс, поднимаясь. — Я ценю вашу прямоту. Кое-что уже встало на свои места.

Он пожал Де Сангу руку.

Мэгги была вне себя от ярости:

— Что, черт возьми, ты ему о нас наговорил?

— Я ничего ему не говорил.

— Вранье. Ты практически сделал за него всю работу. Теперь ему даже не придется зарабатывать свой гонорар. Стабильность! Стабильность? Неужели ты не мог подождать, пока он хотя бы взглянет на Сэма? Все надо было сваливать на нас и наши разногласия?

— Смысл в том, чтобы помочь ему разобраться, а не запутывать его!

— Вздор! Ты так вылизывал ему задницу, что твоей головы не было видно.

Алекс уставился на нее. Никогда еще она не говорила ему таких слов.

— Я сказал только, что в доме возникла некоторая напряженность. Вот и все.

— А он тебя спрашивал, трахаемся мы или нет?

— Сэм слышит каждое нежное слово, слетающее с твоих уст.

— Он тебя спрашивал? Отвечай!

— А при чем тут это?

— Значит, спрашивал! Да! Я права! И ты сказал ему. Черт бы тебя подрал!

Сэм смотрел на мать широко открытыми глазами.

— Боже правый.

— Ладно! Что ты предлагаешь делать с ребенком? Уверен, у тебя есть в запасе пара отличных идей. Может, твой дневник нам что-то присоветует? Натереть малыша горчицей и чесноком? Или изгнать из него демонов розгами? Когда наконец ты станешь нормальной матерью наших детей?

Теперь настала очередь Мэгги удивляться, что он повышает голос. Алекс умчался на работу, оставив Сэма на попечение жены.

Но прежде чем отвезти ребенка домой, Мэгги заехала в «Золотой пассаж» — повидаться с человеком, которому она дала прозвище Мистер Омега. Она заглянула в окно его магазина и решила, что книгу он, видимо, уже дочитал. В любом случае, теперь он стоял к ней спиной, взвешивая прозрачные полиэтиленовые пакетики с травами, и не оторвался от своего занятия, даже когда звякнул колокольчик. Сэм показал на колокольчик пальцем, ожидая, что тот зазвонит еще раз, когда дверь закроется.

— Рута, зверобой, укроп... — произнесла Мэгги.

— ...споро ведьму вгонят в гроб. — Хозяин так и не посмотрел на Мэгги, но она чувствовала, что он улыбается. — Вы кое-чему научились.

— Только мы говорим — «скоро». Слово «споро» нам как-то не нравится.

— Принесли мне ту книгу?

— Нет.

— Ладно. Раз так, мы сбудем твоей маме старые запасы, да, Сэм?

Он подмигнул малышу. Тот зарылся в длинную юбку матери.

— Откуда вы узнали его имя?

— Вы сами его назвали. В прошлый раз, когда были здесь.

Вспомнив, что и вправду говорила ему, Мэгги почувствовала себя глупо.

— Если вы собираетесь меня расспрашивать, — сказал Мистер Омега несколько минут спустя, — вам лучше сесть. Я сварю вам кофе. А может, вы предпочитаете травяной чай? Правда, лично я терпеть его не могу.

Хозяин подвинул стул к прилавку, и Мэгги села. Он дал Сэму куклу-марионетку, чтобы чем-то его занять.

— Я выпью кофе. А что это значит, когда одни травы называют «горячими», а другие — «холодными»?

— Речь идет об энергии растения. Если она оказывает стимулирующее, агрессивное или возбуждающее воздействие, такие растения называют «горячими». Если же энергия имеет расслабляющий, пассивный или гипнотизирующий характер, то это растение «холодное». Но я предпочитаю гендерную классификацию: мужское или женское, не боясь прослыть старым сексистом.

Мистер Омега сел и провел рукой по редеющим волосам.

— Да уж, клейма негде ставить.

Мэгги оторвалась от кофейной чашки, их взгляды встретились и задержались чуть дольше обычного. Она отвела глаза.

— А если о растении говорят, что оно принадлежит Диане?

— О, тут вы рискуете заблудиться. Считается, что все эти травы связаны с божествами. Со старыми богами. Но меня все это мало волнует.

— Имеет ли значение, когда растение сорвано?

— Имеет ли значение, сколько вы готовите лазанью? Или тушите морковь? Конечно имеет!

— Я все же не понимаю почему.

— Она не понимает, Сэм! Послушайте, если хотите взглянуть на это с научной точки зрения... Вы вообще знаете, что вес растения увеличивается во время нарастающей луны? Это факт. Процесс фотосинтеза. Так возникает новое вещество. А потом, когда луна идет на убыль, вес уменьшается. Это тоже — факт.

Произнося слово «факт», Мистер Омега всякий раз вскидывал брови — подкупающе иронично и весело. Точно он заманивал ее, чтобы она вступила в некое тайное общество, к которому он принадлежал только в шутку. Конечно, он не был самым физически привлекательным мужчиной на свете, но от него исходила мощная волна покоя и самообладания; так и хотелось остаться подольше, чтобы немного поплескаться в этой волне.

В удачных обстоятельствах Мэгги могла проявить глубокую интуицию и великую силу сочувствия. Все зависело от контекста, от конкретных индивидуальностей или от сочетания активных агентов — как бывает с дрожжами и сахаром. И вот сейчас реакция пошла. Между собеседниками возникла мгновенная связь. Мэгги видела Мистера Омегу насквозь. Она прозревала толстый слой печали, спрятанный под всей его иронией. Это пробуждало ее инстинкты. Она осыпала его вопросами:

— Что такое manzanilla?

— По-испански — ромашка.

— А «молоко дьявола»?

— Чистотел.

— А «старуха»?

— Бузина.

— А «горчица старика»?

— Тысячелистник. Откуда вы берете все эти названия?

— Похоже, все они вам известны. Можно купить у вас немного лавра, полыни и лапчатки?

— Собираетесь слушать, не так ли? Я и вправду не прочь взглянуть на эту вашу книгу.

Мэгги хихикнула.

— Нет ли у вас рецепта любовного напитка? Впрочем, меня устроит и напиток мира. Что-нибудь, чтобы восстановить гармонию, когда семейный очаг дал трещину.

— Не ладите с мужем, да? — Хозяин вскочил со стула и стал снимать склянки с полок, находившихся у него за спиной. — Гм, посмотрим, как бы вам помочь.

Мэгги тоже встала, продолжая бомбардировать его вопросами, пока он насыпал травы в медную чашку весов. Для удобства она оперлась о прилавок. Оба были слишком заняты, чтобы заметить, как дверь открылась. А вот Сэм, игравший с куклой на полу, заметил. Он тут же метнул взгляд на колокольчик, ожидая, что тот зазвонит. Но в этот раз он не зазвонил. На пороге стояла старуха.

Сэм поглядел на мать и на хозяина магазина, но они стояли к нему спиной. Мальчик снова взглянул на безмолвный колокольчик, а потом на женщину, нависшую над ним. На ней был длинный серый плащ, черные шерстяные чулки и грубые черные туфли. Темная шляпа, плотно надвинутая на голову, бросала тень на ее лицо. Из-под полей шляпы торчали серые клочья волос. Старуха пристально смотрела на погруженных в беседу людей за прилавком, лицо ее выражало нетерпение. Потом она заметила Сэма.

Старуха склонилась над ребенком. Ее движения были медленными, точно змеиными. Она так приблизилась к его лицу, что он отпрянул, ощутив ее едкое дыхание. Ребенок обернулся туда, где стояла мать. Он хотел позвать ее, но пол магазина как будто растянулся, и мать оказалась далеко-далеко — слишком далеко, чтобы его услышать. Старуха забрала у мальчика куклу и сунула ее за пазуху. Потом выпрямилась, повернулась и вышла из магазина, закрыв за собой дверь. Сэм снова посмотрел на колокольчик. Тот не издал ни звука.

Мэгги внезапно оторвалась от прилавка, где они с хозяином все еще взвешивали травы.

— Что случилось? — спросил мужчина.

— Не знаю.

Она посмотрела на Сэма и подняла его с пола.

— Что-то не так?

— Ничего. Просто... странное чувство. Не будем об этом.

Он распределил травы по пластиковым пакетикам.

— Что же до вашего мужа, то приготовьте масло, о котором я вам говорил. А потом возьмите в видеопрокате порнофильм.

— Накапать масла ему в пищу?

— Ни в коем случае — если, конечно, не хотите его отравить. Маслом надо помазаться. Оно хорошо пахнет.

Мэгги заплатила за покупки.

— Ты вернешь мне куклу? — обратился хозяин к Сэму.

Сэм зарылся лицом в одежду матери.

— Ну же, Сэм. Где наша куколка? Верни ее Мистеру Омега.

— Тетя забрала ее.

Мэгги извинилась перед хозяином.

— Боюсь, он плетет небылицы.

— Тетя забрала ее! — почти закричал Сэм.

— Не стоит беспокоиться. Должно быть, она где-то здесь. Кстати, меня зовут не Мистер Омега. Мое имя Эш. Сообщите мне, как у вас пойдут дела.

Он открыл ей дверь, и на этот раз Сэм услышал, как звякнул колокольчик у них над головой. И еще раз — когда Эш закрыл дверь.

9

Алекс пришел домой в бодром расположении духа. Он брал детей на руки и кружил их, без умолку болтая о работе. Они с Сэмом издавали губами пукающие звуки, пока Мэгги не пристыдила мужа. Его ноздри задрожали пару раз — то ли в предвкушении острого гуляша, булькавшего на плите, то ли от аромата нового масла, которым его жена щедро умастилась; точно определить причину было трудно, поскольку Алекс ничего по этому поводу не сказал.

— В замке творится черт знает что. Все наши планы сбились из-за вещей, которые начали попадаться там, где их быть не должно.

— Что еще за вещи? — спросила Мэгги, помешивая гуляш.

Он встал у нее за спиной, уткнувшись коленями в ее ноги.

— Мы думали, что слой, с которым работаем уже три месяца, пятнадцатого века. А сегодня бац — и натыкаемся на штуки прямиком из двенадцатого.

— Штуки? Отстань.

— Да, штуки. Штуковины. Ничего особенного. Глиняные черепки. Монета и оловянная пластина. Но все это — другого периода. Придется перечертить весь план заново, с самого начала.

— А кости там были? — спросила Эми.

Своим появлением она положила конец «коленопреклоненной» деятельности Алекса. Эми всегда хотела знать, были ли кости.

Как-то раз Алекс принес череп, чтобы показать семейству, но Мэгги отказалась держать его дома. Вдобавок Эми прониклась к этому предмету чрезмерным интересом. Она обращалась с черепом, словно с домашним животным, и этому пришлось положить конец, когда Мэгги обнаружила, что дочка чистит его оскал розовой зубной щеткой. Череп был изгнан.

— Ни костей. Ни скелетов. Даже ни одной собачьей косточки. — Ноздри Алекса вздрогнули вновь. Он посмотрел на Мэгги. — Что у нас к чаю?

Мэгги приготовила свое притирание с помощью пипетки, купленной, чтобы лечить конъюнктивит Сэма. Эш продал ей масла гардении, мускуса, жасмина и розовой герани, и она по капле добавляла их, пока не добилась нужного аромата. Силу запаха Эш рекомендовал определять интуитивно.

Дело не в том, что Мэгги была готова пойти на компромисс; она все еще сердилась из-за истории с Сэмом и визитов к частному доктору Де Сангу. Но споры ее утомили, и ее всерьез беспокоило, что напряженность в доме может нанести детям вред. Несмотря на всю ее антипатию к Де Сангу, нельзя сказать, что его слова были как об стенку горох.

И вот Мэгги создала свой аромат, свое масло, и стала надеяться на лучшее. Она натерла маслом за ушами и умастила запястья; на всякий случай она еще смазала подушки на кровати в спальне и диванные подушки в гостиной.

Алекс похвалил ее гуляш, что было хорошим знаком; она не слышала от него добрых слов уже неделю с лишним. Потом, после обеда, он включил телевизор, взбил подушки и улегся на диван — смотреть очередную телевикторину.

— Загрязнение, — пробормотал он. — Все, что показывают по телику, — сплошное загрязнение интеллектуальной среды.

— Так зачем ты это смотришь?

Алекс не ответил, а к тому моменту, когда Мэгги уложила детей спать и помыла посуду, он уже почти уснул, прикорнув перед «ящиком». Она села в кресло, глядя на мужа и размышляя, любит ли она его по-прежнему. Она подумала — да, пожалуй, любит. Когда-то именно от него исходили все идеи, он был в семье главным мотором. А теперь он засыпает за просмотром викторин и мультфильмов. Повседневная работа и отцовские обязанности сковали Алекса. Мэгги захлестнул прилив сочувствия к мужу: Алекс изо всех сил старается защитить ее и детей от бури, а она мечтает лишь о том, чтобы ей хоть изредка дозволялось гулять в дождливую и ветреную погоду.

Алекс отряхнулся от сна. Он встал, щурясь и вяло улыбаясь. Затем пошел спать. Через некоторое время Мэгги последовала за ним, но он уже снова заснул. Раздевшись, она поднесла к лицу намазанную маслом руку, вдыхая аромат и глядя на мужа. От этого запаха по ее телу прокатилась глубокая чувственная дрожь, и Мэгги невольно улыбнулась. Это была не любовь, и не страсть, и даже не волшебство; но это оказалось куда лучше, чем ссоры.

Она решила на следующий же день пойти слушать.

Днем Мэгги оставила Сэма на попечение няни Мэри и вернулась домой, чтобы заглянуть в дневник. В качестве лучшего времени для процедуры были указаны рассвет и закат, но обычно это время суток было ей недоступно: в ее распоряжении оказался только полдень.

Она вскипятила на плите ключевую воду — правда, купленную в супермаркете. Потом измельчила листья лавра, полыни, лапчатки и высыпала смесь в кастрюлю. Накрыла кастрюлю крышкой и поставила ее на медленный огонь.

Вернувшись на кухню через час, Мэгги подняла крышку и вдохнула пар. Запах был не очень сильный, поэтому она вдохнула глубже, два раза, прежде чем опустить крышку. Ничего особенного Мэгги не почувствовала. Она была разочарована. Похоже, это варево не оказывало никакого стимулирующего воздействия; напротив, ее стало клонить в сон.

Но Мэгги была настроена решительно. Она взяла термос и наполнила его горячим отваром, а потом крепко закрутила крышку. Надела плащ, взяла термос и ключи от машины, вышла из дома и поехала в Ивовый лес.

Стояла тишина, если не считать ветра, шуршавшего листвой. Мэгги вышла из машины, перешагнула через ручей и вошла в обрамленный ивами лес, ища то место, где, как ей думалось, они с Алексом зачали Сэма. Там, у подножия дуба, она и села. Мэгги открутила крышку термоса и стала вдыхать горячие пары, исходящие от варева. Она старалась дышать животом, напрягая при каждом вдохе мышцы грудной клетки. Она вдыхала и вдыхала, пока отвар не остыл; затем уселась поудобнее и стала ждать.

Когда в тот вечер Алекс вернулся домой с работы, он услышал, что телефон трезвонит вовсю, но никто не отвечает. Отперев дверь, он бросился к аппарату и успел ответить, пока на том конце провода не повесили трубку. Звонила няня по имени Мэри. Она совсем не сердилась на Мэгги за то, что та до сих пор не забрала Сэма, а только хотела напомнить Алексу о необходимости оплачивать дополнительные часы. Алекс пробормотал извинения и пообещал сам забрать сына.

Он повесил трубку и бестолково огляделся. Машины на подъезде к дому не было, и он понятия не имел, почему она исчезла. Ему пришло в голову только одно: наверное, что-то случилось с Эми, и, должно быть, Мэгги поехала с ней. Он уже собрался ехать к няне, чтобы забрать Сэма, как вдруг телефон снова зазвонил. На этот раз в трубке зазвучал голос Аниты Сузман.

Анита вернулась из школы, куда ездила за своими детьми, чьи уроки кончались на полчаса позже, чем у Эми (та была младше). Оказалось, что Эми так и торчит во дворе под присмотром учительницы. Анита подождала немного, а потом решила забрать Эми к себе домой. С тех пор прошло уже два часа, в течение которых Анита постоянно названивала Алексу и Мэгги. Может, у них что-то случилось?

— Что-то случилось? — повторил Алекс. — Я не знаю. Я только сейчас вернулся домой. Здесь никого нет.

— Что ж, теперь там ты.

Алекс, все еще думавший о другом, был поражен логикой этого замечания.

— Да. — согласился он.

— Ну вот. Ты приедешь забрать Эми?

— Эми?

— Да. Если помнишь, она твоя дочь.

— Прости, Анита, никак с мыслями не соберусь. Спасибо, что забрала Эми. Это любезно с твоей стороны. Я бы сразу же ее забрал, но, кажется, Мэгги куда-то уехала на машине.

— Так, может, мне самой привезти Эми?

Анита даже предложила по дороге забрать Сэма — Алекс объяснил ей свои затруднения.

Несмотря ни на что, дети были в полном порядке, когда Анита привезла их. Она сняла пальто и села, не дожидаясь приглашения. Не было еще и шести часов, но Анита выглядела так, словно оделась для праздничного вечера.

— Ты куда-то идешь сегодня? — спросил Алекс, протягивая ей бокал вина.

— Нет. Почему ты так решил?

— Даже не знаю.

Алекс не видел Аниту с того самого обеда у них дома, и теперь она напомнила ему о своей соблазнительной привлекательности. Она легко откинулась на диван и скрестила длинные ноги. Прозрачный нейлон ее колготок издал свистящий звук.

— О, да у вас настоящий камин, — заметила она.

— А, этот. Да.

— Уютно и романтично. Камин.

— Ты находишь? Пожалуй, что так.

Она поставила бокал.

— Что нового?

Он сделал глубокий вдох.

— Мэгги хочет записаться на курс в университете. А я этого не хочу, и она теперь ищет всякие способы меня наказать.

Анита хотела ответить, но внезапно на пороге появилась Мэгги.

— Мэгги! А мы как раз о тебе говорили.

— Я слышала. Привет, Анита.

Расстегнув плащ, Мэгги села и взяла журнал.

— Мы беспокоились о тебе. У тебя все нормально?

— А разве может быть иначе?

— Анита забрала Эми из школы, — спокойно произнес Алекс. — И Сэма она тоже забрала. Мэри звонила сюда полдня, чтобы узнать, в чем дело.

— С детьми все в порядке?

— Дети в норме, — ответила Анита.

— Ну, тогда все в порядке, — сказала Мэгги, глядя на Алекса. — Не правда ли?

10

Анита уехала, и супруги вышли из дому.

— Надо землю в саду перекопать. А еще нам нужен пруд, — объявила Мэгги.

— Что? — спросил Алекс.

— Я хочу выращивать в саду травы. Чтобы у нас были собственные травы. Много трав.

— О каких еще травах ты, черт подери, толкуешь? Где тебя полдня носило?

— И мне нужны деньги на разный садовый инвентарь.

— Проклятье! А тебе обязательно было грубить Аните?

— Мне она не нравится.

— Это было более чем заметно.

— Неужели ты не видишь, чего она ждала? Хотела полюбоваться, как мы ссоримся.

— Анита — наш друг.

— Точнее говоря, твой друг. Еще точнее — жена твоего друга.

— Она присматривала за Эми и Сэмом, пока тебя где-то носило, мамочка.

— Это больше не повторится.

— Ты наконец скажешь мне, где была?

Мэгги развернулась и посмотрела Алексу в глаза.

— У меня состоялся разговор. С собой. Я кое-что выяснила. Выяснила, к примеру, что ты меня не любишь.

— Ну вот опять двадцать пять. Опять.

— Ты хочешь только одного — чтобы я тебе принадлежала. Тебе никак не смириться с мыслью, что у меня может быть своя жизнь. Мне не позволено иметь свою жизнь. Я ведь всего лишь довесок к твоему собственному миру.

— Старая песня.

— А еще я выяснила, что нам, черт возьми, позарез нужен пруд в саду.

Вне себя от возмущения Алекс посмотрел наверх. Он увидел, что Эми и Сэм наблюдают за ними из окна спальни.

— Нет, ты только взгляни! Взгляни на этих детей! Неудивительно, что у них все наперекосяк и они такие испорченные, и жалкие, и несчастные, с такой-то матерью, которая то исчезает, то появляется, не говоря ни слова! Только посмотри на них!

И Алекс бросился в дом.

Мэгги взглянула на детей, они отпрянули от окна. Испорченные, и жалкие, и несчастные... Она знала, что Алекс говорит вовсе не о детях — он описывал их самих.

Она обернулась и увидела, что на столбе сидит птица. Это был черный дрозд; он сидел неподвижно, склонив голову набок, точно прислушивался. Мэгги долго смотрела на дрозда, пока тот не улетел.

Тем вечером положение дел стало еще хуже. Супруги не обменялись ни единым словом, и Алекс постелил себе на диване.

В тревожной темноте Мэгги не могла уснуть. Она была взволнована, в голове роились беспокойные мысли, слишком невнятные, чтобы в них разобраться. Все еще испытывая головокружение после эпизода в лесу, она никак не могла отвлечься от того, что там случилось. С одной стороны, это можно было описать в двух словах: она просто слушала. Вот и все, что произошло. Не больше и не меньше. С другой стороны, такое происходило с ней впервые в жизни, и она обнаружила, что обычные звуки окружающего мира скрывают нечто другое.

Первой переменой в ощущениях Мэгги было какое-то чудесное размягчение. Ее раздражительность растворилась в умиротворенной атмосфере леса, перед глазами у нее расплывались образы деревьев, ветвей, папоротника, трав, а укрывавшие землю прелые листья напоминали шелковистый ковер. Все стало более мягким. Тишина, царившая здесь, сгустилась невероятно, и даже когда лесной голубь рискнул ее нарушить, шум крыльев и трепетание веток казались приглушенными и далекими.

У Мэгги даже мелькнула мысль: возможно, она спит, — и все же она знала, что это не так. Просто время сошло со своих рельсов. Мэгги провела в лесу на два часа больше, чем ей было отведено. Она и вправду слышала голос, звучавший не то среди листвы, не то в ее собственной голове. Голос этот иногда успокаивал, а иногда, наоборот, будоражил. Он подбадривал Мэгги. Он знал то, о чем она давно не вспоминала. Этого голоса — забытого, тайного — она не слышала уже много лет.

Это был ее собственный внутренний голос, требующий внимательного слушателя. Он обращался к ней на языке не до конца оформившемся, говорил с ней, используя обрывки слов, порой казавшихся устаревшими; что-то нашептывал со странными акцентами. Странными, но достаточно знакомыми, потому что родились они в ее собственном мозгу, и все же фразы были оборванными и по-другому сформулированными, а под конец они и вовсе рассыпались, превратившись в маленькое скопление призрачных женщин у Мэгги за спиной.

Нет, она не спала: открыв глаза и оглядевшись, она явственно почувствовала, что бодрствует, а ее восприятие обострилось. Когда она, щурясь, стала продираться сквозь ветви, то увидела, что листья складываются в узоры, благодаря чему свет, проникающий сквозь листья, обретает особую структуру. Иногда лучи света казались бусинками ожерелья, нанизанными на леску листвы, а иногда натягивались, точно нити паутины.

Теперь лес казался похожим на влажный холст. Мэгги ощутила, что она сама способствует этому увлажнению, и была рада стать частью богатой перегноем, плодородной лесной почвы. Она поймала себя на том, что легонько дует на тыльную сторону руки, дабы сохранять контроль над своими ощущениями. От этого дуновения по ее телу прокатилась чувственная дрожь. Мэгги ощутила себя влажной — внутри и снаружи.

А потом, когда она закрыла глаза, легкий шепот вернулся. Иногда он казался всего лишь пульсацией под оболочкой жизни, ритмом, экзистенциальным гулом. Потом он снова звучал поэтическим шелестом — она догадывалась, что это, скорее всего, шумят листья деревьев, но в их шуме было страстное желание говорить, рассказывать, открывать секреты. Похоже, Мэгги открутила какой-то кран, который был завинчен в течение долгого времени, и теперь его уже трудно будет закрыть. Этот источник словно ждал того сумеречного времени, когда человек засыпает, но еще не заснул, чтобы возобновить свое течение, ускользающее, проходящее по периферии сознания, но неумолимое, как река.

На следующий день, когда Алекс ушел на работу, а Эми была в школе, Мэгги решила прибраться на кухне. Кастрюля с травяным настоем так и стояла на плите. Мэгги выплеснула дурно пахнущие остатки в раковину, и они мгновенно оставили след на покрытии из нержавеющей стали. В куче листьев Мэгги померещилось лицо, но она решила на время завязать с ясновидением, а потому быстро смыла листья.

Она занялась стиркой, а когда вышла во двор, чтобы развесить белье, то увидела, что на бельевой веревке что-то висит. Оказалось, это та сама деревянная кукла-марионетка, которую Эш давал Сэму в своем магазине, чтобы развлечь его. Мэгги не могла понять, как мальчику удалось незаметно пронести ее в дом, и все же кукла была там. Мэгги сняла ее с веревки. Игрушка была не из дешевых, вырезанная вручную и ярко раскрашенная. Мэгги решила в тот же день вернуть ее или даже предложить за нее заплатить. Кроме того, она приняла решение показать Эшу дневник.

Она извлекла дневник из тайника и стала перелистывать. Самое любопытное, что она обнаруживала — то здесь, то там — все новые страницы с блеклыми карандашными записями, которые раньше пропускала, считая пустыми. Можно подумать, объем информации увеличивался каждый раз, когда она открывала дневник. Взгляд ее упал на правую страницу разворота, помеченную двадцать первым марта. Под обычным перечнем трав, записанным чернилами, были карандашные строки, набросанные все тем же прихотливым почерком.

Первый день весны, и у меня кое-что есть, если кто-нибудь попросит помощи в ухаживаниях. Почему бы нет, ведь я люблю молодых, и карты им в руки, сама-то я старая, ну, может, не такая уж старая, но — все идет своим чередом, а потом и свадьба со связыванием рук... Гардения для гармонии. Мускус для страсти. Жасмин для любви. Розовая герань для защиты. Тысячелистник, чтобы любовь длилась семь лет и чтобы избавиться от любого страха.

Мэгги перечитала запись. Рецепт почти в точности совпадал с тем, что дал ей Эш! Только тысячелистник прибавился.

Все это нужно брать в эссенциях, кроме тысячелистника, — его лучше засушить, потом взять щепотку и смешать со всеми этими эссенциями. Потом разлить в два кувшина, и пусть влюбленные намажут друг друга, каждый из своего кувшина, при луне и зададут вопросы. А после седьмой ночи остатки нужно слить в один кувшин и оба кувшина спрятать в потайном месте. И вот тогда — свадьба со связыванием рук.

Мэгги печально посмотрела на рецепт. Было бы славно попробовать, думала она, но упрашивать мужа совершить любовный ведьмовской ритуал и намазать друг друга маслом ей совершенно не хотелось. С таким же успехом она могла бы предложить ему выпрыгнуть из окна спальни после их недавней размолвки. На левой странице разворота была запись, сделанная в предыдущий день, и она тоже содержала рецепт:

Сонная одурь. Вот это суровая владычица. А. говорит, что она моя госпожа, потому что у нее мое имя. Она из долины теней и преследует тех, кто пытается ее использовать. Сон, безумие и смерть. Если приложить к вискам ее листья, вымоченные в винном уксусе, это избавит от бессонницы и облегчит невыносимые головные боли и лихорадку. Достаточно двух ее прекрасных ягод, чтобы убить маленького ребенка. А. рассказала мне, что раньше ее сок использовали в косметике... что ж, пусть оставит это при себе. Еще она ослабляет боль при родах. А. говорит, что теперь я должна использовать ее против своих врагов. Сонная одурь посвящена Гекате, и собирать ее надо накануне первого мая.

Она нужна для полетов, как я узнала прошлой ночью. Помоги мне бог, а то я, кажется, слишком далеко зашла.

Похоже, на этом запись оборвалась. Внизу текста обнаружилась еще одна строка, нацарапанная другим почерком, принадлежащим явно малограмотному человеку. Мэгги пришлось повернуть дневник боком и хорошенько прищуриться, чтобы разобрать написанное:

Ха назад вернуца нельзя.

Мэгги была заинтригована. Очевидно, это написал другой человек, а не Белла, автор дневника. Мэгги всегда считала, что дневник — вещь сугубо личная и что его необычность и атмосфера мрачных тайн были достоянием только ее и автора. И вот она столкнулась с первыми признаками беды, постигшей хозяйку дневника.

Мэгги закрыла дневник и помогла Сэму надеть куртку.

Эш был невероятно увлечен дневником. Он велел Мэгги сварить кофе, пока сам перелистывал страницы. Сэму разрешили поиграть на полу с куклой.

— Сонная одурь, — сказал Эш, — это старинное ведьмовское прозвище красавки. Ну, вы знаете, — смертоносной белладонны.

— Так вот почему Белла говорит, что это ее имя.

— Смертоносная — подходящее слово. Не вздумайте пробовать то, о чем тут написано. Всегда есть более простые способы избавиться от головной боли. Но кто же эта загадочная А.?

— Я не знаю. Она то и дело здесь появляется, верно? Трудно сказать, друг она или враг.

— Это точно. Кажется, Белла и сама не знает наверняка. Такое впечатление, что Белла все время поглядывает на А. через плечо. Здесь есть несколько весьма интересных рецептов. Не возражаете, если я кое-что перепишу?

Мэгги возражала — она даже вся напряглась.

— Не возражаю. Валяйте.

— А может быть, вы могли бы на какое-то время одолжить его мне?

Мэгги уже не в первый раз почувствовала, как по ее телу прокатилась дрожь собственника.

— Нет. Это невозможно.

Эш оторвался от дневника и посмотрел ей в глаза:

— Даже на одну ночь?

— Это невозможно.

Интуиция подсказывала ему, что настаивать не следует. Он кивнул.

— Я сделаю кое-какие выписки. Если вы, конечно, не против.

Они беседовали о содержании дневника, пока Эш переписывал некоторые формулы. В основном они были ему знакомы, но один или два рецепта его озадачили.

— Белле нравилось слушать ветер. А вы уже пробовали?

— Да, — призналась Мэгги.

Эш снова посмотрел на нее:

— Расскажите, как это было.

Сэм весело играл на полу со своей куклой. Ему не хватало навыков, чтобы управляться с нитями, но он жизнерадостно таскал деревянную игрушку по полу и даже разговаривал от ее имени придушенным голосом. Марионетка сказала ему, что хочет спать, тогда он положил ее на пол рядом с собой и тоже почувствовал, что его клонит в сон. Сэм слышал, как мать и Эш переговариваются в дальнем конце магазина. Их мягкие, мелодичные голоса постепенно затихали, становились приглушенными и далекими, и казалось, что расстояние между ребенком и взрослыми возрастает. Их образы стали расплывчатыми, Сэм все меньше ощущал их присутствие, а его веки отяжелели.

Его рука, в которой он держал марионетку, медленно поднялась. Нити были туго натянуты, и кукольные ножки лишь слегка касались пола. Мальчик почувствовал, как за нити кто-то дернул — один раз, потом другой, — увлекая куклу к выходу. Дверь была приоткрыта. Сэм посмотрел на маленький безмолвный колокольчик. Потом он выглянул наружу и увидел ее.

Это была старуха. Та самая, что украла у него куклу в прошлый раз, когда они с мамой сюда пришли. Она сидела на корточках на лестничной площадке, прижавшись спиной к крашеной решетке. Ее взгляд был устремлен прямо на Сэма. Старуха ткнула в его сторону согнутым указательным пальцем. Она как будто нажала на невидимый курок, и тогда нити снова напряглись, а куклу потянуло к старухе. Мальчик перевел взгляд с марионетки на незваную гостью. Она повторила жест, и мальчику показалось, что кукла сама к ней идет. Волоча за собой игрушку, Сэм вышел из лавки и приблизился к старухе. Шум, доносившийся из магазинов нижнего этажа, странным эхом отозвался у него в ушах. Все звуки, возгласы словно замерли.

Глаза старухи казались совершенно выцветшими — можно было только догадываться, что когда-то они были карими. Дождавшись, пока Сэм подойдет к ней, старуха поднесла вытянутый палец к своему носу и нажала на него. У нее тут же высунулся язык. Сэм захихикал. Тогда она потянула отвисшую кожу под своим подбородком, и язык снова спрятался во рту.

— А можете еще так? — спросил мальчик.

Она повторила трюк. Сэм был заворожен. Потом старуха выпрямилась, сделала знак, чтобы он следовал за ней, закинула ногу на перила и прыгнула.

Они были на четвертом этаже. Сэм ухватился за перила и прижался к ним головой. Он увидел, как внизу, на первом этаже, расхаживают десятки крошечных человечков. Размером они были с его игрушечных солдатиков. Видел он и старуху. Она повисла в воздухе под лестничной площадкой, всего в нескольких футах от него.

Она сделала два шага, ступая по воздуху. Потом посмотрела на него — поманила, чтобы он следовал за ней. Сэм хихикнул и взобрался на перила.

Эш отхлебнул чая.

— В субботу мы с женой собрались прогуляться по Уигстон-Хит. Почему бы и вам не приехать? И детей возьмите.

— Было бы славно, — сказала Мэгги. — Я спрошу Алекса, хотя и сомневаюсь, что у него с вами много общего.

— Это не имеет значения. Можем устроить пикник, если будет не слишком холодно.

Мэгги пришла в восторг от мысли о новых друзьях — более того, ее друзьях. Все, кого она знала, познакомились с ней через Алекса. Возможно, она — так уж и быть! — одолжит Эшу дневник хотя бы на одну ночь.

Какое-то трепыхание в окне заставило ее обернуться. Там была птица — она хлопала крыльями и колотилась в окно, точно пытаясь проникнуть внутрь. Она парила в воздухе, а ее клюв и когти стучали о стекло.

— Боже мой! — крикнул Эш.

Он указывал на нечто, происходившее снаружи. Мэгги увидела, что его внимание привлекла вовсе не птица, а Сэм, закинувший ногу на перила и готовый вот-вот перемахнуть через край лестничной площадки.

Эш перепрыгнул через прилавок и выбежал из магазина. Он ринулся к перилам и подхватил Сэма в ту самую секунду, когда мальчик собирался прыгать. Мэгги вслед за Эшем бросилась к ограде. Она увидела, как покупатели сгрудились внизу, в пятидесяти футах, показывая на них пальцем. Эта картина блеснула у Мэгги перед глазами, точно лезвие, и ее затошнило. Подняв голову, она увидела, как птица бьется у мансардных окон пассажа.

Это снова был черный дрозд. Он вылетел через открытое слуховое окно.

11

Де Санг ждал Мэгги. Его секретарша сказала ей, что можно войти. Мэгги распахнула дверь и увидела, что седовласый психолог лежит на ковре животом вниз, надувая щеки и медленно продвигаясь по полу брассом. Сэм тоже надувал щеки, радостно «плывя» рядом с Де Сангом.

— Давайте с нами, — предложил Де Санг. — Мы тут соревнуемся, кто медленнее доплывет на ту сторону.

— До острова! — выкрикнул Сэм, сделав паузу между вдохами.

— Я и хотел сказать — до острова.

Сэм развлекался напропалую. Возможно, Мэгги и присоединилась бы к ним, но она специально надела новую юбку, чтобы поехать за сыном.

— Не хочу промокнуть. — сказала она.

Поскольку Де Санг оставался на полу, Мэгги решила сесть.

— Ну как, сумели подобрать ключ к его характеру? — спросила она, грызя ноготь.

— Нет. — глотая воздух, ответил доктор. — Мы просто играем.

Мэгги закинула ногу на ногу и оглядела кабинет. На стене висел диплом серого цвета, почти целиком заслоненный множеством детских рисунков в ярких, радужных тонах.

— И вот так вам удается войти к ним в доверие?

Она честно пыталась быть дружелюбной.

Де Санг гримасничал, точно какое-то существо за стеклом аквариума.

— Нет. Просто играем.

— Нельзя говорить! — крикнул Сэм.

Де Санг дополз до стены и встал.

— Я выиграл, следовательно, я проиграл, — объявил он мальчику, — Пора домой.

— НЕТ! — завопил Сэм.

— Капитан Крюк, — сказал доктор.

Мальчик с задумчивым видом разглядывал ковер на полу.

— Плыви из комнаты и возьми свою куртку.

Сэм выполнил команду и «поплыл» в приемную. Де Санг, раскрасневшийся от усилий, примостился на краю стола, чтобы немного «обсохнуть».

— Отличное упражнение, — заметил он.

Наблюдая, как Сэм «выплывает» из кабинета, Мэгги не смогла удержаться от смеха. Потом она снова стала серьезной.

— Итак, вы мне можете объяснить, почему он хотел броситься через перила?

— Понятия не имею. А вы? — с улыбкой спросил Де Санг.

— Сколько мы вам платим?

— Порядочно. Надеюсь, я этого стою. Кто такой мистер Эш?

— Хозяин магазина. Это он успел подхватить Сэма. Эш спас ему жизнь.

Доктор поглядел на Мэгги.

— Но романа у меня с ним нет.

— Бог ты мой. Разве я такое предполагал?

— Нет, но вы посмотрели на меня. Таким, знаете ли, психологическим взглядом.

— В таком случае надо мне быть осторожнее.

Теперь пришла очередь Мэгги смотреть на него испытующе. Она вгляделась в его изборожденное морщинами лицо. Что ж, он сумел обратить свою неказистость в достоинство, думала Мэгги, и хотя бы по этой причине она все-таки может питать к нему симпатию.

— Наше с вами общение началось не на той ноте, не правда ли, мистер Де Санг? В конце концов, мы оба хотим одного и того же.

— И мы уже делаем успехи, — с улыбкой сказал доктор.

Алекс отказался ехать на прогулку по Уигстон-Хит. День выдался ветреный, и он предпочел свернуться калачиком на диване перед телевизором, прихлебывая из банки лагер. Мэгги выдала детям шапки и шарфы, прихватила Пятнашку, и они отправились на встречу с Эшем в условленное место. Когда они туда добрались, он ждал их в машине — один. Его жена, как он объяснил, неважно себя чувствует и решила остаться дома. Мэгги пожалела, что не оставила детей с Алексом.

Уигстон-Хит — продуваемая всеми ветрами вересковая пустошь, где местами виднелись чахлые кусты и обнажения горных пород, обретших под воздействием ветра и времени зловещие формы. Доисторический кромлех, получивший прозвище Танцующие Дамы, располагался на возвышении в центре пустоши, а на небольшом расстоянии, слегка наклоняясь по направлению ветра, особняком стоял большой камень Уигстон, от которого и пошло название всей пустоши. Он напоминал одинокий сломанный зуб. Мэгги и Эш зашагали в сторону кромлеха.

Ветер пронизывал до костей, резал, как коса. У Мэгги даже уши заболели. Пожалуй, только Пятнашка неплохо себя чувствовала: она бежала впереди, обнюхивая тропу. Мэгги рассказала Эшу о Де Санге.

— Похоже, он только и делает, что играет с Сэмом.

— И что же?

— А то, что я и сама могла бы играть с ним.

— Так почему же вы этого не делаете?

Мэгги задумалась.

Дети носились по кромлеху, пытаясь прыгать с камня на камень. У одного из древних мегалитов Пятнашка задрала ногу.

— А что это? — спросила Эми.

— Кромлех. Каменный круг.

Девочка вздохнула так, словно ее мать была идиоткой.

— Но для чего он?

— Это тайна, — ответил Эш. — Временами гораздо интереснее не знать ответа. Тогда эта вещь может быть чем угодно.

Такое объяснение тоже не произвело на Эми большого впечатления.

— Ладно, расскажу тебе легенду. Жили-были девять дам. Как-то раз, в летнюю ночь, они танцевали здесь обнаженными. Один чародей наложил на них заклятье — если солнце взойдет, пока дамы еще будут танцевать, они превратятся в камень. Ночь оказалась такой короткой, что заклятие застало их врасплох. Но танцующие дамы были так прекрасны, что чародей не смог отвести от них глаз и тоже превратился в камень. — Эш показал на одинокий камень, стоящий поодаль. — Вот и он.

Эми пересчитала камни кромлеха. Их количество подтверждало рассказ Эша. Она подошла к отдельно стоящему камню.

— Такое объяснение ей больше по нраву, — заметила Мэгги.

— Но тогда все становится менее таинственным, не находите?

— Уверена, что здесь есть глубокий смысл.

— Конечно. Я тоже в этом уверен.

Они сели в машину Эша и принялись за бутерброды, запивая их чаем из термоса.

— Надеюсь, вы не забыли принести мне дневник? — спросила Мэгги. Эта мысль не покидала ее в течение всего дня.

— Нет, не забыл. — Эш достал его из бардачка. — И я хочу вам кое-что показать.

Он открыл страницу, которая была почти пуста, если не считать нескольких названий трав, записанных в самом верху.

— Что вы видите?

Мэгги взяла дневник и поднесла его к окну. Не увидев ничего особенного, она пожала плечами.

— Смотрите.

Эш взял у нее тетрадь и прижал свою ладонь к нижней части страницы. Минуту спустя он убрал руку, и стало заметно, что половина страницы исписана карандашом, хотя и очень блекло и почти неразборчиво.

— Но как это?

— Думаю, здесь какой-то фокус с карандашным графитом и химическими реактивами. На одних страницах ей удалось сделать записи невидимыми, на других — не очень.

— Теперь понятно, почему я все время нахожу новые тексты на страницах, которые просматривала раньше.

— Видимо, кое-что вы сумели разглядеть просто потому, что дневник лежал в теплом и влажном месте или же вы оставляли его раскрытым на свету. Так или иначе, вы найдете там больше, чем думали.

— А вы прочитали его целиком?

— Для этого у меня было слишком мало времени. Я как раз собирался попросить... Хотя, наверное, вы захотите скорее получить его назад — особенно после того, как я показал вам этот маленький фокус.

— Да уж наверное, — пробормотала Мэгги, успевшая погрузиться в скрытый прежде текст.

— Будьте осторожны, — сказал Эш, — Штука сильная.

— Да.

Будьте осторожны.

Почему же я так напугана? Я ведь очень предусмотрительна.

Может, я боюсь А.? Или боюсь этого ремесла, что соблазняет меня? Все мои мысли ему посвящены. И хотя у меня полно других дел, я всегда думаю о ремесле, только о ремесле и возвращаюсь к нему, и когда мне открывается столько чудесных вещей, разве я могу иначе? Чудесные вещи, так и громоздятся одна на другую.

И если я могу делать добро с их помощью, это самое лучшее.

Но А. мучит меня и говорит, что я играю и не верна избранному пути. Почему я позволяю ей так обращаться со мной? Зачем слушаю? Но она говорит, что я еще не достигла развилки на своем пути, а это предстоит каждому, как говорит А. Потом она льстит мне и уверяет, что я должна подойти к развилке в начале моего пути, потому что я такая и разэтакая. Ведь именно на развилке я должна принять РЕШЕНИЕ.

Улучив несколько спокойных минут, Мэгги читала и перечитывала новые страницы дневника, которые показал ей Эш. Рецептов мазей и притираний, равно как и списков целебных растений, было множество, но куда притягательнее казались излияния автора о дурных предчувствиях и ее странные отношения с неведомой А. Мэгги не понимала значения этих абзацев, полных тревоги и раздражения, но ощущала, что в какой-то степени они обращены и к ней. Временами они казались эхом ее собственных сомнений, и все же, подобно автору дневника, она чувствовала непреодолимый соблазн в открывающихся ей тайнах, спрятанных между строк.

От некоторых абзацев у нее учащалось сердцебиение.

Есть развилка на пути в лесу, как я теперь вижу, и одна тропа ведет к выходу, а другая целиком залита голубым сиянием. Это тропа РЕШЕНИЯ — в ту минуту, когда я принимаю его. А. еще увидит меня на пути голубого сияния, и РЕШЕНИЕ будет принято. Но А. говорит, я никогда этого не сделаю.

Нет, я бы не пошла туда обнаженной. Всему есть предел. Я решила, что больше не позволю А. меня отвлекать, дурачить, запугивать или угрожать мне. Теперь я вижу — она хочет использовать меня в своих целях, то и дело толкает меня на КРАЙНИЕ поступки.

Выстроить на основе этих отрывков связную картину было непросто, но Мэгги наконец обнаружила некоторую последовательность.

Несмотря на то что я написала несколько дней назад, сегодня я отправилась СЛУШАТЬ обнаженной. Вот и конец всем разговорам об игре. Там была тропа в голубом сиянии, но это необычное сияние, и даже А. говорит — да, это и было РЕШЕНИЕ. И оно принято. И я заткнула ей рот на время и рада, что теперь могу хоть ненадолго успокоиться.

Мне бы такую же радость доставило, если бы она ошибалась, но теперь я так вознаграждена, что у меня сердце стучит, когда я говорю об этом. И опасности, опасности, о каких я даже не подозревала, но такое вознаграждение! Мое сердце, как весы, вниз-вверх, сама не знаю.

Я все еще напугана, но А. говорит — так и нужно.

Что же могло привести автора дневника в такой экстаз? Мэгги хотела знать, что за великий шаг могла она предпринять. Речь опять шла о слушании — этому соблазну Мэгги уже поддалась в тот день, когда забыла забрать детей. Тогда произошли невероятные, пусть и не самые грандиозные вещи, и у Мэгги пробудились новые для нее чувства; но она не помнила ни голубого света, ни сияющих троп, и ей не приходилось принимать великих решений.

Между тем Мэгги обнаружила средство для лечения экземы у Эми, а также ингаляцию для собственного синусита, которую и применила не без успеха. Ее невероятно привлекала творческая сторона дневника, и она разыскивала там все новые темы. Но конечно же, интерес Мэгги не ограничивался притираниями и травяными банями. Она хотела большего. Ей передалось возбуждение автора.

Мэгги не заводила романов с тех пор, как вышла замуж за Алекса, хотя однажды была к этому близка. Но, когда она прятала от мужа свою коллекцию трав, по секрету от него изучала дневник и тайком замышляла очередную передышку от семьи, все это отчасти напоминало связь на стороне. Она скрывала от Алекса свои занятия и старалась не проговориться. Между тем любопытство тянуло ее за собой, точно страсть.

Дневник изобиловал тайнами, ожидавшими, чтобы их раскрыли. Ее опыты с маслами пронизывала глубокая чувственность; все пропитывалось будоражащими запахами обычных духов и возбуждающими ароматами запретных мускусных благовоний. Ее тайный мир был полон свежих настроений и новых историй, манил возможностями. Искушение было сильным и опасным, и Мэгги ему поддавалась.

Однажды утром, за полчаса до рассвета, Мэгги проснулась — именно об этом она попросила себя перед сном. Она выскользнула из постели и быстро оделась. Алекс захрапел, перевернулся на другой бок, но не проснулся.

На кухне Мэгги покрошила листья лавра, полыни, лапчатки и приготовила из них отвар. Она вдохнула пары, прежде чем вылить отвар в термос, и аккуратно избавилась от остатков. Потом села в машину и поехала по пустынным улицам.

Когда Мэгги добралась до Ивового леса, серый свет уже проглядывал сквозь небесную синеву. Она припарковалась, взяла термос и одеяло. Местность окутывал плотный туман, на траве лежала роса, блуждающие огоньки вереницей тянулись из леса и мерцали на дальней лужайке. Лес был погружен в зловещую тишину. Деревья стояли темными рядами и кололи Мэгги своими ветками, странно и молчаливо жестикулируя. Впустив ее, древесные стволы сомкнулись у нее за спиной, точно ворота.

Мэгги пробралась в глубину леса. Тусклый свет зари несмело прокрадывался, находя лазейки в листве. Она вслушалась. Стояла полная тишина, если не считать капель росы, изредка падающих с веток. Потом влажность деревьев, и листьев, и земли стала звучащей, обрела приглушенную гармонию. Черные, серые и зеленые ветви переплетались и окружали ее, точно экзотический алфавит, которого она еще не знала, но могла выучить. Отложив термос и одеяло, она сняла плащ. Решение было принято. Она огляделась по сторонам, прежде чем раздеться.

Стоял холод, октябрьский рассветный холод, но Мэгги разделась и, совершенно нагая, стала смотреть на деревья, точно чего-то ждала. Перегной сочился влагой у нее под ногами, ее соски отвердели. Столб света озарил росу, покрывавшую кору высокой белой березы. Мэгги подошла к дереву, собрала росу пальцами и слизнула капли, словно мед. Как ни странно, они оказались сладкими на вкус. Залитая светом береза приобрела сиреневый оттенок. Мэгги прикоснулась к ней языком. Она лизала кору, вдыхая сильные запахи влаги, старого дерева и древесного гриба.

Ветерок прокатился по лесу, и Мэгги задрожала. Она набросила одеяло на плечи и села у подножия дуба. Открыв термос, она вдохнула травяные пары, и ее стало клонить в сон. Мэгги провела рукой по волосам, запрокинула голову и вслушалась.

Ветер в листве рассказывал ей о многом.

Он говорил ей правдивые вещи и ложные.

Он был истинным другом и мнимым другом. Он открывал ей секреты и лгал.

Он нашептывал ей советы, как любить мужа и как убить его.

12

Когда Мэгги приехала домой, Алекс, Эми и Сэм тихо сидели за столом и завтракали. При виде хозяйки Пятнашка выскользнула из кухни. Семейство встретило Мэгги молчанием.

— Я была на чудесной прогулке, — объявила она, слегка переборщив с энтузиазмом. — И вам того же советую.

— С утра пораньше? — уточнил Алекс, намазывая маслом тост.

— По-моему, это единственное время, когда я могу заняться собой, избежав обвинений в том, что пренебрегаю своими обязанностями.

— Может, попробуем, — сказал Алекс, — провести это воскресенье без скандалов?

Эми взглянула на Мэгги так, словно решение этого вопроса всецело зависело от нее.

В полдень Алекс отправился в «Веселого скрипача», чтобы выпить со своими дружками. Он всегда демонстративно приглашал туда Мэгги, а она столь же демонстративно отказывалась. Ей ведь нужно подумать о воскресном жарком, не так ли?

Дети в компании Пятнашки отправились в игровую комнату, переделанную из погреба, а Мэгги занялась делом. Только после того, как на сковородах зашкворчало, а над кастрюлями поднялся пар, она решила спуститься вниз и проведать детей.

Они тихо играли на ковре. Пятнашка чесалась в углу. Надо отдать должное Алексу — он хорошо поработал, обустраивая комнату для детей. Полгода назад он обшил стены древесно-стружечными панелями и покрыл пол деревянными плитками. Вдруг Мэгги заметила ржавое пятно, проступившее на ковре.

— Вы тут что-то пролили? — раздраженно спросила она. Дети смотрели на нее, широко раскрыв глаза. — Слезайте с ковра. Скорее! Да вставайте же!

Сдернув ковер, Мэгги обнаружила под ним большое красно-коричневое пятно диаметром четыре, а то и пять футов. Оно было сухое. Мэгги подумала, что кто-то пролил краску и попытался скрыть ее под ковром. Но более или менее виноватой выглядела только Пятнашка. Тогда Мэгги вооружилась ведром и жесткой щеткой. Она терла деревянные плитки, но пятно не исчезало. Она поскребла его — это была вовсе не краска, но определить происхождение пятна не удалось. Мэгги попробовала растворитель, но и он не помог.

Тут Эми, стоявшая по другую сторону пятна, сказала:

— Это лицо.

Мэгги встала рядом с дочерью и увидела, что та права. Пятно имело форму лица: местами черты были нечеткими, уродливыми, искаженными, и все же это было лицо. Мэгги снова закрыла его ковром и вернулась на кухню к своему жаркому.

— Это тетя. — сказал Сэм сестре, когда мать ушла.

— Какая еще тетя?

— Тетя из магазина. А еще она была в саду. Правда.

Эми попыталась придать своему голосу отцовские интонации:

— Ты опять врешь?

— Она там была! Она ездит на крысе! Она была в саду!

— Ладно. Я подниму ковер, а ты плюнешь на это лицо. Давай. Плюй на лицо.

— Нет, лучше я подниму ковер, а ты плюнешь.

— Ты трусишь.

— Ты плюнь, Эми. Давай.

И тогда Сэм поднял ковер, а Эми плюнула на лицо. Затем они положили ковер на место.

— Ничего не говори, — велела Эми.

— Прекрасный ужин! — воскликнул Алекс, стирая с усов подливку. — Дети, скажите маме спасибо за прекрасный ужин.

— Спасибо за прекрасный ужин, — сказала Эми.

— Спасибо за прекрасный ужин, — повторил Сэм.

Так Алекс пытался сохранить мир в доме. Выпитое

в обед пиво наполнило его легкостью и бурным весельем. Он встал из-за стола и поднес спичку к дровам, заготовленным заранее, а потом взял воскресную газету, собираясь прилечь на диван.

— Прежде чем ты устроишься со всеми удобствами, — сказала Мэгги, — не мог бы ты заглянуть в игровую комнату? Мне кажется, там какая-то сырость просачивается снизу.

Алекс бросил взгляд на огонь, потом на газету — та соскользнула вниз.

— Конечно.

Он спустился в игровую комнату и проверил пол. Да, вот и подошел к концу очередной выходной... В запасе у Алекса было ровно столько плиток, чтобы заменить пострадавшие. Приподняв старые плитки, он не обнаружил следов сырости. Это привело его в замешательство, но он просто положил новые. Ушло на это почти два часа.

— Дело сделано, — сказал он Мэгги, возвращаясь на диван, но уже не чувствуя прежней бодрости. — Возможно, протрава для древесины некачественная.

Десять минут спустя пламя в камине ревело, а Алекс храпел.

Мэгги решила сделать первый шаг. Она была не настолько погружена в свой собственный мир, чтобы рассчитывать, что отношения с мужем наладятся сами собой. Она знала: иногда супружество — нелегкая работенка. Оно требует ежедневного ухода, с полной самоотдачей и закатанными рукавами. Если бы только Мэгги нашла способ объединить эту работу со своими новыми интересами...

Гардения для гармонии. Мускус для страсти. Жасмин для любви. Розовая герань для защиты. Тысячелистник, чтобы любовь длилась семь лет и чтобы избавиться от любого страха.

Гармония! Страсть! Любовь!

Мэгги была готова ограничиться первым и самым меньшим из этих трех, если бы все было так просто. Да, совсем нетрудно сымитировать гармонию. Будь ласковой, Мэгги! Прояви уступчивость! Прибереги свои специи для домашнего обеда и не проси о большем, Мэгги!

Но едва ли это гармония. Скорее, бессилие слабого сердца, хотя внутри все кипит.

Страсть — когда-то ее было хоть отбавляй. Мэгги помнила, как в самом начале своих отношений они с Алексом боялись вылезать из кровати — что если другой не окажется там, когда первый вернется? А теперь пришли времена, когда Мэгги оставалось только вспоминать о той страсти: красясь перед зеркалом, она то и дело норовила помедлить, слегка, по-кошачьи, потянуться и глубоко, чувственно вздохнуть. Любовь. Защита. Защита от чего? От этой лихорадки прелюбодеяния? Или от страха — хотя бы на тот момент, — что невидимые трещинки уже проступают на мифе о семейном уюте, на том самом мифе, в котором Мэгги еще не имела возможности усомниться.

Она не хотела ничего терять — ни Алекса, ни детей, ни домашнего очага. Но ее ужасало ощущение хрупкости всего этого, ведь достаточно мимолетной небрежности — и все погибнет... «Чтобы любовь длилась семь лет и чтобы избавиться от любого страха». Что ж, семь лет любви у них уже было, и, возможно, их чувство себя исчерпало. В этом был самый большой страх Мэгги: вдруг что-то незаменимое они уже растратили?

Тем утром, в лесу, ей был послан знак, который просто не мог ее не вдохновить. Она сидела под деревом, погруженная в мечты, и к реальности ее вернуло чуть заметное трепетание какого-то живого существа. Его полосатая расцветка так хорошо сливалась с листовым перегноем и желтеющим папоротником, что Мэгги поначалу не обратила на него внимания. Но слабое движение выдало присутствие существа, и Мэгги пришла в себя, мгновенно распознав его по черным и серо-коричневым шевронам, украшавшим все его туловище. Это была гадюка.

Не более чем в ярде от голой ноги Мэгги змея присматривалась к маленькой птице, присевшей на поросшее мхом гнилое бревно. Женщина недоумевала, почему птица не улетает. Это был крошечный крапивник, сидевший достаточно близко, чтобы она могла заметить: он смотрит на змею. Мэгги поняла, что крапивник находится под гипнозом. Он был парализован взглядом гадюки.

Большинство змей уже приготовилось зимовать, но, как видно, эта гадюка не торопилась впадать в спячку. Мэгги почувствовала особую значимость момента. Это был подарок, послание от Природы. Мэгги прищурилась и вытянула шею. Потом тихо зашипела. Это казалось безумием, но она поверила, что сможет подчинить змею своей воле.

— Оставь птицу.

Мэгги не знала, произнесла она это вслух или только подумала, но слова вырвались у нее, точно шумное дыхание, которое она задерживала. Гадюка перевела взгляд с птицы на женщину. Мэгги хлопнула в ладоши, и крапивник улетел. Змея скользнула в гущу папоротника.

Какое-то время Мэгги смотрела туда, где находилась гадюка, а потом вдруг ощутила пронизывающий холод. Она понятия не имела, сколько времени провела в лесу. Она оделась и направилась к машине.

Кустарники пламенели ягодами и дикими фруктами. Мэгги почудилось, что с глаз у нее спала чешуя. Чернокрасные ягоды бузины боролись за ее внимание с ядовитыми рубиновыми ягодами черной брионии, целебным шиповником, сверкающей рябиной, голубым можжевельником, плодами дикой яблони и сияющими черными стручками сонной одури, смертоносной белладонны. Урожай созрел, и кусты напоминали открытые сундуки с сокровищами. Мэгги твердо решила вернуться позже, чтобы их собрать. Между тем в образах гадюки и крапивника ей было явлено откровение. Вот она — миниатюра, эмблема, уменьшенная копия ее брака. Послание было на языке, которого Мэгги еще не понимала.

Она приготовила масла методом анфлеража: наполнила небольшие емкости лепестками или листьями, залила их оливковым маслом и оставила на пару дней. Она повторила этот процесс несколько раз, выбрасывая старые листья и засыпая свежие в то же самое масло, пока оно не пропиталось ароматом. В конце концов Мэгги процедила масло сквозь фильтровальную бумагу и вылила в бутылку. Прежде чем плотно закупорить бутылку, она добавила туда несколько капель бензойной настойки в качестве консерванта.

Мэгги становилась знатоком и энтузиастом этого ремесла. Она использовала природное чутье и хорошее обоняние, чтобы понять, когда масло будет готово. Потом смешала масла с помощью пипетки и добавила щепотку сухого тысячелистника.

Когда она вдохнула аромат, получившийся в результате, то не смогла сдержать улыбку. Это оказалось не совсем то, чего она ожидала, но безотчетная вера укрепилась в ней, точно добрый гений. Остатки скептицизма были не чем иным, как пленкой, натянутой над пустотой. Былые сомнения пересыхали, трескались, соскальзывали, подобно коже, высвобождая сияющее, влажное существо, таившееся внутри.

Потом разлить в два кувшина, и пусть влюбленные намажут друг друга, каждый из своего кувшина, при луне, и зададут вопросы.

Мэгги вылила смесь масел в две маленькие бутылки матового стекла: одну для него, другую для нее.

Той ночью она подождала момента, когда они стали раздеваться в мягком свете прикроватной ламы. Алекс сидел на кровати, расстегивая рубашку. Она склонилась над ним сзади и стала массажировать ему шею. Он был напряжен, а его мышцы оказались жесткими, как натянутые канаты.

— Приятно.

Мэгги окунула пальцы в масло. Алекс попробовал оглянуться через плечо.

— Сиди смирно, — мягко сказала Мэгги и запустила руку ему в волосы.

— А ты помассируешь мне шею, Алекс? Хотя бы минутку? — Она сбросила блузку и протянула ему бутылку, — Возьми вот это.

— Штука сильная.

Он начал растирать масло по ее плечам и спине. Оно заблестело вдоль ее позвоночника и на гладкой, бледной коже.

— Достаточно. Иди сюда.

Мэгги взяла у Алекса бутылку, поцеловала ему руку и провела ею по своему лбу. Потом она поднялась, поставила обе бутылки на подоконник, чтобы на них падал лунный свет, и погасила лампу. Она слегка раздвинула занавески, чтобы впустить в комнату мягкие лучи нарастающей луны, и легла в постель рядом с мужем.

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Ты знаешь, что люблю.

— Поклянись луной.

— Что?

— Поклянись луной, что ты меня любишь.

Алекс фыркнул.

— Это не шутка, — сказала Мэгги. — Я хочу, чтобы ты поклялся.

— Похоже, это не Сэму нужен психиатр.

— Ну, давай же. Скажи это.

— Ладно! Клянусь луной, что люблю тебя. Теперь мне можно уснуть?

— Да. Теперь тебе можно уснуть.

13

Мэгги решила, что игровую комнату нужно слегка обновить. Она выкинула пару древних сломанных стульев с твердыми спинками и заменила их двумя ярко раскрашенными пуфами. Кроме того, она расставила по комнате горшки с растениями: комнатную пальму и герань, хорошо прогретые летним солнцем. Когда она ставила герань на низкий столик, ее внезапно охватило какое-то странное чувство.

Она испытала короткий приступ головокружения и, словно при динамической съемке, увидела Алекса на раскопках в замке.

— Как такое может быть? — произнесла она вслух.

Сэм отвлекся от игрушек и улыбнулся Мэгги.

— Ему это не понравится, верно, Сэм?

— Да.

— Захвати куртку. Мы уходим.

Работа на раскопках за пределами замка, как обычно, была в разгаре. Алекс, в спецовке и резиновых сапогах, расхаживал с хмурым видом. Он давал указания студентам установить несколько индикаторов уровня. Вокруг участка раскопок были выстроены деревянные мостки, чтобы посетители могли беспрепятственно наблюдать за «живой археологией». Но не так-то просто переманить публику из кинотеатров, торговых галерей или даже уютных домашних кресел. Одним словом, затея не увенчалась большим коммерческим успехом, и, к вящему раздражению Алекса, на него глазели разве что школьники да какая-нибудь случайная парочка. Но когда в этот день он отвлекся от работы, то увидел, как по деревянным мосткам к нему шагают жена и сын.

— Эй! В чем дело?

— Нашел что-нибудь? — спросила Мэгги.

— В общем-то, нет.

— Ничего интересного сегодня не нашел?

— Ни пуговицы. А что?

— Ни пуговицы, — повторил Сэм.

Мэгги сошла с деревянного настила и направилась в дальний конец раскопа:

— Копай здесь.

— Что? — засмеялся Алекс.

— Просто копай здесь.

— Почему?

— Потому что ты кое-что найдешь.

— Но нельзя копать где захочешь, правда, Сэм? Участок превратится в кроличий садок, да, Сэм?

— Нет, — сказал мальчик.

— Ну, дело твое, — бросила Мэгги. — Идем, Сэм. — Она подхватила ребенка на руки и вернулась тем же путем, что и пришла, — Скажи папе «до свиданья».

— До свиданья, — пробормотал Сэм.

И они ушли. Алекс посмотрел на то место, где, по мнению Мэгги, нужно было копать. Покачал головой — и снова принялся руководить раскопками.

Вернувшись домой, Мэгги решила систематизировать изучение дневника. Она стала перечитывать записи подряд, день за днем, в надежде собрать побольше информации об авторе, Белле. Но это оказалось не так просто. Мэгги вовсе не была уверена, что записи делались в хронологическом порядке, да и на некоторых страницах по-прежнему были одни только рецепты. Другие страницы приходилось «воскрешать», либо прижимая к ним ладонь, либо, для большего эффекта, разглаживая их теплым утюгом. В иных случаях даже тепло не помогало целиком проявить запись. Но, несмотря на трудности, Мэгги с каждым разом узнавала все больше:

Крапива обжигает пальцы. Но от кипячения она теряет жгучесть. Тогда она становится противоядием от болиголова, грибов, ртути и белены, а крапивное масло смягчает жжение от ее собственных колючек. Собирать в июле и августе, и она послужит хорошей защитой.

Другие записи были причудливыми и непоследовательными:

А. говорит, что мотыльки — это души умерших. Но я говорю — чепуха, нам следует отделять такие суеверия от истинного знания.

На следующей странице обнаружилась запись, которую Мэгги не смогла прочесть целиком:

Теперь я беру обратно свои слова о мотыльках, потому что [пропущено] и злилась на меня, и показала мне, и говорила мне, что я не должна противоречить моей темной сестре. Мой страх [пропущено] я думала, что умру. Почему я позволила темной сестре помыкать мною? Мы ведь приложили [пропущено] и от такого применения летательной мази я теперь отказываюсь. Размельчить и потолочь сонную одурь и болиголов, и [пропущено] и чемерицу, и пропитать свиным жиром. Но потом надо [пропущено] заигрывать со смертью, во имя Гекаты, и я ее видела [пропущено], что надо лететь, а я боюсь взглянуть в ее лицо [пропущено] и предупреждение для всех, кто вступил на эту тропу. Почему я позволила ТЕМНОЙ СЕСТРЕ помыкать мною?

Мэгги изо всех сил старалась вернуть к жизни пропущенные слова, но ей никак не удавалось это сделать. В местах пропусков страница была заляпана чем-то жирным, поэтому полный рецепт не подлежал восстановлению. О летательной мази Мэгги слышала и раньше. Но кто была темная сестра, если не сама таинственная А.?

Сэм был в игровой комнате — «плавал», как мелкая рыбешка. Ему нравилась эта игра, но куда интереснее было играть с кем-то. Например, когда «плавал» его друг доктор, было проще услышать шум волн и плеск воды. Доктор Сэму нравился.

Мальчик встал с пола и огляделся в поисках какого-нибудь другого занятия. У него был ящик с яркими пластмассовыми кубиками — он держал его в углу комнаты, рядом с геранью. Сэм вразвалочку подошел к ящику и рванул его на себя. Тут он почувствовал, что на лицо ему брызнула какая-то влага.

Его точно хлестнули по щеке. Кто-то в него плюнул. Прикоснувшись рукой к лицу, Сэм вытер плевок, скользкий и холодный. Мальчик посмотрел по сторонам, но в комнате больше никого не было.

Он все еще оглядывался, пытаясь понять, откуда в него плюнули, но тут вторая капля еще больнее хлестнула его по лицу. На этот раз он понял, откуда плевок. Вытирая лицо, Сэм стал медленно отползать назад — подальше от низкого столика, где стояла герань.

Когда Мэгги спустилась в погреб проверить, как дела у Сэма, она обнаружила, что он сидит, прижимаясь к стене.

— Сэм? Что ты делаешь?

— Ничего.

— У тебя все в порядке?

Она подняла его.

— Да.

Но Мэгги стало не по себе. Она огляделась по сторонам. В воздухе чувствовался неприятный запах — не то чтобы сильный, но резкий и стойкий. Мэгги бросила взгляд на гору игрушек. Потом посмотрела на герань. Затем на новые пуфики. Наконец она заметила пятно, просачивающееся из-под ковра.

У нее возникло нехорошее предчувствие. Сэм казался непривычно подавленным.

Все еще обнимая сына, Мэгги отодвинула ковер ногой. Новые деревянные плитки постигла та же участь, что и старые. На них проступило знакомое странное пятно. Мэгги наклонилась и потерла древесину пальцем, но там было сухо. Очертания, которые в прошлый раз напомнили ей лицо, появились вновь. Мэгги ногой задвинула ковер на место, закрывая гадкое пятно.

— Ну, Сэм, рассказывай.

Мальчик не желал говорить. Мэгги знала, что давить на него бесполезно: он боялся наказания за вранье. Сэм пробормотал что-то неразборчивое.

— Что-что? Скажи мне, Сэм. Мне ты можешь рассказать что угодно.

— Это тетя.

Мэгги вздрогнула.

— Идем, поднимемся в гостиную и зажгем камин.

14

Три дня спустя, вопреки голосу разума, Алекс все-таки начал копать в том месте, которое указала ему жена. По правде говоря, в его распоряжении было больше помощников, чем он мог использовать с толком, поэтому он поручил это дело трем добровольцам, чтобы не путались под ногами. Они огородили указанный квадрат веревкой и принялись за работу.

На следующий день Алекс, удивленный не меньше своих коллег, узнал, что находки не заставили себя ждать.

Сперва добровольцы наткнулись на стену нормандского периода, образовывавшую часть фундамента замка. Эти руины были на несколько столетий старше, чем сам замок, но ничего особенного собой не представляли. Средневековые строители просто освоили, как могли, эту — по большому счету обычную — оборонительную территорию. Добровольцам поручили раскопать кусок земли возле стены и под ней.

Невероятными оказались артефакты, обнаруженные под остатками стены: этим предметам было уже лет на пятьсот меньше, чем самой стене. Из нескольких возможных объяснений такого явления Алексу нравилась версия, связанная с осыпанием земли. В сущности, участок, получивший название «раскоп Мэгги», прилегал к низине, и добыча угля, которая непрерывно, в течение многих десятилетий, велась непосредственно под местом раскопок, вызвала постепенное оседание почвы. Но впоследствии Алекс отверг эту версию и предположил, что новые находки — инородный элемент на этом участке.

Первым, что здесь обнаружили, кроме глиняных черепков и осколков стекла, оказался заржавленный кинжал. Судя по длинному лезвию и тяжелой кованой рукоятке, применяли его скорее в ритуальных целях, нежели в боевых. Рукоятку венчала фигурка химеры с оскаленной мордой и наполовину сложенными за спиной крыльями. Оружие отлили из грубой бронзы и украсили тремя крошечными красными камнями, похожими на гранат. Среди развалин нормандской стены этому кинжалу явно было не место.

Потом, менее чем в трех футах от первого кинжала, обнаружился его брат-близнец. Алекс временно оставил основной участок раскопок и бросил все силы на «раскоп Мэгги». Он собственноручно нашел кусок оловянной пластины и несколько монет, которые, как он с легкостью определил, принадлежали шестнадцатому веку.

Мэгги не скрывала своего ликования.

— Тебе надо было послушать меня с самого начала.

Она сияла от гордости, ощущая глубокое удовлетворение и втайне чувствуя себя отомщенной.

— Счастливая догадка, — засмеялся Алекс. — В этой насыпи полно всякой всячины. Как ты могла об этом знать?

— Интуиция. Не сбрасывай ее со счетов. У меня просто было удивительное чувство по поводу этого участка.

Интуиция? Мэгги не знала, как назвать свое чувство, но она принимала его как дар, полученный ею во время недавнего любовного ритуала. Она не хотела ставить этот дар под сомнение, задавая слишком много вопросов. Он был важным доказательством того, что ее силы крепнут.

— Что ж, завтра я собираюсь бросить на этот раскоп еще пару человек. Посмотрим, есть ли там еще что-то путное.

С Алексом всегда было проще, когда работа у него шла хорошо. И за это Мэгги тайно благодарила свои ритуальные масла (даже в эту минуту вбиравшие мягкий свет луны). Конечно же, ей приходилось идти окольным путем, чтобы вернуть расположение мужа, но для нее было важно одно: средство работает. И хотя Алекс вряд ли бы в этом признался, он испытывал благодарность к Мэгги, ведь она помогла ему отвлечься от основных раскопок, зашедших в тупик.

Прежде чем встать из-за стола, Алекс поцеловал жене руку, и она снова подумала о бутылках с маслом, стоящих на подоконнике в спальне. Мэгги поняла: теперь ей кое-что известно о невероятной легкости — и окольных путях — магии.

— Так это ритуальный нож?

Анита Сузман была заинтригована. Алекс и Мэгги пригласили Сузманов на ужин. Алекс потчевал их подробностями раскопок — тех, что велись на главном участке, — и прервался, чтобы рассказать о новейшей находке.

Все поднялись из-за стола и сели вокруг камина, в котором гудел огонь. Алекс пожал плечами.

— На мой взгляд, безусловно. Но кто знает, для какого ритуала он был предназначен?

— А почему ты отвлекся от основных раскопок? — спросил Билл, поглаживая Аниту по руке.

Мэгги с раздражением заметила, что муж откинулся в кресле, сунул руки в карманы и придал своему лицу проницательное выражение.

— На земле вокруг этого места были вмятины. Такое впечатление, что кто-то там уже копался, но достаточных свидетельств у меня нет.

— А может, это, что называется, предчувствие? — подсказала Анита.

Мэгги обратила внимание, что гостья не может отвести от Алекса глаз. Вид у него стал застенчивый.

— Кому еще вина? — спросила Мэгги.

— Что ж, придется выложить вам всю правду. Это Мэгги сказала нам, где копать.

Внимание Аниты и Билла переключилось на Мэгги, как перескакивает минутная стрелка на городских часах.

— Я не могу это объяснить, — сказала она.

— В последнее время Мэгги немного чудная.

— Чудная? — озадаченно переспросил Билл.

— Ого, — сказала Анита, слегка поддразнивая, — Может, она все-таки ведьма?

Мэгги стало интересно, что значит — «все-таки». Она бросила взгляд на Алекса.

Билл покраснел от вина. Его веки отяжелели.

— Пясть лягушки, — вяло пробормотал он. — Глаз червяги.

Голос Мэгги зазвучал чуть резче:

— Что значит — глаз червяги?

— А?

— Так я и знала. Все эти вещи, вроде глаза червяги, — это кодовые названия разных трав и растений. Глаз червяги — это ромашка. Кровавые пальцы — наперстянки. Пуговицы нищего — просто-напросто лопухи. Вот и все. И никаких тайн. Разве что для невежд.

— Считай, что тебя предупредили, — сказала Анита.

— Угу, — буркнул Билл.

— Теперь наша кухня напоминает обитель гербалиста, — угрюмо промолвил Алекс, — Кабинет алхимика.

Мэгги встала из-за стола.

— Пойду мыть посуду.

Анита последовала за ней на кухню. Она настояла на том, чтобы помочь Мэгги, пока мужчины допивали остатки вина и прыскали от смеха, точно школьники.

— Я хотела бы кое-что узнать о травах, — призналась она.

— Да ну? — Мэгги пожала плечами. — Я и сама-то мало о них знаю.

Анита помахивала кухонным полотенцем. Вид у нее был раздраженный.

После ухода Сузманов Мэгги поднялась наверх и ждала Алекса. Было уже за полночь. Прошло семь дней с тех пор, как она смешала масла для любовного ритуала. Луна за окном была четкой и яркой. Мэгги поднесла одну из бутылочек к глазам, и сквозь матовое стекло лунный свет показался ей лучистой звездой. Преломляясь в стекле, серебряное сияние превращалось в капли ртути.

— Да, — выдохнула Мэгги. — Это возможно.

Она перелила масло из одной бутылочки в другую. Потом взяла пустую бутылочку и спрятала ее в потайном сундуке. Раздевшись в мягком свете луны, Мэгги слегка натерлась новой смесью. Она понюхала масло, блестевшее у нее на теле: аромат был насыщенный, чувственный. Он щекотал ей нервы, а мышцы содрогнулись от невольного спазма.

Аромат действовал. Мэгги почувствовала себя сильной.

— Что ты делаешь в темноте? — спросил Алекс, входя в спальню.

— Не включай свет.

Алекс был слегка навеселе. От вина его тело покрылось испариной и хорошо пахло. Это был притягательный мужской запах, который Мэгги, казалось, перестала ценить, потому что слишком к нему привыкла. Стоя у постели, Алекс возился с пуговицами на рубашке.

Мэгги обрушилась на него.

Алекс судорожно вдохнул и подпрыгнул на матрасе, когда Мэгги его оседлала. Она сорвала с него рубашку так, что пуговицы разлетелись по всей комнате. Он сдавленно протестовал, пока она осыпала его укусами и поцелуями, распиная его на постели. Странный звук вырвался у нее из горла. Алексу стало смешно. Хихикая, он попытался сбросить Мэгги, но она оказалась на удивление сильной. Она шумно, урывками хватала воздух в паузах между укусами и поцелуями и ставила засосы ему на шее и плечах. Одной рукой Мэгги надавила мужу на грудь, а другой рывком стащила с него брюки, царапая его острыми ногтями.

Наконец он был полностью обнажен, и Мэгги легла на него. Казалось, кто-то открыл заслонку раскаленной добела печи. В ушах у Алекса зашумело. Мэгги была пропитана потом и каким-то невероятно сильным запахом. Ее влажная кожа блестела в лунном свете. И снова она издавала странные хрипы, когда лизала, и целовала, и втягивала ртом кожу по всему его телу, от головы до пят. Язык у нее был шершавый, как у кошки. Алекс решил, что она как будто не понимает, кто они и где находятся.

Ярость и смелость этой атаки вызвали у Алекса мощную эрекцию. Он попытался перевернуть Мэгги, поставить на колени, чтобы войти в нее сзади, но у него не хватало сил сдвинуть ее.

— Мэгги, — шептал он. — Мэгги!

Она взяла его член в рот и сосала до тех пор, пока ему не стало больно, и бороздила его кожу острыми ногтями. Она так и сыпала искрами, точно электрический разряд. Мэгги покачивалась из стороны в сторону, и Алекс почувствовал исходящий от нее печной жар, когда она опустилась на него и откинула назад голову, принимая его целиком. В момент проникновения она вздрогнула, ее груди затрепетали в жидком свете, а соски поднялись навстречу луне. В воздухе был всепоглощающий запах секса, и пота, и масла, и в какой-то момент Алексу показалось, что он теряет сознание. Руки Мэгги крепко держали его, а пальцы охлаждали его тело. Она прижалась к нему, и прикосновение ее сосков вызвало у него короткую галлюцинацию: в его глазах Мэгги превратилась в кольца теплого света.

— Что ты со мной делаешь?

Все это продолжалось до полного Алексова изнеможения. Он лежал на кровати, тяжело дыша, а Мэгги, уже кончив, все еще сидела на нем верхом и тоже тяжело дышала; спина и бока ее блестели от пота, а капли сверкали в лунном свете, точно жемчужины. Лицо Мэгги было погружено в тень, но острые зубы заметно белели. В глазах ее играли лунные отблески, мерцавшие в темноте. Она выглядела устрашающе — как богиня или демон.

— Слушай, — сказала она, придя в себя, — и давно ты трахаешься с Анитой?

15

Алекс все отрицал. Он сказал Мэгги, что она обезумела. И что она могла ответить? Что об этом ей рассказали деревья? Что ветер в кустах нашептал ей это в один прекрасный день, когда она сидела в лесу нагишом? И что она знала — иногда деревья лгут, чтобы помочь, но в этот раз она им поверила? Мэгги не могла предъявить Алексу никаких вещественных доказательств и руководствовалась только своими инстинктами.

Но она твердо решила все выяснить.

— Будьте осторожны, — сказал Эш. — Только будьте осторожны.

Он опустил щеколду на двери магазина, чтобы Сэм при всем желании не мог выбраться на площадку. Эш вовсе не хотел повторения недавних событий.

— Всю свою жизнь я была осторожной. В этом-то и проблема.

— Но сейчас вы вступаете в опасную игру. Это не то же самое, что смастерить травяную подушку.

— Вот я и прошу вас о помощи.

Эш пристально посмотрел на Мэгги. Вид у нее был бледный. Ее медные волосы были убраны назад и заплетены в косу на скандинавский манер. Голубые глаза увлажнились.

— Речь не о том, чтобы продать вам что-то из-под прилавка. Я в принципе не держу таких вещей. Это яды.

— Послушайте вот что.

И Мэгги зачитала фрагмент дневника:

На все вопросы будут найдены ответы, и все дела будут улажены. Собирать следует только в новолуние, как я уже говорила, и совершить ритуал изгнания, который, по словам А., сохранит нас от злобы демонов. Почитай Гекату, говорит А., и она полюбит тебя ради самой себя. А если используешь ее во зло, она подвергнет опасности твою душу. И все это я могу подтвердить. На все вопросы будут найдены ответы, и все дела будут улажены, но для этого нужно полететь.

Мэгги отложила дневник. Сэм повис у нее на руке, заглядывая Эшу в глаза.

— Вы же видите, правда? Это летательная мазь. Она способствует ясновидению, верно? Они ведь это имеют в виду, говоря о полетах. И всегда только это имели в виду!

— Все это я знаю, Мэгги, но поймите, эти ингредиенты очень ядовиты, даже смертоносны. Все эти записи о Гекате говорят ведь только об одном: осторожно, она убьет вас!

— Только не тех, кто относится к ней с уважением, — настаивала Мэгги.

Эш еще никогда не видел ее такой оживленной.

— Так или иначе, вы и сами это делали. Один или два раза.

— Откуда вы знаете? — спросил изумленный Эш. Она посмотрела на него прищурившись. Взгляд был странный, соблазнительный.

— Деревья мне рассказали.

Эш отвернулся, его щеки горели. Ее интуиция была сильна и не подводила ее. Да, однажды он экспериментировал с летательной мазью и опалил себе крылья. Но покраснел он совсем по другому поводу. Если интуиция Мэгги по отношению к нему была так сильна, то, должно быть, она догадывалась и о тех инстинктах, которые сама пробуждала в нем.

— Полетели со мной, Эш.

Он повернулся к ней спиной и, поспешив заняться делом, начал расставлять банки на полках. Он не мог смотреть ей в глаза.

— Эш, вы могли бы меня научить.

Алекс вернулся к раскопкам и попытался выбросить из головы события прошлой ночи. О том, что обнаружены ритуальные кинжалы, сообщили в местных газетах, и на раскопки устремился очередной ручеек любопытных. Но появление новых посетителей раздражало Алекса еще больше. Шагая вдоль специально проложенного настила в тяжелых, заляпанных грязью сапогах, он говорил: «Извините», а сам едва ли не расталкивал посетителей, возникавших у него на пути.

Алекс ощущал царапины, и синяки, и укусы, которые Мэгги оставила у него на теле. Той ночью она вела себя точно дикая кошка; он впервые видел ее такой. Она была одержима какой-то сверхъестественной силой. Да вдобавок настаивала на его связи с Анитой. Он неоднократно это отрицал, но она была непреклонна. В первый раз за все их супружество Мэгги совершила нечто, заставившее Алекса ее бояться.

Нет, неправда. В Мэгги всегда было нечто, слегка его пугавшее. Нотка безрассудства. Склонность к хаосу, разъедавшая ее цельную натуру и способная, как чувствовал Алекс, когда-нибудь забрать ее у него. Этот дьявольский червь сомнения точил его годами, несмотря на все попытки отрицать его существование.

Некоторые из тех вещей, что она проделала над ним прошлой ночью, приводили его в восторг. Ему пришло в голову, что, возможно, Мэгги научилась им у кого-то другого.

— Нет, — сказал Эш, — я не могу вам помочь.

— Тогда я сама это сделаю. — Мэгги побарабанила пальцами по дневнику. — Все, что надо, я уже узнала.

— Вам грозит опасность. Оставьте эту затею.

— Вот поэтому я и попросила вас помочь.

— Я не собираюсь вам помогать. Больше не спрашивайте.

— Идем, Сэм.

Мэгги бросила дневник в сумку и встала, собираясь идти. Она попыталась открыть дверь, но не справилась со щеколдой. Эшу пришлось ей помочь.

— Погодите. Если вы затеяли это всерьез, я вот что предложу.

Он бросился к прилавку, достал адресную книгу и что-то переписал на клочок бумаги.

— Знаете деревню Черч-Хэддон? Там живет одна дама, с которой вам стоило бы повидаться. Старая Лиз. Она немного с приветом, но вы ее не бойтесь. По крайней мере она может уберечь вас от беды. Просто сперва послушайте, что она вам скажет. Пожалуйста.

Пожав плечами, Мэгги положила адрес в карман плаща. Эш смотрел, как она тащит Сэма к лестнице, и ему стало грустно.

16

На следующий день Алексу было поручено забрать Сэма от психолога. Де Санг придерживался политики открытых дверей, чтобы родители не думали, будто от них утаивают некий эзотерический процесс. Секретарша улыбнулась Алексу, когда он миновал приемную и вошел в кабинет Де Санга.

Доктор восседал в центре комнаты на стуле с жесткой спинкой. Руки его были связаны спереди, лицо размалевано разноцветными красками, а брюки спущены до лодыжек. Сэм, тоже раскрашенный, с улюлюканьем бегал вокруг стула, размахивая ножом для бумаги, найденным на столе у Де Санга.

— Сюда! Сюда! — крикнул Де Санг. — Берите стул!

Сэм уже схватил свободный стул и притащил его отцу, визжа от восторга. Изумленный, Алекс плюхнулся на предложенное сиденье.

— Руки, папочка! Руки! — закричал Сэм.

Алекс посмотрел на психолога.

— Руки! — сердито завопил Сэм, запасаясь веревкой.

— Лучше его послушаться. — посоветовал Де Санг. — Похоже, мы в его власти.

Видимо, Сэм очень сердился на отца. Алекс протянул ему руки, и мальчик столько раз обмотал их веревкой, что уже не потребовалось завязывать узел.

— Не шути с Питером Пэном. — театрально прошептал Де Санг. Лицо его казалось цветной мозаикой.

— Питер Пэн! Питер Пэн! — взревел Сэм. — Питер Пэн! Брюки!

— Сегодня Сэм сделал открытие. Он сходил в туалет и так торопился назад, что забыл натянуть брюки. В результате упал. И мы превратили это в учебный эксперимент: оказывается, человек в брюках, спущенных до лодыжек, никуда не сможет уйти.

Алекс пытался не моргать.

— Брюки! — зарычал Питер Пэн.

— Он Питер Пэн. Я Сми.

— А я кто? — спросил Алекс.

— Ну, один из этих злодеев.

Питер Пэн угрожающе помахал ножом для бумаги.

— Лучше его послушаться, — повторил психолог.

— Как я могу спустить брюки, если у меня руки связаны? — серьезно спросил Алекс.

Вид у Сэма был раздраженный. Он положил нож.

— Иди сюда, папочка. И без шуток! Без шуток!

— Он уже знает все шутки, — пояснил Сми, — так что даже не пытайтесь что-либо сделать.

Мальчик развязал веревку, опутавшую руки отца. Тот спустил брюки к лодыжкам, снова сел на стул и позволил связать себе руки. Вооружившись гримерными карандашами, Сэм принялся разрисовывать лицо Алекса.

Тот чувствовал себя не слишком-то удобно.

— Какие успехи на сегодня? — спросил он, маскируя неловкость.

— Ничего особенного. Мы в основном играли, — непринужденно ответил доктор. — Правда, сначала мы немного поспали, да, Сэм?

— Поспали? — не понял Алекс.

— Сидеть смирно! — взревел Питер Пэн.

Тут Алекс обратил внимание, что на стене среди рисунков, оставленных детьми, висит в рамке диплом врача-гипнотерапевта.

— А, — догадался Алекс, — Сон из серии «посмотри мне в глаза»?

— Простите?

— Гипноз.

— Боже упаси, что вы. Я имел в виду нормальный сон. Просто я немного устал, и Сэм тоже, поэтому мы легли вот здесь на пол и минут десять подремали.

Алекс чувствовал себя дураком.

— То есть вы хотели увидеть сны... или что?

— Нет, мы просто хотели вздремнуть. Боже упаси, — сказал Де Санг (его улыбку можно было различить под завихрениями смазанной краски), — никто не станет гипнотизировать трехлетнего или анализировать его сны. Пока что у него все на поверхности, а вглубь уйдет уже с годами. Боже упаси...

Алекс хотел спросить, что же там такое на поверхности. Ему как раз вспомнилось, сколько он платит Де Сан-гу за эти сеансы, но им пришлось прерваться, потому что в кабинет вошла секретарша. Даже если она и удивилась, обнаружив обоих мужчин со спущенными брюками, то сумела скрыть свое удивление.

— Ваши следующие клиенты уже здесь. Вероятно, вы хотите умыться?

— Спасибо, Шейла! — пропел Де Санг, — Пора домой!

— Нет! — закричал Питер Пэн.

— Сэм, — сказал доктор, — Капитан Крюк!

Мальчик пристально посмотрел Де Сангу в глаза,

прежде чем весело ему уступить, и развязал руки психолога, а потом неохотно освободил и отца. Не дожидаясь, пока его попросят, он потрусил за своей курткой.

Алекс и Де Санг натянули брюки.

— Так у нас есть успехи? — спросил Алекс.

— Рановато еще, — ответил Де Санг, глядя на него внимательно, с улыбкой.

Присмирев под взглядом этих улыбающихся глаз, Алекс почувствовал необходимость хоть что-то сказать:

— Дома он ведет себя получше.

— Правда? Великолепно.

Алексу вовсе не нравилось, как Де Санг улыбается под слоями грима. Тут доктор дотронулся до его локтя и улыбаться перестал.

— Ваша жена, Мэгги. Она очень умная дама, с хорошей интуицией. Мне кажется, ей не хватает жизненного стимула и она чувствует себя недооцененной.

Алекс тут же ощутил, как сместилась хрупкая ось, на которой держится огромная тяжесть. Вся вина целиком легла на его плечи.

— Значит, это я виноват, да?

— Остановитесь. Вот здесь и остановитесь. Вы и Мэгги, как большинство людей, очень здорово умеете перекладывать вину на других и считать, что кто-то пытается возложить вину на вас. Речь идет не о вине. Речь идет о жизни. Я говорю вам это как друг.

— Я думал, что речь, вообще-то, идет о Сэме, — запротестовал Алекс.

— Конечно о Сэме. Ну вот что... Почему бы нам с вами не пойти умыться?

На следующий день Мэгги получила временную свободу, потому что ей удалось оставить Сэма у няни. Она решила навестить старую Лиз.

До деревни Черч-Хэддон было пятнадцать миль. Мэгги без особого труда нашла указанный адрес. Она припарковалась на улице и прошла около ста ярдов до небольшого серого дома с черепичной крышей, к которому вела гаревая дорожка. Старая колли с лаем выскочила ей навстречу из приоткрытой калитки, и Мэгги в нерешительности остановилась.

До серого домика было всего лишь несколько ярдов. Дверь стояла полуоткрытая. Мэгги надеялась, что, услышав шум, хозяйка выглянет из своих мрачных покоев, но та не появлялась. Собака отчаянно лаяла, загораживая гостье дорогу.

Мэгги посмотрела колли в глаза.

— Не валяй дурака, — сказала она.

Колли тут же прекратила гавкать, выбежала из калитки и принялась лизать Мэгги ноги. Мэгги почесала ее за ушами и пошла по дорожке, сопровождаемая собакой.

Возле дома был огород. Входная дверь порядком облезла, и под шелушащейся зеленой краской обнаружилась серая древесина. На притолоке у двери висела ржавая подкова — рожками вверх. Мэгги нервно переминалась с ноги на ногу, не решаясь войти. Ее так и подмывало вернуться по дорожке к своей машине и уехать домой. Но, оглянувшись через плечо, она все же негромко постучала в дверь.

Ответа не последовало. Мэгги попыталась заглянуть внутрь, но ничего не увидела, поскольку прихожая была погружена в сумрак. Но запахи ощущались уже с порога: пахло соленьями в банках, уксусом, брожением. Мэгги снова постучала, уже посильнее.

От ее прикосновения дверь приоткрылась чуть больше. Казалось, сумрак в доме сгущался. Мэгги немного подождала, а потом шагнула через каменный порог и решилась распахнуть дверь.

— Осторожнее надо.

Голос, зазвучавший у Мэгги за спиной, заставил ее резко обернуться. На дорожке, менее чем в трех ярдах, она увидела старую женщину. Старуха тяжело опиралась на палку и, по всей видимости, наблюдала за Мэгги уже несколько минут.

— Говорю — осторожнее надо, когда прешь куды не звали.

Старая Лиз оказалась худой женщиной в очках, с убранными назад седыми волосами металлического оттенка и обвисшими складками кожи на лице и шее, придающими ей сходство с индюком, которого не мешало бы откормить. Лиз что-то жевала или сосала.

— Ходют по чужим домам.

— Извините. Я не заходила к вам, я просто...

— Да уж знаю, чего ты делала.

— Я думала — никого нет дома. Я собиралась уходить.

Старуха ничего не говорила. Она опиралась на палку, бодро жуя и разглядывая Мэгги. За толстыми стеклами очков ее глаза казались тусклыми черными бусинами.

— Эш предложил...

— Да уж я знала, что ты придешь.

— Вот как? Значит, вам Эш сказал?

— Эш? Гляди-ка, ты и Эша знаешь? Не, Эш мне про то не говорил.

— Вот как? — повторила Мэгги.

Когда Мэгги шагнула к Лиз, та проворно нагнулась и сорвала какую-то травинку, а потом раскрошила ее и растерла между большим и указательным пальцами. Этот жест заставил Мэгги остановиться. Она пришла в замешательство. На мгновение старая женщина задержала на ней свой взгляд. Мэгги ощутила во рту вкус желчи. Почему-то эта ужасная старуха пугала ее. И о чем только думал Эш, посылая ее сюда? Мэгги потянуло домой.

Внезапно старая Лиз расслабилась. Потом ткнула палкой в сторону Мэгги.

— Я-то все вижу. Все это здесь, вон оно где. Но тебе и невдомек, когда наступит тот день. Невдомек! Хе-хе!

— Простите?

Старая Лиз опустила щеколду на калитке и, пройдя мимо Мэгги, направилась в дом.

— Уж мы знали, что ты придешь, можешь не сумлеваться. Но времечко-то идет, а?

Мэгги не знала, надо ли ей следовать за хозяйкой, пока та не рявкнула:

— Давай-ка входи и дверь за собой закрой. А не то весь дом выстудишь.

Лиз плюхнулась в кресло у подножия напольных часов. Мэгги не сказала бы, что в доме тепло: наоборот, там было едва ли не холоднее, чем на улице. Горящего очага не наблюдалось, зато Лиз напялила на себя, наверное, пять слоев шерстяных вещей.

Мэгги закрыла дверь и поспешила объяснить свой приход:

— Эш, когда я была у него в лавке, сказал мне...

— Нечего тут рассусоливать, — раздраженно перебила Лиз, — поставь-ка лучше чайник.

Она слегка махнула палкой в сторону плиты. Мэгги выполнила ее приказ.

Судя по всему, старуха сделала кухню основным местом своего обитания. Рядом с кухней находилась другая комната, но дверь туда была плотно закрыта. Возле раковины, где Мэгги наливала воду в алюминиевый чайник, было нечто вроде кладовки, отгороженной занавеской. На кухне пахло чем-то кислым, как будто здесь коптили грудинку; и чувствовался еще один запах, который Мэгги сразу же узнала. Она подняла голову и увидела, что на балках сушатся пучки и букетики трав. В углу кухни стояла огромная плита с духовкой, но, по всей видимости, ею не пользовались. Мэгги поставила чайник на обычную газовую плиту.

— У моей бабушки тоже была такая большая плита, — попыталась поддержать разговор Мэгги. — Отличная вещь. Мне очень нравится.

— Да неужто? — сказала Лиз, постукивая палкой по полу, устланному обрезками разномастных ковров. — А теперь послушай-ка.

И хозяйка спела куплет какой-то песни надтреснутым, глухим голосом, время от время похлопывая себя по бедру свободной рукой:

Я иду своей дорогой, я иду своей дорогой,

Вижу то и вижу это, вижу ночью, вижу днем.

Но что знаю — никому, никому я не скажу,

Потому что, потому — я тут вовсе ни при чем.

Допев куплет, Лиз откинулась на спинку кресла. Мэгги улыбнулась, но, судя по старухиному виду, ей вовсе не понравилось, что гостья улыбается. Повисло неловкое молчание. Мэгги пожалела, что Эш не поехал с ней, чтобы представить ее хозяйке.

— Ну, Эш, он в магазине, там, в городе...

— Нечего тут рассусоливать, — опять перебила Лиз, — Два боба, боб и половинка боба, еще боб и еще половинка. Это сколько будет?

Тут старуха что-то выплюнула на коврик перед собой. Мэгги увидела, что это и вправду боб.

— Откуда же мне знать?

— Значит, ты неумная, да?

— Боюсь, что так.

— Но есть ведь такие умные, которые притворяются неумными. Может, и ты из таких?

Мэгги попыталась выдавить улыбку. Тогда старуха наклонилась к ней:

— Двое. У тебя двое малюток. И как, по-твоему, я о том проведала?

— Откуда же мне знать? Ну и как вы об этом проведали?

— Чайник-то вон кипит! — заметила Лиз.

Мэгги принялась заваривать чай. Старуха поднялась и встала рядом с ней, руководя процессом с молчаливой, но острой бдительностью. Уже во второй раз Мэгги подумала, что хочет домой.

— Эш решил, что вы могли бы мне помочь.

— Да ну этого Эша! Припрется сюды, а как припрется, так тут же и назад. Какой в этом толк? Ась?

Мэгги не знала, что на это ответить.

— И сколько ж ты мне заплатишь? — неожиданно спросила Лиз.

Такая прямота застала Мэгги врасплох.

— Да шучу я просто. Это я Эшу так говорю. Хе-хе. Сколько ты мне заплатишь? Всегда так говорю. А он мне — мол, сколько пожелаете. Хе-хе, неплохая шуточка, а? Сколько пожелаете. И ты можешь это сказать. Давай: сколько пожелаете.

— Сколько пожелаете.

— Хе-хе-хе! — Похоже, старуха очень развеселилась. Потом вдруг стала серьезной и сказала резко: — А теперь слушай-ка, мисси. Я в жизни не брала ничего такого, чего не заработала сама. Так что поосторожнее.

Мэгги не поняла, чем могла ее оскорбить.

— Я осторожна.

— Да, ты одна из нас, я вижу. Лиз это видит, но ей также известно, что ты еще не до конца свободна. Тебе и невдомек, когда наступит тот день.

— Простите, что?

— Твои способности еще не проявлены. Ты несвободна. Хотя я вижу — ты одна из нас.

— Вы о ком?

— Ох, не пытайся дурачить Лиз, ты ведь просто девушка. Ты еще бутон.

Мэгги впервые почувствовала облегчение с тех пор, как переступила порог этого дома.

— Вы хотите сказать...

— Эй! — Старуха взмахнула палкой, приказывая ей молчать. — Об этом — ни слова.

Мэгги улыбнулась и тряхнула головой, словно пытаясь избавиться от чар, навеянных чудаковатостью старухи.

— Ладно. О чем это вы говорите — я, мол, не до конца свободна?

Лиз уронила палку и медленно обхватила руками плечи, обнимая себя. Она подняла колени и, как могла, прижала их к своему телу, словно пародируя позу, в которой сидела молодая женщина. Лиз ухмылялась и подмигивала Мэгги из-под очков.

— Я же стараюсь! — воскликнула гостья.

Лиз села прямо.

— Может, надобно куда больше, чем все твои старания.

— А что надобно?

— Это ты мне расскажи.

— Эш думал, что вы могли бы мне помочь с летательной мазью.

— Тьфу! — взмахом руки оборвала ее Лиз и отвернулась.

— Поможете? — спросила Мэгги после паузы.

— Послушай-ка вот что:

Я иду своей дорогой, я иду своей дорогой,

Вижу то и вижу это, вижу ночью, вижу днем.

Но что знаю — никому, никому я не скажу,

Потому что, потому — я тут вовсе ни при чем.

Лиз откинулась в кресле и закрыла глаза. Через несколько мгновений она уже спала, негромко похрапывая.

Мэгги прихлебывала чай. Напольные часы тикали у Лиз над головой, тяжелый маятник раскачивался из стороны в сторону. Мэгги почувствовала, что ее и саму сильно клонит в сон. Она превозмогала желание закрыть глаза. Старая женщина спала в кресле, не выпуская палку из рук. Мэгги так и подмывало встать и уйти, но она подумала, что воспитанные люди так не поступают. Она сидела и молча ждала.

Некоторое время спустя Лиз открыла глаза и посмотрела на нее. Потом села прямо.

— Если отдернешь занавеску, — сказала хозяйка, указывая на кладовку, — то сможешь налить нам по стаканчику бузинного вина.

— Не могу, — Мэгги покосилась на часы, — Через полчаса мне нужно забрать моего малыша, а иначе придется выложить кучу денег.

— Ась? Надо уходить? Ну а чего ты вообще сюды приперлась, коли надо уходить?

— Ничего не попишешь, — Мэгги встала.

— А завтра придешь?

— Не могу.

— Ну и вали отсюда. Проваливай, — бросила Лиз.

На пороге Мэгги обернулась:

— А можно я снова зайду на следующей неделе?

— Сказано тебе — проваливай, — повторила хозяйка, уставившись в стену.

Мэгги открыла дверь и вышла. У калитки она остановилась отдышаться, прежде чем идти к машине. Она так и не могла решить, какая реакция в ней преобладает: заинтересованность или раздражение. Ясно было одно: в результате этой встречи Мэгги не получила ни помощи, ни подсказок, которых ожидала.

Она рассчитывала не столько на разъяснения, сколько на некий контекст, на точку опоры, чтобы дальше разбираться самой. Когда Мэгги получила указание, на каком участке нужно вести раскопки, вместе с приливом вдохновения она испытала и самодовольство. Ей вовсе не хотелось сомневаться в смысле послания. Но сексуальное безумие следующей ночи повергло в изумление ее саму. Не то чтобы Мэгги оказалась в чьей-то власти; нет, она не была одержима. Напротив, она сохраняла полный контроль над происходящим. Но свирепость той силы, что стала ей доступна, по-настоящему поражала ее.

Старая Лиз не смогла ничего предложить Мэгги. «Старикам хочется поболтать, — думала Мэгги по дороге домой, — но они не хотят ни слушать, ни отвечать, ни делиться своими знаниями». Лиз ничем особенно не отличалась от многих пожилых людей, встречавшихся Мэгги: близких к старческому слабоумию, поглощенных собой, сварливых, требовательных.

Мэгги решила больше старуху не беспокоить.

17

— Я говорил с Де Сангом, — сообщил Алекс.

— О, правда?

— У него для нас интересные новости.

— Да? — спросила Мэгги.

Дети уже были в постели. Пламя в камине затухало. Пятнашка, по обыкновению, вытянулась вдоль камина и время от времени вздрагивала, погруженная в свои собачьи сны.

— Он рассказал мне о таком явлении, как проекция. Ты знаешь, что это такое?

— Думаю, ты мне объяснишь.

— Когда Сэм огорчается из-за того, что мама и папа ссорятся, он, естественно, проецирует это на себя, видя угрозу своей безопасности, своему счастью. В результате этой проекции он начинает плохо себя вести и поступать наперекор, чтобы добиться внимания и безопасности, которые ему так необходимы.

— Теория весьма складная.

— Подобным образом, — продолжал Алекс, — когда Мэгги чувствует себя несчастной, она размышляет о возможности расставания или даже измены. Но, не в силах себе в этом признаться, она проецирует это на своего мужа.

— Это тебе Де Санг растолковал?

— Нет. Просто я стараюсь разобраться.

— Понятно. Игра называется «Алекс нашел новое слово».

— Не сердись. Я пытаюсь помочь.

— Ты выбрал для этого не лучший способ.

— А у тебя есть более удачная идея?

— Да. Поехали погуляем. Сейчас.

— Уже двенадцатый час!

— Тем более. Вспомни, когда мы в последний раз гуляли в полночь? Сейчас прекрасная молодая луна. Разве ты не понимаешь, как важно пробовать что-то новое? Пройтись под молодой луной? Сбросить пелену с наших глаз?

— Почему?

— Потому что я столько хочу тебе показать! Всегда ты показывал мне разные вещи, а теперь и я хочу кое-что показать тебе. Нам это необходимо. Необходимо делиться друг с другом. Когда мы перестали друг с другом делиться? Когда нас перестало волновать, что происходит в голове у другого? Когда мы перестали наблюдать за реакциями друг друга?

— Но для этого нам вовсе не нужно никуда идти.

— Да брось ты, Алекс! В полночь мир предстает совсем другим. Он обладает силой.

— Это невозможно! Как же дети?

— Разбуди их! Возьмем их с собой.

— Да что с тобой? Завтра утром Эми нужно в школу.

— Но так они узнают гораздо больше. Вовсе не обязательно жить по расписанию!

— Ради бога. Я иду спать.

Оставив Мэгги взывать к опустевшей комнате, Алекс пошел наверх. Несколько мгновений спустя он услышал, что входная дверь захлопнулась. Он выглянул из окна и увидел, как Мэгги садится в машину в компании сонной, но довольной Пятнашки.

Мэгги припарковала машину. Молодой серп луны светил достаточно ярко, чтобы она смогла найти тропинку в лесу. Пятнашка побежала вперед, обнюхивая влажный, устланный листвой путь. Мэгги подготовила список растений и трав, которые можно было собирать у живых изгородей по периметру леса, но сперва ей хотелось собрать нечто более изменчивое: ощущения от ночных деревьев, впечатления от сумрачных мест.

Молодой серп луны, проглядывавший сквозь деревья, был белым, восковым и девственным. Он смотрел вверх, точно два рожка; его свет оставлял изящные узоры на листьях деревьев, влажно переливаясь между тенями. Лес превратился в пластину из серебра с чернью, в только что отчеканенный мир. Прохладная ночь овевала лицо Мэгги. Ее кожа отливала серебром, Пятнашка тоже стала серебряной, а повернутые на восток сучья деревьев, окрашенные матовым серебром, излучали мягкое сияние. Мэгги продолжила вторжение вглубь леса.

Стояло полное безмолвие. Земля заглушала звуки шагов, и даже трусившую по тропе Пятнашку окутывал кокон мерцающей тишины. Отсутствие звука обостряло зрительное восприятие: деревья стояли рядами, изгибая ветки в диковинных жестах, точно публика, выстроившаяся вдоль дороги; огромные древесные грибы, гирляндами висевшие на упавших стволах, раздувались от пьянящего ночного воздуха; верхушки папоротника-орляка вились, точно змеи. Ночь наматывала свою нить на невидимое веретено, пряла что-то тонкое, ускользающее. Мэгги остановилась и прислушалась. Остановилась и Пятнашка.

В лесу кто-то был.

Слышалось некое тихое дыхание, словно деревья выпускали воздух. Вдалеке пролаял самец лисы, три раза. Шерсть на загривке у Пятнашки встала торчком, и Мэгги почувствовала, что сама покрылась гусиной кожей, а волосы на затылке вздыбились. Она как будто услышала сигнал, и тело ее отреагировало. Глас, говоривший о том, что в непосредственной близости от них находится нечто величественное, нечто священное и устрашающее.

Мэгги задержала дыхание. У нее сдавило горло. Она выдохнула, рискнув потревожить тишину. Деревья зашелестели в ответ; они задрожали, и по мере того, как дыхание приближалось, шуршание листьев на самых высоких ветках напоминало колыхание плаща. Пятнашка легла на брюхо и спрятала голову между лапами. Мэгги хотелось последовать ее примеру: броситься на землю и спрятать голову. Волосы у нее на затылке встали торчком. По коже пробегали мурашки.

Но она знала, что должна стоять прямо и завоевывать уважение того, кто там был. В голове у нее зазвучал голос.

«Только посмотреть на тебя».

Потом Мэгги ощутила аромат, поднимающийся от земли. Не только влажные запахи древесины, гниющих листьев, древесных грибов и коры, не только то, что было там всегда. Что-то еще. Пряный запах, какая-то сочная трава, аромат матери-земли. Особенный, знаковый запах, собственность того существа, которое находилось в лесу перед Мэгги, за ней, вокруг — повсюду. Сперва на Мэгги нахлынула горячая волна, потом ее обдало холодом.

Она не могла сдвинуться с места. Лунный свет внезапно вспыхнул и окружил ее кольцом серебряного пламени. Капля росы — один сверкающий, крошечный, круглый сгусток лунного света — сорвался с листа и шлепнулся ей на лоб. Помазание свершилось. Откинув голову назад, Мэгги открыла рот, и тогда вторая капля, точно серебряная монета, легла ей на язык.

Имя явилось ей, и теперь она знала, в чьем присутствии находится. Это имя уже встречалось Мэгги в дневнике. Оно само выскользнуло откуда-то изнутри и оказалось у нее на губах.

Это имя мало что значило для Мэгги, когда она впервые его увидела, но теперь оно волшебным образом подытожило событие во всей его полноте. Определить имя значило определить природу. Ветви деревьев, кружившиеся, как темный плащ, подтверждали ее присутствие. Рогатый венец луны. Аромат с привкусом земли и священное кольцо серебряного пламени. Помазание, дар. Мэгги получила право говорить.

— Богиня, — выдохнула она. — Геката.

Алекс сидел на кровати, делая вид, что читает роман. Он притворялся перед самим собой. Шел уже второй час ночи, а Мэгги до сих пор не вернулась. Алекс и злился на нее, и тревожился, все ли с ней в порядке. Он выбрался из кровати и отодвинул занавеску. За окном безоблачные небеса источали блеклый свет луны. Как говорила Мэгги — молодая луна... Алекс подумал, что у луны болезненный вид.

Он надел халат. В отсутствие Мэгги ему хотелось кое-что проверить.

Свободная комната... Алекс не сомневался: Мэгги хранила там вещи, что-то от него скрывая. С чего бы иначе она так загорелась привести комнату в порядок, а может, он заметил, что дверь туда только в последнее время была плотно затворена. Алекс намеревался прямо спросить жену об этом. Так почему же не спросил?

Маленькая свободная комната, напоминавшая по форме коробку для обуви, годилась разве что под кладовку. Она и превратилась в свалку старой одежды, испорченной бытовой техники, сломанных игрушек, ящиков с книгами и бумагами — всего того, что семья никак не решалась выбросить. Алекс начал рыться в вещах. Он точно не знал, что ищет, но был уверен, что находка не заставит себя ждать.

Алексу пришлось выгрести немало старой обуви из нижнего отделения стенного шкафа, чтобы добраться до большой картонной коробки. Тут же поднялась пыль, вызывавшая у него аллергию. Он мгновенно покрылся испариной и стал чихать. У него подскочила температура. Свою злость Алекс решил выместить на коробке, которую пытался извлечь со дна шкафа. Она зацепилась за деревянные подпорки, и Алекс рванул ее, чтобы вытащить. Когда он наконец разорвал угол коробки, то обнаружил в ней белое кружево: коробка служила хранилищем для подвенечного платья Мэгги. Алекс затолкал ее обратно в шкаф и забросал старой обувью.

В полубезумном состоянии рыскал он по комнате, разбрасывая вещи и потроша запечатанные ящики со старыми журналами и газетами по археологии. Потом Алекс увидел сундук: тот был частично замаскирован книгами в мягкой обложке, сваленными на крышку. Алекс сбросил книги на пол и рванул крышку. Сундук оказался закрыт на замок. Ключа в замке почему-то не было. Алекс сердито пнул крышку.

Он побежал вниз, вернулся с напильником и без труда срезал замок. Из сундука посыпались альбомы фотографий и папки с моментальными снимками. Алекс все выгреб, окончательно убедился, что там ничего нет, и захлопнул крышку.

Когда Алекс укладывал книги на сундук, у него мелькнула мысль, толкнувшая его назад к шкафу. Он снова вытащил ботинки и взвесил коробку с подвенечным платьем. Он потряс коробку — внутри что-то загремело. Он поднял ее — внутри что-то перекатилось. Ему пришлось поставить коробку на торец, прежде чем полностью вытащить ее из шкафа.

Длинное белое платье из шелка и кружев было сложено пополам и завернуто в тонкую папиросную бумагу. Алекс вынул платье из коробки так аккуратно, словно оно могло развалиться у него в руках. На дне он обнаружил то, что искал.

Дневник и целое собрание других предметов. Там была бутылочка с ритуальным маслом — он не сразу понял, что именно с помощью этого масла Мэгги массажировала его неделю назад. Он вытащил пробку, понюхал масло и поставил бутылочку на сундук. Были там и другие вещи: каменные ступка и пестик; нож с деревянной рукояткой; медная курильница; деревянная палка с содранной корой; эмалированная посудина; бутылка оливкового масла; набор цветных свечей (часть из них уже использовались); пипетка; иглы и ткань; и разномастные подсвечники. Алекс вздохнул.

В дополнение ко всему этому здесь лежали десятки аккуратно подписанных, разложенных в алфавитном порядке прозрачных полиэтиленовых пакетиков со всевозможными травами. Кроме того, Алекс обнаружил несколько миниатюрных керамических горшочков с ароматическими маслами, плотно закупоренных.

Вдруг маленькая ручка похлопала его по плечу.

Алекс в ужасе отпрянул назад, рассыпав лежащие на сундуке книги и уронив бутылочку ритуального масла. Та упала на пол, расплескав содержимое на ковер. Эми стояла в пижаме, кусая большой палец.

— И давно ты тут стоишь? — спросил Алекс, прижимая руку к сильно стучащему сердцу.

— Мне приснился нехороший сон, — сказала Эми. Казалось, она вот-вот заплачет.

Алекс вздохнул опять, но на сей раз с облегчением. Весь его гнев, все его замешательство мгновенно испарились, стоило появиться дочери. Ничего важнее счастья и безопасности детей для Алекса не существовало. Свои родительские обязанности он считал священным призванием, а любая ссора с Мэгги была лишь мелочью, отходила на второй план. Все это можно было утрясти позднее. Он протянул руки, чтобы обнять Эми.

— Сон, моя милая? Иди сюда, я тебя обниму. Так лучше? Я здесь для того, чтобы прогнать все плохие сны. Хочешь, отнесу тебя обратно в постель? Вот так. Или хочешь пойти в нашу постель?

— В вашу постель.

— Все, что хочешь, моя милая. Все, что хочешь.

Алекс отнес Эми в их спальню и уложил на кровать.

Он погладил ее по волосам и пообещал вернуться через пару минут. Потом пошел в маленькую комнату и разложил все по своим местам. Он поднял бутылочку, которую уронил на пол, и ликвидировал беспорядок. Алекс даже попытался скрыть содеянное, добавив в бутылочку несколько капель оливкового масла. Коробка вернулась на дно шкафа и была снова погребена под слоями обуви. Алекс выключил свет, вернулся в спальню и лег в кровать рядом с Эми.

Мэгги вернулась через полчаса, когда Эми уже спала. Алекс тоже притворился спящим. Мэгги скользнула в постель рядом с ним, и он ощутил, как от нее повеяло холодом. От ее волос пахло лесом и ароматами земли.

18

На «раскопе Мэгги» обнаружился третий кинжал — точно такой же, как два первых, — и еще фрагмент оловянной пластины. Алекс старался наблюдать за ходом раскопок на обоих участках. Он не особенно верил, что его команда, состоявшая по большей части из волонтеров, способна на что-то путное. Ему было необходимо находиться одновременно в двух местах. Алекс боялся, что его подопечные в погоне за артефактами музейного уровня могут попросту не заметить какую-нибудь важную, но неброскую деталь.

— Ради бога, не торопитесь! — все время повторял Алекс, — Сами знаете — дьявол в деталях.

Он всякий раз начинал орать на свою команду, а когда спохватывался, было уже поздно.

Когда появились третий кинжал и второй фрагмент оловянной пластины, Алекс приказал команде осматривать находки, очищая их с помощью тонкой кисти, но право поднимать их с земли он оставил за собой. Вторая половина пластины идеально подходила к первой — пластину просто аккуратно разрезали посередине. Вторую половину нашли на расстоянии восемнадцати дюймов от первой. Первый и второй кинжалы были обнаружены в паре футах друг от друга. Третий располагался в двух футах от второго и в четырех — от первого.

Алекс разметил местоположение каждой из находок и соединил метки лентой. Получился равнобедренный треугольник, и каждая из его равных сторон пересекала то место, где были найдены половинки пластины. Алекс поручил трем студентам-волонтерам, которых он привлек к работе, копать вокруг вершины треугольника.

— Что это?! — завопил Алекс на одного из студентов, юношу со стянутыми в конский хвост волосами.

— Это? — спросил студент, держа в руках хрупкую лопатку.

— Да! Это, это, этот камнедробильный инструмент! Что это?

Парень смотрел на предмет у себя в руках, как будто кто-то другой его туда положил. Наконец он спокойно ответил:

— Это лопатка.

— Но здесь не гребаная каменоломня! Здесь операционная! Используйте что-нибудь другое!!!

Алекс рванул назад, к своим основным раскопкам, оставив студентов растерянно переглядываться.

Тем временем в игровой комнате Мэгги вскрывала деревянный пол. Каждый вечер ее дочь с неподдельным восторгом проверяла, как расползается пятно под ковром, и сообщала, что оно все больше и больше напоминает человеческое лицо. Мэгги вдоволь посмеялась над рассказом Эми, но подумала, что в очертаниях пятна и вправду легко разглядеть лицо человека.

Мэгги и сама время от времени отодвигала ковер и ясно различала под ним пару глаз (хотя и довольно далеко посаженных), нос (хотя и расположенный под углом) и рот, перекошенный печалью и страданием.

Алекс уже выяснил, что никакая сырость из-под пола не просачивалась. Ничего не было пролито, ничего не протекало между плитками. Теперь Мэгги решила вовсе убрать плиты с того места, где возникло пятно. Под плитками был голый бетон, которым Алекс залил пол погреба. Мэгги просто положила ковер на обнажившийся бетон, а испорченные плитки выбросила в мусорное ведро.

Пока мать наверху избавлялась от плиток, Сэм носился по комнате, размахивая пластмассовым мечом. Он в одиночку рубил и кромсал целую армию неприятеля, поразил мечом несколько маленьких врагов и вдобавок точным ударом проколол пуфик. После этого он плюхнулся на пуфик, чтобы отдышаться и решить, чем ему теперь заняться.

Что-то влажное резко хлестнуло Сэма по щеке.

Кто-то плюнул в него.

Мальчик услышал шипение. Он встал с пуфика и неуверенно обернулся. Шлеп. Его снова хлестнули — влажно и резко. Щека горела, как будто ему дали пощечину.

Сэм знал, откуда эти удары. Он посмотрел на герань, стоявшую на низком столике.

Внутри растения было живое лицо в натуральную величину. Лицо старухи. Сэм узнал ее. Она злобно косилась на него, подмигивала и ухмылялась. Ее лицо было сделано из листьев, кожа была зеленой, морщинистой и жилистой, точно листья герани, а зубы — желтые.

Это та самая старуха, что украла у Сэма куклу. Та самая, что завлекла его на перила в «Золотом пассаже». Старуха шипела на него. Она тянула к нему руки сквозь ветви герани — коричневые руки с потрескавшимися желтыми ногтями. Она снова зашипела и открыла рот. Ее длинный черный ядовитый язык высунулся между потрескавшихся губ и растянулся на целый фут, медленно, точно змея, подбираясь к Сэму.

Услышав его крики, Мэгги спустилась в игровую комнату. Сэм топал ногами, вопил на высокой, истерической ноте, между криками судорожно хватая воздух ртом и рыдая в три ручья. Он свирепо рубил герань пластмассовым мечом. Мэгги подхватила его на руки, но он не переставал орать и размахивать мечом.

— Что с тобой, Сэм?

Он завизжал еще истеричнее.

Мэгги вынесла его из комнаты и понесла наверх. Листья и сломанные ветки герани лежали, некрасиво разбросанные, у подножия столика.

19

— Никогда не ставь герань там, где есть ребенок, — посоветовала старая Лиз.

Мэгги изменила свое решение никогда больше не посещать старуху. Молодую женщину беспокоило, что не было ни единой души, к кому она могла бы обратиться за помощью; по крайней мере, никого, кто хотя бы примерно понимал, что она имеет в виду, не говоря уже о том, чтобы помочь ей это сформулировать. Алекс даже и слушать бы не стал. Эш вроде бы относился к Мэгги сочувственно, но всегда настороже. Словом, хотя поначалу старуха показалась ей слабоумной или даже безумной, Мэгги решила, что более близкой души у нее сейчас нет.

В связи с этим напрашивались определенные выводы, но Мэгги предпочла о них не думать, а поспешить к старой Лиз и рассказать ей о том, что случилось с Сэмом и геранью. Узнав от Эша, что старуха питает слабость к хересу, Мэгги захватила для нее бутылочку. Лиз приняла подарок, не говоря ни слова, отставила его в сторону и вытащила из кладовки бутылку домашнего бузинного вина.

— Что же до гераней, то ни одному ребенку от них добра не будет. Уж я-то знаю. И ты должна знать.

— Откуда же мне это знать?

Лиз отхлебнула бузинного вина, окрашенного в цвет венозной крови.

— Она спрашивает — откуда? — сказала она, постукивая палкой по ковру, — Откуда? Да оттуда, что ты одна из тех, кто знает, или говорит, что знает.

— Я никогда ничего не говорила! — запротестовала Мэгги.

Лиз ухмыльнулась и села в уже знакомую Мэгги по прошлому визиту мелодраматическую позу: обхватила себя руками, словно крайне удручена.

— Но, — сказала она, выпрямляясь, — я вижу, что ты раскрываешься. Как бутон.

Когда Лиз говорила, она корчила такие рожи, что Мэгги разбирал смех.

— Правда видите?

Старуха снова стала серьезной.

— Та, кто знает, должна быть открыта миру, если хочет найти свой путь. Потому-то у тебя и есть копилка. Открытая миру.

Мэгги улыбнулась. Последний раз она слышала, что это называют копилкой, когда была еще девочкой. Старуха разогнула палец и стала двигать им вперед и назад.

— Сунул — вынул, сунул — вынул. Вот и все, что могут эти парни. Сунуть да вынуть. Больше ни на что не годятся. Потому-то они и не знают ничего. Не могут.

— А разве не бывает мужчин, которые... — Мэгги решила говорить так же осторожно, как хозяйка. — Которые тоже — из этих. Разве мужчины не могут быть такими?

— Ну как же, могут. Очень даже могут. Очень даже, — Лиз нагнулась вперед. — Некоторые.

— А Эш такой?

— Тьфу! — Старуха взмахнула палкой. — Зачем ты про других толкуешь? А? Нечего толковать! А?

Казалось, она и впрямь рассердилась. От ее упрека Мэгги почувствовала себя маленькой девочкой. Она не могла понять, почему Лиз терпит ее, если ее присутствие так легко выводит старуху из себя. А потом ее язвительность исчезала так же внезапно и непредсказуемо, как появлялась. Мэгги заподозрила, что, возможно, хозяйка подтрунивает над ней, играет с ней.

— Извините...

— Ну как, нравится? Я спрашиваю — нравится тебе?

Мэгги поняла, что та спрашивает о бузинном вине.

— Чудесное. Вы делаете его каждый год?

— Можешь прихватить бутылку для своего муженька.

— Это очень... — Мэгги осеклась. Она вдруг подумала, что нашла к старухе подход. — А вы покажете мне, как сделать его таким же вкусным, как у вас?

— А сколько ты мне заплатишь? — мгновенно отреагировала Лиз.

— Сколько пожелаете.

Старуха затряслась от смеха. Она достала из рукава неопрятный носовой платок, чтобы вытереть слезы.

— Вот это хорошая шутка! Очень хорошая, а? — Хозяйка опять визгливо захохотала. — Так Эш всегда говорит. — Потом добавила, успокоившись: — Может, я и покажу тебе. Может быть. О старухе надо много чего знать.

Старуха. Этим словом Белла называла бузину в дневнике. Мэгги взяла его с собой и попыталась показать Лиз, но тем самым только вызвала у нее раздражение.

— Книги! Не надо тебе книг! Не будет тебе от них добра и никому не будет! Дурные те, кто их пишет, и те, кто читает. Ничего в них путного нет. Ух эти книги!

Мэгги показалось, что пора немного поспорить с хозяйкой.

— Но должны быть и хорошие книги! Как насчет Библии?

— Библия? А? Да из-за нее самые дурные еще больше спорят. Понаписали там всякого, поди разбери, что это значит, — то ли, это ли? Нет. Не нужны нам эти книги.

Мэгги быстро убрала дневник обратно в сумку.

— А когда вы собираете бузину? Я хотела сказать — для вина.

— Старуху-то? Дай подумать...

Хозяйка оказалась настоящим кладезем знаний о достоинствах и недостатках великолепной бузины. Касалось это не только приготовления вина, но и варенья, и много чего другого. Бузина — растение, которое, по многолетним наблюдениям Лиз, служит «и нашим, и вашим». Как поняла Мэгги, речь шла о том, что у бузины есть как полезные, так и вредные свойства, — примерно о том же Лиз упоминала в отношении герани. Старуха сказала, что не стала бы держать бузину дома и что из бузины ни в коем случае нельзя делать колыбель. У Мэгги мелькнула мысль: интересно, знают ли об этом в сети магазинов «Мазер-кер»? Однако листья бузины, по наблюдениям Лиз, отгоняют мух и помогают при зубной боли и депрессии. Если повесить листья на дверь конюшни, можно избавить лошадей от кошмаров. Гостья еще не успела спросить об этом, а хозяйка уже рассказала ей, как бузину используют для лечения бородавок, и спела миролюбивую песню дровосеков:

Старуха, дай мне твоей древесины,

А я могу тебе дать своей,

Когда я тоже деревом стану.

От такого объема информации у Мэгги голова пошла кругом, но вдруг, к вящему ее удивлению, старуха предложила пойти и собрать бузинных листьев у дороги.

— А вы можете передвигаться со своей палкой?

Лих хихикнула и встала с кресла.

— Поглядим. Отопри-ка ту заднюю дверь. Пойдем поищем старуху. Идем, чего ты ждешь?

Тем временем Алекс быстро терял терпение со своими волонтерами. Он упрекал их в том, что они отклоняются от того конкретного места, где он поручил им копать. Если он не руководил работами на главном участке, волонтеры нарушали ту сложную систему, которую он использовал, отмечая уровень глубины. Если же он забывал проследить за ними на «раскопе Мэгги», они принимались ковыряться в земле, как чернорабочие.

— Вы по-английски понимаете? — рявкнул Алекс.

— Да, — ответил юноша с хвостиком, — меня как раз приняли в Оксфорд, чтобы я мог вплотную заняться этим предметом.

Алекс бросил на него гневный взгляд. Другие студенты отвернулись, пряча усмешку. Вне себя от ярости Алекс сжал кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Кто-то подошел к нему сзади и позвал его к телефону.

— Что?

— Говорят, это срочно. — Человек, продававший билеты в замок, махнул рукой туда, где был другой конец участка. — Телефон у меня в кассе.

Алексу пришлось пройти пятьдесят ярдов до будки кассира. Он резко схватил трубку. Звонила няня.

Когда Мэгги и Лиз вернулись с поля, молодая женщина взглянула на часы и простонала:

— О нет... Я же не успеваю забрать Эми и Сэма! — Она положила мешок бузины на стол. — Все, убегаю!

— А? Ты же только что пришла, — запротестовала Лиз. — Какой толк приходить, если уходишь, как только пришла?

— Ничего не поделаешь!

Мэгги выскочила за порог.

— Ну и проваливай! — крикнула старуха.

Она проводила Мэгги до ворот, а та сломя голову промчалась по гаревой дорожке, влезла в машину и унеслась прочь.

— Да, — сказала старуха себе под нос, — может, у тебя получится, а может, нет.

Когда Мэгги приехала домой, муж с детьми сидели за кухонным столом, поедая сэндвичи.

— Извините. — сказала Мэгги.

Алекс еще плотнее сжал губы.

Мэгги откинула волосы Эми, падавшие ей на глаза.

— У тебя все в порядке? — спросила она дочку.

Эми кивнула, поднося ко рту полукружье бутерброда.

У Сэма тоже все оказалось в порядке. Все были в полном порядке. Кроме Алекса.

Мэгги положила руку ему на плечо.

— Алекс, видишь ли, я встретила эту чудесную старушку, и она попросила меня с ней прогуляться... Я знаю, что снова тебя огорчила.

Алекс говорил так тихо и такими взвешенными фразами, что стало ясно: внутри у него все кипит.

— Меня сегодня выдернули, выдернули с работы, и не кто-нибудь, а няня моего сына. Мне пришлось все бросить, бросить этих некомпетентных и нахальных бездельников, рискуя, таким образом, моей профессиональной репутацией, чтобы умилостивить вышеупомянутую рассерженную няню...

— Алекс...

Он поднял палец, требуя тишины.

— ...чтобы выполнить одну из немногих простых задач, возложенных на мою жену по рабочим дням. При том, как в общем и целом распределяются обязанности и нагрузки в семейном союзе, должен сказать — нет, заявить протест, — что это чуточку несправедливо.

— Алекс, извини. Послушай. Вот тебе подарок, и давай помиримся.

И Мэгги протянула ему бутылку бузинного вина.

Алекс посмотрел на бутылку без этикетки, встал и вынес ее из дому. Послышался звон разбитого стекла. Затем Алекс стремительно прошагал мимо кухонного окна — явно направляясь в «Веселого скрипача». Мэгги обхватила голову руками.

— Папочка сердится, — сказала Эми.

Сэм улыбнулся: ему казалось, что все это — очередная игра.

20

На следующее утро Алекс вызвал всю свою бригаду. Он решил выступить перед ними с речью. Работа шла ни шатко ни валко, дисциплина хромала, а боевой дух сильно упал. Алекс чувствовал, что несет за это ответственность.

Когда Алекс руководил раскопками в обычном для себя стиле, он часто прибегал к приему, который сам называл «ложной паникой». Ощущая, что процесс выходит из-под контроля, он собирал всю команду, объявлял им, что некое начальство якобы угрожает прикрыть раскопки, призывал коллег поднапрячься и доказать злопыхателям, что те неправы, а потом раздавал всем сигареты. Обычно это спасало положение.

Но нынешний случай был особый. Алекса не устраивал ни ход работ, ни отношения с командой. Археологи-волонтеры и студенты опасались подходить к нему, словно к змеиному клубку. Более того, до него дошел слух, что подопечные шепотом величают его не иначе как Влад Цепеш. Алекс решил сделать то, чего никогда прежде не позволял себе с подчиненными. Он решил быть предельно откровенным и доверить им свои секреты.

Команда, унылая и полусонная, окружила его неровным полукругом, дожидаясь, чтобы он поскорее произнес свою речь и отпустил их с миром.

— Давайте присядем на минутку, ладно? — предложил Алекс.

Он присел на корточки. Переглянувшись, собравшиеся последовали его примеру.

— Я хотел сказать вам пару слов, прежде чем мы примемся за работу. Дела шли не очень хорошо, и я хотел попросить у вас прощения.

Те, кто прежде смотрел в сторону, уставились на Алекса. Вообще-то, команда ждала всеобщей головомойки, проповеди о том, что работать надо усерднее, а смеяться — меньше.

— Да, я не оговорился — попросить прощения. В последнее время я вел себя по-свински и не помогал вам так, как должен был. Сначала я винил во всем начальство — мол, они давят на нас, чтобы раскопки продвигались быстрее. Но это просто я не был достаточно честен, чтобы признаться самому себе: у меня проблемы дома, и поэтому я все вымещаю на вас. Так что я прошу прощения и обещаю, что больше такого не будет, ладно?

Некоторые из присутствующих нервно переглянулись. Большинство просто уставилось в землю.

Алекс улыбнулся.

— Чтобы вы мне окончательно поверили, я куплю пиво всем, кто захочет отобедать со мной и Владом Цепешем в пабе. Вот, собственно, и все. А теперь — по местам. Как насчет легкого перекура перед началом?

Что ж, до некоторой степени это сработало. Команда засучила рукава и бодро принялась за работу. Пара студентов подошли к Алексу с предложениями. Ричард, парень с хвостиком, работавший на «раскопе Мэгги», предложил копать внутри треугольника, размеченного в том месте, где были найдены кинжалы, а не вокруг его вершины. Алекс одобрил эту идею и поделился своими соображениями на этот счет.

Он выполнил свое обещание и купил всем пенистого пива в пабе «Лопата для солода». Он смеялся со своей бригадой именно тогда, когда было нужно, и немного посплетничал о сотрудниках местного музея. Притворяясь спокойным, Алекс и вправду почти успокоился. И это ему нравилось. Он сидел рядом с очень хорошенькой студенткой по имени Таня, и пиво лилось рекой. Когда все засуетились и стали поглядывать на часы, Алекс продлил обеденный перерыв, заказав еще пива.

— Смешай листья и ягоды, раздави их. Потом сделай из этого масло. Семь дней.

— А сколько?

— Сколько пожелаешь.

— А сонной одури?

— Четыре или пять ягод — сорви и подави в тот же день.

Мэгги приехала к старухе вместе с Сэмом. Мальчик ползал по полу, а Мэгги расспрашивала все настойчивей, внушая старой Лиз тревогу. Мэгги была нетерпелива. Она хотела всего и сразу.

Она нашла все необходимые сведения в дневнике, но ее беспокоило — и вынуждало искать одобрения у Лиз — отсутствие в Беллиных записях последовательности. Описания чудес чередовались с суровыми предупреждениями: используешь Гекату во зло — и она подвергнет опасности твою душу.

Мэгги ждала от старой Лиз одобрения, поддержки, совета. Ничего этого не было. Лиз отвечала на вопросы прямо, но с поджатыми губами и неизменной безучастностью, что вовсе не уменьшало опасений Мэгги. Старуха придерживалась голых фактов, говорила только об ингредиентах. Она уклонялась от того, чтобы обсуждать последствия, и не давала втянуть себя в разговоры о том, что обещал дневник, будь то откровения или ужасы. Все размышления об этом выпадали на долю Мэгги, в чьем распоряжении были только туманные рассказы автора дневника, возбуждавшие в ней надежду и подогревавшие ее страхи.

Но оно меня подняло. О, это чудо! Получить ответы на все вопросы... Оно подняло меня и разбило мне сердце.

Как ужасен ее гнев! Сон, кома и смерть идут следом. Да, в лесах есть поганки, но А. не советует мне ими пользоваться, потому что они ослабляют волю к полету, а мне нужна вся моя сила. Я придерживаюсь направления А. и не выхожу из-под ее влияния, и мне нужно благодарить ее за то, что спасла меня от краха и демонов. Мы должны помогать друг другу, и я вижу ее хорошие стороны. Это А. должна я благодарить за ритуал изгнания, вот так.

В дневнике содержалась точная формула летательной мази: смертоносная белладонна, именуемая сонной одурью, аконит, лапчатка и сажа, которые надлежало замешать на масляной основе, тоже подробно описанной. Упоминался и свиной жир. Были там и точные указания, когда собирать растения. Наконец, следовала цепочка слов и фраз, определяемых как «изгнание».

Подо всем этим было написано: «Никогда не используй ее во зло. Никогда никогда никогда».

Свет ушел из старухиных глаз. Теперь они казались твердыми черными бусинами, устремленными на молодую женщину. Мэгги почувствовала, что ее испытывают. Она пожалела, что раньше, возможно, недооценивала старую Лиз.

— Вижу, что ты решилась на это, девонька.

Повисла тяжелая пауза. Мэгги возобновила разговор с того места, где прервалась.

— Значит, аконит, как вы сказали. А что там насчет свиного жира?

— Он для сугреву нужен, только и всего. — Старуха вдруг напряглась и посмотрела на Сэма. — Эй! А ну позови-ка его сюда! Это не место для мальцов!

Она подняла палку и ткнула ею в сторону Сэма. Он умудрился подобраться к занавеске, отделявшей кладовку от кухни. Стоя на четвереньках, мальчик заглядывал за занавеску, но тут Мэгги оттащила его оттуда за пояс. Старуха сунула руку в грязный бумажный пакет, висевший сбоку ее кресла, и достала оттуда мятный леденец.

— На-ка вот сладенького. — сказала она Сэму.

Мальчик подбежал к ней, чтобы взять конфету, но Лиз схватила его за протянутую руку. Она заглянула ему в лицо.

— Не суй свой нос в дамское белье. Понял? Не дело это для мальца. Дамское-то белье. Понял меня?

Лиз отпустила ребенка. Испуганный мальчик прижался к материнской юбке в поисках защиты.

— Да, не стоит заглядывать в чужие вещи, — сказала Мэгги.

— Ишь, роется! Ничего, мальца нужно держать в узде, он сам спасибо скажет, когда вырастет. И тебя, кстати, нужно держать в узде.

— Что вы имеете в виду?

— Так ведь посмотрела я на тебя, девонька. Тебе все сразу подавай. Прямо сейчас. Но сразу-то ничего не бывает... Послушай, я подумала — может быть, дам тебе маленько того, маленько этого. Каждой из нас нужна младшая сестра. Я ведь знаю — мне недолго осталось на этом свете. Может, мне и надо было сделать больше, но приходит час, и вот она, младшая сестра, — так было со мной, и так быть должно. И мне нужна младшая сестра, чтобы дать ей того и сего, прежде чем идти дальше. Но смотрю я на тебя, девонька, и... просто не знаю... Нет, просто не знаю, — покачала головой Лиз, — У тебя какая-то ноша на плече. И я хочу сказать: ну-ка сбрось ее! Но нет, так просто не сбросишь. Ты сама ее на себя взвалила, и она высосет из тебя все соки, если от нее не избавишься. Так что, может, ты и есть младшая сестра, которая сама ко мне пришла, но я не знаю.

Мэгги понятия не имела, что на это ответить. Она просто посмотрела на Лиз решительным взглядом.

— Значит, свиной жир — это необязательно?

Лиз опять покачала головой, возможно, в раздражении.

— Тебе нужно что-то для сугреву, ты ведь будешь в чем мать родила.

— Ну а если я буду дома?

— Да как ты дома летать собираешься? — захихикала Лиз. — Как, интересно?

— Но это ведь не совсем полет. — возразила Мэгги. — Это не по-настоящему. Я знаю.

— Тьфу! — оборвала ее Лиз.

Несмотря на то что раскопки начались поздно, день прошел хорошо. Ничего нового не было обнаружено, зато настроение команды поднялось. День был не по сезону теплым, и от растревоженной почвы веяло запахом перемятой глины и ароматом истории. Алекс чувствовал себя намного лучше, ведь теперь он мог перебрасываться шутками со своими подопечными. Он подмигивал Тане и не ограничивал себя в куреве.

— Позаботься о руках. Приготовь миску с водой, чтобы хорошенько их вымыть. Когда летаешь, у тебя защиплет пальцы, и если ты сунешь их в рот — быть беде. Поэтому воду нужно иметь под рукой.

— Я запомнила, — кивнула Мэгги.

— Намажь все тело.

— Нагое ведьмино тело...

— Тьфу! Я никогда так не говорю. Дурацкая болтовня. Намажь все тело.

Лиз показала, как нужно растереть мазь на висках, горле и запястьях.

— Вот так. И не забудь слегка смазать свою копилку.

— А сколько времени нужно?

— О, целая ночь.

— Так много?

— И день, чтобы прийти в себя. О да.

Мэгги вздохнула. Столько времени у нее не было.

21

Ищи! Ищи! Она должна была это найти.

Мэгги вернулась к коробке со свадебным платьем и сломала пару ногтей, пытаясь извлечь ее из нижнего ящика шкафа. Коробка не поддавалась. Мэгги схватила старые ботинки, которыми было завалено дно шкафа, и сердито швырнула их через плечо. Хрясь! Они ударились о дальнюю стену комнаты.

Мэгги помедлила, переводя дыхание, и сунула в рот палец со сломанным ногтем. Потом она снова полезла в шкаф и стала свирепо драть картон, пока крышка коробки не разорвалась пополам. Мэгги вытащила и отбросила в сторону тонкую папиросную бумагу, а потом схватила подвенечное платье. Она сжала его в комок и швырнула через всю комнату, где оно упало на сундук и улеглось там, точно рыдающая невеста. Наконец Мэгги изорвала остатки картона в клочки.

Она замерла на мгновение, прислушиваясь и тяжело дыша.

Подобравшись к сундуку, она распахнула его, раскидывая лежащие на крышке книги, игрушки и платье, прежде чем добралась до содержимого. Папки, фотографии и документы были свалены на пол.

Мэгги хотелось плакать от отчаяния, но она была в такой ярости, что слез уже не осталось. Она не могла найти дневник.

Она тяжело спустилась по лестнице и прошествовала в гостиную.

— Что, черт возьми, ты с ним сделал?

— С кем?

Эми посмотрела на Мэгги. И Сэм посмотрел. И даже Пятнашка, растянувшаяся вдоль камина, тоже на нее посмотрела. Только Алекс, которому и была адресована ярость Мэгги, не поднял глаз. Он даже не отложил свою газету.

— Я спросила — что ты с этим сделал?

— С чем?

Мэгги выбила газету у него из рук.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Я хочу знать, куда ты это засунул!

Алекс ждал, когда Мэгги обнаружит пропажу. Это был вопрос времени. Когда Алекс в последний раз посещал маленькую комнату, он вытащил коробку со дна шкафа и опустошил ее. Он вернул на место только подвенечное платье, чтобы беглый взгляд не обнаружил изменений.

Алекс аккуратно разложил газету и расправил на ней каждую складку, прежде чем ответить.

— Я не хочу, чтобы это было в доме.

— Мне наплевать, чего ты хочешь, а чего не хочешь, я спросила тебя, что ты с этим сделал.

Мэгги нависла над Алексом. Дети смотрели.

— А я сказал тебе — не хочу, чтобы это было в доме. Это вредно для детей. Я все уничтожил. Не приноси в дом ничего такого, а то я и это уничтожу.

— А дневник? Что с моим дневником?

— Я уже сказал тебе. Я сжег весь этот чертов хлам. Все — с концами. А теперь перестань кричать и оставь нас всех в покое.

— Оставить тебя в покое? Да после того, что ты сделал, я тебе руки не протяну, когда будешь тонуть!

Мэгги ринулась вверх по лестнице. Через пару мгновений она протопала вниз и выбежала из дому. Завелась и уехала машина. Алекс поймал на себе взгляды детей и спрятал горящие щеки за газетой.

Мэгги летела, не разбирая дороги. Ночь была туманная, и она ехала, включив все фары, игнорируя сигналы светофоров. Ярость, всколыхнувшаяся, когда она узнала о пропаже дневника, ее саму застала врасплох. Исчезновение дневника повергло ее в панику — в самую настоящую панику. А когда Алекс сказал ей, что сжег его, она и вовсе потеряла над собой контроль.

Иногда Мэгги думала, что это необъяснимое стремление экспериментировать, расширять границы мотивировано бунтом против железной руки Алекса. Но теперь она знала: за этим кроется нечто большее. Она чувствовала себя поруганной, оскверненной при мысли, что Алекс посягнул на ее тайник. Дневник принадлежал ей и только ей. Она хотела получить его назад, хотела ощутить в руках его кожаную обложку.

Постепенно Мэгги начала приходить в себя. И пока ехала, она впервые за последнее время задумалась о том, что с ней происходит. История с дневником. Эксперименты. До недавних пор она считала всю эту затею своего рода кокетством. Чем-то, что она легко позабудет, когда появится нечто более притягательное. Теперь она поняла, что какое-то время обманывала себя. Эта история была настоящей. Серьезной. Мэгги относилась к ней всерьез. Впервые в жизни у нее появилось нечто, что она воспринимала совершенно серьезно.

Мэгги не хотелось ехать в лес в таком разъяренном виде. Ярость могла отравить это место, могла лишить его всех тех ассоциаций, что до сей поры были безупречными. Вместо этого она решила поехать на север — там, в двадцати пяти милях, располагался Уигстон-Хит, где она как-то раз прогуливалась с Эшем и детьми.

Внутри у нее все еще бушевало, когда она заглушила мотор и вышла из машины. Луна была бледная, затененная туманом, висящим перед ней, словно тонкая паутина. Света было так мало, что она едва могла разглядеть тропинку впереди, но идти все равно пришлось. Мэгги миновала темные, сгорбленные тени чахлых кустов и сглаженные обнажения горных пород, лежащие на пути к Танцующим Дамам.

Мэгги сошла с дороги, а потом снова на нее вернулась. Трава была такой влажной, что у нее промокли ноги, и, пока расстояние между ней и машиной росло, ее гнев постепенно сменился угрызениями совести. Поступок Алекса не заслуживал прощения, но ее слова, обращенные к нему и сказанные при детях, были, возможно, еще хуже. Она представляла себе, что Сэм повторит их Де Сангу, а Эми — кому-то в школе. Слова подобны острым кинжалам, особенно если попадают в руки детей, оставленных без присмотра. Кто-то нашептывал ей эти слова, и они лезвиями врезались ей в мозг, но еще больнее было от того, что в тот самый момент, когда она говорила их Алексу, она могла подписаться под каждым.

Мэгги дотронулась до Танцующих Дам, склоненных под разными углами, холодных, влажных, бесстрастных, точно надгробия. Она облокотилась на один из тех валунов, что торчали более или менее ровно, и заплакала.

С поджатыми губами и комком в горле Алекс укладывал детей спать. Они знали, что в этот вечер возражения не принимаются. Они разделись и тихо улеглись в постель.

— А можно сказку? — спросила Эми таким осторожным тоном, что у Алекса дрогнуло сердце.

Он прочитал им сказку — прочитал механически, без обычной своей веселости и разноголосицы персонажей. Это было ниже всякой критики, но он все же дочитал. Потом закрыл книгу и посмотрел на сына и дочь. Они вовсе не спали, а смотрели на него широко раскрытыми глазами.

Они казались такими далекими, словно чужие дети или, того хуже, отпрыски какого-то другого биологического вида, подобного людям, но несколько иного. Внезапно Алекс почувствовал страх за детей и за ту долгую жизнь, которую им предстояло прожить.

— Все, теперь засыпайте, — сказал он, выключая свет.

— А можно нам спать со светом? — спросила Эми.

Алекс решил уступить — снова включил свет и затворил дверь спальни. Потом пошел наверх и налил себе большую порцию виски. Все, чего он хотел, — защитить семью. Он много работал для этого; он хотел любить жену и детей и чтобы они тоже его любили. Алекс был уверен, что достичь этих целей не так уж трудно.

Он знал, что изрядно спровоцировал Мэгги, но ее вспышка застала его врасплох. Конечно, она и раньше на него сердилась, но ее поведение в последнее время удивляло его по многим причинам. Алекс хотел знать, кто именно обучал ее этим новым фокусам.

Фокусами он считал многозначительные фразы. Или вкус к ночным прогулкам, откуда Мэгги возвращалась в растрепанной одежде и с травинками в волосах. Или дневные часы, которые она проводила в таинственных местах, забывая о своих материнских обязанностях. Или те чудеса, что она стала вдруг вытворять в постели. Да, главным образом его смущала постель.

Алекс налил себе еще одну хорошую порцию скотча и уставился в огонь.

Мэгги села у подножия одного из ровно стоящих камней. В голове у нее прояснилось. Иногда плач, как и снятие сексуального напряжения, помогает выплеснуть энергию, которая в ином случае с разрушительной силой устремилась бы внутрь. А возможно, секс, если взглянуть на него особым образом, напоминает плач. Мэгги казалось, что камни тоже плачут из сострадания к ней, — конечно же, не слезами, но той влагой, что осела на них из-за тумана. Облака немного расступились, свет луны стал ярче, и капельки на камнях переливались. Девять Дам плакали.

Необычный круг. Камни, похожие на людей. Само собой, на женщин. Танцующие Дамы. Кстати, как звали девять муз? Мэгги знала, что может поделиться с ними своим горем или иным чувством, для которого искала выход. Они бы его приняли, танцевали бы с ним, изменили его и вернули обратно. Не в этом ли заключалась их истинная цель? Создать хранилище? Колодец, в который можно что-то опустить, из которого можно что-то поднять?

Но это ощущение! Лунные ванны — вот что это было. Она просила, чтобы ей послали лунный загар, пока она бродит вокруг кромлеха. Озаренные луной капли блестели на обращенных к востоку спинах камней.

Мэгги тем же путем вернулась к машине, а потом опять прошествовала к камням, захватив с собой пластмассовый контейнер от фотопленки, найденный в бардачке автомобиля. Она ходила от камня к камню, собирая с каждого в контейнер капельки влаги. Просто ей так захотелось, ни с того ни с сего. Капли едва закрывали дно контейнера, но это не умаляло их ценности. Лунное благословение. Святая вода.

Мэгги оставила круг и подошла к одиноко стоящему камню. Она уже приняла решение возродить коллекцию трав, растений и масел, уничтоженную Алексом. Все это можно восстановить — кроме дневника; эта утрата невосполнима. Но теперь у Мэгги появилась старая Лиз: она придет ей на помощь и все-все растолкует.

Все будет в порядке, решила Мэгги, приближаясь к одиноко стоящему камню, Уигстону, от которого и пошло название этого места. Эш рассказывал Мэгги о происхождении этого имени. «Wikke» — англосаксонское название для ремесла мудрых: «witchcraft», «чародейство». Слово это происходило от ивы — «wikker», его по-прежнему использовали, говоря о плетении корзин или другом ремесле, связанном с древесиной. Тонкость и гибкость ивовой лозы можно сопоставить с блеском ума и проворством истинной ведьмы: и в том и в другом случае речь идет не о грубой силе, а о легких прикосновениях и ловком плетении. И вот он, камень, обладающий силой, — Ведьмин камень.

Он был почти вдвое выше каждой из Танцующих Дам, и между ним и Дамами существовала таинственная связь, хотя и стоял он в отдалении, замкнутый и настороженный. Мэгги собрала в контейнер из-под пленки еще немного влаги с грубоколотой глыбы. Ее пугало, что она вторгается в запретный мир, занимается мародерством; в то же время она чувствовала, что ее действия санкционированы. Словно она получила лицензию на грабеж.

Санкционированы? Но кем? Лицензия? Но от кого?

И едва Мэгги задала эти вопросы, как тут же почувствовала присутствие таинственной силы. Присутствие. Ошибиться было невозможно — полнота ощущения была такая же, как тогда, в Ивовом лесу.

Только еще сильнее.

В тишине был голос. Тонкий, шаловливый ноготок явился из темноты и пощекотал Мэгги загривок. Как и полагалось, она ощутила покалывание кожи. Мэгги судорожно вздохнула. Поскользнувшись, она ухватилась за камень и случайно порезала палец об острый скол на гранитной глыбе. Кровь брызнула в контейнер для пленки.

Мэгги почувствовала новый стимул.

Это не случайность.

Опять-таки слова. Откуда они взялись? Может быть, это говорило ее сердце?

Когда она повернулась к глыбе спиной, туман над землей взметнулся, точно подол длинной юбки, а потом опустился. Он кольцом окружил Танцующих Дам. Он подбирался медленно, точно живое существо. Поднявшийся ветерок доносил аромат пряностей, легкую ноту ладана.

Да, это было сильнее, чем встреча в лесу. Мэгги знала, что вызвала неведомую силу своей яростью, слезами и, наконец, решимостью. Эта способность пугала ее — так, что кровь стыла в жилах. Происходящее было очень важно.

— Ты повсюду, — прошептала Мэгги.

И она снова услышала те слова: «Только посмотреть на тебя».

Слова. Они шли откуда-то из глубин ее мозга. Слова мягкие и нечеткие, точно туман, но, безусловно, настоящие и убедительные. Мэгги замерла. Покрылась гусиной кожей. Это ощущение было сильнее, чем когда-либо, но она не была к нему готова. Что-то должно было произойти, но Мэгги казалось, что еще рано. Она не подготовилась. «Не готова, — думала она. — Я не готова увидеть твое лицо. Не сейчас».

Окруживший ее туман колыхался. Мэгги оставила камень и бросилась бегом через мрачную пустошь. Она бежала по неосвещенной тропинке, то и дело натыкаясь на чахлые кусты и ударяясь о булыжники, стоявшие вдоль дороги. Ее волосы развевались за спиной. Казалось, ноги ее одеревенели, стали тяжелыми, как корни. Она бежала к машине сквозь туман, с трудом поднимая ноги, задыхаясь от истощения и возбуждения.

Мэгги охватил ужас, из ее горла вырвался сдавленный шепот. Но, несмотря ни на что, она испытывала странный восторг. Когда она добралась до машины, то была уже на грани истерического хохота — так смеется ребенок, преследуемый взрослым во время какой-то игры.

Свет в гостиной все еще горел, когда Мэгги вернулась домой. Она с минуту посидела в машине, приходя в себя.

Войдя в дом, она заглянула в гостиную. Муж сидел, повернувшись к ней спиной. Он уставился на дотлевающие угли в камине и прижимал к себе бокал виски. Пустая бутылка стояла на каминной полке.

Алекс медленно встал, сжимая бокал. Он повернулся к жене и сделал шаг в ее сторону, слегка покачиваясь. Он склонил голову набок и улыбнулся, почти добродушно, но Мэгги почуяла в этой улыбке недоброе.

— Была у любовника?

— Не говори глупостей, Алекс.

— А ты раскраснелась. С чего это? — Его голова упала на грудь. — Хорошо потрахались, да?

— Алекс, я...

— Еще хватает наглости меня обвинять.

Он осушил бокал и уронил его на пол. Бокал упал, но ковер с длинным ворсом не позволил ему разбиться.

— Глупости какие-то.

— Глупости, — мрачно передразнил Алекс высоким, жеманным голосом.

— Алекс, послушай...

Но Алекс не позволил ей договорить. Он размахнулся и первым же ударом кулака сломал Мэгги нос. Она отлетела к стене. Следующий удар пришелся прямо в глаз, и Мэгги увидела звездочки, но не такие, как рисуют в комиксах, а раскаленные добела иглы огня на периферии зрения. Алексу пришлось поднять ее с пола, чтобы нанести третий удар, и, когда он рассек ей губу, ее глаз уже заплыл так, что не открывался.

Алекс оставил Мэгги на полу всхлипывающей, в крови и соплях, а сам пошел наверх — спать.

22

— Жаль, что вы не обратились ко мне сразу же. Если бы вы пришли сюда после того, как он избил вас, я бы тотчас добилась судебного запрета, чтобы он не мог приближаться ни к вам, ни даже к вашему дому.

Элисон Монтегю не отвечала представлениям Мэгги об адвокате. Она была хорошенькой, моложе тридцати лет, а костюм у нее был настолько с иголочки, что, ей-богу, можно было порезаться. В ушах у нее были серебряные сережки в форме алебарды, а работала она на адвокатскую контору «Седж и Седж». Кабинет Элисон также не отвечал представлениям Мэгги о кабинете адвоката. На окнах висели занавески с цветочным узором, а кроме того, здесь был небольшой уголок с игрушками, чтобы дети клиентов не скучали.

— На сегодняшний день, — мисс Монтегю подняла брови, — все выглядит так, что вы их бросили, а это ставит вас в невыгодное положение.

— Я не думала о последствиях. Я просто хотела оттуда выбраться.

Сломанный нос Мэгги выглядел не так уж плохо, а вот синяки вокруг глаз из лиловых стали грязно-желтыми. Слабым утешением могло послужить то, что ее расшатавшиеся клыки не собирались выпадать, а губы выглядели уже не такими распухшими.

— Я вас понимаю. Ни одна женщина не должна мириться с домашним насилием. Как там эта комната, которую вы сняли?

Мэгги пожала плечами.

— Мне не нужен дом. Мне нужны дети.

— И вы говорите, он просил вас вернуться?

— Практически умолял на коленях.

Наутро после избиения Мэгги выскользнула из дому до того, как Алекс поднялся с постели. Она вовсе не собиралась с ним встречаться. Она точно знала, что теперь делать.

Как-никак Алекс ударил ее. Побил! Мужчина, который прежде и пальцем ее не трогал. Это потрясло все ее существо. Она-то думала, что за семь лет совместной жизни хорошо его изучила. Но откуда в нем такая способность к насилию? Можно было подумать, что Мэгги очнулась в некоем параллельном мире, где мужчина, с которым она жила, походил на Алекса во всем, кроме этого.

Мэгги не так наивно воспринимала окружающий мир, чтобы удивляться такому явлению, как супружеское насилие. Удар, шлепок и пинок были такими же непременными атрибутами среднестатистического британского брака, как воскресное жаркое. Но только не их брака. Они проживали свою жизнь совершенно иначе. Но теперь Алекс поставил возникшие между ними противоречия над ней самой. Ударив ее, он пробил брешь в представлениях Мэгги о том, кто она в этом мире.

Он ударил ее, но она знала, как его покарать. Даже если это означало, что страдать придется ей самой. Мэгги должна была оказать сопротивление. Не ради ее нового образа жизни — он сразу же отошел на второе место, стал одной из деталей на периферии ужасного события, — но ради цельности ее натуры.

Мэгги была готова пострадать из-за детей. Но, решила она, Алекс больше никогда ее не ударит.

Она провела утро в травмпункте больницы, прежде чем вернуться к изучению рекламных открыток на почте и в окнах газетных киосков. Алекс действительно сломал ей нос, но это была только маленькая трещина в верхнем отделе носовой перегородки, поэтому вправлять нос не потребовалось. В любом случае сейчас ее в последнюю очередь волновало, какой у нее вид. Мэгги выглядела и чувствовала себя ужасно: дрожа и вытирая болевший нос тыльной стороной руки, она с трудом могла видеть заплывшим глазом. Но к полудню она уже нашла комнату в районе Нью-Маркетс, в двух милях от дома. Жилье было не особенно дешевым, в нем пахло сыростью, а газовый счетчик обогревателя страдал неутолимой прожорливостью. Кухню и туалет следовало делить с обитателями двух других комнат на том же этаже, а интерьер коммунальной ванной дополняла растущая в углу поганка.

И все же это лучше, чем терпеть побои.

Позвонив домой и убедившись, что там никого нет, Мэгги подъехала туда, забрала кое-что из необходимого, а потом расположилась в съемной комнате, точно готовилась к осаде. Проведя там две ночи, она позвонила Алексу.

Он умолял ее вернуться домой. Она отказалась. Прежде всего, лицо Мэгги по-прежнему напоминало тыкву во время Хеллоуина, и она не хотела показываться детям в таком виде. Конечно же, она могла соврать, но ей казалось, что правду от них не скрыть. Вполне возможно, что дети проснулись, когда Алекс избивал ее. Кроме того, Мэгги отказалась сообщить ему свой адрес.

Она долго разговаривала по телефону с Эми и Сэмом и пообещала позвонить им на следующий день.

Пробудившись от одного кошмара, Алекс погрузился в другой. В то утро его ждало отнюдь не постепенное осознание случившегося. Нет — он уже проснулся с ненавистью к самому себе и со вкусом влажного песка во рту. Он потащился вниз в поисках Мэгги, но только зря обыскал весь дом.

Алексу отчаянно хотелось плакать, но он не мог.

Последствия ухода Мэгги дали о себе знать, как только дети проснулись. Алекс собрал Эми в школу и высадил ее у школьных ворот. Потом вернулся домой с Сэмом, в глупой надежде, что Мэгги вернулась. Он уже опаздывал на работу, когда решил взять Сэма с собой. Это сулило неудобства, но Алекс решил, что сможет руководить раскопками и одновременно присматривать за сыном.

Во всяком случае, Алексу хотелось на это надеяться. Поначалу сын пришел в восторг от мысли, что папа берет его с собой на работу. Алекс носил его на закорках, и это казалось Сэму чудесной игрой. В течение пяти минут. Потом мальчик запросился на землю. Какое-то время участники раскопок не могли на него наглядеться, тем самым доставляя Алексу удовольствие. Потом, когда люди осознали, каким поганцем он может быть, их интерес к нему поостыл и они вернулись к работе. Сэм требовал от отца полного внимания: чем более сложные задания Алекс давал и чем более серьезными были его дискуссии с отдельными членами бригады, тем отчаяннее Сэм пытался им помешать; чем глубже требовалось Алексу вникнуть в работу его подчиненных, тем сильнее вопил Сэм, чтобы о нем вспомнили.

Он кричал. Пинался. Плевался. Плакал.

После тягостного получаса мальчик принялся выдергивать аккуратно установленные отметки уровня глубины и выл всякий раз, когда их у него пытались отнять. Позже, когда Алекс кому-то показывал, как укрепить стену, Сэм свалился в яму, полную бурой воды.

Алекса обуревал гнев: как могла Мэгги втравить его в такие заморочки? Потом он вспомнил, что эта ситуация возникла по его вине. Теперь Сэма, мокрого, воющего, требовалось отправить домой на просушку. На помощь Алексу пришла Таня, и его захлестнул прилив трогательной благодарности.

На четвертый день Мэгги согласилась пообедать с Алексом. Он хотел заказать столик в ресторане «Серые крыши», но Мэгги вовсе не хотелось сладкого вина в хрустальных бокалах. Она настояла на том, чтобы встреча прошла в «Пицца-паласе», и заказала минеральную воду. Алекс опоздал, потому что его задержала няня. Мэгги замаскировала синяки с помощью грима, чтобы пощадить его чувства.

— Вернись. Мне ужасно жаль.

— Нет. Я не готова.

— Пожалуйста, Мэгги.

— Я сказала нет, значит нет. Если снова меня попросишь, я встану и уйду отсюда.

— Но чего ты хочешь?

— Я хочу только одного — встретиться с детьми.

— Кто тебе мешает? Встречайся когда хочешь!

— Да, но только без тебя. В твое отсутствие.

— Все, что пожелаешь. Сделаю так, как тебе удобно.

Девица в бейсболке, в колготках с дыркой и с карандашом в руках подошла к супругам принять заказ.

— Вам вместе посчитать или по отдельности?

— По отдельности, — отрезала Мэгги.

С грехом пополам Алекс пережил первые дни. Ему удавалось договариваться то здесь, то там. То Анита Сузман помогала, то Таня отпрашивалась с раскопок, чтобы посидеть с Сэмом у них дома. Впрочем, пообщавшись с мальчиком один раз, доброхоты не стремились повторять этот подвиг, и Алексу пришлось пересмотреть договоренность с няней.

— И как долго это будет продолжаться? — спросила Таня на раскопках.

— Понятия не имею. Мы точно сотрудники метеорологической станции. Когда Мэгги приходит домой вечером, я должен идти в паб. Она ведет себя очень сдержанно и все такое, но как только я возвращаюсь, она должна уходить.

— Похоже, сейчас все устроилось так, как выгодно ей.

Алекс вопросительно посмотрел на Таню.

— Ну, ей не приходится брать на себя ответственность за детей, но она не теряет эмоционального контакта с ними.

— Об этой стороне вопроса я как-то не думал. Возможно, и мне пора ставить какие-то условия.

— Нет, — возразила Таня. — Это уже будет использование детей для достижения своих целей.

— Эй! Алекс! — Это их позвал Ричард, плотно засевший на «раскопе Мэгги». — Идите же сюда!

Несколько дней Алекс пускал все на самотек, а потом все-таки занял твердую позицию. Он сообщил Мэгги, что нынешняя ситуация слишком для него тяжела. Он сказал ей, что позволит встречаться с детьми только в том случае, если она вернется домой.

Мэгги ушла в ярости. Она чувствовала себя одураченной. Это ведь она должна была ставить условия, а не Алекс. И теперь, увидев, как отчаянно она хотела быть с Сэмом и Эми, он потребовал, чтобы она выложила карты на стол.

Она не боялась за детей: она знала, что им не угрожает опасность, если не считать вспышек ярости у Алекса; но мысль о том, что она их не увидит, повергала ее в отчаяние. Мэгги заметила, что перебирает в уме события последних недель, задумываясь, не слишком ли многого просила. Порой она уже хотела капитулировать, отговорить себя от своего нового увлечения, а затем снова меняла позицию, совершая в уме гимнастические кульбиты.

Мэгги много плакала. Она чувствовала, что расклеивается. Но она отказывалась вернуться к Алексу на его условиях и обратилась к юристу, надеясь получить право опеки над детьми.

— Я буду добиваться. — говорила мисс Монтегю, поблескивая зрачками и позвякивая серьгами, — хоть и не говорю, что мы получим это автоматически — судебного запрета, чтобы выставить его из дома, и распоряжения суда об определении места жительства, чтобы дети были с вами.

У мисс Монтегю была привычка склонять голову набок во время разговора.

— Мне вдруг показалось, что это немного несправедливо по отношению к Алексу, — призналась Мэгги.

— Несправедливо?

— Дело в том, что я первая поступила с ним дурно. Теперь я понимаю, как это выглядело со стороны, когда я ускользнула ночью... Я чувствую, что сама заварила эту кашу, а в результате он лишится дома и детей.

— Ну и черт с ним! Нечего пускать в ход кулаки!

Мэгги была поражена. Серьги мисс Монтегю раскачивались с еще большим энтузиазмом.

— Знаете, раньше он никогда этого не делал.

— Меня больше волнует, чтобы он не делал этого в будущем. Если вы хотите, чтобы я запросила распоряжение суда об определении места жительства, будьте готовы явиться в суд в течение следующих двух недель. Тем временем я запишу ваши показания о его поведении, которые вы должны будете подтвердить под присягой.

— И что потом?

— Вы их подпишете, и я направлю их в суд.

Письменные показания. Судебные запреты. Подтвержденная под присягой истина, направляемая в суд. Все это казалось таким ритуальным и магическим; таким мрачным и величественным. Мэгги кивнула в знак согласия.

Выйдя из офиса адвокатской конторы «Седж и Седж», Мэгги отправилась в свою убогую съемную комнату в районе Нью-Маркетс. Стоял последний день ноября, было холодно и сыро, и к пяти часам вечера уже стемнело.

Дом, где она поселилась, был в три этажа высотой, и ее комната находилась на втором этаже. В холле внизу кто-то держал мотоцикл с вытекавшим из двигателя маслом. Другой обитатель первого этажа упорно крутил трэш-метал с двух часов дня, когда, вероятно, вставал, и до двух часов ночи, когда, вероятно, ложился спать. Жуткая музыка грохотала и в то время, когда Мэгги повернула ключ в замке входной двери.

У себя в комнате она включила газовый обогреватель и стала совать монеты в счетчик. Все равно что держать домашнего питомца: кормить приходилось часто. Поскольку Мэгги не могла встретиться с Эми и Сэмом, вечер был потерян.

Кейт, занимавшая соседнюю комнату, варила кофе на общей кухне. Соседка напоминала фигуру с рисунка Бердслея, а ее грим скорее подошел бы для маскарада. Она именовала себя «постготом», но на поверку оказалась дружелюбной, разговорчивой домашней Клеопатрой в черной джинсе, и, хотя между ними было десять лет разницы, Мэгги казалось, что Кейт — старшая.

— И вот так — всегда? — спросила Мэгги, подразумевая шум с нижнего этажа.

— Без остановки. Мое терпение лопнет, и я взорву его конуру.

— Не надо. Я живу прямо над ним

— Тогда не взорву. Какие планы на вечер?

— А у меня никого нет, чтобы чем-то заняться, — улыбнулась Мэгги.

— У меня тоже, — сказала Кейт. — Сходим куда-нибудь?

23

Ричард обнаружил четвертый кинжал на «раскопе Мэгги»: ритуальный, бронзовый, точно такой же, как и три других, но со сломанной рукояткой. По расположению этого кинжала нетрудно было предположить, где может находиться пятый.

— Никакой это не треугольник, — заметила Таня. — Если мы найдем еще один кинжал, станет видно, что это круг. Они были разложены по кругу.

Алекс позвал на помощь еще пару волонтеров. Они работали даже в обеденный перерыв и через пару часов обнаружили пятый кинжал. Археологи отметили точное расположение кинжалов деревянными колышками.

— Может быть, есть и другие? — спросил кто-то.

— Сомневаюсь, — ответил Алекс.

Члены бригады стояли по периметру круга, подбоченясь и глядя на деревянные колышки.

— А почему нет? — поинтересовалась Таня.

Алекс потер подбородок.

— Не знаю. Просто сомневаюсь.

— Но что если... — заговорил Ричард, переступая через колышки и убирая треугольник, ранее отмеченный белой маркировочной лентой, — что если это вообще не круг?

Он взял новый кусок ленты, обмотал его конец вокруг одного из колышек, а другой конец протянул по диаметру круга ко второму колышку. Оттуда — снова по диаметру круга к другой отметке, смежной с тем колышком, с которого Ричард начал. Таким образом, получились две стороны большего треугольника, но вместо того, чтобы завершить треугольник, Ричард снова пересек круг и отметил на нем четвертую точку, потом пятую, а потом вернулся к первому колышку.

Сделанные им отметки образовали пятиконечную звезду.

Хорошая получилась игра.

— А что если вы оба правы? — спросил Алекс, взяв ленту из рук Ричарда.

Он воткнул по короткому колышку между каждой из точек, где были найдены кинжалы, а потом отмотал еще кусок ленты, чтобы заключить пятиконечную звезду в круг. Теперь перед ними была классическая пентаграмма.

— Думаю, нам лучше какое-то время об этом не распространяться, — сказал Алекс, — Мы же не хотим, чтобы люди воображали себе всякие глупости.

Все глубокомысленно закивали. Никто не хотел, чтобы люди воображали себе всякие глупости.

Но Алекс обнаружил, что ему и самому трудно выкинуть глупости из головы. Он думал о Мэгги, о том, откуда она знала, где ему копать. Он все еще был уверен, что можно обнаружить нечто в любом месте этого участка, но необычный характер их открытия усложнял ситуацию. Алекс не мог этого больше отрицать.

Он пытался связать их открытие с другими вещами, касавшимися поведения Мэгги в последнее время. Он прочитал значительную часть дневника, чтобы составить некоторое представление о его содержании. Теперь можно было не удивляться найденной вместе с дневником странной коллекции предметов и не строить догадок о новой сфере интересов Мэгги. Если у нее не было любовника (Алекс все-таки пришел к выводу, что прежде ошибался и что, наверное, любовника у нее не было), тогда чем же она занималась в те недобрые ночные часы?

Впервые Алекс почувствовал мучительный страх за своих детей. Впервые он задумался о психической уравновешенности их матери. Ведь глупости так и не шли у него из головы.

Мэгги неплохо проводила время. Ей приходилось повышать голос, чтобы перекричать музыку, и хлестать мутную смесь светлого пива с соком черной смородины — с этим напитком ее познакомила Кейт. В «Семи звездах» не было сидячих мест. Ядреный блюз на максимальной громкости и душный запах потных тел, клубы сигаретного дыма и нетрезвая болтовня в промежутках между сдуванием пены. Кейт и Мэгги были прижаты к барной стойке двумя юнцами в черной коже.

— Что он сказал? — крикнула Мэгги в ухо Кейт.

— Спрашивает, не хотим ли мы выпить.

— Не знаю. А ты как думаешь?

Оба юнца держали по пинте пива в одной руке и по мотоциклетному шлему в другой. Кейт поманила одного из них и крикнула ему в ухо:

— Два светлых и темное, но на трах не рассчитывайте.

От светлого пива у Мэгги защекотало в носу. Парень

глупо ухмыльнулся и послушно поплелся к бармену. Бесшабашность и молодость Кейт будто передались и Мэгги. Кейт одолжила Мэгги кожаную куртку, сказав, что у той слишком чопорный вид для того места, куда они идут. Мэгги многому училась у Кейт. К примеру, она узнала, что мужикам нравится, когда над ними издеваются.

— Спасибо. А теперь давай топай к своей «ламбретте», — небрежно бросила Кейт парню, протянувшему ей стакан красного пива.

— Так у меня ж не «ламбретта». У меня «нортон».

— О, это совсем другое дело. Значит, ты парень с «нортоном».

— «Нортон»? — переспросила Мэгги. — А разве у него не двухтактный двигатель?

— Слышь, Дерек! Она типа думает, что у «нортона» двухтактный двигатель.

— Да, ребята, классный базар. Я готова трендеть о мотиках всю ночь.

— Слышь, ты че, издеваешься?

— Давай топай к своей «ламбретте».

Еще несколько стаканов красного пива, и Мэгги и Кейт уже сидели на задних сиденьях мотоциклов, мчавшихся сквозь ледяную ноябрьскую ночь. По настоянию Мэгги неслись они к Уигстон-Хит. Мэгги сидела в седле мотоцикла, летевшего первым. Мчались они не по шоссе, а по грунтовке среди полей, и Мэгги обнимала мотоциклиста от страха и возбуждения, а вовсе не потому, что ей хотелось близости.

В дороге легко было продрогнуть, окоченеть. Но Мэгги ликовала, плотно закутавшись в позаимствованную у Кейт кожаную куртку. Езда была шумной, почти оглушающей; Мэгги наслаждалась громким, гортанным рыком «нортона», когда ездок переключал передачи, и порывами ветра, хлеставшими ее по лицу. Ее руки сцепились на талии незнакомца, контролировавшего машину, а бедра сжались вокруг вибрирующего седла. Она хотела мотоцикл!

Ездок повернул голову и крикнул:

— Куда теперь?

Она услышала его, хотя слова были заглушены шлемом.

— Дальше! Дальше!

Она оглянулась на второй мотоцикл и поймала волну, шедшую от Кейт. Мэгги испытывала сильное возбуждение, хотя и понимала, что лишь использует этих мальчишек ради их двигателей, их машин. Она прижималась к ним, и они готовы были отвезти ее куда заблагорассудится. Мотоцикл несся на верхней передаче, когда они оказались на плоском участке дороги. Мэгги и в себе ощутила переключение передач, ведь они приближались к Уигстон-Хит.

Чем ближе подъезжали они к пустоши, тем сильнее были чувства Мэгги. В мелькавших тенях проступали какие-то формы, начинавшие слабо поблескивать. Каменная глыба. Дорожный знак. Скрюченный куст. Мэгги была уверена, что видела зайца, засевшего в придорожном кустарнике. Она оглянулась через плечо, и ей почудилось, что все эти объекты сохраняют свет фар уже после того, как мотоциклы проехали. Ей стало не по себе. И тревога ее росла по мере того, как они приближались к пустоши. Первоначальное легкое возбуждение от поездки покидало ее.

Мэгги все меньше и меньше нравилась ее затея. Что они будут делать, когда доберутся до места? Это было ошибкой. Мэгги играла с этими мальчиками, хотя ей вовсе не следовало брать их туда. Она злоупотребляла своими привилегиями.

Мэгги испытала угрызения совести.

Но она не знала, как это остановить. Мотоциклы с ровным гулом неслись к пустоши и не могли сойти со своей траектории. На крутом повороте мотоциклист понизил передачу, уменьшил скорость и наклонил мотоцикл в вираже. Тут Мэгги увидела, как огромная черная тень возникла из кустарника перед ними, и в следующее мгновение она поняла, что парит в воздухе.

Потом Кейт вытаскивала ее из кустов.

— Мэгги! Мэгги!

Хотя она поцарапалась и тяжело дышала, с ней все было в порядке. В оцепенении она встала с земли. Покалеченный «нортон» лежал в кустах на боку, его мотор все еще визжал, а заднее колесо скрипело. Хозяин машины, пошатываясь, направился к ней. Его кожаное облачение было распорото, а на предплечье виднелась кровь. Его друг Дерек заглушил визжащий мотор.

— На дороге что-то было! Там что-то было!

— Я тоже видела, — сказала Мэгги.

Но ее больше интересовало то, что она стискивала в кулаке. Это была ветка белладонны, смертоносной красавки, с гроздьями черных ягод, поблескивающих в тусклом свете. Мэгги посмотрела на звезды в ясном, холодном небе. Они сияли.

— Невероятно! Сонная одурь! Смертоносная красавка! Она повсюду! Она говорит со мной!

— Что? — не поняла Кейт.

— Она удивительная!

— У девчонки сотрясение мозга, — сказал Дерек.

— Не мели чепуху, — отрезала Мэгги.

Он поднес два пальца к ее глазам.

— Ну-ка, сколько пальцев?

— Да пошел ты, придурок. У меня с головой все в порядке.

На этом вечер и закончился. Такое происшествие напрочь отбило у них желание продолжать путь. Передняя вилка у «нортона» погнулась. На нем почти невозможно было ехать. Обратно они двинулись тихим ходом, мальчики отвезли девочек домой и пожелали им спокойной ночи.

С первого этажа доносился привычный грохот. Мэгги сварила кофе, и они с Кейт сели у нее в комнате.

— Тот порез у него на руке, — с досадой вспомнила Мэгги, — Были бы у меня здесь мои причиндалы, я могла бы ему помочь. Правда, могла бы.

— Что еще за причиндалы?

— А, травы и все такое. Не важно. Я с этим разберусь. Это ведь только предупреждение, понимаешь. Она не хотела, чтобы я привела туда этих парней.

Кейт смерила ее странным взглядом, словно допуская, что у нее все-таки сотрясение.

— Знаешь, Мэгги, по-моему, в тебе есть что-то ведьмовское.

— Да, — кивнула Мэгги, — И эта гребаная музыка меня достала!

Ветка смертоносной красавки все еще лежала у нее в кармане. Мэгги достала ее, а кожаную куртку вернула Кейт. Потом она нашла кусок нитки и булавку.

— Что ты делаешь? — спросила Кейт.

— Сегодня она послала мне предупреждение. И у меня такое чувство... чувство, что она может компенсировать это подарком.

— Да о чем ты, Мэгги? Куда ты пошла?

Мэгги не ответила. Кейт последовала за ней вниз, к двери, вибрирующей от звуков трэш-металла. Мэгги прибила нитку к поперечной раме над дверью, чтобы ветка красавки висела примерно на уровне глаз. Потом она несколько раз долбанула по двери и, не дожидаясь ответа, поднялась по лестнице в свою комнату.

— Что ты делаешь? — прошипела Кейт.

— Я не знаю, Кейт. Иногда я просто чувствую себя ведомой.

— Ведомой кем?

— Я не знаю. Правда не знаю. Вот, слушай.

Они прислушались. Через пару минут музыка смолкла.

— Все стихло! — воскликнула Кейт.

— То-то же.

24

Мортон Бриггс, вершивший правосудие под вывеской «Мур, Брей и Тут», воплощал собой тип провинциального английского адвоката. Острый, застарелый запах табака гнездился в основе и утке его костюма, лоснящегося на локтях и заду. Этого уже хватало, чтобы привести клиента в оцепенение, но картину дополнял аккуратно повязанный галстук в пятнах от яичницы. Очки в черепаховой оправе расположились примерно на середине большого красновато-коричневого носа. В общем и целом, мистер Бриггс производил впечатление человека, в равной степени уверенного в себе и самодовольного. Алекс испытал даже некоторое облегчение.

Кабинет Бриггса был уставлен книгами — тяжелыми и явно не предназначенными для того, чтобы их снимали с полок. У последнего тома на одной из полок (это был «Сборник судебных решений, 1967») переплет выцвел по диагонали ровно в том месте, куда ежедневно падали солнечные лучи. Газовый камин в викторианском кабинете, явно не ведавшем ремонта, поддерживал теплую духоту в той же степени, что и само присутствие грузного мистера Бриггса.

— Нет, пожалуй, это мы пока что оставим, — сказал Бриггс, вертя карандаш в огромных розовых лапах. — Отложим-ка это на потом. Может, это будет наш козырь.

— Значит, вы не считаете, что на суде она добьется опекунства над детьми?

У Алекса мелькнула мысль, что самоуверенность Бриггса заразительна.

— Ну уж нет, только не на первых слушаниях. Не забывайте: ведь это она ушла от вас. Мы опротестуем судебный запрет, руководствуясь интересами детей. У судьи практически не останется другого выбора, кроме как сохранить статус-кво, когда он попросит уполномоченного по правам ребенка представить свой отчет. Тут-то и начнется настоящая битва.

Настоящая битва. Хотя Алексу и передавалась самоуверенность Бриггса, он отнюдь не чувствовал себя менее подавленным. Он был в смятении от недавнего развития событий. К полному изумлению Алекса, на пороге его дома появился незнакомец в черном плаще и с вежливыми извинениями сунул ему в руки судебную повестку.

Алекс никогда прежде таких повесток не получал.

— Должен ли я принять ее? — пролепетал он, разглядывая конверт у себя в руках с таким видом, словно он был покрыт цианистым калием.

— Боюсь, что вы ее уже приняли, — бросил судебный курьер через плечо и направился прочь. Полы его плаща колыхались на ветру.

Алекс немедленно позвонил Мэгги и высказал ей все, что думает о повестке. Он счел это почти непоправимым шагом на пути к разрыву. Если теперь они вынуждены общаться только при помощи профессионалов, значит, у них больше ничего не осталось.

Алекс взывал к Мэгги безрезультатно, но ему ничего не оставалось, кроме как продолжать свои попытки. Он просил у нее прощения за побои до тех пор, пока его не начал утомлять вкрадчивый звук собственного голоса. Неожиданно для себя Алекс даже предложил Мэгги, что прозвучало уж совсем нелепо, сопровождать ее в ночных прогулках в ту фазу лунного цикла, какую она сама выберет. Впрочем, он разбавлял свои мольбы настойчивыми требованиями, чтобы она вернулась домой, жила с семьей и вела себя так, как, с его точки зрения, должна себя вести «нормальная» мать.

Но, как понял Алекс, Мэгги заняла оборонительную позицию, и ему ничего не оставалось, кроме как брать ее измором. То есть он собирался лишить ее семейного тепла, запретив ей всяческий контакт с детьми. А тут на коврик у двери легло письмо адвоката, и ставки были подняты слишком высоко, чего Алекс совсем не ожидал и уж тем более не хотел.

— И сколько времени на это уйдет? — страдальческим тоном спросил он Бриггса.

— На отчеты? Месяца три, не меньше.

Алекс взглянул на Бриггса, а тот посмотрел на него поверх очков, по-прежнему сидевших на середине носа. Затем адвокат отложил карандаш и уселся в кресло чуть глубже — всего на несколько миллиметров. Алекс решил, что это сигнал: аудиенция окончена.

Бриггс проводил его к выходу.

— Я с вами свяжусь.

— Привет незнакомке! — сказал Эш, когда колокольчик над дверью магазина звякнул.

Мэгги закрыла дверь. Она обернулась, и свет упал на ее лицо.

— Похоже, вы ввязались в драку! — со смехом воскликнул Эш, глядя на ее побледневшие синяки.

Мэгги уставилась на него. Он перестал смеяться.

— О нет. Это действительно была драка.

Гостья села, а хозяин поставил чайник. Ей пришлось подождать, пока он справится с небольшим притоком покупателей, и только потом она смогла рассказать ему обо всем. Эш взял ее руку, поднес к губам и поцеловал.

— Подонок.

— Может быть, я это заслужила, Эш.

— Не говори так. Это психология жертвы. Все, что ты сделала, — отправилась на прогулку.

— Он все еще думает, что у меня любовник.

— А ты все еще думаешь, что у него любовница.

— Почему ты так считаешь?

Колокольчик звякнул опять, и явился еще один покупатель: молодой человек, пожелавший купить набор тибетских храмовых колокольчиков.

— Я гербалист, — сухо сказал Эш, — а не колокольный мастер... Вечно приходят с такими просьбами, — пояснил он Мэгги, когда молодой человек ушел.

Но Мэгги все еще ждала ответа на вопрос.

— Лиз. Она старушка не промах, — задумчиво произнес Эш.

— Ты говорил с Лиз? Но я с ней и словом об этом не обмолвилась.

— Потому-то я и сказал, что она не промах. Она здорово читает между строк.

— И что же она прочитала?

— Что у тебя это есть.

— Это? Я так понимаю, мы не должны об этом говорить, да?

— Верно. Расскажи-ка мне лучше о той скверной комнатушке, где ты живешь.

— Знаешь, она не так плоха. Я наслаждаюсь свободой. Впервые в жизни могу делать все, что хочу. Могу себя немного побаловать. К слову сказать, мне нужна новая коллекция — травы, растения, масла и все такое. Начинаю с нуля. С самого начала. Мне надо массу всего узнать, но и времени у меня — куча. Хочу, чтобы ты мне помог.

И Эш ей помог. Он отправился с ней на прогулку. Они собрали что могли в кустарнике вдоль дороги, и он рассказал ей, какой урожай можно снять весной. Что касается более экзотических трав, Эш предоставил Мэгги кое-что из своих запасов и наотрез отказался принять плату. Мэгги решила, что злоупотребляет его добротой, и в конце концов заставила его взять хотя бы незначительную сумму.

Он также помог ей выбрать инструменты и утварь. У нее не осталось ничего, ведь Алекс выбросил все ее орудия вместе с травами, поэтому теперь ей понадобились новый нож, ступка, пестик и прочая оснастка.

Эш посоветовал ей делать все надлежащим образом. Он указал на то, что инструменты соответствуют мастям карт Таро: ножи — мечам, ступка и пестик — чашам, прутик — жезлам, а пентакль изображают на алтарной ткани. Почему бы не освятить весь набор инструментов в одно и то же время?

Близилось Рождество. Город был украшен гирляндами огней. Огромная ель стояла посреди рыночной площади. В один из предрождественских дней Эш закрыл свою лавку, чтобы они с Мэгги могли потратить пару часов на покупки. Рождественская атмосфера заставила ее тосковать по детям. Раньше, когда они с сыном и дочерью совершали рождественский шопинг, она всегда бранила их за то, что путаются под ногами, а теперь готова была бы их зацеловать.

Но, кроме всего прочего, Мэгги нравилось проводить время с Эшем. Он был так непохож на Алекса, этот высокий мужчина с легким чувством юмора. Шопинг под Рождество всегда утомлял и раздражал Алекса, а вот Эш, напротив, превращал его в увлекательную игру, ведь у него всегда находились прибаутки для обслуживающего персонала. Если на площади, до отказа набитой покупателями, им попадался брюзга или нытик, Эш умел изменить его настроение с помощью пары верных слов. Это были умиротворяющие слова, способные развеять раздражение и восстановить должную перспективу.

Приближение Рождества, как объяснял Эш, также означало приближение зимнего солнцестояния.

— Двадцать первое декабря. Самый короткий день. Если вдуматься, это тот же самый праздник. Только более древний.

Мэгги вспомнила, что Алекс говорил ей: у религии есть своя археология, свои слои разных веков, нарастающие на одном и том же участке.

— Вот когда нам следует все это освятить, — промолвил Эш, имея в виду нож, ступку, пестик и прочую оснастку.

— Двадцать первое. Это день слушаний об опеке.

Слушания по делу об опеке проходили в унылом суде графства. Мэгги как раз беседовала со своим адвокатом, когда появился Алекс в сопровождении своего.

— А он стоящий? — поинтересовалась Мэгги.

— Неуклюжий и бестолковый, — ответила мисс Монтегю, играя сережкой, — но довольно милый.

Входя в приемную, Алекс увидел, что Мэгги перешептывается с женщиной в темном костюме. Он остановил Бриггса вопросом:

— Это ее адвокат?

— Монтегю? Да.

— Ну и как она?

— Самоуверенная и некомпетентная, — сказал Бриггс, сдвигая очки на переносицу. — А в остальном вполне приличная.

Несмотря на такую смесь некомпетентности и бестолковости, суд умудрился справиться с этим делом менее чем за шесть минут. Судья не стал выносить распоряжение об определении места жительства, но вынес судебный запрет, «защищающий» Мэгги от возможного нападения со стороны Алекса. Он постановил сохранять статус-кво в ожидании, пока уполномоченный по правам ребенка представит свой отчет. Дату следующих слушаний еще предстояло назначить. Мэгги, отказавшись от возможности вернуться домой, получила разрешение встречаться с детьми два дня в неделю.

— Что я вам и говорил, — сказал Бриггс Алексу, собирая бумаги.

— Чего мы и ожидали, — сказала Монтегю Мэгги, защелкивая замок портфеля.

Адвокаты оставили Мэгги и Алекса в недоумении — зачем они вообще явились в суд? Мэгги рассчитывала, что Алекс подождет ее после суда. Она думала, что он хотя бы захочет поговорить. Похоже, он не захотел.

Этот шестиминутный опыт погрузил Мэгги в омут глубокой депрессии.

Эш изо всех сил старался ее развлечь.

— Почему именно зимнее солнцестояние? — спрашивала Мэгги, пока они ехали.

Она понуро уставилась в кромешную темноту за окном автомобиля. Капли дождя усеивали ветровое стекло.

— Потому что теперь дни станут светлее. Солнцестояние символизирует движение к свету. Подходящее время, чтобы освятить эти вещи.

— А ты не мог бы это для меня сделать?

— Ты должна сама принести подношения.

— А кому я должна их принести?

— Не задавай мне вопросы, на которые и так знаешь ответы.

Приближалась полночь. Мэгги и Эш вышли из машины и направились к туманной пустоши. Низко висящее облако заслоняло луну. Ветер со скрежетом проносился по чахлым кустам и ударялся о камни. Он играл полами их плащей.

— Холод собачий, — сказала Мэгги, то и дело спотыкаясь.

— Ты сама выбрала это место.

— Наверное, я ей кое-что задолжала, и отдать долг нужно именно здесь. А твоя жена ничего не имеет против того, что ты разгуливаешь ночью по пустоши?

Эш счел этот вопрос риторическим. Когда они подошли к стоящим камням, пошел дождь. Мэгги разложила свое снаряжение: алтарную ткань, нож, ступку, пестик и ветку орешника, срезанную в придорожных кустах несколько дней назад. Эш стоял рядом, поглядывая на часы. Он не разрешал ей начинать до наступления полночи.

— Если уж мы вообще за это взялись, то все надо делать как следует. Я, конечно, рад, что никто нас тут не увидит.

В полночь Эш поджег пропитанную парафином головню, которую захватил с собой. Это выглядело эффектно. Испуганные тени попрятались за камнями. Капли дождя с шипением исчезали в огне.

— Что я должна сказать? — крикнула Мэгги.

Волосы у нее вымокли и прилипли к голове.

— Придумай, — посоветовал Эш. — Это не имеет значения.

— А я действительно должна произнести это вслух?

— О да.

Мэгги села на корточки. Освежив в памяти события дня, она впервые перестала сдерживать гнетущие чувства, и те пронизали все ее нутро, как грозовая туча проносится над акрами плодородных земель. В глазах защипало от слез, но именно в ту секунду она нашла слова. Могущественные слова. Дождь крепчал благодаря ее слезам, пока она по очереди извлекала каждый из четырех инструментов, раскладывая их в направлении четырех сторон света. Мэгги посвятила их божеству и попросила, чтобы в обмен на ее подношение их наделили силой. Эш стоял внутри круга, терпеливо, но смущенно держа над собой горящую головню, пока Мэгги не завершила цикл.

Она промокла до нитки. Холод и дождь овладели ею. Они проникли через ее одежду и забрались внутрь. Ее пробрало до костей. Мэгги казалось, что в нее вселился дух, но это были всего-навсего холод с дождем. На секунду она ощутила волну влажного тепла, коснувшуюся ее губ, грудей и влагалища. Она вздрогнула. Это был глубокий, заряженный матерью-землей спазм.

— Закончила?

Мэгги кивнула. Эш потушил огонь. Мэгги собрала свои инструменты, завернула их в мокрую алтарную ткань, а потом подошла и встала рядом с Эшем.

Они стояли в тишине, дождь все еще накрапывал. Потом он пошел сильнее, еще сильнее — так что от камней полетели брызги.

— Что ж. — пробормотал Эш.

— А что мы теперь будем делать?

— Само собой, поедем домой.

Назад Мэгги ехала молча.

— В чем дело?

— Даже не знаю. Я разочарована, — призналась она. — Я ждала, что произойдет нечто. Ожидала более сильных чувств. Хотела что-то увидеть. Что-нибудь. Но сегодня ее там просто не было.

— Ну как же, она там была. Можешь не сомневаться.

— Но я не ощутила ее присутствия.

— Видишь ли, она принимает дары очень скромно. Но она была там все это время. Вот увидишь.

— Как я увижу?

— Ну, не знаю. Она даст тебе что-нибудь в обмен.

Два дня спустя Алекс разрешил Мэгги взять детей еще на день. Он собирался отвезти их к своим родителям в Хэррогейт на Рождество. Мэгги хотела вручить детям свои подарки, прежде чем Алекс их похитит. Она отвела их в бургер-бар — куда прежде строго-настрого запрещала им ходить — и купила все, что они попросили.

Настало время Алексу их забрать. Он погрузил детей в машину, а потом, прежде чем уехать, повернулся к Мэгги и достал из кармана пальто подарок. Что бы это ни было, подарок был красиво завернут в дорогую красную с зеленым бумагу, украшен золотым шнуром и золотым бантиком. На карточке было написано: «Мэгги — с любовью, Алекс».

— А можно его открыть прямо сейчас? — спросила Мэгги.

Она не хотела, чтобы он увидел, как она расстроена из-за детей.

— Да, пожалуйста.

Она разорвала оберточную бумагу. Это был дневник Беллы.

— Я думала, ты его сжег!

— Как мог я — я, археолог, — сжечь что-либо подобное?

— Спасибо за то, что вернул его мне. Счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества, Мэгги.

Она заплакала, когда он уехал.

25

Рождество было безрадостным. Мэгги проснулась с похмелья, ощущая во рту вкус ковра, пропитанного липкими ликерами. Канун Рождества она провела в пабе вместе с Кейт. Пьяница с волосами, как у Иисуса Христа, и бородой, от которой несло блевотиной, всю ночь пытался ее поцеловать. Мэгги отвергла два предложения переспать и одно — обрести спасение, когда незадолго до полуночи явилась «Церковная армия» со своими жестяными кружками.

И вот теперь в ее убогом жилище Мэгги настигла расплата за хмельную ночь. Соседка Кейт уехала к родителям. Мэгги была бы рада даже трэш-металлу, но его не было слышно с тех пор, как она оставила металлисту свою визитную карточку. В доме было тихо и холодно, точно в могиле.

Жалея о том, что не приняла приглашение Кейт встретить Рождество с ее семьей, Мэгги включила газовый обогреватель и пошла в ванную. От грибка в углу исходили дурные намерения. Когда Мэгги вернулась в комнату, обогреватель уже остыл. Она вывалила на стол содержимое сумочки, но не нашла ни единой монеты, чтобы покормить счетчик. Она включила портативный телевизор. Похоже, по всем каналам показывали мультики. Мэгги снова легла в постель.

Там она и оставалась где-то до середины дня, когда кто-то начал ломиться во входную дверь. Мэгги вылезла из кровати и, завязав кушак на своем халате, поплелась вниз по лестнице, а потом по холодному коридору.

— Эш!

Он стоял, держа в руках сверток в подарочной упаковке. Мэгги обняла гостя, в порыве энтузиазма едва не столкнув его с порога.

— Ах, Эш...

— Я подумал, что ты здесь одна, и мне это не понравилось. Подумал, что тебе не помешает взбодриться.

Мэгги провела его внутрь и попросила подождать на кухне, пока она переоденется.

— Холодно здесь, — заметил Эш, когда она позволила ему войти.

— Это худшее Рождество в моей жизни. Ты и представить себе не можешь, как это ужасно — встречать Рождество в одиночестве.

Эш смерил ее странным взглядом.

— Надевай пальто, — сказал он, — Пора тебе познакомиться с моей женой.

— Но, Эш, я бы не хотела вам мешать. Это нечестно.

— Делай, как тебе говорят. Нечего торчать здесь целый день.

И Мэгги позволила Эшу заставить ее провести Рождество у него дома. Она взяла с собой все еще завернутый подарок и села в машину рядом с ним. Ехать пришлось около получаса по дорогам, которые были почти пусты.

Эш обитал в большом мрачноватом особняке с фасадом, увитым буйно растущим плющом. В гостиной был угольный камин, огонь в нем полыхал за медной решеткой. Эш отодвинул решетку в сторону, чтобы Мэгги могла в полной мере наслаждаться теплом. Пока хозяин наливал им по стаканчику хереса, гостья окинула комнату быстрым взглядом. К некоторому ее разочарованию, гостиная оказалась самой обычной, с диваном, обитым дралоном, с бархатными шторами и медными украшениями, расставленными вокруг огня. Мэгги ожидала чего-то... более богемного, более эксцентричного.

— Твое здоровье, — сказал Эш, прихлебывая шерри.

— А разве твоя жена не собирается к нам присоединиться?

— Жена. Верно. Пора тебе познакомиться с женой. Пойдем ко мне в кабинет.

Эш взял Мэгги за руку и повел ее по коридору в комнату, находящуюся в дальней части дома. Он открыл дверь и подтолкнул ее вперед со словами:

— Мэгги, познакомься с женой.

Гостья растерянно оглянулась на него. В комнате никого не было. Зато здесь были собраны все эксцентричные или богемные предметы, которые Мэгги ожидала встретить у Эша в доме. Это и вправду оказался кабинет. Возле дальней стены стоял огромный, со спортивное поле, письменный стол с обитой кожей столешницей. Мигающий экран компьютера подсказывал, что хозяин провел какую-то часть праздничного утра за работой. Стены были украшены большими картами, утыканными булавками и цветными лентами, связывающими географические пункты. Оставшееся пространство стен было увешано гравюрами в рамках.

Комнату пропитывал острый запах благовоний. На полках или на отдельно стоящих столах-витринах была представлена внушительная коллекция статуэток, скульптур, резных вещиц и фрагментов барельефов. Комната была музеем, но в ней царила атмосфера святилища.

— Это все...

— Именно, — сказал Эш. — Богиня во всех ее разных воплощениях. Я собираю их. В сущности, я их изучаю. Это мое хобби, когда мне не надо быть в магазине.

— А карты?

— Я слежу за передвижениями богини за всю историю ее существования. Вот посмотри: она появилась здесь, на Ближнем Востоке, а потом ее влияние распространилось на Африку, Азию и Европу. Затем, с переселением народов... только ее имя менялось, а сама она не менялась.

— Это невероятно!

Мэгги взяла со стола статуэтку.

— Это Артемида Эфесская — причем, если хочешь знать, оригинал. Малая Азия, примерно тысяча лет до нашей эры. Надо же, ты сразу же взяла именно ее. Умница. Я восхищен. Большинство из них — копии. Некоторые я сделал специально.

Мэгги взвесила статуэтку в руке. У, в общем-то, реалистичной фигурки была дюжина молочных желез.

— Наверное, это стоит целое состояние!

— Ага.

— Но почему ты...

— Называю все это «женой»? Потому что она здесь. И у меня всегда есть хороший повод от кого-нибудь улизнуть. И потому что я столько времени с ней провожу... Ладно. Вернемся в гостиную.

Мэгги осторожно поставила статуэтку на стол. Эш тихо закрыл дверь, чтобы не потревожить покой богини, и налил им еще по бокалу шерри.

— Выходит, ты все-таки не женат. У тебя нет жены.

— Я был женат. Она погибла три года назад, разбилась на машине.

Эш посмотрел в огонь. Это была та самая печаль, которую Мэгги заметила в нем с самого начала.

— Вообще-то, есть еще одна причина, почему я все это называю «женой». Джейни, моя настоящая жена, начала все эти исследования. Она была ученым, писала книгу. Я стараюсь закончить все это за нее. Но мне не хватает ее блестящего ума, поэтому я трачу много времени.

Эш пытался говорить об этом не слишком серьезно, однако ему это плохо удавалось. Мэгги поняла, что он никому не рассказывал свою историю; интуиция подсказывала ей, что он все держал в себе.

— Знаешь, — говорил он, — люди уверяют, что время лечит. Они заблуждаются. Когда ты кого-то теряешь, мир меняется до неузнаваемости. Меняется безвозвратно.

Мэгги хотела обнять Эша, но это было невозможно.

— Что-то я захандрил! — с неожиданной легкостью сказал он.

— Нет, все нормально.

— А я говорю — захандрил. Допивай! Открывай свой подарок! Индейка в духовке. Чувствуешь запах?

О да. Мэгги уловила запах готовящейся птицы.

Мэгги и Эш напялили бумажные колпаки, стреляли хлопушками, осушили две бутылки красного вина и весело поужинали. В их веселье присутствовала неловкость, и все же оно было настоящим. В компании друг друга они расслабились, и оба чувствовали себя намного лучше из-за того, что им не пришлось провести этот день в одиночестве.

После ужина они посмотрели по телевизору кусок мрачной церковной службы, а потом Эш вырубил ящик и вместо этого включил музыку.

— Разве ты не веруешь в чудо непорочного зачатия? — с иронией спросила Мэгги.

— Не больше, чем в то, что Санта-Клаус спускается по вот этой трубе с жареным каштаном в заднице.

— Ты не любишь христианскую церковь, да? Я заметила это, когда ты смотрел телик.

— Не просто не люблю — презираю. Понимаешь, Христос был, возможно, величайшим учителем всех времен. Целителем, причем во многих смыслах этого слова. Но если бы он был здесь сегодня, то не имел бы ничего общего с христианской церковью.

Мэгги поняла, что это любимый конек Эша.

— Взять, к примеру, Деву Марию, — продолжал он, — позднейшее воплощение богини. Но что они сделали, эти патриархи? Они лишили ее сексуальности. Непорочная мать. Вот так они отобрали у нее силу. Кто, по-твоему, та вторая женщина, которую всегда можно видеть возле распятия?

— Что? Ты имеешь в виду Марию Магдалину?

— Именно. Так называемая проститутка. Одержимая, излеченная Христом. Это одно и то же лицо — Мария. Но они разделили богиню на две части. Магдалина — это сексуальная часть. Если хочешь, темная сестра Девы Марии.

Темная сестра. Эта фраза показалась Мэгги знакомой.

— Как ты сказал? «Темная сестра»?

— А разве она не такая? Это тень, которая всегда на втором плане, но всегда присутствует. Если задуматься, возможно, Иисус был женат на Марии Магдалине.

— И откуда у тебя такие возмутительные идеи?

Эш улыбнулся и кивнул в сторону кабинета.

— От жены. Но что действительно заставляет мою кровь кипеть, так это кровожадность христианской церкви. Все эти женщины, жившие в Средние века, фактически миллионы по всей Европе, их пытали, зверски убивали, сжигали. Мудрые женщины. Целительницы. Обычные гербалистки вроде меня. Среди них попадались просто одинокие асоциальные женщины. И всех — на костер. Впрочем, в этой стране было принято вешать ведьм, а не сжигать. Но ни один представитель христианской церкви даже сегодня, похоже, не готов выразить хоть какое-то сожаление по поводу этих массовых убийств. И ведь они до сих пор пытаются это делать! Ты знаешь, что перед моим магазином устраивали пикеты из-за тех книг, что я продаю?

— Да, я слышала.

Алекс махнул рукой в воздухе, точно хотел прихлопнуть этот идиотский мир.

Вечером они с Мэгги сыграли партию в скребл, выпили еще красного вина, а потом еще и по паре бокалов бренди. Затем, чтобы доказать, насколько он предан Рождеству в самом глубоком смысле этого слова, Эш откуда-то извлек пакет фиников, и они с Мэгги были в таком отличном расположении духа, что съели их подчистую.

Казалось вполне естественным, что поздним вечером они устроятся на диване в обнимку и вместе посмотрят по телевизору фильм.

— Может быть, хочешь здесь переночевать? — сонным голосом спросил хозяин.

Гостья кивнула.

— Можешь спать на моей кровати, — сказал он. — Я постелю себе на кушетке.

— Это не обязательно. Я хочу, чтобы ты спал со мной.

Он слегка поцеловал ее, но тут же внимательно на нее

посмотрел.

— Я останусь на кушетке.

— Почему?

Эш испустил глубокий вздох.

— Ладно, я тебе кое-что расскажу. Одна из величайших мужских радостей в этом мире — тайная радость эрекции. После того как моя жена погибла, богиня лишила меня этой радости. И вот я все жду, когда она вернет то, что забрала.

Любовь к Эшу захлестнула Мэгги, как прилив. Вскипела в ней, точно пена, сбившаяся на краю сосуда. Мэгги остро захотелось обнять его, убаюкать, поделиться с ним любовью.

— Все в порядке, — сказала она. — Я все равно хочу, чтобы ты со мной спал. Просто быть с тобой. Просто обнимать тебя.

Мэгги знала, что Эшу нужно выплакаться, и хотела ему в этом помочь.

26

Тоска второго дня Рождества.

Эш отправился навестить родителей покойной жены. Он уехал в середине дня, а Мэгги, хотя он и предложил ей остаться у него, все-таки отправилась в съемную комнату. В доме по-прежнему никого не было, кроме нее; потом, в полдень, на первом этаже снова загрохотал трэш-метал.

Мэгги позвонила Алексу. Трубку сняла его мать — она весьма сухо ответила невестке, а потом передала трубку сыну. Тот был настроен благодушно.

— Что они сказали? Приняли твою сторону?

— А чего ты ожидала? — откликнулся Алекс. — Давай не будем об этом, а?

— Дети нормально себя ведут?

— Эми выпендривается по любому поводу, и они ее ужасно балуют. Сэм показал себя настоящим поросенком, как только сюда приехал. Он все время требует тебя и ломает все вещи, которые ему дают. Мама и папа купили ему неломающийся игрушечный грузовик, так представь, он его бросил в огонь.

— Дай мне поговорить с ними.

Мэгги попросила Эми делиться игрушками с Сэмом, а Сэма попросила быть хорошим мальчиком.

— Как проводишь Рождество? — спросил Алекс, снова взяв трубку.

— В тишине.

Последовавшую долгую паузу Мэгги прервала вопросом:

— Когда вы оттуда уезжаете?

— Через пару дней. Ты будешь дома к нашему приезду?

— Нет... Возможно. Я думаю об этом.

— Да. Подумай об этом, — сказал Алекс и повесил трубку.

Мэгги об этом думала. Она хотела домой. Хотела к детям. Насчет Алекса она не была так уверена. По поводу Алекса у нее назрел один вопрос, на который ей очень хотелось бы получить ответ. Она уже высказала ему свои подозрения, но этого оказалось недостаточно. Она хотела знать наверняка.

Мэгги вернулась в свою комнату и принялась кормить газовый счетчик монетами. Ей нужно было хорошо прогреть комнату для того, что она собиралась предпринять. Сначала она покрыла стол алтарной тканью и расположила там предметы, освященные на Уигстон-Хит. Кроме того, Мэгги распаковала подарок Эша, три богато украшенные медные курильницы, и поместила в них тлеющие палочки благовоний.

Потом она взялась за приготовление летательной мази.

Мэгги руководствовалась отчасти записями из дневника, отчасти предупреждениями и подсказками, полученными от старой Лиз. Выуживать что-либо у Лиз было непросто: это всегда оказывались либо фрагменты, либо внезапные приступы откровенности. Проверить или законспектировать что-либо не представлялось возможным. Это все равно что собирать дождевую воду: сохраняется только то, что само попадает в сосуд.

Мэгги очень боялась этого ритуала. И все же она хотела, должна была его совершить. Более чем когда-либо она чувствовала необходимость доказать себе, что она не какое-то слабое духом существо, которое можно избивать в собственном доме. Мэгги вспомнила о жгучих ударах Алекса. Это придало ей сил продолжать.

Используя в качестве основы миндальное масло, она смешала ингредиенты с такой точностью и аккуратностью, каких можно добиться лишь от страха. У нее тряслись руки; в горле пересохло уже в тот момент, когда она стала пестиком растирать ингредиенты в ступке. Она воззвала к духу-защитнику, чье имя узнала от Эша.

Однажды, когда Мэгги было лет двенадцать, она забралась по лестнице, ведущей на самую высокую вышку в местном бассейне. Раньше она никогда так высоко не забиралась. Там, на вышке, она обнаружила стайку мальчиков ее возраста, топчущихся в нерешительности. Два мальчика подошли к краю вышки и вернулись. Они не могли прыгнуть.

Мальчики обернулись к Мэгги и с пристыженным видом уступили ей дорогу. Под их взглядами она шагнула к краю вышки. Крики и всплески внизу, в бассейне, стали на удивление приглушенными, словно доносились из другого мира. Чувствуя за своей спиной дрожащих мальчиков, Мэгги произнесла про себя тайную молитву, обращенную не к Богу, а к Матери-природе, — и прыгнула с вышки. Потом она скользила по воздуху, приближаясь к воде, как ей казалось, целую вечность.

Вдохновленные ее примером, нерешительные мальчики, все как один, попрыгали с вышки. Когда Мэгги доплыла до бортика бассейна, она почувствовала, что внутри у нее потекла какая-то бойкая струйка. Мэгги выбралась из бассейна и тотчас же пошла в раздевалку. Так началась ее первая менструация.

И потом каждый раз, когда Мэгги боялась браться за какое-то новое дело, она обязательно вспоминала тот случай.

Она смешала белладонну, сок аконита, листья тополя, дикий сельдерей и лапчатку. К этому она прибавила крошечный шарик черной смолы, который дала ей Лиз, и, следуя старухиному совету, подмешала туда нечто вроде кольдкрема вместо масла. Лиз сказала Мэгги, что кольдкрем нужно подчернить сажей, хотя и не объяснила почему. Мэгги сделала так, как ей велели.

Это были другие воды, более темные, и пугали они ее куда больше, чем тот прыжок с верхней вышки. И даже больше, чем красная проворная струйка, возвещавшая наступление новой фазы ее жизни. Но теперь, как и тогда, Мэгги пыталась скрыть эти страхи от себя самой.

Хотя процесс анфлеража уже был запущен, вся операция заняла примерно два часа. Мэгги поставила рядом миску с водой и положила полотенце. Теперь она была готова.

Мэгги закрыла дверь.

Она разделась и, обнаженная, села на пол, внутрь треугольника, образованного курильницами. Закрыв глаза, она посидела минут десять, стараясь собраться с мыслями. Снизу грохотала музыка, но, несмотря на это, Мэгги поняла, что может без труда сосредоточиться на своем вопросе. Удовлетворенная, она открыла глаза и потянулась за уже готовой мазью.

Это было непросто, потому что Мэгги боялась. У нее сосало под ложечкой от страха. Рука дрогнула. Во рту пересохло. «Почему я это делаю? — подумала она. — Почему? Почему?» Она посмотрела на черную пасту, приготовление которой потребовало столько времени. Дым от воскурений висел тяжелыми извивающимися кольцами. Мэгги почувствовала тошноту. Черный бассейн манил ее. «Потому что ты должна», — послышался ответ, созревший в ее собственной голове. Этот голос она уже слышала раньше — в лесах, на пустоши; женский, интимный, вкрадчивый. «Потому что ты — это ты».

Мэгги намазала пастой лоб, натерла ею виски, нанесла на шею и запястья. Она старательно втерла ее в кожу, но только в этих, строго определенных местах. Потом, как настаивала Лиз, она взяла немного пасты и ввела ее себе во влагалище. Это казалось каким-то извращением, но Мэгги была знакома с другими внутривлагалищными средствами. Она вытерла руки о бедра, оставив на них подтеки от сажи, а потом вымыла руки в миске с водой. Потом села, чтобы снова сосредоточиться на своем вопросе.

Все тело Мэгги покрылось испариной; несмотря на то что теперь она полностью отдалась ритуалу, ее страх не улетучивался. Однажды кто-то научил ее медитировать, и вот теперь она пыталась замедлить бешеный стук своего сердца, закрыв глаза и медленно повторяя про себя мантру, но при этом не теряя из виду вопрос.

Техника медитации позволила ей немного расслабиться. Мэгги испустила глубокий вздох, словно высвобождая свою тревогу, и вдруг испытала странную апатию. Это было приятное чувство, нечто вроде оцепенения. Мэгги как будто отделилась от собственного тела. Это ощущение длилось десять или пятнадцать минут, хотя она уже потеряла счет времени.

Вдруг ее сердечный ритм сильно участился. Сердце забилось очень сильно, и на нее нахлынула чудовищная, слепящая головная боль. Мэгги открыла глаза и в изумлении увидела, что ее тело покрылось огромными каплями пота, сверкающими, точно лунный свет на льду. Во влагалище был нестерпимый жар, а в горле — ужасная сухость. Мэгги невольно потянулась к миске с водой, но вспомнила, что уже помыла там руки. Она попыталась встать, но ее тут же замутило. Ее вырвало в миску с водой — два, три раза, — а потом она только тужилась, уже не в силах ничего из себя исторгнуть. Она даже не могла перевести дыхание.

Затем рвотные позывы прекратились и тело Мэгги погрузилось в полное оцепенение. Головная боль отступила, так же как и жжение в горле и влагалище. Она хрипло, с присвистом дышала, чувствуя только всепоглощающее облегчение оттого, что боль ушла. Мэгги заставила себя сесть прямо, подобрала под себя ноги и зажмурилась. Дышала она все еще тяжело, однако пугающий сердечный ритм стал замедляться. Инстинктивно, словно чтобы дать своим легким больше пространства, Мэгги выставила грудь вперед, а руки свела за спиной. Потом она попробовала открыть глаза.

Свет вспыхнул резко, точно удар в лицо. В ту секунду, когда Мэгги попыталась открыть глаза, ей показалось, что ее схватили две огромные когтистые лапы — одна сомкнулась вокруг ее шеи, другая стиснула ее ягодицы, — и понесли ее вверх, вверх, вверх в темноту, навстречу жаркому ветру с ароматом корицы. Было такое ощущение, словно ею выстрелили из пушки. Жаркие белые искры потрескивали и били в Мэгги, пока она летела сквозь темноту, взрывающуюся за ее закрытыми глазами. Кровь шумела у нее в ушах.

Внезапно Мэгги остановилась. Она зависла в воздухе. Исчезло все: боль, тепло и запахи, все звуки. Теперь Мэгги могла открыть глаза. Она была в сером коридоре, непонятно только, в доме или на улице. Все было приглушено, пока она медленно двигалась по этому коридору. Серые или черные формы, неясные вещи, распадающиеся тени вяло проплывали мимо нее, словно рыбы в аквариуме. Иногда фигуры останавливались, исчезали, появлялись снова, уплывали прочь. Они могли быть геометрических или неправильных форм. Мэгги чувствовала себя сбитой с толку, потерянной.

Она потянулась к одной из фигур, и, когда ее рука прикоснулась к ней, фигура сложилась, отпрянула. Она превратилась в лицо, шепчущее Мэгги какие-то слова, — слова, которых она не могла расслышать.

Лицо было очень старое, неопределенного пола — возможно, женское, но Мэгги не знала наверняка. Оно подплыло поближе, безмолвно двигая губами и произнося какие-то слова, пугающие, но без оттенка угрозы. Мэгги отпрянула, но лицо оказалось рядом с ее плечом. Пытаться заговорить было бесполезно. Мэгги с большим трудом удалось повернуться и посмотреть этому странному лицу в глаза; потом — долгая ничья, когда лицо посмотрело на Мэгги, без результата, без последствий. Мэгги уклонилась в сторону, но лицо опять за ней последовало. Оно шептало свои слова снова и снова, пока наконец их смысл не дошел до Мэгги. «Чего ты хочешь? Чего ты хочешь?» — вопрошало лицо. Оно хотело ей помочь.

Мэгги пыталась вспомнить вопрос. Казалось, он остался где-то в другом месте. Она забыла его. Ей пришлось бы вернуться к себе в комнату, чтобы его вспомнить, а комната была далеко... слишком далеко...

И вдруг Мэгги вспомнила вопрос. Она сознательно восстановила его в памяти. Лицо немедленно исчезло, и на его месте, словно в прорехе, образовавшейся в ткани серого коридора, возникла сцена. Мэгги придвинулась ближе.

Пара грациозных рук — рук, унизанных драгоценностями, женских рук, — аккуратно заворачивала рождественский подарок. Взору Мэгги открылись только руки, подарок и оберточная бумага. Это была дорогая бумага, красивая, красно-зеленая, с приятной фактурой, сияющей и подмигивающей в жемчужном свете. Подарок оказался дневником Беллы. Руки завернули подарок, и теперь Мэгги увидела, кому они принадлежат. Аните Сузман. Она беседовала с тем, кто находился у нее за спиной. Обнаженная, Анита раскинулась на кровати животом вниз. Она помахала подарком в воздухе, оглянувшись через плечо и продолжая говорить. Руки мужчины проскользнули под ее живот, приподняли ее и поставили на четвереньки. Это был Алекс. Он раздвинул ноги Аниты, и Мэгги могла видеть его эрекцию, когда он придвинулся к Аните и медленно вошел в нее, склонившись над ее выгнутой спиной. Глаза ее закрылись, а голова блаженно упала на грудь.

Она томно высунула язычок и лизнула миленький бантик, украсивший рождественский подарок для Мэгги, пока Алекс брал ее сзади.

Грохот ударов в дверь привел Мэгги в чувство. Оказывается, она лежала на полу, распластавшись на спине. Одна ее рука была погружена в миску с водой и рвотной массой. Газовый обогреватель давно потух, и Мэгги содрогнулась от холода.

— Мэгги! Мэгги! Ты здесь?

Стук в дверь становился все громче.

— Кто это? — хрипло спросила Мэгги.

Она была совершенно разбита и не могла встать.

— Это Кейт. Что ты там делаешь?

Мэгги заставила себя подняться. Ее одолела слабость. Она накинула халат, села на кровать и уткнулась головой в колени.

— Мэгги!

— Я в порядке!

— Тогда открой дверь.

Мэгги доковыляла до двери и слегка приоткрыла ее.

— О боже! Только посмотри на себя! — всплеснула руками Кейт.

Мэгги вдруг вспомнила о летательной мази, окрашенной сажей.

— Набери мне ванну, если хочешь помочь.

Кейт сделала, как было прошено, и уступила дорогу Мэгги, поковылявшей выливать миску в унитаз.

— Я смотрю, вечеринка была адская, — нервно сказала Кейт.

Мэгги посмотрела на нее сквозь выбившийся завиток волос. Взгляд у нее был злобный.

27

К Новому году Алекс немного подобрел. Он позволил Мэгги проводить время с детьми три раза в неделю вместо двух. Он предпочитал, чтобы она брала их в субботу, как было удобно ему, но она была рада любому контакту с ними. У Сэма возобновился конъюнктивит, и Мэгги снова приготовила ту глазную мазь, которая уже помогла ему раньше.

Средства Мэгги подходили к концу, ей экстренно требовалось что-то предпринять. Между тем Эш начал платить ей за то, что она замещала его в магазине дважды в неделю. Он уверял, что рад свободным дням, но Мэгги не понимала, как он может себе это позволить. Большого успеха в делах не наблюдалось. Мэгги убеждала Эша расширять ассортимент. Они начали торговать картами Таро и украшениями ручной работы. По совету Мэгги Эш стал продавать больше книг. Он проворчал что-то насчет превращения его лавки гербалиста в универмаг оккультных товаров, но не стал ей перечить. Дела наладились, и Мэгги почувствовала, что хоть что-то сделала, дабы оправдать его щедрость.

Необходимость развлекать детей каждую субботу окончательно истощила ее скудные финансы. Прежде ей не приходилось об этом думать. Тогда Мэгги стала водить детей к старой Лиз, ведь это ничего не стоило.

— Уж я знала, что ты придешь, — сказала Лиз, пристально разглядывая Эми, которую увидела впервые.

Эми уставилась на старуху как завороженная.

Рука Лиз, похожая на клешню краба, быстро спустилась по боковине кресла и извлекла из пакета мятный леденец.

— Возьми его, — сказала Мэгги.

— Спасибо, — произнесла Эми, делая шаг вперед.

Лиз схватила ее крошечную ручку своими артритными пальцами, но сделала это легонько, а потом притянула девочку к себе и поцеловала в щеку. В отличие от Сэма, Эми совершенно не боялась старухи.

— Она ангел, — сказала Лиз, — Маленькая горлинка, маленькая голубка. Хорошенькая, а?

Эми зарделась.

— А я? — крикнул Сэм.

— Да, вот конфетка и для тебя. Я про тебя не забыла.

— Скажи спасибо! — приказала Мэгги сыну.

Он не послушался. Мэгги поставила чайник на огонь — теперь ей уже не надо было спрашивать. Лиз успела растопить плиту, чему Мэгги обрадовалась, ведь на улице похолодало.

Хозяйка перехватила взгляд Мэгги.

— Говорю же тебе, я знала, что ты придешь. Вот и разожгла огонь.

— А откуда вы узнали? — спросила Эми.

Лиз нагнулась вперед и слегка стукнула девочку по носу. Эми обернулась и улыбнулась матери. Она сидела на стуле с жесткой спинкой, уставившись на Лиз. Сэм ползал под столом.

Гостья хотела рассказать хозяйке о своих летательных экспериментах, но так, чтобы дети не поняли.

— Мне кажется, Лиз, я переборщила с белладонной.

Палка Лиз невольно застучала.

— А? А? Это, значит, когда было-то? А, теперь я вижу.

— На второй день Рождества.

— На второй, говоришь? На второй? А где же была госпожа на второй день?

Выходит, Мэгги вообще не подумала о луне.

— Я не...

— А надобно наблюдать за госпожой. Она должна нарастать, когда ты готовишь мазь, и должна быть в знаке воздуха или земли. Где ты этим занималась?

— У себя в комнате.

— Тьфу!!! Это не дело. Доведешь ты себя до беды, помяни мое слово.

— Да, в общем, вышло не совсем так, как надо. И все же я добилась, чего хотела.

— Ну, тогда будь благодарна.

— Лиз, там было лицо. Кажется, мне кто-то помогал.

— Еще бы. Как, по-твоему, мы могли бы продолжать свое дело, если бы нам никто не помогал? Помогай — и тебе помогут. Вот и все. Мы здесь, чтобы помогать друг другу, смекаешь, Эми?

Девочка кивнула. Старуха, кажется, погрузилась в какие-то мечтания, навеянные ее собственными словами.

— Ты дала ей что-нибудь? — неспешно спросила старая Лиз.

Мэгги пришла в замешательство:

— Что я могла ей дать?

— Ох, она будет тобой недовольна, раз ты ничего не дала ей за помощь. Может больше к тебе не прийти. Обязательно давай что-нибудь темной сестре, коль уж она тебе помогает.

Лиз порылась в пакете со сластями и достала второй леденец для Эми.

Эми его взяла. Старуха бросила еще один Сэму — тот весело играл под столом.

— Так, значит, это моя темная сестра? Но что же ей дать? И как это делается?

— Это уж как пожелаешь. Какое-нибудь подношение. Цветы — цветочки-то они любят. Или подари ей удовольствие, которое в следующий раз испытаешь с мужчиной! — Старуха затряслась от гикающего смеха, а ее палка застучала по полу. — Глядишь, это ей еще больше понравится! Хе-хе!

Мэгги подождала, пока старуха отсмеется.

— Если уж об этом зашла речь, нет ли у вас какого средства, чтобы восстановить мужскую силу?

— Ну конечно, — колко сказала Лиз, — и я знаю, для кого тебе это надобно!

«Бедный Эш, — подумала Мэгги, — ему и невдомек, в каком тоне мы о нем говорим». Но она верила, что сумеет ему помочь, к тому же у Лиз такая невероятная интуиция...

Разговор о подарках напомнил Мэгги, что она принесла хозяйке бутылочку хереса. Она забыла ее в машине и послала за ней Эми, а сама решила сходить в туалет — холодный, затянутый паутиной кирпичный сортир в дальнем конце сада.

Незамеченный, Сэм подполз под занавеску, отгородившую кладовку Лиз от кухни. Пыльная ткань опустилась у него за спиной, а медные кольца, на которых занавеска крепилась к карнизу, еле слышно звякнули. Мальчик помнил, что старуха велела ему держаться от кладовки подальше. Но ему хотелось посмотреть.

В кладовке было прохладно. Прохладно и тихо. Мальчик сел на каменный пол и осмотрел все вокруг от пола до потолка. Плотно заставленные полки так и ломились от припасов. Повсюду — бесчисленные бутыли и банки; те, что ближе к потолку, покрыты пылью, а те, что на холодном каменном полу, — затянуты паутиной. Здесь были стеклянные банки и каменные посудины; бутылки зеленого и коричневого стекла; гигантские банки для солений; эмалированные кувшины и керамические бочонки; горшки и оплетенные бутыли; урны, фляги, вазы и банки со съемной крышкой; они теснились на полках, словно пытаясь отвоевать себе больше места.

На некоторых банках этикеток не было, другие банки были с этикетками, подписанными от руки, на третьих все еще виднелись оригинальные этикетки — выцветшие, отслаивающиеся, липкие от пролитого. В стеклянных банках, чье содержимое можно было видеть, старуха держала черные и желтые бобы, а также варенья и консервированные фрукты или же порошки необычных расцветок и сушеные листья.

Сэм дотронулся до пробки бутылки, стоявшей на полу. Пробка вывалилась, покатилась по полу у него под ногами и вдоль батареи бутылок, стоящих в дальнем углу кладовки. Мальчик хотел было броситься за пробкой, но его отвлек острый запах, повеявший из открытой бутылки. Он подошел к бутылке и принюхался: пахло чем-то вроде вишневого лимонада, сладким, приторным, и в то же время у Сэма защипало в носу, точно от запаха дезинфицирующего средства. Он отхлебнул совсем чуть-чуть — жидкость оказалась очень кислой. У него заслезились глаза. Мальчик увидел, что бутылка источает пар: коричневая лента вилась в воздухе, проплывая у него под носом и медленно двигаясь в другой конец кладовки.

Теперь кладовку переполняли ароматы. Одни казались знакомыми, о других Сэм понятия не имел; насыщенные, резкие запахи и острое, пряное благоухание. Чеснок и ириски. Уксус и ваниль. Лимон и солод. Сотни запахов, просочившихся из стеклянных банок и бутылок. Воздух был наполнен лентами запахов, тусклыми и тонкими. Словно серпантин, они медленно струились в воздухе, кружась, переплетаясь, уплывая прочь.

Внезапно уголком глаза Сэм уловил какое-то движение, какую-то возню в дальнем углу кладовки. Мальчик обернулся. Из-за каменной бутыли на него уставилась большая серая крыса.

Она смотрела на него блестящими черными глазками. Глубокими черными омутами. Крыса подняла толстую голову, пошевелив усами и показав Сэму потрескавшиеся желтые зубы. Мальчик почуял запах животного — жаркое, грязное зловоние грызуна. Он попытался отвернуться, но застыл на месте, завороженный.

Крыса вылезла из-за каменной бутылки, и Сэм увидел у нее на спине крошечную тетю, размахивающую палочкой, — с этой тетей он уже встречался. Он видел ее в саду: тогда она тоже ездила на крысе. Это та самая тетя, что украла у него куклу. Та самая, что звала его прыгнуть через перила в «Золотом пассаже».

Попался! Он хотел крикнуть, но боялся даже пошевелиться. Где же мама? Куда подевалась Эми? Сэма словно парализовало. Как только тетя появилась, в ушах у него загудело, а в воздухе возникла вибрация. Ленты запахов, все еще видимые, затрепетали и скукожились. Банки и бутылки на полках задрожали и энергично загудели, опрометчиво продвигаясь к краю. Содержимое банок тряслось с таким грохотом, что Сэм поднял глаза и увидел, как на каждой полке дрожат банки, кувшины, фляги и бутылки, готовые вот-вот на него обрушиться.

И содержимое банок стало другим. Огромная банка с черными и желтыми бобами оказалась наполнена живыми, свирепыми, жужжащими осами. Банка с засушенными ветками стала клубком черных сороконожек, машущих Сэму своими лапками. Банка с консервированными фруктами превратилась в человеческое лицо, лицо мальчика, втиснутое в банку так, что его нос и губы прижимались к стеклу, точно пиявки, а глаза медленно моргали. Все эти банки были готовы упасть с полок.

И упали. Сначала стеклянная банка с раскаленной добела звездой свалилась с полки и разбилась о каменный пол — издав едкое шипение, звезда погасла. Стали падать бутылки, оставляя лужицы пузырящейся, дымящейся крови. Потом разбилась банка слева от Сэма, и к его ногам посыпались члены маленьких мальчиков. Вся кладовка рушилась вокруг него. Гул все нарастал, но тут у Сэма за спиной отдернулась занавеска.

— Ну-ка, это еще что?

Старая Лиз склонилась над ним. Она запустила свои артритные когти в его плечи. Он поднял на нее глаза и увидел, как ее язык вытянулся на невероятную длину. Старуха мгновенно втянула язык и что-то выплюнула — боб, который с огромной скоростью улетел в дальний конец кладовки и попал прямо в крысу. Сидевшая у нее на спине тетя мигом исчезла, а крыса удрала. Банки перестали дрожать, а цветные ленты запахов испарились.

Сэм в ужасе побелел. Его лицо исказилось от крика, который он боялся издать. Лиз притянула его к себе, он обнял ее и спрятал голову в складках ее старых юбок, а его хныканье перешло в истерический плач.

— Тише-тише. Тише-тише. Теперь ты узнал. Теперь ты узнал, что у Лиз в кладовке. — Она ласково потрепала его по волосам. — И теперь мы знаем, правда же? Мы знаем, что упустили эту мелкую, верно? Но мы ничего не скажем, верно? Потому как у твоей мамы и так дел по горло, верно я говорю? А теперь успокойся.

Сэм показал на разбитые банки с вареньем и консервированными фруктами, лежащие на каменном полу.

— Это не я. — проревел он. — это не я.

— Мы знаем. Мы знаем, кто это сделал. Успокойся, пока твоя мамочка не увидела.

Лиз оглянулась и увидела, что на них смотрит Эми. Девочка держала бутылку хереса, которую взяла в машине.

— Ты видела? — спросила Лиз.

Эми кивнула.

— Значит, ты видела, что произошло. А теперь, девчушка, об этом — ни слова. Храни это вот здесь. — Лиз похлопала себя по носу, — а не здесь, — сказала она, коснувшись губ.

Эми кивнула опять.

— А когда придет время, ты просто вспомнишь старую Лиз, поняла?

Вернувшись в дом, Мэгги обнаружила всю компанию среди царившего в кладовке беспорядка.

— Что здесь произошло?

— Не о чем беспокоиться. Так, маленькое происшествие.

— Ах, Сэм! Лиз, позвольте мне здесь убрать. Боже мой, Сэм.

— Не надо винить парнишку. Тут крыса, вот она его и напугала. — Лиз рукой подтолкнула Мэгги к выходу. Та хотела было остаться, но удивительно сильная хватка старухи заставила ее подчиниться. — Я сама тут все приберу. Не о чем беспокоиться.

Хозяйка опять уселась в кресло под часами, и Мэгги с изумлением заметила, что Сэм не отходит от нее ни на шаг. Через пару мгновений он уже заснул на руках у старухи, а Эми расположилась у ее ног. Мэгги почувствовала, что, кроме падения нескольких банок, произошло еще что-то, но она не знала, что именно.

— Так на чем мы остановились? А, ну да. Мы толковали про Эша, — тихо сказала Лиз. — И о том, чтобы вернуть ему мужскую силу.

— Да. — подтвердила Мэгги.

28

Как-то раз, когда Алекс забирал Сэма из клиники Де Санга, тот вручил ему конверт, содержащий, по заверению доктора, окончательное заключение по мальчику. Тем временем Сэм сидел в кабинете Де Санга и рисовал восковыми карандашами.

— Окончательное? — уточнил Алекс.

— Сэму больше не нужно тратить время на эти сеансы. Да и для вас это пустая трата денег.

— Но мне казалось, что в последнее время его поведение улучшилось.

Вид у Де Санга был скептический.

— Прочитайте заключение. На этом этапе вас вполне устроит хорошая няня, да и обойдется она вам куда дешевле.

— Но что нам теперь делать?

— Все ответы — в заключении.

Алекс начал открывать коричневый конверт.

— Будет лучше, если обсудите это с женой, — сказал ему Де Санг. — А если ничего не поймете, то снова приходите, и мы перечитаем его вместе с вами. Но вам это не понадобится.

Алекс был огорошен внезапностью происходящего. Он не знал, что и сказать. Де Санг окликнул Сэма.

— Капитан Крюк! — сказал он, и Сэм радостно пошлепал за своей курткой. — Конечно, — продолжил Де Санг, — если вам уж так хочется потратить деньги, мы рады и дальше приглядывать за Сэмом — по нашим обычным расценкам.

— Нет-нет, — возразил Алекс, и через несколько минут он уже уходил из клиники, а Сэм трусил рядом. Алекс так и не мог решить, дурно поступил с ним Де Санг или, наоборот, оказал ему услугу.

Приехав домой, Алекс открыл конверт и вытащил оттуда отпечатанное на машинке заключение. Вот что там было написано:

Заключение по Сэмюэлу Сандерсу, подготовленное доктором Джеймсом Де Сангом

Игры.

Понаблюдав за Сэмом в различных обстоятельствах, я сделал следующие выводы о его поведении.

Сэм — здоровый мальчик, и ему, как всем детям, нравится играть в игры. Игры очень важны. Для детей игры — средство, с помощью которого они приходят к пониманию социального поведения. Сэм достиг той стадии развития, когда такие социальные игры становятся частью его существования.

В этом смысле Сэм узнает о правилах, по которым устроена жизнь. Эти правила и мораль, по сути дела, одно и то же. Все это касается поведения, приемлемого или неприемлемого. Мораль — это игра. Она отличается от детских забав, но все-таки это игра.

Примерно до трехлетнего возраста дети не подчиняются правилам. Преодолев этот возрастной рубеж, они могут имитировать правила, не понимая их, и будут часто менять их согласно своим представлениям об игре. Когда ребенок достигает семилетнего возраста, он обычно начинает твердо следовать правилам, как это принято в обществе.

Грустно, не правда ли? Я хочу сказать — грустно, что мы утрачиваем такое умение интерпретировать происходящее несколькими способами одновременно.

Но это жизнь. Сэм тем не менее пока что даже не пытается имитировать правила (это вторая стадия, о которой я упомянул выше). Об этом сообщают его родители.

И вот теперь, когда Сэм оказался у меня в клинике, выяснилось, что он с радостью имитирует правила. Более того, я обнаружил, что это очень смышленый, творческий мальчик, готовый изобретать правила и делиться ими с другими. На основании этих абсолютно здоровых признаков я прихожу к заключению, что окружение Сэма, возможно, не предоставляет ему наилучшей модели поведения. Здесь, в клинике, мы ИГРАЕМ В ИГРУ. Мы говорим, что думаем, и думаем, что говорим. И мы находим, что Сэм хорошо на это реагирует.

Его нежелание имитировать правила в домашних условиях, а также его сопротивление, агрессия, жестокость и истеричность (опять-таки об этом сообщают его родители), на мой взгляд, свидетельствуют о том, что дома моделью для него служит тот, кто НЕ ИГРАЕТ В ИГРУ.

Поскольку для Сэма важно по крайней мере имитировать правила, я полагаю, что его домашнее поведение может улучшиться, если все будут ИГРАТЬ В ИГРУ.

Трудно, не правда ли? Но опять-таки это жизнь.

Я высказываюсь здесь со всей возможной прямотой, поскольку знаю, что обращаюсь к умным людям. Если бы я поступал иначе, то получилось бы, что я играю совсем в другую игру.

Под заключением стояла подпись Де Санга. К нему также прилагался счет.

Алекс бросил заключение на стол и провел рукой по волосам. Потом снял трубку и позвонил. Ему ответил незнакомый голос, и он попросил, чтобы Мэгги вызвали из ее комнаты.

— Ты можешь сюда приехать? — спросил он ее. Прочитав заключение два раза, Мэгги сложила его и вернула Алексу. Он выхватил у нее бумагу и швырнул ее через всю комнату.

— Этот мужик — гребаный псих! На него самого нужно составлять медицинское заключение! Три месяца бегать со спущенными штанами, чтобы в результате накарябать вот это! И ты видишь, сколько он хочет с нас содрать? Платить мы, конечно, не будем, это уж точно.

— Нет, — возразила Мэгги, — мы должны заплатить.

— Ты что, смеешься? От меня он и гроша ломаного не получит. И вообще — кого этот шарлатан пытается надуть? Ишь губу раскатал!

— Все ясно как божий день. И конечно же, мы должны ему заплатить.

— Ясно? Что ясно? Что, по-твоему, тут ясного?

— Заключение совершенно точное. Де Санг знает, о чем говорит.

— Я ушам своим не верю! Да он просто издевается над нами. Он смеется за нашей спиной!

Мэгги посмотрела в огонь.

— Он говорит ясно и точно, к тому же от чистого сердца, — спокойно произнесла она. — Он объясняет нам, что с Сэмом все в порядке. Он хочет сказать, что это нам с тобой нужно подрасти.

— Куда ты собралась?

— В паб. — ответила Мэгги.

29

— Я не знаю, в чем дело, — сказал Алекс.

Он спрятал голову в подушку. Дела шли из рук вон плохо. Он испытывал огромное давление.

Во-первых, он переживал постоянный стресс из-за того, что Эми нужно было собирать в школу, а Сэма отвозить к няне на полный рабочий день, к тому же детей надо было кормить, мыть, одевать, да и дом поддерживать в мало-мальски приличном состоянии. А из-за расходов на то, чтобы няня присматривала за Сэмом и забирала Эми из школы, работа Алекса начинала казаться пустой тратой времени и усилий. Да и на работе без проблем не обходилось.

Археологические раскопки в замке возобновились в январе. Алексу нужно было показать результаты работ на первоначальном участке, чтобы проект мог продолжаться. Средства, как всегда, были скудными, и ему приходилось всерьез биться за то, чтобы хоть возвести навес над «раскопом Мэгги», отвлекавшим внимание от основного места работ. Этот маленький участок наполнился водой за время Рождества, и теперь его нужно было осушить, прежде чем продолжать раскопки.

Сама Мэгги по-прежнему не хотела возвращаться домой. Через несколько недель им предстояли судебные слушания, что должно было повлечь за собой серьезные расходы на юристов. Одних только финансовых тревог хватило бы, чтобы довести Алекса до отчаяния. Он уже подумывал о том, что, возможно, и сам нуждается в услугах психиатра. Вот только психиатры в лице Джеймса Де Санга уже продемонстрировали свои сомнительные способности. Алекс все еще был в ярости из-за «окончательного заключения» и приложенного к нему счета. Теперь ему предстояло найти способ расплатиться. Договориться, что ли, о сверхурочной подработке?

Но тогда возникала другая проблема: кто будет присматривать за Эми и Сэмом? А что касается оплаты за сверхурочные часы, вряд ли он мог на нее претендовать, поскольку то и дело устраивал себе длительные обеденные перерывы для тайных любовных рандеву.

Анита перестала поглаживать вялый Алексов член. Это свидание разочаровало и ее. Она чувствовала, что теряет Алекса. Ей казалось, что в последнее время он прилагает все меньше усилий, чтобы с ней встретиться.

— Ну не волнуйся. Когда из-за чего-то беспокоишься, становится еще хуже.

— Когда человеку говорят, чтобы он не беспокоился, он уж точно начнет беспокоиться.

Анита была уязвлена.

— Ах, прости, пожалуйста.

Алекс смягчился:

— Извини, вырвалось.

— Как думаешь, она знает про нас?

— Кто? Мэгги?

— Да, Мэгги.

— Нет, вряд ли она про нас знает.

Почему Алекс лгал Аните? Может, он боялся, что она больше не захочет с ним встречаться? Или он попросту пытался держать два этих мира порознь, чтобы ему было сподручнее лгать Мэгги, когда она снова начнет его обвинять?

Алекс долго над этим раздумывал. Он был достаточно осторожен, чтобы не совершать ничего, что могло бы вызвать у Мэгги подозрения, и все же она задала ему этот вопрос прямо и яростно — в ту самую ночь, когда набросилась на него. Набросилась? Да по большому счету она просто изнасиловала его, прежде чем потребовать объяснений. Алекс до сих пор не мог стряхнуть с себя оцепенения. Никогда прежде он не был так потрясен. Казалось, остановить Мэгги так же невозможно, как противостоять урагану. Эта сила полностью подчинила его себе. У Алекса было такое ощущение, что его поймали и сдирают с него шкуру.

В ту ночь он так и не понял, было нечто первобытное дано ему или, наоборот, отобрано у него. Возможно, рассуждал он, его связь с Анитой началась именно потому, что Мэгги каким-то загадочным способом лишила его мужественности. Впрочем, он не мог не признаться себе, что было бы проявлением постыдной незрелости считать эту связь попыткой самоутверждения.

Поиск рациональных объяснений, думал Алекс, все это поиск рациональных объяснений постфактум! Подозрения Мэгги, подпитываемые ревностью, а может, интуицией, — все это было непостижимо, сугубо эмоционально, непознаваемо. Она не знала, она не могла знать. Поэтому Алекс все отрицал тогда — и продолжал отрицать сейчас. И вот теперь он пытался найти рациональные объяснения своей внебрачной связи с Анитой, хотя все произошло только потому, что она была там.

Анита всегда была там. Алекс всегда ощущал ее присутствие. Всякий раз, когда она входила в комнату, он это чувствовал. Все просто. Ты знаешь о существовании этого договора, но делаешь вид, что его нет, и вдруг — бах! — в один прекрасный день тебя ткнут в него носом. Это вселенский договор, ежедневно исполняемый мужчинами и женщинами, договор с дьяволом: проклят тот, кто его нарушит, и тот, кто его соблюдет. А все потому, что она была здесь, — приходила к нему домой, пахнущая рысью, и всегда это случалось в те моменты, когда Мэгги была особенно далека от Алекса. Анита, встряхивающая платиново-золотыми волосами; Анита, снова и снова кладущая ногу на ногу, шелестя нейлоновыми колготками, и так до тех пор, пока голова Алекса не переполнялась мыслями о том, как Анита предстанет перед ним, облаченная в один только свой животный аромат.

И всегда между Анитой и Алексом существовало это поразительное, хрупкое напряжение, когда они оказывались вместе на несколько секунд: сухость во рту, невольная скованность в мышцах. Словно скручивание и сжатие пружины. Таким сильным и таким опасным казалось это для них обоих, что лучше было об этом не говорить. Но конечно же, это рвалось наружу, и только один-единственный акт мог принести им облегчение.

Когда в один из обеденных перерывов Алекс налетел на Аниту на улице, казалось вполне естественным, что они решат пообедать вместе. Анита великолепна, подумал Алекс. Она принадлежала к тем женщинам, которые почти не носят колец, ожерелий и других аксессуаров, а в то же время сияют, точно витрина ювелирного магазина. Долгое время Алекс лелеял археологическую фантазию о том, как нежно, слой за слоем, снимает с нее пленительные, благоухающие покровы, чтобы в конце концов прикоснуться губами к ее золотому кладу. В тот день на Аните было черное платье в обтяжку, черные колготки и черные туфли на каблуках. Естественное сияние ее кожи и блеск волос, как будто сработанных из драгоценного металла, соблазнительно контрастировали с умело накрашенными губами. Алекс готов был ее съесть.

И когда выяснилось, что приличного стола не найти ни в одном ресторане и ни за какие деньги, им показалось вполне естественным поехать домой к Аните на кофе с сэндвичами. А когда Анита, заваривая кофе, повернулась к Алексу спиной, он заметил, что руки ее трясутся так же, как и его собственные, и поэтому, чтобы избавиться от дрожи, он сделал глубокий вдох и обвил ее руками сзади так, что его ладони легли на ее живот. Анита поставила кофейник на стол и стала совершенно неподвижной. Они оба не проронили ни звука. Потом Анита склонила голову Алексу на плечо, и когда он увидел, что она закрыла глаза, его пальцы спустились на ее бедра. Его руки оказались у нее под платьем. Она попыталась остановить его, но жест ее был скорее ритуальным и малоубедительным. Его член напрягся и уперся ей в крестец. Алекс почувствовал, что у него взмокли подмышки. Анита протянула руку и яростно его ущипнула, а он стал все глубже проникать ей в трусики и засунул в нее палец до второго сустава. Внутри она вся горела. Вдруг она вытащила его руку, поднесла ее ко рту и облизала палец, побывавший у нее внутри. Потом повернулась к Алексу, вцепилась руками в его плечи, впилась в его губы ртом и каким-то образом взобралась к нему на бедра, обхватив его своими ляжками.

Она целовала его неистово. Он так и понес ее — не переставая целовать — в гостиную, где уронил в кресло и сорвал с нее туфли, колготки и трусики. Тут уже не до археологических фантазий о спрятанном сокровище — слишком сильным, слишком неудержимым было их влечение. Алекс задрал Аните платье, обнажив ее мягкий, загорелый живот, а когда она спустила с него брюки, его член выскочил наружу — яростный, набухший, раздувшийся, точно от укуса пчелы.

Алекс сунул язык во влагалище Аниты и ласкал ее там, пока у него не закружилась голова от ее запаха. Она схватила его за волосы, оттянула его голову назад и снова впилась в него ртом, как будто хотела почувствовать собственный вкус у него на губах.

Сквозь поцелуй она прошептала:

— Возьми меня.

Это был их первый раз. Все произошло ровно за день до того, как Мэгги впервые выдвинула свои обвинения. После этого у них с Анитой были долгие, подробные свидания во время обеденных перерывов, случавшиеся почти каждые два или три дня. «Господи, какая была мощь», — в тоске вспоминал Алекс.

И куда все подевалось?

Он погладил Аниту по волосам.

— Нет, — снова солгал он. — Мэгги вовсе не склонна к подозрениям.

— Я в этом совсем не уверена.

Алекс посмотрел на Аниту.

— У Билла такая же... проблема, что и у тебя.

— Какая проблема? Хочешь сказать — у него тоже не стоит? — Алекс фыркнул. — И какое это имеет отношение ко всему остальному?

— Может быть, это дело рук Мэгги?

— Что?

— Ну, то, что она делает со мной. А она что-то делает. Она знает о нас. Она меня ненавидит.

Алекс выпрыгнул из постели и застегнул рубашку.

— Ерунда. Видел я эти ее дела. Травяной чай да парочка ароматических свечек.

Тут он вспомнил о том, как Мэгги угадала, где нужно копать. Он поцеловал Аниту.

— Мне пора на работу.

Тот вечер Мэгги провела в «Омеге» — распаковывала новые товары, заказанные для магазина. Среди них была и коллекция ювелирных талисманов: металлические диски на тонких цепочках, диски с выгравированными на них загадочными знаками и символами. Серебряный колокольчик звякнул за спиной у Мэгги, и она с удивлением увидела Аниту, одетую, как обычно, словно для похода в оперный театр.

— Слышала, что могу тебя здесь найти, — бодро сказала гостья.

— Анита!

— Сто лет тебя не видела. Подумала, что компания тебе не помешает.

Мэгги тут же вспомнила свое видение, увидела, как вздымается розовый зад Аниты.

— Не ожидала тебя встретить.

Вопреки собственной интуиции, Мэгги предложила Аните стул и чашку чая.

— Я беспокоюсь за тебя, Мэгги.

— А почему это ты беспокоишься?

Мэгги принялась опять распаковывать коробки.

— Не только за тебя. За вас обоих. На днях я видела Алекса — выглядит он неважно. И ты тоже выглядишь не ахти.

— Правда? Зато чувствую себя отлично!

— Я знаю, он хочет, чтобы ты вернулась. Кстати, он все время общается с одной студенткой с раскопок, ну, с той, которая...

— С Таней? Милая девушка. Иногда присматривает за детьми.

— Тебе нужно вернуться к Алексу. Вы созданы друг для друга.

— Честно говоря, я дорожу свободой. Не уверена, что хочу вернуться.

— Но ведь ты ужасно скучаешь по детям.

Мэгги прикусила губу и открыла следующую коробку с талисманами. По крайней мере, Анита понимала, когда сменить тему.

— Интересные штуковины. Что это?

— Талисманы.

— Защитные?

— Нет, ты перепутала их с амулетами. Смотри, вот амулет. А это талисманы. Они вроде батареек. Талисман надевают, чтобы самому стать сильнее, а амулет — чтобы отразить чужую силу.

— Я смотрю, ты не на шутку этим увлечена. А что означает вот этот?

— Он ничего не «означает». Это любовный талисман. Он сделан из меди, потому что это металл Венеры. Это символ планеты, олицетворяющий ее ангела-хранителя.

— Прелестно. Могу я его купить?

Мэгги еще не назначила цену новым товарам. Она собиралась продавать их фунтов по десять.

— Ручная работа. Тридцать фунтов — только по знакомству.

Анита достала чековую книжку.

— Недешевое удовольствие, верно?

Алексу наконец-то удалось установить шаткий навес над «раскопом Мэгги», чтобы закрыть его от дождя, и договориться о том, чтобы прорыть канаву: требовалось отвести воду из новой ямы. Таня была назначена заведующей «раскопом Мэгги». Впрочем, Алекс не упомянул, что таким образом наградил ее за то, что она время от времени сидела с его детьми.

Между тем ему хватало беспокойства и с основным участком работ. Стена, которую они выкопали, разрушилась; однажды ночью заявились вандалы и раскидали метки по всему участку; к тому же из-за недостатка результатов будущее раскопок было под вопросом. Алекс чесал в затылке, не в силах сосредоточиться на работе, и тут сзади подошла Таня. Только она открыла рот, чтобы что-то сказать, как он спросил, не сможет ли она посидеть с детьми этим вечером.

— Я не могу сидеть каждый вечер, Алекс.

— Конечно. Я знаю. Но, может, все-таки подумаешь об этом, а?

— Я подумаю. Между прочим, мы кое-что нашли. Думаю, тебе стоит посмотреть.

Они выкопали часть свинцовой трубы, находившейся внутри круга с кинжалами. Труба почти развалилась, но пока что еще была одним куском. Удалось раскопать около трех дюймов.

— Она старая? — спросила Таня.

Алекс пригляделся к побелевшей от окисления поверхности трубы.

— О да, — сказал он. — О да. Давайте-ка ее вытащим.

— Подвезешь меня, если я соглашусь зайти сегодня вечером? — спросила Таня.

— Я по-прежнему хотела бы узнать об этих вещах, — сказала Анита, подождав, пока Мэгги обслужит посетителя.

Похоже, посетительница не собиралась уходить, и Мэгги никак не могла придумать, как от нее избавиться.

— О каких вещах?

Анита махнула рукой в сторону полок.

— Вот об этих. О гербализме. О талисманах.

— И что же ты хочешь узнать?

— Много чего. Например, как привлечь кого-то, а как оттолкнуть. Как узнать, о чем думает другой человек.

Мэгги посмотрела на нее. Аниту мучил какой-то вопрос, который она очень хотела задать, но явно не могла. Казалось, она ждет, что Мэгги сама заведет разговор. Что ж, она могла ждать и дальше.

— Узнать об этом не так просто.

— Но тебе-то кое-что известно.

— Совсем мало.

— Не вешай мне лапшу на уши, Мэгги Сандерс. Видишь ли, я тоже не лишена интуиции. — В глазах Аниты сверкнули искорки. — Я знаю, что ты делаешь.

Смех Мэгги был точно серебряный колокольчик у входа в магазин.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Алекс — это одно дело. Билл — совсем другое. Держись от него подальше.

Мэгги уронила то, что держала в руках, и обернулась.

— Анита, может, все-таки объяснишь, что ты имеешь в виду? А то я в недоумении.

Но Анита, даже если и собиралась объяснить, не получила такой возможности — ровно в эту минуту в лавку вошел Эш.

— Добрый день, дамы, — сказал он своим фирменным, слегка ироничным тоном.

Мэгги познакомила их с Анитой.

— Я подозревала, что должен быть кто-то еще. — бросила Анита, собираясь уходить.

— Простите? — не понял Эш.

— Кто-то третий.

Эш посмотрел на Мэгги, потом снова перевел взгляд на Аниту.

— Наверное, колдуете вместе? Какая же я глупая — все с вами ясно. Что ж, это мило, но мне нужно идти.

Анита повернулась и вышла из магазина.

Эш посмотрел ей вслед.

— Любовница Алекса, — сказала Мэгги.

— А, — откликнулся Эш, словно этим все объяснялось, — Сексуальная особа.

— Да, некоторым так кажется, — парировала Мэгги.

Она показала ему несколько новых талисманов.

30

Мэгги не оставляла попыток убедить Эша полететь вместе с ней, но он упорно сопротивлялся. Кроме того, она пыталась добиться от него рассказов о его собственном опыте полета, но он только повторял, что у разных людей это происходит по-разному и что свой опыт ему меньше всего хотелось бы повторять.

И Мэгги его понимала. Результатом ее недавних усилий стало отравление. Хотя она и приняла меры предосторожности, ей потребовалось двое суток, чтобы полностью оправиться от последствий полета. Тошнота, головные боли, ночная потливость и проблемы с кишечником были суровой платой. И все же Мэгги не сомневалась, что в целом подготовилась правильно. Единственное, к чему, как ей казалось, можно было придраться, так это к подготовке ее сознания: ей не удалось трансформировать ядовитые свойства летательной мази. И о том, как это сделать, Мэгги надеялась узнать у Эша.

Иногда Мэгги ночевала у Эша, хотя и не слишком часто. Однажды ночью она совершила ошибку, приложив огромные старания, чтобы излечить Эша от импотенции. Это предприятие не увенчалось успехом. Она массировала его, щекотала острыми ногтями, облизывала проворным языком с головы до ног — все безуспешно. Хотя Эш делал вид, что это не так, она знала: он в полном оцепенении. Она добилась только того, что его муки усилились еще больше.

Ремесло она пока что держала в резерве. Старая Лиз снабдила ее четкими инструкциями на этот счет, и Мэгги слишком боялась, что и ремесло не поможет достичь результата. И все же она продолжала пытать Лиз на предмет использования летательной мази. Ее подстегивало сильнейшее любопытство, но она боялась заниматься этим в одиночестве. Когда Эш отказался ей помочь, Мэгги обратилась к дневнику, где обнаружила еще одну запись Беллы, посвященную полетам. Эта запись ничем не помогла Мэгги, а только усилила ее тревогу:

Прошлым вечером я снова летала и осталась жива, но насилу уцелела, благодарение Гекате, и прежде чем получить необходимое, я лишилась чувств. А. принудила меня к этому, хотя я была совсем не в настроении. Почему я позволяю ей меня запугивать? Я избавлюсь от А., если найду способ. Я уничтожу ее, мою темную сестру, так тому и быть. И хотя я не чувствую недомогания, поскольку весь ритуал изгнания был правильный, руки у меня все еще трясутся из-за того, что я видела.

Теперь я хотя бы кое-что знаю об А., потому что я видела ЕЕ темную сестру, и темную сестру ЕЕ темной сестры, и так далее, все они выстроились в ряд, как будто связанные боярышником или чем-то в этом роде — я не могла разобрать. Но с этим покончено, и больше я не полечу, нет.

Мэгги сочла, что Белла была довольно нерешительной ведьмой, поскольку через несколько дней сделала совсем другую запись:

Я снова летала прошлым вечером, хотя и говорила, что не буду летать и не собиралась летать, но А. снова пытала пытала пытала меня из-за того, что я не МЕНЯЛА ОБЛИЧЬЕ и что не использовала летательную мазь три раза в течение одного месяца, и поскольку она приболела, но в целом была в порядке — луна то есть, — я все-таки согласилась полететь. А. на время оставила меня, ведь она знает, как я отношусь к ней в последнее время.

А. говорит, что я недостаточно осмотрительна, и считает, что придется за это платить. Но все уже не так, как было раньше.

Толку от этих записей было мало, если не считать интригующих отсылок к ритуалу изгнания. В дневнике уже упоминалось изгнание — по крайней мере один раз, — а еще речь шла о том, чтобы «сохранить от злобы демонов». Мэгги пришла к выводу, что демоны — это и есть то недомогание, что она испытала, и решила поинтересоваться об этом у Эша.

— Не спрашивай меня. Наверное, она говорит о ритуале изгнания демонов.

— А что это за ритуал?

— Я не собираюсь тебе о нем рассказывать. Это только подтолкнет тебя уйти прочь и сделать что-нибудь опасное.

— А разве не опаснее будет, если я об этом не узнаю?

— Существует множество ритуалов изгнания. Их смысл в том, чтобы отгонять любые нежелательные силы и влияния. Иные из этих ритуалов — сложные процедуры, когда нужно взмахивать мечом над кончиками звезды и так далее; остальные имеют отношение ко времени суток, когда их нужно совершить: восход, полдень, закат.

— А можно придумать собственный ритуал?

— Не стоит недооценивать уже существующие. Они предназначены для того, чтобы сохранять намерения чистыми, а разум — незамутненным.

— Я снова собираюсь полететь. Если ты не хочешь присоединиться, может, хотя бы присмотришь за мной?

Эш тяжело вздохнул.

Тем временем на раскопках обнаруживались все новые артефакты, но они вызывали больше вопросов, чем ответов. Таня и ее коллеги нашли металлическую ручку с пластиной и отверстиями для шурупов. Потом откопали еще один кусок металла, квадратной формы, затем еще одну пластину с отверстиями и вдобавок с круглой дыркой посередине.

— Возможно, эти предметы были прикручены к какой-то деревянной основе, которая уже сгнила, — предположил Алекс. — Попробуйте поискать шурупы. А еще огородите участок земли и посмотрите, можно ли найти в земле что-то похожее на отпечаток, оставленный деревянным ящиком или вроде того. Ищите не торопясь.

Археологи отыскали вторую металлическую ручку. Почти с уверенностью можно было утверждать, что она крепилась к какому-то сундуку. Функции другого предмета — металлической пластины — было сложнее определить. Потом Алекс увидел, как Таня работает с почвой; ее волосы были зачесаны назад и убраны в конский хвост, а сама она стояла, нагнувшись, в обтягивающих джинсах. У Алекса мелькнула похотливая мысль. Он выпроводил Таню, приказав ей принести пятифутовый кусок свинцовой трубы, который они уже выкопали. Когда Таня принесла трубу, оказалось, что диаметр той в точности совпадает с диаметром отверстия в металлической пластине.

В тот день у Алекса предполагалось обеденное рандеву с Анитой. Вместо этого он пригласил Таню выпить с ним в «Лопате для солода». Она приняла его приглашение и если и удивилась, что он не пригласил остальных, то ничего не сказала.

Он угостил ее ланчем и бокалом белого вина.

— Ну что, заглянешь ко мне сегодня вечером?

— Алекс, я больше не хочу сидеть с твоими детьми.

— Да не надо с ними сидеть. Я просто подумал — может, поужинаем у меня? Откроем бутылочку вина и поразмышляем о том, что за предметы мы нашли.

На этих словах он прищурился.

Таня смотрела на него широко открытыми карими глазами, не моргая.

— Было бы неплохо, — сказала она.

Алекс планировал к восьми часам уложить в постель детей, а к одиннадцати — Таню. Он надеялся, что она сделает для него то, что в последнее время никак не удавалось Аните. Виновато, с подозрением думал он и о том, какие планы на этот вечер могут быть у Мэгги.

В этот вечер Эш согласился — против собственной воли — присмотреть за новым полетом Мэгги. Он предложил устроить это у него в кабинете, зная, как неудобно в ее съемной комнате. Кроме того, он сказал ей, что знает об «изгнании», и описал ей этот ритуал, кое-что восстановив по памяти, а кое-что присочинив. Во всяком случае, теперь у Мэгги был четкий план действий, который они с Эшем дважды отрепетировали, чтобы не возникло никаких заминок.

Они сговорились начать процедуру на закате. Летательная мазь была готова. В кабинете Эша они зажгли ароматические свечи, уже начавшие оплывать в медных чашах, когда небо стало темнеть. Мэгги почувствовала какой-то зуд, у нее засосало под ложечкой в предвкушении заветного часа. «Зачем я это делаю? — снова спрашивала она себя. — Что толкает меня на это?» Она ощутила горький вкус на своем нёбе, как будто память о первом опыте полета была металлической пылью, сохранившейся в ее слюне. Осадок тревоги. Эш чувствовал ее тревожное состояние.

— Знаешь, ты вовсе не обязана это делать. Никто тебя не заставляет.

— Не знаю почему, но я должна.

— Я заварю тебе травяной чай. Он утихомирит твой желудок.

Мэгги углядела в этом свой шанс.

— Хорошая мысль. Ты посиди, а я заварю.

Она приготовила чай, но такой, какого Эш прежде не пробовал. Рецепт она взяла у старой Лиз. Мэгги подсластила его медом.

— Мм. Как вкусно. Что это?

— Пусть это будет моим секретом. — сказала Мэгги. — Пойду приму ванну.

— Только не задерживайся. Уже совсем стемнело.

Мэгги приняла ароматическую ванну. Теперь она уже достаточно знала об ароматерапии, чтобы воссоздать благоухание райских садов. Она приготовила собственную смесь из морской соли, розмарина, ладана и кипариса. Обсохнув, умастила себя защитными маслами иссопа и базилика.

Кроме того, Лиз поделилась с Мэгги любовным притиранием. Старуха приготовила его специально для нее и передала с озорной ухмылкой, наказав использовать в умеренном количестве. Мэгги пришлось умолять Лиз открыть ей формулу. В состав входили жасмин, алая роза, капелька лаванды, чуточку мускуса и масло иланг-иланга.

Мэгги вышла из ванной в пеньюаре. Эш, одетый в свободный спортивный костюм, сидел в кабинете. Он зажег длинные красно-белые свечи. Клубы дыма от ароматических воскурений (особое сочетание сандалового дерева и розмарина, резкое и сладкое) поднимались из медных чаш и закручивались в воздухе, точно змеи. Эш заметил, что Мэгги надела один из своих медных талисманов с гравировкой.

Эш сделал круг на ковре с помощью куска чистой белой веревки. Круг был разомкнут на двух ее концах.

— Помни, — сказал Эш, — веревка на полу — это не магический круг, а просто веревка. Но она поможет тебе воспроизвести такой круг в своем воображении.

За пределами круга стояла бутылка минеральной воды на случай, если Мэгги снова испытает ту ужасную жажду, что иссушила ее во время прошлого эксперимента. Внутри круга стояли миска с водой для умывания и банка с летательной мазью. Мэгги выскользнула из пеньюара и вступила в круг. Обнаженная, с одним только талисманом на груди, она села на коврик и скрестила ноги. Эш, нервно улыбаясь, замкнул круг, соединив концы веревки.

Мэгги собралась с силами. Она обмакнула палец в воду и коснулась лба. Повторяя слова, которым научил ее Эш, она сделала приношения Гекате и попросила у нее защиты: «Я очистилась, и мое сердце наполнено радостью. Я принесла тебе благовония и духи. Я натерла себя мазью, чтобы сталь сильной».

Эш наблюдал за ней из-за пределов круга, очарованный. Дым воскурений тяжелым облаком повис над комнатой. В мерцании свечей волосы Мэгги напоминали отполированную медь, а ее кожа после ароматической ванны отливала бледно-розовым цветом. С полузакрытыми глазами она повторяла ритуальные посвящения, а на лбу у нее проступили капельки пота. Мэгги взяла банку с летательной мазью и начала втирать ее в запястья. Она также втерла ее в виски, в щиколотки, натерла шею и, наконец, ввела немного мази во влагалище.

— Подожди! — сказал Эш.

Он сбросил с себя спортивный костюм, разомкнул круг, вошел в него и снова закрыл его за собой. Он присел рядом с Мэгги, окунул руку в воду и дотронулся до лба точно так же, как до того Мэгги.

— Эш! Что ты делаешь?

— Куда бы ты ни шла, я иду с тобой.

Натирая летательной мазью свои щиколотки, запястья и горло, он повторял:

— Утоли тайные желания моего сердца.

— Не жульничать, — сказала Мэгги.

Она запустила руку в банку с мазью и размазала ее по его члену, а потом сунула указательный палец ему в анальное отверстие. Эш едва не задохнулся. Потом она смачно поцеловала его в губы и решительно улыбнулась.

— Теперь жди.

В течение десяти или пятнадцати минут они сидели в полной тишине, потом Мэгги начала ощущать легкое головокружение, а на лбу у нее проступил пот. Где-то в глубине носовых пазух она ощутила вкус, напомнивший ей о первом опыте. Снова жжение — в кишечнике, в горле и во влагалище, сухой жар, вызвавший у нее рвотный позыв. Но на этот раз жар явился ей в виде серебряного свечения, пробирающегося вверх по позвоночнику. Мэгги представила себе этот жар в образе серебряного меча с удлиняющимся острием, полностью ей подвластного: она могла менять его форму, лишать его ядовитых свойств, делать его полезным. Мерцающее лезвие света поднялось по ее хребту и вошло в самые хрупкие доли ее мозга. Внезапно Мэгги почувствовала дикий стук у себя внутри (он шел от сердца, должно быть, это сердце), а потом — стронциевая вспышка в мозгу, взрывные волны, вызвавшие полное оцепенение всего тела.

Тут ее голова раздулась, точно шар, и она стремительно взлетела вверх, а потом резко остановилась в двух дюймах от потолка и стен комнаты. Мэгги дотронулась до потолка, и ее пальцы прилипли к нему, точно резиновые присоски. Она поняла, что находится на потолке: не висит на нем, а вроде как лежит, невероятно раздувшись. Ее голова и руки стали такими огромными, что она даже комнату под собой не видела. Эш? А где же Эш? Прищурившись, она его разглядела — он тоже был на потолке вместе с ней. Он смотрел на нее сильно расширенными зрачками. Их тела достигли гигантских размеров и заслонили от них весь кабинет. Мэгги дотронулась до руки Эша, и тут же произошел взрыв, а Эш умчался прочь со скоростью миллион миль в долю секунды, оставив за собой светящийся след лазерного луча, подобно космическому кораблю из фантастического фильма.

Потом еще один взрыв, и Эш снова оказался рядом с Мэгги. Она заглянула ему в глаза. Те стали яростными черными дырами, в которых вихрились облака, преследуемые буйными ветрами, в них возникали световые дуги, магниевые вспышки, движущиеся пейзажи. Мэгги вошла в эти картины, прошла сквозь них, а Эш уже был там и ждал ее. Они взялись за руки и с шумом понеслись по сиреневым небесам, сбиваемые с ног жаркими пряными ветрами, пока им не пришлось резко затормозить.

Теперь Эш и Мэгги оказались вместе в том самом сером коридоре, где она уже бывала раньше. Она попробовала обратиться к Эшу, но не смогла произнести ни слова. Серые и черные фигуры проплывали у нее перед глазами, растворяясь, меняя форму. Потом рядом с ней оказалось знакомое лицо — то самое, что помогло ей раньше, — и оно вопрошало ее без слов. Мэгги сказала ему, что у нее есть приношение.

Лицо исчезло, и на его месте, в прорехе, образовавшейся посреди серого коридора, возникла знакомая картина. Мэгги увидела, как Алекс ставит Аниту на четвереньки. Мэгги не хотела наблюдать за этой сценой во второй раз. Она взмахнула рукой, и картина переменилась. Алекс все еще был там — на этот раз дома. Он лежал на спине, в кровати. С ним была Таня.

Ничего не происходило. Таня тоже лежала на спине, закрывшись простыней до пояса, ее ланьи глаза уставились в потолок.

— Может, ты просто перестарался, — сказала она.

Алекс перевернулся на живот, кусая подушку. Сочувствие Тани было еще обиднее сожаления Аниты.

До того момента вечер шел хорошо. Таня отвлекла внимание детей на нечто под названием «Слава ковбоя» — это, в сущности, оказалось не большей диковинкой, чем бобы на тосте, которыми Алекс безуспешно пытался их накормить. Чада, теперь уже привыкшие к присутствию Тани, улеглись в постель без особого шума. Фирменная лазанья Алекса удалась на славу, и на смену первой бутылке красного вина поспешила вторая. Правда, потом Эми спустилась в неподходящий момент и увидела, как папа снимает с Тани блузку и припадает к ее коричневому соску.

— Что вы делаете? — поинтересовалась Эми.

Снова уложив Эми спать, Таня и Алекс переместились в спальню. Но там, несмотря на изобретательную прелюдию и оживленный петтинг, затея Алекса провалилась. И хотя его тело не давало ему эрекции, разум пламенел вожделением. Алексу не нужны были сочувственные клише и банальности Тани: ему нужна была ночь насыщенного секса. Такого секса, который продолжался бы до самого утра, а то и дольше; секса до ломоты в теле. Алекс хотел, чтобы Таня помогла ему доказать: проблема в Аните, а не в нем; это Аниту покинули ангелы вожделения, а не его; это из-за Аниты все вянет, а сам он по-прежнему в порядке.

Сперва он подумал, что это какое-то наказание, учиненное Анитой. Потом передумал и решил, что это дело рук Мэгги. Затем он готов был во всем винить Таню. Он злился на нее, глядя, как она уставилась в потолок, но не мог понять почему. Тогда Алекс, лежа в темноте и погруженный в мрачное, цепенящее молчание, начал негодовать по поводу всех трех женщин. Но из трех он больше всего проклинал свою жену.

Когда Мэгги пришла в себя, она была на полу — лежала на боку внутри круга. В курильницах все догорело, но аромат продолжал висеть в воздухе. Свечи тоже догорели. Эш лежал рядом, обхватив Мэгги рукой. В горле у нее пересохло. Все ее тело по-прежнему слегка покалывало. Она взяла бутылку минеральной воды, стоявшую вне круга, и сделала несколько жадных глотков. Потом вгляделась в Эша.

— Эш! Эш! — Мэгги поднесла бутылку к его губам и впрыснула минеральную воду ему в рот.

Эш закашлялся, пришел в себя и, моргая, посмотрел на Мэгги. Потом застонал.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, я нормально себя чувствую. Странно, но нормально. Правда. А ты как?

— Колотит слегка. А так нормально.

— Это похоже на то, что было у тебя в прошлый раз? — спросила Мэгги.

— Ничего похожего.

— Эш, а ты ничего не заметил?

Он поднялся с растерянным видом. Мэгги кивнула на его пах. У Эша была мощная эрекция. Член был устремлен прямо в потолок — его набухшая головка слегка покачнулась, когда хозяин на него посмотрел.

— Богиня! Ты вернулась ко мне!

Эш сел на пол, обезумев от счастья. Мэгги встала и положила руки ему на плечи. Она возвысилась над ним.

— Я должна, — сказала она, нежно опускаясь на его ствол до самого комля, — принести это в дар.

— Богиня! — прошептал Эш, — Богиня!

31

Кошмары по-прежнему не оставляли Сэма. Жирная крыса так и шуршала в его снах. Очнувшись от этих кошмаров, он видел, как по комнате рыскает старая тетя. Та, что ездит на крысе. И когда он просыпался, ему казалось, что он вернулся из своих дурных снов, сжимая в руке какой-то черный лоскут, рваный фрагмент самого сна, и этим рваным куском сна была старуха. Она могла возникнуть где угодно: в сумраке неосвещенной комнаты; в виде куртки, наброшенной на спинку стула; в виде торшера в углу; в ящике с игрушками; под кроватью. Конечно, она исчезала вскоре после его пробуждения — так быстро, что он не успевал разбудить домочадцев, — но исчезала только тогда, когда давала ему понять, что она здесь.

В свою очередь, Эми после очередного похода вместе с матерью к старой Лиз смутно казалось, что ей нужно защищать брата. Лиз намекала на это и угрожающе хлопала себя по носу, внушая девочке чувство ответственности. «Помни меня, — нашептывала Лиз, — помни меня». Когда Сэм устроил истерику из-за того, что ему снова предстоит спать в одиночестве, Эми, к удивлению отца, предложила брату переночевать у нее в спальне. Склонная, как многие растущие девочки, ревниво охранять свое пространство, Эми прежде никогда не позволяла Сэму даже заглянуть к ней в комнату.

Алекс перенес кровать Сэма в комнату сестры. Однажды ночью девочка проснулась от шума: это брат плакал и умолял кого-то во сне. Потом он сел в кровати и оглядел комнату широко открытыми глазами. Эми присмотрелась и заметила старую женщину в черных одеждах, плотно вмурованную в стену. Видны были только ее руки, ноги и голова, торчащие из стены. Остальная часть ее торса находилась в другом месте — видимо, скрытая под обоями и штукатуркой, как если бы она была из пенопласта. Старуха наблюдала за Сэмом с недоброй улыбкой.

— Сэм, — прошептала Эми.

Улыбка на лице старухи превратилась в усмешку. Она медленно вертела головой, разглядывая Эми; лицо у нее было зеленое, враждебное. Затем она исчезла.

Эми вылезла из кровати и включила свет. Сэм хныкал. Она забралась к нему в постель и обнимала его, пока он не заснул. Точно так же обнимали ее мать и отец, когда она была крохой.

Днем Сэм никогда не заглядывал в игровую комнату в одиночестве. Если он и спускался туда, то всегда крепко держался за сестру, а если она слишком уставала от него, то вцеплялся в ошейник Пятнашки.

Однажды, увлеченный игрой с Эми, Сэм почти позабыл о напастях, поджидавших его в игровой комнате. Когда он бежал по комнате, ковер выскользнул у него из-под ног, и мальчик ударился головой. Под ковром обнаружилось лицо — еще более заметное и злобное, чем раньше. Ржавое пятно покрылось пузырями жидкости, поблескивавшей на голом цементе.

Эми дотронулась до пола, и ее палец окрасился ржавчиной.

— Оно мокрое, — тихо сказала она.

Девочка посмотрела на брата. Он казался совсем маленьким.

— Подожди здесь.

— Нет, — сказал Сэм.

— Тут Пятнашка. Не бойся, все будет хорошо.

Сэм просунул руку под ошейник собаки и спрятался за ней. Эми взбежала по лестнице и вошла в кухню. Сэм услышал, как она тащит по полу табуретку. Потом он услышал, как открылась дверца шкафа, потом что-то зашуршало, а потом Эми слезла табуретки. Через пару мгновений она уже вернулась в игровую комнату.

Она что-то держала во рту. Сэм и Пятнашка наблюдали, как Эми встала перед лицом на полу. Она стояла молча, словно о чем-то сосредоточенно думала. Руки ее были неподвижно вытянуты по бокам, а голова слегка наклонена и втянута в плечи. Эми простояла так довольно долго.

Потом девочка высунула язык. Сэм успел заметить какой-то крошечный предмет у нее на языке, прежде чем она откинула голову назад и свирепо выплюнула его на лицо, проступившее на полу. Предмет угодил прямо в самую середину лица.

Ничего не произошло. Пятнашка фыркнула, но Эми не двинулась с места. Вдруг лицо стало повсюду покрываться волдырями и пузырями. Оно начало облезать, как старая краска, и через пять секунд полностью исчезло. Посреди комнаты лежал один только сушеный боб.

— Что ты сделала? — спросил Сэм, все еще держась за ошейник Пятнашки.

Эми взяла боб и положила ковер на место.

На пороге появился Алекс:

— Что-то вы, дети, затихарились. Все в порядке, Эми?

— Да, — сказала она, проходя мимо.

Сэм вышел за сестрой, а Пятнашка потрусила за ним.

32

— Вот послушай, — сказала Мэгги.

Они с Эшем лежали в постели. Мерцали свечи, число пустых винных бутылок росло, ветер и дождь стучались в стекло. Мэгги зачитывала Эшу фрагменты из дневника, которые сама знала почти наизусть:

А. помыкает мной, помыкает и помыкает, моя злая темная сестра. Всегда толкает меня на один шаг, а потом на другой шаг, пока я не начинаю сходить с ума. Я теряю с ней терпение, но она слишком сильна для меня и знает это, и она продолжает давить на меня, пока не добьется своего. Я слабая, ведь я знаю, что без меня она ни на что не способна. Почему же я позволяю ей собой помыкать?

Вчера вечером, дело было на пустоши, я меняла обличье, и это привело только к тому, что в голове моей страшный сумбур и я с трудом держу в руке перо, так меня колотит. Нет, я не стану говорить об этом, даже в своем тайном дневнике.

Только моя темная сестра знает.

Ах, черный дрозд.

И А. говорит — я слишком беззаботно отношусь к своему появлению и исчезновению. Но я говорю ей, что это она толкает меня то туда, то сюда. А. говорит, что мне дорого обойдется моя неосторожность, но я сказала ей: если я заплачу, то и ты заплатишь, и она это знает.

И все только потому, что я погадала на травах и дала любовное снадобье женщине, живущей по соседству и попросившей меня об этом. А что делать, если они нас просят?

Мэгги закрыла дневник.

— Как ты думаешь, откуда у нее такая паранойя?

— Старая Лиз расскажет тебе немало историй в ответ на этот вопрос. Рядом с ней жила мудрая женщина, которую обвиняли в том, что она осушила источник. Когда женщина умерла, жители деревни разобрали ее дом по кирпичу. И случилось это не в Средние века, а всего лишь сорок лет назад. Так что, возможно, у нее были причины для паранойи.

— У кого? — спросила Мэгги — У Беллы? Или у загадочной А.? Ты сказал, что думал о них как об одном и том же человеке.

— Так и есть. Полагаю, что А. — это альтер эго Беллы. Благодаря А. Белла может заниматься тем, что ее действительно притягивает. Темные дела, те вещи, с какими сама она боится сталкиваться.

— Хочешь сказать, Белла была шизофреником?

— Вполне возможно. Что-то в этом роде. Может, она и не совсем чокнутая, но явно пряталась за этой самой А., на которую все время жалуется. Ты ведь заметила, как она постоянно все сваливает на А.?

— Я воспринимаю это иначе. Мне кажется, А., или как ее там, — другая ведьма. Вообще другой человек. И она вела за собой Беллу.

— Так же, как дневник ведет за собой тебя?

Это замечание Мэгги не понравилось.

— На что ты намекаешь?

— Ладно, не будем об этом.

— Нет уж, объясни, что ты имеешь в виду.

— Видишь ли, мы тут говорили о паранойе. В последнее время ты всерьез занялась ремеслом, причем в его самых суровых проявлениях. А если я что и знаю, так это что у ремесла тоже есть темная сестра и зовут ее паранойя.

— Я уже достаточно взрослая, чтобы увидеть разницу.

— Неужели? Я знаю, ты кое-что делала во вред Аните и Алексу.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Мэгги.

Эш откуда-то извлек полоску кожи с пятью завязанными на ней узелками. Каждый из узелков был обозначен довольно коряво нарисованной буквой.

— Разве из этих пяти букв не составить имя того, кого мы оба знаем?

— Эш! — воскликнула Мэгги без тени раздражения. — Ты рылся у меня в сумке!

— Мэгги, ты нравишься мне все больше и больше, но связывание?.. Будь осторожна. Это неверный путь.

Мэгги отвернулась. Дождь и ветер стучались в окно спальни.

Если у Эша и были возражения, он оставил их при себе и всячески потакал Мэгги. Она фактически взяла на себя заботу об «Омеге», и в ее руках бизнес процветал. Что мог сказать Эш? Может, он и потерял кого-то из старых покупателей, зато новых стало в три раза больше. Но Мэгги быстро смекнула, о чем с Эшем спорить не стоит. Она могла бы заказать еще кучу всего — разнообразные фальшивки, якобы обладающие чудодейственной силой и обещающие волшебное исцеление, какие-нибудь серебряные подвески с феями, — но не стала этого делать. Мэгги уважала Эшев торговый принцип «что видишь, то и получаешь» и не пыталась его нарушать.

Эш потакал ей в благодарность за то, что она для него сделала. И Мэгги нашла в нем компаньона и любовника, которого возбуждала неожиданность. Если им хотелось встать в какой-то немыслимый час и отправиться на прогулку у озера или в лес, они так и поступали. Однажды они поехали сквозь густой ночной туман к шлюзам на канале только потому, что им захотелось послушать звуки этих мест при нулевой видимости. Рассвет, полночь и закат. Это были часы богини, минуты, наполненные магической силой. Правда, порой даже Эш артачился.

— Нет, Мэгги, нет! Я не поеду на пустошь в такую ночь. Только послушай, какой ветер!

— Но ведь именно это подразумевала Лиз, когда говорила о полетах в помещении. Нам ведь неслучайно показалось, что мы ударились о потолок. В следующий раз нужно летать под открытым небом.

— Но ведь не посреди зимы — это невозможно. Лучше тебе поспать.

Но Мэгги лежала в темноте, не в силах уснуть. Ветер за окном не мог отбить у нее желания посетить пустошь, зато пробудил в ней какие-то предчувствия. Она нежно смотрела на Эша, спящего рядом с ней, но прислушивалась к голосам, звучавшим в шуме ветра. Кто-то негромко звал ее со стороны пустоши и холмов за пустошью.

Мэгги не знала, кто ее зовет, — может, голоса вообще звучали у нее в голове? Но это был красивый, неземной хор низких женских голосов. «Одна из нас, — пели они, — ты всегда была одной из нас». Этот хор притягивал ее так же, как луна притягивает воду, вызывая прилив. У Мэгги приближались месячные; она чувствовала таинственный зов крови. Как могла она сказать об этом Эшу? Ведь он мужчина. Как могла она когда-нибудь рассказать ему о голосах, которые он не только не мог, но и не должен был слышать?

Прогремел раскат грома. Мэгги знала: это та самая ночь, когда ей нужно идти. Она выскользнула из постели и на цыпочках подобралась к окну. Эш проснулся и смотрел на нее, сонно щурясь. Она поцеловала его в губы.

— Я ненадолго. Не волнуйся.

— Ты ведь не будешь летать, правда?

— Нет. Это ночь Макбета. Я просто хочу ее почувствовать.

Эш ощупью нашел свою рубашку.

— Я тоже поеду.

Мэгги хотела ему сказать, что эта ночь только для женщин, но его преданность тронула ее. Это была преданность лунатика.

Эш уверенно вел машину к пустоши, под дождем. Сверкнула первая стрелка молнии. Дождь засиял в свете фар, закружились серебряные искорки.

— Что это? — спросила Мэгги.

Они были на полпути к пустоши. Прищурясь, Эш заглянул в зеркало заднего вида.

— На мгновение мне показалось, что за нами кто-то следит. Но я ошибся.

— А еще считаешь меня параноиком.

Они добрались до пустоши и припарковали машину. Тропа была черной как смола, но теперь они знали, как найти дорогу в темноте. Дождь перестал. Буря уже отгремела, но доносились отдаленные раскаты грома, и время от времени вспыхивали молнии. Все было пропитано парами распада и запахом озона, вызванными бурей. По земле стелился туман. Мэгги сделала глубокий вдох. Она почувствовала, что ее силы умножились, учетверились. Танцуя, она двигалась по тропинке перед Эшем.

— Богиня! Геката! Она окружает нас! Она прошла этой дорогой! Вдыхай ее аромат!

Трава отяжелела от дождя. Камни были мокрыми: они поблескивали дождевыми каплями, источая собственные гранитные запахи. Мэгги обошла круг сперва по внешнему периметру, потом по внутреннему и потрогала все девять камней. Потом она быстро выскользнула из одежды. Голыми плечами и бедрами прижалась она к мокрому, вытянутому вверх граниту, наслаждаясь тем, как грубый камень высасывает жар у нее из кожи и как холод предается от камня ее костям.

— Ну же, Эш! Ощути дождь между пальцами ног!

— Да ведь гребаный холод! — возразил он.

Но она уже подбежала к нему и стаскивала с него свитер через голову. Парочка с хохотом повалилась на землю, катаясь по мокрой траве. Мэгги встала и снова пустилась в пляс. Вдруг, по-видимому, из-за камней сверкнула слабая вспышка. Эш встал и уставился в темноту.

— Ты что-нибудь видел, Эш? — спросила Мэгги, затаив дыхание.

Она положила свою ладонь на руку Эша.

Он продолжал всматриваться в черную мглу.

— Боюсь, что последняя вспышка — это не молния.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю.

33

Наступил день слушаний об опеке. Обе стороны посетили уполномоченного по правам ребенка, и обе пришли к выводу, что уполномоченный по правам ребенка настроен против них. Был составлен соответствующий отчет, а потом назначена дата слушаний в суде. Собираясь в суд, Алекс отряхнул пыль с единственного имеющегося у него костюма и повязал галстук удушающим крошечным узлом. Мэгги, как обычно в таких случаях, переусердствовала с косметикой и надела туфли на высоких каблуках.

На стороне Алекса выступал Бриггс, а на стороне Мэгги — Монтегю. Мортон Бриггс излучал спокойную уверенность в себе, которую Алекс не мог разделить. Элис Монтегю изо всех сил старалась улучшить настроение Мэгги.

— Судья Беннет — это очень хорошо для нас, — пояснила она.

Каждая из сторон была представлена своему барристеру и смогла переговорить с ним, так что к десяти утра все были уже в полной боевой готовности.

Когда суду был зачитан отчет уполномоченного по правам ребенка, не дающий перевеса ни одной из сторон, Элис Монтегю, сидевшая рядом с Мэгги, шепнула ей на ухо:

— Похоже, ваш муж никого не приглашает в качестве свидетеля. Как думаете, почему?

Мэгги пожала плечами. Она даже не догадывалась, имеет это какое-то значение или нет. Сама она пригласила няню — та, несмотря на сложности последнего времени, дала обещание подтвердить, что Мэгги хорошо выполняет родительские обязанности. Больше всего Мэгги опасалась, что Алекс притащит сюда Аниту Сузман: та бы, уж конечно, поведала суду, какая Мэгги плохая мать; но Алекс, по-видимому, решил, что можно обойтись и без свидетелей.

Независимо от того, как Алекс выглядел, происходящее вовсе не давало ему повода для радости. Ему было неловко из-за тех поступков, которые он совершил со времени получения судебной повестки, а еще больше его тревожили возможные последствия этих действий. Но Мэгги начала первая. Это она избрала судебный путь. Алекс просил, взывал к ней и умолял, но она была непреклонна.

Да будет так. Однажды Алекс даже произнес эти архаичные слова вслух — эту клятву, звучавшую с библейской убедительностью. Да будет так.

Алекс решил, что настал подходящий момент снова взять все под контроль. В последнее время почва ускользала у него из-под ног, но теперь он опять встанет у руля. У него было жуткое чувство, что сила Мэгги (он только теперь начал осознавать ее силу — женскую, расточительную, непокорную) находилась на подъеме, и направление у нее было одно — разрушительное. Он знал, что нужно встретиться с ней лицом к лицу, вооружившись холодной, твердой логикой. Он видел, как ломкие, мужественные границы закона могли послужить ему, а не ей.

В конце концов, это Мэгги решительно вступила на такой путь, где они с Алексом могли бороться на равных. И он собирался бороться за дом и детей всеми возможными способами. Нет, радости это ему не приносило. Чего уж там — это его совсем не радовало. Но он отключил эмоции и забыл о своих переживаниях, чтобы пристально изучить правила игры.

А правила игры таковы, что иногда они наследуют первоначальным причинам, из-за которых разгорелся весь сыр-бор. Вскоре Мэгги осознала, почему Алекс не позаботился о свидетелях; поняла это и Элис Монтегю. Барристер Алекса предъявил большую картонную коробку с коллекцией баночек, бутылочек и мешочков с травами.

— Ваша честь, — обратился барристер к судье, — здесь у нас коллекция трав, растений, масел, благовоний — все они сомнительного медицинского свойства, — собранных миссис Сандерс, когда ею овладели идеи целительства, колдовства и других практик, каковые я могу определить исключительно как оккультные.

Мэгги почувствовала, как напряглась сидевшая рядом с ней Элис Монтегю. Алекс врал, когда говорил, что сжег все ее травы. Мэгги посмотрела на него, но он глядел прямо перед собой. Судья, до того не сказавший ни слова и как будто не слушавший, снял очки, словно благодаря этому жесту он мог лучше разобраться.

— Оккультные? — уточнил судья.

— Да, ваша честь, оккультные. По-видимому, миссис Сандерс нашла старый дневник, написанный некоей эксцентричной особой — предыдущей обитательницей их дома. Миссис Сандерс настолько увлеклась странными снадобьями и методами лечения, предложенными дневником, что начала ставить эксперименты на собственных детях.

Судья снова надел очки и пристально посмотрел на Мэгги. Потом начал рыться в картонной коробке, почти театрально принюхиваясь к некоторым из банок.

— Вы женаты, не так ли, мистер Бойерс? — поинтересовался он у барристера Алекса.

— Как известно вашей чести.

— И разве у вашей жены на кухне нет набора приправ?

— Конечно же есть, ваша честь, но...

— И вы стали бы утверждать, что это обстоятельство делает ее недостойной матерью ваших детей?

— Конечно нет, ваша честь, хотя должен сказать...

— И вам никогда не случалось натереть листом щавеля ожог от крапивы, мистер Бойерс?

— Безусловно, случалось, хотя...

— Хотя — что, мистер Бойерс?

Мэгги была в изумлении. Судья поддразнивал барристера, заставляя его попыхтеть. Она посмотрела на своего адвоката — Элис Монтегю подмигнула.

— Хотя я бы сказал, ваша честь, что...

— И разве вы не сочли, что приложение упомянутого листа щавеля к упомянутому ожогу от крапивы дает эффективный результат?

— Да, ваша честь, весьма эффективный.

— И если бы ваша жена посоветовала вашим детям использовать этот метод лечения, разве это сделало бы ее плохой матерью? Нет, мистер Бойерс, ни в коем случае.

Судья демонстративно отвернулся от содержимого коробки и махнул на нее рукой.

— Можно это убрать?

Тут барристер Алекса извлек из-под своей скамьи что-то еще и передал это одному из судебных приставов.

— Если вы, ваша честь, согласитесь взглянуть вот на это, то уверен, что ваша честь увидит содержимое коробки в несколько ином свете.

Начиная с той минуты дело решилось практически само собой. Барристер передал судье фотоснимок, сделанный ночью и запечатлевший, как Мэгги скачет нагишом по пустоши, внутри кромлеха. Похоже было, что она танцует, и, судя по выражению ее лица, пребывает в экстазе. На заднем плане стоял, демонически улыбаясь (как и можно было предположить), бородатый мужчина — Эш, тоже полураздетый.

Слушания об опеке, которые в обычном случае продолжались бы целый день, завершились к обеду. Алекс получил распоряжение суда об определении места жительства, без каких-либо изменений в существующем порядке свиданий Мэгги с детьми.

— Подонок организовал за мной слежку! — крикнула Мэгги, выйдя из зала суда.

— Да, это так, — подтвердила Элис Монтегю, пытаясь успокоить клиентку.

— Но разве это само по себе не является незаконным? Следить за людьми? — У Мэгги растеклась тушь. Ее лицо походило на потрескавшуюся картину. — Само собой, это незаконно — следить за людьми!

Мисс Монтегю покачала головой:

— Вероятно, он нанял частного детектива. Эта фотография...

— Все было не так, как выглядело на снимке! Мы просто...

— Мэгги, мне вы ничего не должны объяснять. По крайней мере, утешайтесь тем, что судья позволил вам по-прежнему видеться с детьми.

— Но разве я ничего больше не могу сделать?

— Почаще встречайтесь с детьми. Все может измениться. Возможно, в будущем вы сможете заключить соглашение на более выгодных для вас условиях.

— Соглашение? И это после того, как он вел себя сегодня? Да мне наплевать, даже если он дух испустит! Живешь с человеком столько лет, думая, что знаешь все его хорошие и дурные стороны. Ничего подобного! Ты живешь с чужаком. Как он мог так поступить со мной, при всех наших спорах? Этому нет прощения! Я не хочу никаких соглашений! Пусть он умрет за то, что сделал со мной такое!

— Не надо ожесточаться, Мэгги.

Ожесточение. Ожесточение не наденешь и не снимешь на манер плаща. Это злокачественное образование, вроде опухоли в груди или шишки в горле. Во рту от него остается вкус, от которого так просто не избавишься. Мэгги пожала руку Элис Монтегю и вышла из здания суда на оживленную улицу, свирепо стуча высокими каблуками по каменным ступеням.

— Мэгги. — Это был Алекс, поджидавший ее у входа.

На секунду она замерла, потом смерила его взглядом и зашагала прочь; полы ее пальто развевались на ветру. То, что Алекс увидел в ее глазах, не на шутку его испугало.

— Не надо ожесточаться, Мэгги.

На этот раз бесполезный совет исходил от Эша. Мэгги вернулась в «Омегу», и Эш специально закрыл магазин, чтобы попытаться ее утешить.

— Все просят меня не ожесточаться. Легко тебе об этом говорить.

Вид у Мэгги был на удивление невозмутимый. Но она себя не обманывала. Она знала, что ей необходимо излучать хотя бы подобие невозмутимости, а иначе она что-нибудь сломает. Ей пришлось приглушить свои чувства, но она все равно ощущала, как они закипают и содрогаются где-то в ужасной глубине, словно раскаленная лава. Внутри у нее высвободилась и бушевала какая-то ярость, отторгавшаяся от ее существа.

— Да, мне легко об этом говорить, — сказал Эш. — Но и тебе нетрудно поддаться тем мыслям, которые тебя сейчас захватили.

— Что ж, не всем же быть такими благородными.

Эш пропустил это мимо ушей. Он протянул Мэгги чашку с блюдцем. Она так и не посмотрела ему в глаза, с тех пор как вошла в магазин. Он слегка ее побаивался. Ее гнев казался слишком холодным.

— Слушай, ты проиграла дело в суде, но хотя бы можешь встречаться с детьми. Взгляни на это оптимистичнее. Можно добиться своего и другими способами.

— Это верно. — Мэгги внезапно обернулась к нему. — Есть другие способы.

— Нет. — возразил Эш, осознав смысл ее слов. — Я не это имел в виду. Я говорил о том, чтобы использовать время общения с детьми более творчески. С максимальным результатом. Я знаю, о чем ты думаешь, и лучше тебе прямо сейчас отказаться от этих мыслей.

— Множество других способов.

— Говорю же тебе, Мэгги, это неверный путь. Неверный путь. Все содеянное вернется к тебе. Ты слушаешь меня, Мэгги? Мэгги?

34

Старая Лиз склонилась над каменным порогом, натачивая о него нож с деревянной ручкой. Нож был такой старый, что половина его лезвия стерлась от многолетнего затачивания. Во время работы старуха напевала низким грудным голосом. Он по-старчески вибрировал, и все же Лиз не сбивалась с мелодии:

Стала она бутоном,

Розой в лесу у реки,

А он стал шмелем пушистым,

Целовал ее лепестки.

Тогда она стала зайцем,

Бежала по тропке прямой,

А он стал гончей собакой

И зайца принес домой.

На порог опустилась тень, и Лиз подняла голову.

— Вот и она.

— Вот и я.

— Знала, что ты придешь. — Старуха продолжала точить нож о порог. — А где эта миленькая девчушка? Разве ты нынче не привела ее ко мне?

Мэгги перешагнула через хозяйку и пошла заваривать чай.

— Я потеряла ее. Я потеряла обоих моих детей.

Лиз перестала точить нож.

— Потеряла? О чем это ты толкуешь?

Мэгги прикусила губу и рассказала о последствиях судебного дела.

— Ну, — протянула Лиз. — разве это называется «потеряла»? У меня прямо сердце упало, когда ты сказала, что потеряла их. Я уж думала, они умерли. Знай — никто и ничто не потеряны, пока они живы!

— Я хочу их вернуть, Лиз!

— Ну так и вернешь. Если, конечно, не будешь об этом скулить.

— Вы мне поможете?

— Еще чего.

— Но, Лиз, вам ведь это по плечу. Вы могли бы мне помочь вернуть моих детей.

— Я же тебе сказала — нет. Мне известно, что ты задумала, и я тут вовсе ни при чем, но вот что я тебе скажу: выбрось это из головы.

— Но вы же не знаете, что у меня на уме. Зачем говорите, что знаете?

Старая Лиз распрямила сгорбленную спину и махнула ножом в сторону Мэгги.

— Я знаю больше, чем ты думаешь. И ты это запомни. Больше, чем ты думаешь. Я знаю, что ты сотворила со своим муженьком и его полюбовницей. Что, удивляешься, да? Небось думаешь, что очень умная. Но это пускай — в конце концов, это даже справедливо. Справедливо. Но вот то, другое, — неверный путь. В общем, я тебя предупредила и больше об этом ни слова. Но ты запомни.

Мэгги отвернулась. С одной стороны, ее удивила осведомленность Лиз о ее действиях, а с другой, она всегда признавала, что старуха куда прозорливее ее самой.

— Ты запомнила? — спросила Лиз.

— Да, — ответила Мэгги тоном угрюмой школьницы.

— Хорошо. А теперь возьми мое пальто и пойдем в поля, проветримся. Я не хочу, чтобы ты несла ко мне в дом все то, что сейчас у тебя на душе. Это совсем не по мне.

Они пошли по полю вдоль куцей рощи. Старая колли трусила перед ними.

— Весна не за горами, — сказала Лиз, — Чуешь?

— Да. Она уже в воздухе.

— Не в воздухе. В земле. В растущей траве. Вот чем пахнет. Ну что, теперь тебе полегчало?

— Да, мне уже лучше.

— Пусть выветрится то, что у тебя за плечом.

Старуха показала палкой на растение с желтым цветком, похожим на одуванчик.

— Мать-и-мачеха. Так рано я еще не видела мать-и-мачеху. Погода меняется. Нарви-ка мне чуток. Хорошо для легких. От кашля. Очень хорошо.

Мэгги нагнулась и вырвала мать-и-мачеху с корнем.

— Что вам известно о том, как менять обличье?

— Тьфу! — оборвала ее Лиз.

Старуха по-прежнему терпеть не могла, когда о таких вещах упоминали в открытую.

Мэгги оставила это без внимания.

— Мой дневник, тот, о котором я вам говорила... В нем это упоминается. Там сказано — ну, в общем, что это путь к подлинной силе. Это правда?

Старуха шла дальше, поджав губы.

— Я имею в виду, а вы это когда-нибудь пробовали?

Лиз остановилась.

— Да хоть бы и пробовала, нешто я тебе-то скажу? И может, отстанешь уже со своими вопросами?

— Но почему?

— Я не знаю, кому ты об этом расскажешь. Может, все разболтаешь, откуда мне знать, а?

— Послушайте, Лиз. Все это время я приходила к вам и ни слова никому не сказала. И если вы знаете хотя бы половину того, что, по вашим словам, знаете, то уж это должно быть вам известно.

Лиз усмехнулась себе под нос и махнула палкой в сторону деревянного приступка у изгороди.

— Пойдем-ка вон туда. По дороге соберешь для меня немного хвороста.

Мэгги уже привыкла к тому, что Лиз использовала ее на этих прогулках в качестве вьючного животного, и это не вызывало у нее возражений. Она подняла несколько веток и сунула их под мышку.

— Нет, нет, нет, — сказала старуха. — Ты до сих пор не знаешь, какой хворост надо собирать. Этот не будет гореть. Та, кто знает, должна разбираться в таких вещах. Вот послушай:

Дуб тебя согреет снова —

Веток набери сухих.

Очень сладок дух сосновый,

Много искорок лихих.

Быстро береста сгорает,

А каштан чадит едва.

Вот боярышник пылает.

Срежь их, как падет листва.

Падуб мигом разгорится —

Можно срезать молодым,

Вязы тлеют, как тряпица, —

Нет огня, один лишь дым...

— Ты слушаешь?

— Да, Лиз.

— Нет, не слушаешь. Ты думаешь, все это забава. И ты не слушаешь.

Лиз прислонилась к изгороди, а Мэгги поднялась на приступок, и они какое-то время постояли молча. Потом старуха сказала что-то, чего Мэгги не поняла.

— Я думала, как мне все это тебе рассказать. Я даже думала, что смогу передать тебе мою строчку, когда придет мой час. А он уже не за горами. Но я не знаю, девонька. Ты какая-то жесткая в последнее время. Сегодня ты натянута как тетива, так что я не знаю.

Лиз отвернулась и уставилась на деревья.

— Но я только хотела спросить, — начала Мэгги, — возможно ли это — изменить обличье. Спросить, пытались ли вы когда-нибудь...

Она осеклась, потому что теперь не слушала старуха. Она разглядывала черного дрозда, сидевшего на ветке вяза не более чем в шести футах от них. Птица была совершенно неподвижна, ее перья гладкие и черные, а клюв ярко-оранжевый. Склонив голову набок, она встретилась глазами с Лиз; а может, это умный взгляд старухи приковал к себе светлый взгляд птицы. Слова оказались не нужны. Теперь у Мэгги был ответ. В свое время старая Лиз меняла обличье. Она знала способ и обладала мудростью трансцендентного опыта. Она пробовала огонь много-много раз.

Дрозд улетел.

— Выбрось это из головы, — сказала Лиз, — и сосредоточься на своих детях. Я уж боюсь, не бросаешь ли ты тень и на них. Кто знает. Может, и лучше, если ты какое-то время не будешь с ними видеться. Но если ты и впрямь хочешь их вернуть, то пойди и поговори с ним. Поговори. Это и есть правильный способ. Люди должны разговаривать.

Старуха направилась дальше, не обернувшись проверить, идет ли за ней Мэгги. Та плелась чуть позади. Они забрались на некрутой склон холма, и Лиз, по-видимому, погрузилась в глубокие раздумья.

— Приходи ко мне в субботу утром, — изрекла она наконец, — и я, так и быть, дам тебе то, что нужно, чтобы изменить обличье.

— А детей привести?

— Оставь их там, где они сейчас.

— Я думала, вы хотели видеть Эми.

— А я говорю — нет.

Мэгги не спорила.

35

Пятнадцать миль. Пятнадцать миль от деревни Черч-Хэддон до города, и пятнадцать миль обратно. Путь неблизкий, подумала она, и при ее артрите он может и доконать. Но идти нужно было обязательно.

Старая Лиз уже преодолела первые три мили и теперь прочесывала палкой придорожный кустарник.

— Выходи, негодник. Выходи, старина гарри.

Полынь росла повсюду, но, поскольку она еще не зацвела, найти ее было трудно. Старухе полынь была нужна позарез, иначе ей не перенести такого путешествия.

— Выходи, старина.

Старая Лиз уже трижды находила растение, но ни один из образцов ей не подошел.

— Ну-ка, ну-ка, старина.

Проснувшись в то утро с первым лучом зари, проникшим сквозь незанавешенное окно, Лиз почувствовала, что дети Мэгги в опасности.

— Эми и Сэм, — пробормотала она, заставляя себя встать с постели. — Надо позаботиться об Эми и Сэме. Да.

В моменты, подобные этому, Лиз удрученно думала, что не отказалась бы поехать на машине Эша или хотя бы на чьем-то велосипеде. Эти моторы, готова была согласиться она, гораздо лучше ее ремесла. Конечно, она могла бы позвонить Эшу: его телефон был записан у нее где-то на клочке бумаги. Но если бы она вовлекла в это дело Эша, он непременно сказал бы Мэгги, а тогда бы все узнали, и она с таким же успехом могла бы остаться дома.

Нет.

Ей придется идти.

Будь она помоложе, пятнадцать миль в одну сторону и пятнадцать миль обратно показались бы ей пустяком. Она одолела бы их одним махом. Но теперь ее задерживали артрит и больная нога. А времени у нее было немного.

Но старая Лиз и не думала отменять свою встречу с Мэгги. Те, другие вещи, были слишком важны. Мэгги и сама бы справилась. Так или иначе старуха делала это не ради Мэгги, а ради детей. Лиз проснулась, крайне обеспокоенная из-за того, что разглядела в этих детях.

Старуха поняла, что от Мэгги можно ждать неприятностей, уже в самый первый день, когда та пришла к ней домой. Какую силу увидела она в ней, когда та раздумывала на пороге, не подозревая, что Лиз наблюдает за ней сзади, какой потенциал! На секунду Лиз почувствовала испуг — изумление и испуг. Ей даже пришлось наклониться и кое-что сорвать, чтобы держать Мэгги на безопасном расстоянии до тех пор, пока она не смогла осознать всю ее силу. Старуху особенно зацепило то, что Мэгги понятия не имела о собственных способностях: они были как будто в закупоренной бутылке, но пробка уже давала течь под давлением летучих, пенящихся элементов. В какой-то момент у Лиз екнуло сердце — она подумала, что Природа послала ей младшую сестру. Но потом ей пришлось самой себя успокаивать, когда она поняла, что это невозможно.

Мэгги ни о чем не имела понятия! Это делало ее опасной. Один из голосов в голове старухи говорил, чтобы не связывалась с девчонкой, которую подослал ей Эш; а другой голос, напротив, замечал в Мэгги массу достоинств; да и разве старая Лиз не испытывала нужды хотя бы в ком-нибудь?

Младшая сестра, которой можно все передать? Нет, Мэгги не годилась на эту роль. Но у Лиз на примете не было никого, кто мог бы сгодиться. Ни единой души. И не было преступления более страшного, греха более безобразного, чем уйти в могилу, так и не передав знания. Это оставалось священным, хотя все остальное было осквернено, и, как подсказывали старухе ее больные конечности и ноющие суставы, с каждым днем Старый Враг подбирался к ней все ближе. Нет, не Мэгги она передаст знание, были и другие возможности. Лучше всего было бы дать Мэгги кое-какие советы. Конечно, этого мало, этого недостаточно, но что еще оставалось делать?

Лиз исполнилось восемьдесят три года. Она не хотела гадать, сколько еще лет ей суждено прожить. Но ее уже долгое время терзала мысль, что она может умереть, так и не найдя младшую сестру. Старуха думала: может быть, это наказание за прегрешения ее молодости? Да она скорее подверглась бы пыткам любого христианского ада, нежели позволила такому случиться.

Поэтому, когда Мэгги впервые появилась у нее в доме, Лиз увидела в этом справедливость и некий компромисс, а также знак, что самой ей недолго осталось уже в этом мире, и она подчинилась этой мысли. Но потом на Мэгги упала тень, и у Лиз возникли сомнения. Знание — оно ведь для тех, кто сражается с чистотой в сердце. Разве не этому ее учили? Нельзя пятнать ремесло дурными побуждениями, ведь даже для тех, у кого намерения добрые, путь тернист и опасен.

Но к счастью, Лиз могла разглядеть то, что у Мэгги за спиной. И намного дальше. Надежда оставалась: она была точно кристалл, сияющий в тени темных кустарников, и Лиз ее видела.

— Выходи, злобная трава!

Наконец Лиз нашла под кустом молодое растение. Оно клонилось к северу, и, заметив это, Лиз удовлетворенно кивнула. Она достала из кармана заточенный перочинный нож и выкопала полынь с корнем. Потом уселась на траву.

Было все еще рано. На серых облаках проступали белые полоски света, и прогнозировать погоду было трудно. Лиз ножом срезала волокнистые корни растения и слюной очистила стебель. Потом достала из кармана маленький пузырек с маслом. Она полила растение этим желтым маслом и втерла его в стебель жесткими пальцами. Стебель стал коричневым, и полынный сок проступил на поверхности. Оглядевшись, дабы убедиться, что рядом никого нет, старуха сбросила обувь.

Она отрезала кусок стебля, положила его в рот и стала энергично жевать, снимая при этом толстые носки. Все еще жуя, Лиз срезала листья и столь же энергично натерла ими пятки. Проделав это, она натолкала мятых листьев себе в туфли, а оставшиеся листья сунула в карман. Потом Лиз надела носки и туфли, встала и продолжила путь.

Мэгги пришла к старухе около десяти утра. Она взялась за ручку двери, ожидая, что та распахнется, но, к ее удивлению, дверь оказалась заперта. Колли лаяла на нее из-за закрытой двери, но Мэгги все равно стучалась. Ответа не последовало.

Странно, что старуха заперла дверь; она ведь никогда не запиралась. Даже когда уходила на прогулку в поля, то обычно оставляла дверь приоткрытой. Она не боялась непрошеных гостей и воров, ведь, по ее собственным словам, «красть тут нечего, кроме ведра с дерьмом из сортира». Мэгги опять постучала. Так и не получив ответа, она подошла к окну и заглянула внутрь.

Мэгги было совсем не с руки посещать Лиз в то утро. Поскольку старуха настояла на том, чтобы не приводить к ней детей, Мэгги пришлось позвонить Алексу и отменить существующую договоренность. Со времени суда Мэгги вела себя с Алексом сухо и формально, забирая и привозя детей строго в назначенное время, даже если Алекс готов был расщедриться и позволить ей больше времени провести с детьми.

Теперь Алекс, конечно же, хотел, чтобы они остались друзьями. Он хотел, чтобы все было цивилизованно. Каждый раз, когда они разговаривали по телефону, Мэгги принимала приглашения Алекса выпить кофе, но потом с ледяной враждебностью в сочетании с идеальными манерами пресекала его попытки завести разговор. Она отвечала на его вопросы так коротко, как это возможно, и подчеркнуто ничего не спрашивала у него. Она то и дело поглядывала на часы и слишком явно стремилась поскорее уйти. Мэгги исполняла роль чужака, скрывающего скуку под маской заученного политеса.

И вот в тот день ей пришлось нарушить формальности, спросив Алекса, не согласится ли он перенести ее встречу с детьми на другой день. И Алекс, хотя уже и договорился о встрече с Анитой, с радостью пошел Мэгги навстречу. Он заверил ее, что она может встречаться с детьми, когда ей заблагорассудится.

Но Лиз не было. Мэгги вглядывалась в темное окно. Сперва она подумала, что Лиз, возможно, заболела, но потом увидела, что постель в комнате, прилегающей к кухне, пуста, а вязаные одеяла на ней аккуратно сложены. Лиз никогда не пользовалась верхним этажом дома: всегда спала на первом этаже, чтобы поберечь свои артритные ноги.

Собака лаяла. Нет, хозяйка куда-то ушла. Мэгги вернулась к машине. Она села и решила ждать. Машины у Лиз не было, она не могла уйти надолго.

Когда в то утро Анита Сузман проезжала мимо дома Сандерсов, то была неприятно удивлена, увидев, что на подъездной дорожке к дому Эми и Сэм играют с Пятнашкой. Обычно по субботам детьми занималась Мэгги, вот Анита и договорилась провести пару спокойных часов с Алексом. Но еще больше смутила ее старая женщина у ворот, явно наблюдавшая за детьми. Проезжая мимо дома, Анита почувствовала необъяснимую тревогу за Эми и Сэма. Кажется, что-то было не в порядке.

Осторожная Анита всегда парковала свой броский ярко-красный кабриолет в паре кварталов от дома Сандерсов. Закрыв машину, она пешком направилась к дому. Приблизившись, увидела, что старуха все еще у ворот. Анита решила подождать и понаблюдать.

Седая старуха манила Сэма. Сперва он, по-видимому, не хотел идти, но потом подошел к ней. Эми с Пятнашкой исчезли. Старуха нагнулась над Сэмом. Она положила руки ему на плечи и зашептала ему на ухо. Потом достала что-то из складок черной юбки и повесила ему на шею. Сэм попытался было снять эту нитку, но старуха поправила ее и спрятала ему под футболку.

Происходящее Аните не нравилось. Она пошла к воротам, ускоряя шаг. Заметив ее приближение, старуха насторожилась и быстро зашагала прочь. Анита проводила ее глазами: та завернула за угол и исчезла.

— Сэм, подойти сюда.

Мальчик играл с ниткой, висевшей у него на шее. Анита достала ее у него из-под футболки. На серой нитке висело аккуратное маленькое саше из ткани. Анита протянула руку, чтобы получше его разглядеть, но Сэм от нее увернулся.

— Эми! — закричал он и побежал по дорожке в поисках сестры. — Эми!

Анита обогнула дом вместе с ним и вошла в заднюю дверь. Алекс был по уши в мыльной пене — мыл посуду. Анита чуть коснулась губами его щеки.

— Что это за старуха около дома?

— Какая еще старуха? — спросил Алекс, вытирая руки.

— За воротами. Она говорила с Сэмом.

Анита направилась в гостиную, чувствуя себя как дома.

— Понятия не имею. Мне пойти посмотреть?

— Она ушла. По-моему, я ее спугнула.

— А что она делала?

Анита не успела ответить, потому что зазвонил телефон. Это была Мэгги. Она обнаружила, что не так занята, как ожидалось, и хотела знать, нельзя ли ей все-таки забрать детей.

— Конечно, — сказал Алекс. — Все в порядке. Когда ты хочешь их забрать? Через час? Отлично. До скорого. — Он повесил трубку. — Эта стерва со мной играет.

— Зачем ты так?

О старухе сразу же забыли.

— Сначала она договорилась забрать детей сегодня, вот я и решил, что мы с тобой можем увидеться. Потом позвонила сегодня утром — мол, извини, но забрать их не могу. Теперь снова подавай ей детей. Она испытывает мое терпение.

— Уверена, что это не так, Алекс.

— Да я точно тебе говорю. Она делает это каждый раз, когда приходит сюда. Очень вежливая. Говорить ей совершенно не о чем. Ни малейших эмоций. Ни слова не скажет. Ничего.

Алекс посмотрел на Аниту. В любое время суток она выглядела так, словно собиралась на светский раут. Она была чрезвычайно соблазнительна в обтягивающем черном платье, черных колготках и туфлях на каблуках. Ее губы блестели, а глаза были накрашены. Она была до одурения прекрасна. Он запустил волосы в ее белокурые, медового оттенка волосы и поцеловал ее.

— Ты можешь спрятаться наверху, когда она приедет, — шепнул Алекс.

— Нет, я не останусь. Об этом я и пришла с тобой поговорить.

— Что ты имеешь в виду?

— Все кончено. Ничего не поделаешь.

Алекс отвернулся.

— Билл что-то подозревает, — продолжала Анита, — да и мне кажется, лучше закончить на высокой ноте. Сам знаешь, в последнее время все уже немного выдохлось. Только не спорь со мной.

Алекс не говорил ни слова.

— Но пока это продолжалось, было здорово, Алекс. Правда было здорово? Правда же?

36

Воскресное утро застало Мэгги в съемной комнате. Она лежала в постели, уставившись в потолок и думая об Эше. Накануне, так и не встретившись с Лиз, она провела несколько часов с детьми, а потом вернулась к Эшу. Там она совершила большую ошибку.

— Эш, я намерена вернуть себе детей любым способом.

— Пожалуйста, Мэгги! Только не начинай.

— Любым способом.

Эш готовил для нее тушеные овощи. Он перестал их нарезать.

— Я не могу с тобой спорить, пока готовлю. Мое возмущение отравит еду. А тебе потом это есть. Ты разве не знала?

Мэгги знала.

— Эш, ты обещал остаться моим другом, что бы ни случилось. Я поверила тебе, когда ты это сказал.

— Правильно поверила. И всегда верь. Но быть твоим другом сейчас значит всеми силами отговаривать тебя от этой глупой затеи. Послушай, ты не вернешь детей такими методами. Они только повредят твоему сознанию. Если хочешь заполучить детей, ты должна поговорить с Алексом, добиться своего.

— Я ушам своим не верю!

— Мэгги, возможно, у тебя и получится навредить Алексу. Но ты забыла о первом принципе нашего дела. Это неверный путь. И я твердо убежден, что все вернется к тебе в троекратном размере. Поверь, это самое страшное.

— Я не намерена вредить ему напрямую.

— Твои намерения мне отлично известны! Ты хочешь изменить обличье, рассчитывая, что получишь доступ к детям и какое-то особенное влияние. Я бывал в тех местах, куда устремлен твой разум, Мэгги! Я знаю, о чем говорю!

Эш сгреб нарезанные овощи и выбросил все в помойку. Блюдо было испорчено еще до того, как закипела вода в кастрюле.

— Это никому не навредит, Эш. Я прошу тебя помочь мне еще один раз.

— Ты оглохла?

— Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, не подводи меня, когда ты мне больше всего нужен.

— Я сказал — на меня не надейся!

— Эш, если ты не со мной, значит, ты против меня.

Похоже, Эш был уязвлен. Он схватил Мэгги за руку:

— Вот только, пожалуйста, без этой чуши, а?

Это была их первая размолвка, и оттого особенно болезненная. Мэгги чувствовала, что ее предали.

Распахнулась дверь, и в комнату вошла Кейт. В руках у нее был экземпляр «Воскресного мира» — таблоида с гнусной редакционной политикой и отличными тиражами.

— Ты это видела? — прошипела соседка.

Мэгги села в кровати, а Кейт разложила перед ней газету. Материал был на целый разворот, с крупным заголовком, трубившим о «Шабашах Англии». Мэгги на глаза попалась фотография улыбающейся, приятной, но чудаковатой старушки в головном уборе Клеопатры. Она называла себя — а может, так величала ее газета — императрицей ведьм Англии. Нашлись там и другие, не менее интересные снимки. На одном из них было четко видно, как обнаженные Мэгги и Эш резвятся внутри кромлеха. Газета опубликовала их фамилии, а также название лавки в «Золотом пассаже».

— Но где они раздобыли фотографии? — недоумевала Кейт.

Мэгги тяжело вздохнула.

37

День весеннего равноденствия, 21 марта, понедельник, утро. Алекс с большим трудом собирал детей, чтобы отвести их в школу и к няне, выкручивался, упрашивал, давил на них, искал чистую одежду, которой не было, потому что он не успел ее постирать, подавал на стол какие-то собачьи объедки, потому что за всю неделю не сподобился сходить в магазин, пытался выгулять собаку и занести в дом молоко, выгладить блузку Эми, налить себе чашку чая, отыскать деньги, которые задолжал няне, найти учебник Эми, совершенно необходимый ей сегодня...

Алекс не справлялся.

Анита заявила, что с нее хватит. Таня, уставшая изображать суррогатную маму, весь уик-энд отказывалась помогать ему с детьми. А их настоящая мать покинула Алекса.

Мэгги! Где же ты, Мэгги! Ради бога, Мэгги!

Сэм вел себя безобразно: отказывался снять пижаму, кричал и забирался на табуретку, чтобы потыкать в кнопки микроволновой печи. Алекс был бы рад засунуть его в печку и врубить ее на полную мощность. Вместо этого он стащил сына с табуретки и яростно шлепнул по ноге. Сэм завыл.

— Ну-ка прекрати, а то я дам тебе настоящий повод поплакать! — взревел Алекс.

Судя по всему, Сэм думал, что такой повод у него уже есть, и поэтому выть не переставал. Отец схватил свитер и сорвал с мальчика пижаму.

— Что это? — спросил он, впервые заметив новое синее саше, висящее на нитке вокруг шеи Сэма. — Эту грязную штуковину напялила на тебя мать?

— Неееет гыыыы гыыыы, — выл сын.

Алекс угрожающе вскинул руку:

— Я говорил тебе — не ври? А? Я тебе говорил?

— Неееет, это не она.

— Что? Я спросил — это твоя мать?

— Нет, — вступила в разговор Эми.

— А ты замолчи, — отрезал Алекс, и Эми умолкла.

— Неееет, — взвыл Сэм и, понимая, что еще одного шлепка не избежать, заголосил: — Даааа, неееет, даааа.

Алекс стащил нитку через голову Сэма и швырнул саше в помойное ведро. Эми хотела ее достать, но отец грубо вытолкал девочку с кухни.

— Оставь эту дрянь там, куда я ее бросил. Иди оденься, пока я и тебе не всыпал.

Эми тут же заплакала, Пятнашка набросилась на хозяина с яростным лаем, и он пинком выгнал собаку в сад, где та жалобно заскулила. Алекс огляделся. Столовая была как после землетрясения. Он рассмотрел неудавшийся завтрак, кучи грязной одежды, ревущих детей, глядевших на него сквозь слезы, и ему самому захотелось плакать.

Эми не послушалась отца и все-таки извлекла саше из кучи мусора. В этот раз Алекс не обратил на нее внимания.

— Мэгги, — едва слышно произнес он, — Мэгги.

В День весеннего равноденствия Мэгги готовилась к ритуалу. Самым тщательным образом соединила она все знакомые ей магические элементы с теми, которых не понимала. Чем, например, чревато планетарное выравнивание или же его отсутствие? Старая Лиз только отмахивалась, не желая этого объяснять, но, поскольку Венера находилась в Тельце, Мэгги слепо верила, что это нейтрализует пагубность ее намерений.

А Мэгги признавала, что они таковы. Она хотела заполучить детей — любым способом. Она хотела, чтобы на голову ее мужа обрушились несчастье и позор. Она верила, что, совершив ритуал изменения обличья, она обретет силу, необходимую для достижения этих целей.

Прочитав о себе в газете, Мэгги вернулась в дом старой Лиз. Старуха снова точила ножи на пороге. Лиз уклончиво отвечала на вопрос о том, где она пропадала накануне, сказав только, что у нее были «дела», которыми она никак не могла пренебречь. Кроме того, ей, видимо, не очень-то хотелось, чтобы Мэгги переступала ее порог. Она не желала впускать ее к себе. Не проявляя особого недружелюбия, она просто свистнула старую колли и настояла, чтобы они пошли «проветриться» в поля.

— Вы собираетесь сказать мне, что нужно сделать, или мне придется все делать самой? — спросила Мэгги, обеспокоенная уклончивостью Лиз.

— Вот что я тебе скажу, — произнесла старуха.

Она шла по тропинке, прихрамывая и опираясь на палку. Она сказала, что ноги у нее болят из-за того, что долго шла пешком.

— Оно в тебе и хочет вырваться наружу. Значит, надо его выпустить. И для этого есть только один способ.

— Что значит — один способ?

Но Лиз только ткнула палкой в один из придорожных кустов.

— Омела. В цвету. Срежь немного — тебе пригодится.

Мэгги получила эту и другие, более сложные инструкции, а также новое «волшебное масло», отличное от летательной мази. Возвращаясь домой после визита к Лиз, она заглянула к Эшу — показать газету. Он обхватил голову руками.

— Прости, Эш. Это я на тебя навлекла.

— Нет, что ты, — сказал он, — Что ты.

Мэгги вернулась к себе в комнату и легла спать без ужина. Старуха сказала ей, что изменение обличья требует длительной подготовки и ей надлежит поститься в течение суток.

Алекс в конце концов отвез Эми в школу, а Сэма — к няне. Приехав на раскопки с опозданием, он увидел, что его коллеги крайне возбуждены. Под пентаграммой обнаружилась потрясающая находка.

Таня и ее бригада расчистили круг, огороженный метками. Поначалу участок по краям окружности ничего не дал. Но когда археологи стали более смело продвигаться по диаметру круга, ближе к центру они обнаружили то, чего многие ожидали уже несколько дней. Находка удовлетворила те фантазии, которые Алекс всячески старался сдерживать. Археологи нашли человеческие останки. Первой их взору предстала грудная клетка.

Все члены группы побросали работу на основном участке раскопок и либо пришли на помощь коллегам, либо просто стояли и глазели.

Археологи исследовали участок наискосок от места, где нашли грудную клетку, и размечали параметры находки. Большая часть скелета все еще была спрятана глубоко в земле. Команда раскопала торчащую плечевую кость и коленные чашечки. Эти останки были достаточно малы, чтобы археологи могли понять, с чем имеют дело.

Это ребенок. Весть пронеслась по всей группе. Ребенок.

Алекс распорядился, чтобы его подопечные работали медленнее. Возбуждение по поводу находки было слишком велико, и он боялся, что неуклюжими движениями можно повредить фрагменты скелета. Он велел всем работать тонкими кистями. Это выглядело так, словно они раскрашивают кости, а не раскапывают их. Вскоре наблюдателям стало скучно смотреть, как медленно обнажается находка, и они вернулись к собственным делам.

Скелет получил прозвище Минни.

Алекс придирчиво руководил операцией. Ко времени обеда они раскопали бок грудной клетки целиком, и у Алекса возникли сомнения. Грудная клетка слишком велика для ребенка, сказал он. Было что-то противоестественное в том положении, в каком находились другие выкопанные ими кости. Останки лежали в позе зародыша: бедренная кость поднята, а череп — к нему еще только начали подбираться — опущен вниз.

— Мне нужно точное описание позы, в которой мы нашли скелет. В ней есть что-то странное. Пожалуйста, будьте крайне осторожны, это вам не спринтерские бега.

Теперь археологи всеми силами старались не потревожить землю, на которой покоились кости.

День весеннего равноденствия. Эш, по своему обыкновению, сел в лифт, чтобы подняться на четвертый этаж «Золотого пассажа». Выйдя из лифта, он понял, что рядом с его магазином происходят какие-то волнения. Это был пикет.

Девять дам пенсионного возраста и грустный, одинокого вида господин в темном костюме загородили вход в «Омегу». Некоторые держали плакаты. На одном значилось: «Не в этом городе». Их разговоры переходили в возбужденный ропот.

— Доброе утро, дамы! Доброе утро, господин! — энергично обратился к ним Эш, прокладывая себе путь сквозь седовласую толпу.

Ропот прекратился. Собравшиеся чуть посторонились и встали молчаливым полукружьем, наблюдая, как Эш достает ключи. Никто не проронил ни слова. Их глаза тщательно осматривали Эша с ног до головы, ища отметину зверя. Наконец Эш открыл дверь. Прежде чем войти, он обернулся к собравшимся:

— Похоже, будет дождь.

Высокая женщина со стрижеными седыми волосами шагнула вперед. В глазах у нее сверкнула искорка, выдающая в ней безумную евангелистку. В руках у нее был плакат с надписью: «Да не забудем». Подумаешь — Эш все равно не помнил, откуда цитата.

— Сатанист! — воскликнула женщина.

Эш мило улыбнулся:

— Прошу вас, если вы собрались награждать меня разными прозвищами, потрудитесь уж найти правильные.

Он вошел в магазин и запер за собой дверь.

Мэгги целый день готовилась. Она постилась, медитировала, повторяла мантры, пила воду, думала о своей цели. Она решила, что в урочный час отправится в Ивовый лес. Мэгги предпочла бы осуществить свои намерения в более безопасном месте — дома у Эша или хотя бы в собственной съемной комнате, — но знала, что это невозможно. Именно в лесу она впервые ощутила вкус возможностей, скрытых у нее внутри, именно в лесу впервые встретилась с духом богини. Комната сдерживала ее; здесь не было ни силы, ни отклика.

Геката привередлива. Геката осторожна. Геката предпочитает уединение и глубокую тайну леса.

В полдень Мэгги зажгла свечи и воскурила благовония, а потом повторила ритуал изгнания, который совершала перед полетом с Эшем. Тогда это ее защитило. Она собиралась снова повторить его на закате, когда настанет нужный момент.

Мэгги отрабатывала мысленную проекцию вещей, которые должны были произойти, — в точности как учила ее этому старая Лиз.

В час дня Мэгги отрепетировала релаксацию и дыхательные упражнения.

В два часа выпила немного подсоленной воды и собрала все необходимое. Прежде чем выйти из дому, она приготовила отвар для слушания и налила его в термос. Потом села в машину и поехала в лес.

День был сухой, солнечный, теплый для этого времени года. Мэгги припарковалась примерно в полумиле от леса и прошла остаток пути пешком.

В глубине леса она нашла тот укромный уголок, где бывала раньше: окруженную деревьями крошечную поляну, где она впервые почувствовала присутствие Гекаты. До заката оставалось еще три часа. Мэгги села и в течение получаса практиковалась в искусстве вызывать зрительные образы. Потом она открыла флягу и вдохнула отвар для слушания. Это оказало на нее успокаивающее действие, и она откинулась назад, прислушиваясь к шуму ветра в листве деревьев.

Алекс распорядился, чтобы его подопечные выкопали вокруг скелета ров в форме буквы U. Таким образом стало возможным работать с находкой с трех сторон. Теперь кости располагались на земляном выступе, на глиняном ложе, возле которого в сосредоточенном безмолвии несла вахту бригада. Археологи не столько копали, сколько осторожно соскребали землю, располагавшуюся между костей и вокруг них.

Стало ясно, что Минни все-таки не ребенок, не младенец. Она оказалась взрослым человеком маленького роста, чье неуклюжее положение в могиле объяснялось тем, что ее втиснули в неестественно маленькое пространство.

— Стойте! — воскликнул Алекс.

Все остановились.

— Что такое? — спросила Таня.

— В чем дело? — спросил Ричард.

Алекс погладил себя по воображаемой бороде и пристально вгляделся в землю сбоку от останков. Потом перешел на другую сторону, присел, коснулся почвы и выпрямился.

— Продолжайте, — скомандовал он.

Археологи продолжили осторожно соскребать землю. У Алекса была неприятная привычка: погруженный в раздумье, он отвлекал своих подопечных, расхаживал взад-вперед, подбегал поближе, останавливал кого-то жестом, а потом отступал, не говоря ни слова.

— Черт! — крикнул он. — Остановитесь! Все остановитесь!

Все остановились, вытянув по бокам руки с кистями и другими инструментами. Алекс подошел ближе, буравя взглядом почву возле все еще закопанного черепа.

Таня взорвалась, выражая всеобщее настроение:

— Ради бога, Алекс!

Алекс вытер пот, попавший ему в глаза.

— Это не ваша ошибка, а моя.

— ЧТО не наша ошибка?

— Я только прошу хотя бы минуту ничего не трогать.

Скрестив руки, Алекс уставился в ров. Таня отвернулась и безмолвно воззвала к небесам, шевеля губами. Алекс обратил на нее внимание.

— Иди сюда. Что это?

Он указал на землю под затылком черепа. Таня подошла ближе, остальные сгрудились за ней.

— Я ничего не вижу.

— Вот именно.

— Что значит — «вот именно»?

— То и значит, что ты ничего не видишь, а вот я вижу. Жаль, что не заметил этого раньше. Видишь этот неровный след в земле? Темное пятно? Это от необработанного дерева. Видишь, какой заметный отпечаток? Здесь дерево сгнило и перемешалось с землей. Во всех остальных местах его источили черви и все такое. Но только не здесь. И не здесь. Мы так торопились добраться до старых костей — и уничтожили все следы того, в чем этот труп был похоронен.

— Это трагедия? — спросила Таня.

Алекс посмотрел на нее, как на ребенка.

— Вот эта Минни была взрослым человеком, засунутым в маленький ящик. Кое-какая информация о ящике нам бы не помешала.

— Но мы не тронули землю за черепом, — вставил слово Ричард, — и под черепом. Может быть, здесь что-нибудь и найдем.

— Будем на это надеяться, — мрачно сказал Алекс.

И вправду, как же он не подумал об этом раньше?

После полудня обнаружилась другая странность. Среди останков не было костей левой руки. Когда посмотрели на скелет с другой стороны, выяснилось, что нет и правой. И обе ноги были ампутированы перед захоронением. Каждая конечность была отсечена, кости — разрублены.

Тем временем в «Омеге» Эш понапрасну пытался сделать вид, что торговля идет обычным чередом. Ему приходилось нелегко. Евангелисты по очереди прилипали носами к витрине магазина, пытаясь разглядеть, чем занят хозяин. Он что-то записывал в гроссбухе, и это явно провоцировало обсуждение среди собравшихся у входа. Эш специально скривился в демонической ухмылке и устроил настоящий спектакль, тыкая ручкой в вены на собственном предплечье. На самом деле он всего лишь занимался счетами.

Время обеда наступило и миновало, но ни один покупатель не решился пройти сквозь пикет. Наконец какой-то молодой человек все же рискнул. Эш принял его с таким энтузиазмом, что тот ушел, а потом вернулся.

Эш не знал, то ли ему закрыться и пойти домой, то ли, стиснув зубы, остаться на посту. Он думал, что, закрывшись, поднимет перед неприятелем белый флаг; с другой стороны, продолжая работать, он как будто им подыгрывал. С приближением вечера он все-таки решил уйти пораньше, но сбить митингующих с толку: он не опустил жалюзи и оставил табличку «открыто».

Когда он вышел из магазина, позвякивая ключами, пикет расступился.

— Извините! Извините!

К нему обращалась полная пожилая женщина в тяжелом пальто, с приятным круглым лицом.

— Скажите, пожалуйста, будьте так добры, вы уже закрываетесь или нет? Просто не хотелось бы здесь торчать без необходимости.

Эш был изумлен. Потом громко расхохотался.

— Ну, мы ведь можем вести себя цивилизованно, верно? — продолжала женщина.

Эш уже собирался ей ответить, но тут заметил серебряную брошь, сверкнувшую у него под ногами. Он ее поднял.

— Это ваша?

Пожилая женщина растерялась. Потом улыбнулась и ласково положила свою ладонь ему на руку.

— Знаете, мой муж подарил ее мне незадолго до смерти. Наверное, я ее обронила. Я бы не пережила, если бы потеряла ее. Просто не пережила бы.

Женщина лучезарно улыбнулась Эшу. Тот приколол брошь ей на пальто.

— Ну вот, хоть одна из вас не испытывает ко мне ненависти.

Высокая женщина — «Да не забудем» — выступила вперед.

— Лучше тебе выбросить эту брошь, Мэри, после того как он к ней прикасался. Она запятнана. Нельзя тебе ее хранить.

Приятная улыбка сошла с лица полной женщины. Эш заметил, как она смотрит то на него, то на товарку, то на брошь. Глаза ее наполнились слезами. Эш пришел в ярость. Он шагнул к высокой женщине.

— Вот вы, — сказал он ей, — вы бы не отказались там побывать, верно? И радостно гикали бы, когда людей вешали и сжигали. Для таких, как вы, это и есть наилучшее времяпрепровождение. Для таких, как вы, это что-то вроде хорошего секса, правда? Не сомневаюсь — вы были бы в первых рядах!

Эш зашагал прочь, а молчаливый пикет проводил его взглядом.

Мэгги расчистила место, чтобы развести маленький, но дымный костер, как было ей рекомендовано. Старая Лиз велела ей вглядеться в этот дым, прежде чем начать ритуал. Затем Мэгги выполнила упражнение по релаксации, а уже потом приступила к серьезной подготовке.

Она открыла сумку и выложила то, что там лежало. Сначала она сделала круг с помощью длинной белой веревки, но не стала соединять концы, чтобы в нужный момент войти в круг.

Мэгги воскурила благовония и повторила ритуал изгнания.

За пределами круга она отметила четыре точки, соответствующие четырем сторонам света. В северной точке, обозначающей местоположение земной стихии, она положила горстку земли, взятой на пустоши с Танцующими Дамами, и произнесла имя Уриэля[1]. В южной точке круга, обозначающей стихию огня, Мэгги установила восковую свечу в керамической чаше с функцией защиты от ветра. Она зажгла свечу и воззвала к Михаилу.

В восточной точке, отвечающей за водную стихию, Мэгги поставила сосуд с дождевой водой, заранее освященной с помощью соли. Здесь она назвала имя Гавриила. Последняя точка — с западной стороны круга — была связана со стихией воздуха. Здесь Мэгги положила побег цветущей омелы. Старая Лиз говорила ей, что плод омелы предпочтительнее, но поскольку Мэгги настаивала именно на этом времени года, пришлось довольствоваться цветком омелы. Омела посвящалась Рафаилу.

До заката еще оставался час или около того. Мэгги отхлебнула немного вина, в котором держала омелу, и стала ждать.

На «раскопе Мэгги» дело шло к пяти часам, и все археологи хотели остаться. Обнаружив, что у скелета отсутствуют конечности, они продолжали работу, пока наконец не увидели, что к черепу что-то прикреплено. Алекс приостановил эту часть раскопок, чтобы в точности зафиксировать положение находки. После этого можно будет копать дальше.

Алекс, как и остальные, был готов остаться на участке и работать даже в темное время суток, если потребуется. Но возникла проблема.

— Нет, не буду, — сказала Таня. — Я не собираюсь пропускать самое интересное. И вообще — за кого ты меня принимаешь?

Она решила, что Алекс попросту ею пользуется.

— Нет, не могу, — ответила няня, когда Алекс позвонил.

Она считала, что пора бы и ему выполнять свои обязанности.

— Нет, извини, — сказала Анита, когда он позвонил ей.

Она подумала, что Алекс пытается снова разжечь потухший огонь.

— А ради старых добрых времен? — взмолился Алекс.

— Ради старых добрых времен — тем более. Мне надо идти. Сейчас вернется Билл.

Няня уже забрала Эми из школы, и теперь они с Сэмом ждали, когда их отвезут домой. Такая была договоренность. У Алекса не оставалось выбора. В отчаянии он попытался разыскать Мэгги. Сначала он позвонил туда, где она снимала комнату. Трубку сняли, но ответили, что Мэгги нет. Тогда Алекс отыскал телефон магазина «Омега». Там не отвечали.

Ничего не оставалось, кроме как обратиться к Тане.

— Нет, Алекс. Это невозможно.

Он отвел ее в сторону.

— Прошу тебя, Таня. Я собираюсь раздуть из этого шумиху в прессе — обещаю сказать им, что это твоя находка. Благодаря этому ты сможешь получить работу. Это будет хорошо для твоего резюме. Подумай об этом. Пожалуйста, помоги мне.

— Алекс, не надо на меня давить.

— Пожалуйста, я прошу тебя в последний раз.

Он протянул ей ключи от машины. Таня посмотрела на раскоп, затем на Алекса. Ее щеки горели. Она выхватила у него ключи.

— Но это уже точно в последний раз, — сказала она, направляясь к машине.

— Ты спасла мне жизнь!

— Иди к черту, Алекс! — обернувшись, крикнула Таня.

Алекс вернулся к черепу, удовлетворенно потирая руки.

Таня забрала Эми и Сэма у няни и отвезла их домой. По крайней мере, она знала, что дети к ней привязались и вели себя с ней гораздо лучше, чем с Алексом.

— А можно нам «Славу ковбоя»? — спросила Эми, выбираясь из машины.

— Да, конечно, вот вам «Слава ковбоя».

У Тани был слишком добрый нрав, чтобы выплескивать гнев на детей. Она открыла банки и разложила по тостам бобовые кругляши. Когда дети поели, она отправила их в игровую комнату, чтобы самой немного прибраться. В доме царил хаос. Сэм неохотно последовал за Эми.

Старая Лиз стояла на пороге своего дома. Она что-то жевала. Жевала и смотрела в поля, где уже начинало темнеть. Дверь дома была распахнута. За спиной старухи сидела и поскуливала старая колли. Лиз медленно обернулась и утихомирила собаку взглядом.

Она боялась за них. В субботу она совсем лишилась сил, пройдя это огромное расстояние до дома Сандерсов и обратно. Для ее возраста это было чересчур. Она сделала все возможное, помогая Сэму. Но появление любовницы Алекса ей помешало. Это было некстати. Лиз оставалось надеяться, что она сделала достаточно.

Старуха снова устремила взгляд на серый горизонт за полями, наблюдая за постепенным наступлением сумерек.

Закат пробрался в лес украдкой, незаметно переплетаясь с дымом костерка. Мэгги убрала волосы назад, выскользнула из одежды и вступила в круг, замкнув концы веревки у себя за спиной. Было холодно, как она и ожидала. Вместо свиного жира, упомянутого в дневнике Беллы, Мэгги натерлась обезболивающей мазью, которая успокаивала и согревала тело. Лиз одобрила это изменение.

Мэгги совершила ритуал изгнания в третий, и последний раз.

Она вынула пробку из банки со своим новым «волшебным маслом». Оно давало не такую тонкую пленку, как летательная мазь, было менее прозрачным и сильно пахло сандалом и глицинией. Мэгги нанесла его на тело так же, как и раньше: смазала виски, кисти, щиколотки, железы, влагалище, а еще мазнула под глазами и капнула на язык. Глаза у нее сразу же защипало. Соприкасаясь с кожей, масло начало активно выпускать пары. Мэгги пришлось закрыть слезящиеся глаза, потому что горький, едкий вкус распространился по ее языку, притупил ощущения во рту и оставил каплю желчи в горле.

Несмотря на испарения, Мэгги попыталась открыть глаза. Ей нужно было тщательно следить за происходящим в реальном мире, окружавшем ее. Старая Лиз предупреждала: нужно отреагировать на первое, что появится перед ней.

— А если ничего не появится? — спросила Мэгги.

— Появится, — уверяла Лиз. — Появится.

Это могла быть гадюка. Или птица. Мэгги поймет это, когда существо приблизится к кругу. Но оно не войдет туда, пока не получит приглашения. Мэгги заставила себя открыть глаза, хотя в них стояли жгучие слезы. Она ждала, всматриваясь в дым небольшого костра, как велела ей Лиз, разглядывая образы, поднимающиеся из дыма, сплетая дым и сумерки в единый серый гобелен.

Самым жутким в захоронении оказались не ампутированные конечности, а то, что было прикреплено к черепу.

Алекс решил, что необходимо запустить электрогенератор и организовать прожекторное освещение, прежде чем продолжать любые работы на раскопе. Когда все это было устроено, археологи расчистили заднюю часть черепа и обнаружили «уздечку»: металлическую конструкцию, наподобие клетки охватывавшую череп и лицо, с безжалостным шипом, который торчал из уздечки и проникал в рот жертвы. На другом конце шипа был выступ в форме буквы V, на несколько дюймов выдававшийся из уздечки.

Поскольку череп все еще был наполовину зарыт в землю, Алекс наклонился, чтобы приглядеться получше. Он видел уздечки и раньше, но такую чудовищную — впервые. Свет прожекторов отбрасывал четкие тени на белый череп, зарешеченный уздечкой.

— Для чего это? — спросил Алекса кто-то из подопечных.

— Чтобы жертва молчала, надо полагать.

Бирюзовый свет. Повсюду — бирюзовый свет, испещренный темно-синими прожилками. Сердце Мэгги отчаянно колотилось. Все ее тело погрузилось в оцепенение, осталось только бьющееся сердце. И если тело было словно под наркозом, то чувства были остры, как никогда. Мэгги приходилось держать голову прямо: при малейшем движении в нее вонзались ножи боли, раскаленные добела. Несмотря на неземной свет, она видела каждый лист, каждую ветку, каждую травинку абсолютно четко. Все окружающее стало каким-то искусственным, пластмассовым, умышленным, словно было помещено сюда невидимой рукой; но глаза Мэгги были способны разглядеть неповторимость каждого листика, стебля или ствола.

Волны. Листва деревьев мягко вздымалась и опускалась, точно волны; это движение, решила Мэгги, совпадает с ритмом ее дыхания. Волны накатывали и отступали в гармонии с ней, точно были ее частью; она перестала чувствовать, где кончается ее собственный организм. Теперь Мэгги была тем, что могла видеть. Если верхняя ветка качалась на ветру, Мэгги чувствовала это движение у себя в кишечнике. Если колебался папоротник, она ощущала это как нить, пропущенную сквозь ее сердце. Гниение бревна отдавалось бесконечно медленным жжением у нее в животе.

Верхние листья ближайших к Мэгги папоротников заколыхались, и она ощутила какое-то медленное волнообразное движение по земле в ее направлении. Холод внизу живота, вызванный близостью листового перегноя. Рябь, идущая по опавшим листьям. Может, это оно? Самое первое, повторяла Лиз, самое первое. Ощущение чего-то зыбкого, скользящего пронизывало папоротник и все больше приближалось к веревочному кругу. Потом оно вдруг остановилось.

Оно было побеждено. Что-то другое опередило его, приземлившись за пределами круга.

Это была птица. Черный дрозд, казавшийся ослепительно-синим в бирюзовом свете. Гладкие перья, все еще влажные, как в день сотворения мира. Дрозд остановился на краю круга, склонив голову и глядя на Мэгги, глаза в глаза. Это существо было Мэгги знакомо. Она знала его уже давно.

— Входи, — сказала она дрозду.

Птица впрыгнула в круг.

Мэгги ощутила неожиданный прилив грусти, и горячая соленая слеза брызнула у нее из левого глаза и капнула на щеку. Она увидела эту влагу, преломлявшую бирюзовый свет. Птица подлетела к ней и реяла совсем рядом, ее крылья колебали воздух и, как веером, обвевали лицо Мэгги. Оказавшись в опасной близости от глаз женщины, птица склонила клюв и втянула слезинку. И тут же исчезла.

Мэгги встала и огляделась вокруг. Предметы, разложенные за пределами круга, оставались на своих местах, но птицы не было. Она улетела, а вместе с ней, подумала Мэгги, улетучился и ее шанс. Почувствовав, что нетвердо стоит на ногах, она снова склонилась к земле и спрятала голову в коленях.

Жгучая боль пронзила ее тело, пришлось исторгнуть изо рта нитку черной желчи. Потом — боль в животе, какой Мэгги не испытывала с тех пор, как произвела на свет сына. Она обнаружила, что может ослаблять боль, поднимая и опуская грудную клетку, а также сводя руки за спиной. Ее била сильная дрожь, которую невозможно было преодолеть. На лбу выступил пот. Она снова выпятила грудь и отхаркнула еще одну нить иссиня-черной желчи.

Потом ее затошнило. Подбородок втянулся в шею, она его больше не чувствовала. Ей стало трудно дышать. Она снова отхаркивалась, пытаясь избавиться от ощущения, что задыхается. Ее ноги, точно когти, скребли по мягкой земле, пытаясь найти опору, и все ее тело били конвульсии. Внезапно она уже совсем не могла дышать. Она задыхалась.

Мэгги охватила паника. Напрасно мотала она головой в надежде стряхнуть с себя этот морок — ее парализовало. Начались рвотные позывы. Если бы только она могла отхаркаться, ей, возможно, удалось бы освободить дыхательные пути. Но при попытке плюнуть ее рот сморщился и вытянулся вперед, а нос изогнулся и заострился.

Это было слишком страшно. Мэгги трясло от ужаса. Потом она почувствовала какие-то щелчки в суставах — звук был такой, точно ее кости хрустят и меняют свое положение. Пожалуйста, хватит! Она хотела, чтобы это прекратилось. Тщетно напрягала Мэгги остатки разума, силясь повернуть происходящее вспять. Ей казалось, что ее сердце превращается в тугой мяч, готовый взорваться. Ее глаза налились кровью. Кожа от затылка до пяток горела, покрываясь пупырышками, точно вода — рябью. Иссиня-черные перья прорезались сквозь белую кожу Мэгги, пока она скребла по земле, пытаясь сохранить равновесие. Теперь она металась по кругу, сопротивляясь метаморфозе, не в силах дышать. Хватит! Все, хватит!

Желание Мэгги было удовлетворено. Процесс остановился на полпути. Она с облегчением всхлипывала, тяжело дыша. Она смогла это остановить. Потом она попыталась выпрямить спину, но это ей не удалось. Мэгги тянулась снова и снова, но у нее только хрустели кости, а все тело пронзала ужасная боль. Она подождала. Попыталась снова. Нет, она не могла пошевелиться.

Ее снова охватила паника. Горло опять оказалось забитым. Легкие сжались. Удушье. Паника. Она не могла кричать, не могла издать ни малейшего шума.

Ее глаза начали кровоточить. Вокруг них образовалось желеобразное вещество. Мэгги задыхалась. Ее парализовало. Она стояла на краю смерти. Потом она попробовала расслабиться. Подумать о том, что произошло. Осмыслить весь процесс с самого начала. Она решила сделать последнее усилие, пытаясь переместиться в другой мир.

Только благодаря уздечке череп не развалился на куски. Алекс обнаружил застежку на одном боку приспособления и попробовал счистить с нее грязь тонкой кистью. Череп сразу же продемонстрировал кривой оскал. Тогда Алекс отложил кисть, вытянул губы трубочкой и нежно подул на пыль вокруг застежки. Железная клетка распалась. Нижняя челюсть выскользнула из выемки в земле и покатилась на дно рва, а за ней и половина распадающейся уздечки.

Свободна. Она была свободна. Она могла летать в бирюзовом свете. Выше, выше, за ветвями, над деревьями. Прямо в неземном свете.

Два направления. Было два направления, куда она могла лететь. Направление пространства, расстояния. И направление памяти. Она выбрала направление памяти.

Она решила лететь вдоль линии, до конца. Туда, в глубину неземного света, бирюзовой плазмы, прошитой ярко-голубым сиянием. Она летела в глубины памяти. Боль. Белла. Боль. А. Боль. Темная сестра. Понимание. Долгая линия, понимание.

Глубины памяти. Глубины памяти. Глубины памяти.

И назад. Теперь Мэгги летела в направлении расстояния. Обычное синее пространство. Деревья. Дорога. Дома. Спикировать на дом в деревне Черч-Хэддон — нет, не то. Деревья. Дорога. Город. Замок — нет, не то. Деревья. Дорога. Город. Дом. Вот оно.

Дальний полет. Дальний полет. Дальний полет.

38

Эми сидела за столиком в игровой комнате и раскрашивала картинки; Сэм, погруженный в свой собственный мир, терпеливо выстраивал в ряд солдатиков и игрушечные автомобили, за машинками размером со спичечный коробок шли большие пластмассовые грузовики. Мальчик весело играл почти голышом, не считая грязноватой белой рубашки. В игровой комнате было одно высокое окно на уровне земли. За стеклом что-то мелькнуло, и Эми подняла глаза.

Сумерки сменялись темнотой — освещение было каким-то сверхъестественным, обесцвечивающим. Эми посмотрела на Сэма, по-прежнему увлеченного своей длинной извилистой армией. Над ним стояла старая женщина.

Эми никогда ее раньше не видела, но почувствовала, что знает ее. Старуха была очень старой и вся в черном. Длинные юбки. Странная одежда. Эми замерла. Она почувствовала, как холодная волна срывает с нее кожу, точно шкурку с фрукта. Старуха поняла, что девочка на нее смотрит. Она медленно обернулась и произнесла почти безмолвно, только шевеля губами: «Отойди». Старухины глаза напоминали серый дым, вроде того, что поднимается от костра в саду. В этих глазах был огонь, неумолимое пламя. Старуха снова повернулась к Сэму.

Эми незаметно сунула руку в карман.

Сэм оторвался от своих игрушек и увидел, что над ним стоит мать. Он улыбнулся ей. Она тоже ему улыбнулась.

— Сэм, — проговорила Мэгги, — послушай меня. Скажи, чтобы Эми ушла. Скажи ей, Сэм.

Мальчик поглядел на сестру. Она смотрела на них. С ней что-то было не так. Она отпрянула к своему столику. Кожа ее побелела, румянец сошел со щек. Вид у нее был нездоровый. Она крепко сжимала кулачок у себя в кармане.

— Скажи ей, — мягко повторила Мэгги, улыбаясь сыну. — Скажи ей, чтобы ушла.

Мальчик принялся достраивать свою процессию.

— Эми, тебе надо пойти наверх, — пробормотал он без выражения.

— Нет. — ответила девочка так резко, что брат снова поднял на нее глаза.

— Послушай меня, Сэм. — прошептала Мэгги уже более настойчиво. — Сэм. Сэм. Скажи сестре, чтобы она вышла из комнаты. Скажи ей, чтобы ушла.

— Я ей сказал.

— Ну так скажи опять!

Сэм посмотрел на мать. Она уже не улыбалась. Ее лицо как будто треснуло, точно дешевая маска. Потом она снова улыбнулась сыну, и ему показалось, что все в порядке.

— Сэм. Скажи ей опять!

Эми метнулась к брату и что-то повесила ему на шею. Это было травяное саше, которое сделала для Сэма старая Лиз. Отец сорвал саше с ребенка и выбросил, а Эми достала его из мусорного ведра.

Старуха набросилась на Эми. Она шевелила губами, хотя выговаривать слова ей, видимо, было трудно. Но ее намерения были ясны.

— Убери это от него!

Эми съежилась у брата за спиной.

— Нет.

Мальчик был сбит с толку. Он не понимал, почему Эми так напугана и почему мама на нее кричит. Он снова посмотрел на Мэгги. Она улыбнулась ему:

— Сэм, тебе не нужна эта мерзость. Сними ее.

Сэм взялся за нитку.

— Нет! — крикнула Эми.

— Да, сними это, Сэм. И ты сможешь пойти со мной.

— Куда?

— Куда захочешь, Сэм. Но сперва сними это.

Сэм снял саше и протянул матери. Она попятилась.

— Просто брось это. Вот все, о чем я тебя прошу.

Мальчик уронил саше на пол. Мэгги раскрыла ему объятия.

Эми видела старуху, тянувшую руки к Сэму. Тот сделал шаг ей навстречу. Девочка подняла отброшенное саше.

Старуха снова медленно повернула голову к Эми. В ее глазах клубился горький серый дым, полный ненависти. Она качала головой из стороны в сторону. Девочка бросила саше ей в лицо, и старуха исчезла.

— Куда ушла мамочка? — спросил Сэм.

Игровая комната погрузилась в молчание. Не было ничего. Дети посмотрели на столик, где сидела Эми, на раскраску, которую она так и не успела докрасить. Потом перевели взгляд на процессию Сэма, змеившуюся по полу.

На ее месте оказалась змея. Жирная, раздутая, поблескивающая гадюка лениво подрагивала раздвоенным языком. Брат и сестра отшатнулись.

— Сюда! — послышался голос.

Дети обернулись и уткнулись в старуху — она стояла прямо у них за спиной.

На этот раз она предстала Сэму такой же, какой ее видела Эми. Какой и он видел ее раньше. Крысиной наездницей. Воровкой кукол. Шествующей по воздуху. Это была старая тетя в черном, только теперь она держала в руке крошечное лезвие, серебряный ножик, направленный на гениталии мальчика. В глазах ее клубился серый дым.

— Все, что мне нужно, — зашипела она, едва управляясь со своим хриплым, надтреснутым голосом, — это мой волшебный кошелечек. Мой мешочек для трав. Мой кисет для нашептываний.

Рука Сэма инстинктивно потянулась вниз, защищая сморщенную детскую мошонку. Старуха медленно кивнула.

Потом бросилась к нему. Она ухватила его за рубашку, крепко скрутив ткань, легко вскинула одной рукой в воздух и припечатала к стене. Сэм вопил и лягался, молотя по стене ногами, а старуха нацелила страшное лезвие на его гениталии.

Эми тоже кричала, и в этом крике ей послышались слова старой Лиз: «Помни меня, Эми, помни меня».

Травяное саше валялось на полу. Эми схватила и разорвала его, осыпав старухину голову каскадом сушеных листьев. Та метнула в девочку струю зловонного воздуха и отбросила Сэма на пол. Затем повернулась к Эми и взмахнула лезвием, со свистом прочертившим размашистую дугу.

«Помни меня». Эми откинула голову назад, едва успев уклониться от лезвия. И вдруг это произошло.

Сэм увидел, что сестра достигла размеров взрослого человека. Ее тело выросло и изменилось. Ее лицо стало другим — на месте сестры Сэм увидел старую Лиз. Голова Эми, уклонившаяся от ножа, теперь надвигалась на противницу, ее язык высунулся вперед, выпустив поток мерзкой водянистой субстанции. Это была струя непереваренных бобов: твердые белые шарики пулеметной очередью забарабанили по старухиному лицу. Комната жутко затряслась. В ушах у Сэма стоял громкий, болезненный, пронзительный трезвон. Он зажал уши ладонями и закрыл глаза.

Когда он их снова открыл, Таня поднимала его с пола.

— Это что еще за крик? — спросила она. — Что здесь происходит?

Сэм огляделся вокруг. Рядом стояла Эми, целая и невредимая, и странно на него смотрела. Она казалась бледной, но уже пришла в себя. Никаких следов Лиз или старухи не было. Там, где мальчик увидел змею, снова были одни только игрушки.

— Ох, да что же это такое? — всплеснула руками Таня, заметив лужу рвоты на полу. — Ну, кого из вас вырвало?

Сэм посмотрел на сестру.

— Эми. — сказал он.

39

На следующее утро Алекс уверенно проводил пресс-конференцию на раскопках. Местные СМИ были в полном сборе, а с ними и несколько представителей центральной прессы. Маленькая батарея фотографов и операторов собралась вокруг «раскопа Мэгги».

Таня все еще была дома у Алекса — присматривала за Эми и Сэмом и слушала по местному радио, как Алекс торжественно вещает в прямом эфире. Накануне она, оставшись у него ночевать (он вернулся поздно), расхваливала его за чуткое руководство раскопками, а также утешала из-за неудачи с черепом. Она умела потрафить его самолюбию.

В тот день в школе занятий не было, и Алекс пообещал Тане, что Мэгги заберет детей в половине десятого и что Таня сможет присоединиться к нему на раскопках. Однако была уже половина двенадцатого, а Мэгги так и не появилась.

— Очевидно, захоронение имело ритуальный характер, — вещал в эфире Алекс, — но пока нам не известно, что это за ритуал.

Алекс округлял некоторые гласные в расчете на публику и, судя по голосу, был весьма доволен собой.

— Останки позволяют нам сделать вывод, что жертва была женщиной.

— А на каком основании вы решили, что во время похорон жертва была еще жива? — поинтересовался радиожурналист.

— Уздечка была средневековым орудием, принуждающим жертву замолчать. Мы еще нашли кусок трубы, которая вставлялась в отверстие для дыхания, проделанное в крышке гроба. Полагаю, жертву засунули в маленький ящик и благодаря дыхательной трубке безжалостно продлевали ее мучения. Через эту же трубку, особым образом крепившуюся к уздечке, жертву поили. В общем, это настоящая подземная темница, позволявшая сохранять жертве жизнь — по крайней мере, в течение какого-то времени.

Журналист счел находку зловещей. Алекс с ним полностью согласился. Ерзая на стуле, Таня повторила слова «подземная темница» на манер страшного проклятия. Затем интервью с Алексом сменилось новостями о школьных обедах в графстве.

Таня резко выключила радио.

— Спасибо, что забыл меня упомянуть, — сказала она. — Надевайте куртки, дети. Мы с вами идем в замок.

На раскопках Алекс беседовал с другим журналистом. Репортер заполнил две с половиной страницы своего блокнота и направился дальше. Таня появилась в компании Эми и Сэма. Алекс вспомнил, что ни разу не упомянул Таню, хотя и обещал.

— Привет! — просиял он. — Как у нас дела?

— Ты лживый ублюдок, — заявила Таня.

— Прошу тебя, не надо! Смотри, еще не все потеряно.

Кто-то еще подошел к Алексу и дотронулся до его руки. Это был высокий бородатый мужчина с редеющими волосами.

— Можно вас на два слова, мистер Сандерс?

— Безусловно. Это Таня. Она руководит раскопками.

— Я не из газеты. Меня зовут Эш. Ваша жена в больнице.

Мэгги обнаружили рано утром — она бродила нагишом по окраине Ивового леса. Какой-то автомобилист заметил ее и сообщил полиции, а та доставила ее в государственную больницу. Каким-то образом они сумели вытянуть из Мэгги имя и адрес Эша.

Эш отвез Алекса и детей в больницу. Он сел с Эми и Сэмом в коридоре, а Алекс зашел в палату Мэгги.

У Алекса комок подкатил к горлу, когда он увидел ее на больничной койке. Лицо у нее было бледное, обескровленное, вид помятый. Ей явно вкололи успокоительное. Она была под капельницей с солевым раствором, а из ноздри торчала пластиковая трубка. Алекс склонил голову ей на грудь и заплакал, а она провела рукой по его волосам, приговаривая:

— Все хорошо. У меня все хорошо. У меня все хорошо.

— Как же мы дошли до этого, Мэгги? Как? Мы же любим друг друга.

— Все хорошо. Все хорошо.

Алекс вышел и вернулся в сопровождении младшего врача, возившегося с пейджером. Эш посмотрел на доктора, дети посмотрели на Алекса.

— Она такая сонная, — объяснял доктор, — потому что ей вкололи сто миллиграммов ларгактила. Это сильная доза. Возможно, она и скажет что-нибудь странное, но будет спокойной.

— А вы не хотите оставить ее здесь? Ну, для наблюдения?

— Мы позаботимся о том, чтобы ваш семейный врач ее навещал.

Алекс не ответил.

— Если честно, — признался медик, — нам нужны койкоместа.

Эш встал:

— Алекс, пришло время, чтобы вы забрали Мэгги домой.

Алекс был ошеломлен.

— И я говорю не только о сегодняшнем дне. Вы должны забрать ее насовсем.

— Да.

— Мэгги мне очень дорога. Она помогла мне. Но я знаю, что ей нужно. Она хочет вернуть семью. Ей нужны дом и дети. Ей понадобится помощь. Много заботы и много любви.

— Да.

Медсестры помогли Мэгги собраться, и Эш отвез все семейство домой. Он остановился возле дома и не стал глушить мотор.

— Вам надо будет забрать вещи Мэгги из ее комнаты, — сказал он Алексу, когда они выходили из машины.

Мэгги обернулась:

— Эш...

Он опустил стекло и подмигнул ей — по правде сказать, с чрезмерной поспешностью.

— С тобой все будет хорошо. Заглядывай в магазин, когда тебе станет лучше.

И Эш уехал.

40

Мэгги с трудом шла на поправку. Семейный врач посетил ее, пришел к выводу, что она в безопасности, и выписал Алексу рецепт на ларгактил — на случай, если ее поведение станет беспокойным. Мэгги оставалась в постели в течение нескольких дней, и хотя ее ничто особенно не тревожило — по крайней мере внешне, — она не проявляла ни малейшего желания спуститься вниз. Она главным образом сидела, подложив под голову подушку, и смотрела в стену. Ее длинные рыжие волосы, расчесанные волнами, покоились на белом белье.

Алекс суетился, брал ее за руки, нежно с ней разговаривал, спрашивал, что еще он может для нее сделать. Мэгги отвечала — вяло, коротко, всегда со слабой улыбкой, но никогда ничего не просила.

— Все хорошо, — повторяла она. — Все хорошо.

Алекс отпрашивался с работы, стирал, готовил, занимался детьми, следил, чтобы они были чистыми и ухоженными. Командование раскопками пришлось передать в руки подчиненных: забота о Мэгги стала для Алекса основным приоритетом. Анита и Билл Сузманы тоже почтили их визитом и принесли нелепо роскошную корзину цветов и фруктов. Заявилась Кейт, соседка Мэгги по съемному жилью, и подарила ей восхитительно нелепую пару длинных сережек — надеялась, что это приободрит подругу. Заглянул Эш и провел целый час, держа Мэгги за руку. Однако у нее не находилось для них слов.

Но хуже всего было то, что она почти не замечала детей. Не было ни тепла, ни привязанности, ни интереса — ничего. Алекс пытался сделать так, чтобы они проводили время в обществе матери, но никакого эффекта это не возымело, разве что отрицательный. Тогда он перестал пытаться и ограничивался тем, что приводил детей поцеловать Мэгги и пожелать ей спокойной ночи каждый вечер, прежде чем уложить их в постель, но даже это было чисто механическим актом. Один раз Мэгги взглянула на Эми и слегка отшатнулась, но в остальное время они казались ей совершенно чужими людьми. Алекс приходил в отчаяние.

Семейный врач устроил визит психолога. Тот пробыл у них сорок минут, подбросил Алексу для размышления несколько ярких выражений вроде «травматической неврастении» и прописал Мэгги курс антидепрессантов; теперь она регулярно принимала бело-розовые капсулы.

Однажды вечером, когда Алекс разговаривал с женой, она повернулась к нему и сказала:

— Почему ты называешь меня Мэгги? Мое имя Белла.

Алекс так обомлел, что просто смотрел на нее, не говоря ни слова. Ее голос изменился, стал более мягким, вкрадчивым. Белла. Белла. Тут он вспомнил, что так звали автора дневника.

— Где твой дневник? — спросил он.

— Спрятан.

Алекс нежно поцеловал Мэгги и закрыл за собой дверь. Он знал, что дневник вовсе не спрятан. Он был среди вещей, привезенных из ее съемной комнаты. Алекс сразу же его нашел, сел перед камином и стал читать.

Страницы были наполнены записями, которых он прежде не видел. Он уже подумал, что их сделала Мэгги, но почерк был тот же самый, каллиграфический, что и в прежних записях. Он листал дневник, приближаясь к его последним страницам.

Теперь они шепчутся обо мне. А. сказала, что к этому

все идет. Все они, даже те, кому я помогала. И П. Б., и Р. С., и все, с кем я имела дело. Вот так они мне платят. О, зачем я не слушала мою темную сестру?

Для Алекса эти слова ничего не значили. Он перевернул страницу.

П. Б. потеряла своего младенца и считает, что ее сглазили и что виновата я. И это благодарность? Все, что я делала, — помогала то одной, то другой. А. смеется мне в лицо и говорит, что они придут за мной. А вчера окно в кладовке разбили парни, бросавшие камни, и это не случайность. А. говорит, я должна изменить обличье, если я хочу их одолеть, хотя это пугает меня больше всего остального, пробирает меня до самого нутра, и я теряю разум. Что же мне теперь делать?

Я знаю, что должна спрятать дневник. Спрятать, ведь в нем все, что я знаю. Ведь если они захотят прийти и забрать его, то получат все, что им нужно, и тогда конец всему. Я знаю место, куда никто не заглянет, и я сделаю доску, за которой спрячу его. Пускай приходят и забирают меня, но его они не получат, ведь если он уцелеет, выживу и я.

И вот опять:

Джерард приходит и делает мне доску для очага, ведь он добрая душа, а я делала для него и то и это и для всех его детей, и он говорит, что боится за меня. Он предупреждает меня — у них что-то на уме, он слышал все их разговоры, и они нападают на всякого, кто теперь пытается за меня заступиться. И он говорит, было бы лучше, если бы я ушла, но куда я пойду? В моем возрасте, с той малостью, что я нажила, мне некуда идти.

У меня только и есть что мой дом и еще совсем немного.

Джерард старается меня утешить, но нет для меня утешения. Лучше бы я послушала А., которая все это предсказывала, и никому бы не помогала, если такова благодарность. И откуда вся эта ненависть между людьми?

А ночью я услышала шорох, спустилась и увидела пламя в прихожей. Они намочили коврик и просунули его сквозь почтовый ящик, и огонь перекинулся на занавески у входа, и кто знает, что было бы, если бы я его не потушила. И что дальше?

Почему они сжигают все, что им непонятно? Неужто это потому, что я одна среди них знаю то и это? Знаю все их делишки, и проступки, и злодеяния, когда они приходят сюда и мне рассказывают? Помоги мне зачать от этого мужчины, помоги мне избавиться от ребенка от того. Неужто это потому, что я знаю их всех? А ведь все, что я когда-либо делала, — была среди них нежной птицей со смелым сердцем, черным дроздом, что помогал им то здесь, то там. А. плюет и называет меня дурой и говорит, что есть только один выход. Сегодня я пойду с А. и поменяю обличье, какими бы ни были последствия.

В дневнике была одна последняя запись. Тонкий каллиграфический почерк стал рыхлым. Не хватало обычной для дневника последовательности. Чувствовалось, что автор дневника в истерике.

Я отведала огня

Я отведала огня и он жжет мое дыхание

Он испепелил мои слова и у меня их не осталось

Нет слов

Я отведала огня.

Это была последняя запись Беллы в дневнике. Затем следовали пустые страницы. Не сохранилось никаких сведений о ее судьбе. Алекс закрыл дневник и отложил его в сторону. Он посмотрел на тусклый красный огонь, мечущийся за решеткой, — под дымоходом, в котором они когда-то нашли дневник. Алексу показалось, что это было очень давно.

Однажды Мэгги встала с постели и спустилась вниз. Не говоря ни слова, она окунулась в домашние заботы: стала мыть полы, стирать белье, протирать стены.

— Ты не должна этим заниматься, — сказал Алекс.

— Знаю, Алекс. Но мне нужно что-то делать, чтобы выйти из этого состояния. Если буду и дальше лежать в постели, то сойду с ума.

Алекс кивнул. По крайней мере, он начал узнавать прежнюю Мэгги, но выглядела она такой хрупкой и больной, что ему хотелось только одного: чтобы она отдыхала.

— У тебя масса дел на раскопках в замке. Возвращайся на работу, она ведь у тебя еще есть. Не забывай, тебе нужно кормить семью.

Мэгги в очередной раз сделала вид, что ест, хотя это была чистая показуха. Но Алекс позволил себя убедить, чтобы вернуться к работе. Мэгги все еще сторонилась детей, в особенности Эми. Иногда Алекс замечал, как пристально она наблюдает за ними, когда они играют или заняты еще чем-то. Тогда он отвлекал ее, и она вроде бы приходила в себя. Но дети чувствовали в Мэгги затаенную враждебность и предпочитали держаться от нее на расстоянии.

— Скор будь, Джек, ловок будь, Джек, — пробормотала Мэгги как-то раз.

— А? — спросил Алекс.

— Что?

— Ты что-то сказала?

— Кажется, нет.

Мэгги смотрела на пламя. Дети были в постели, а Алекс рядом с ней на диване.

Алексу хотелось задать ей один давний вопрос. По всему дому все еще лежали вещи, внушавшие ему беспокойство.

— Все эти травы и всякая всячина, Мэгги. Может, стоит их выбросить?

Мэгги судорожно мотнула головой в его сторону. Ее губы изогнулись, а лицо искривилось в усмешке. Она залаяла на него, как собака.

— Мэгги вовсе не склонна к подозрениям!

Эти слова Алекс однажды сказал Аните, но откуда Мэгги могла их знать? А потом таким же лающим голосом:

— Здорово, правда же, Алекс? Правда же? Правда же?

В глазах Мэгги струился огонь, а лицо ее исказилось.

Голос тоже стал совсем другим.

Алекс посмотрел на нее в изумлении. Потом она поднесла руку ко рту — и это снова была Мэгги.

— Мэгги?

Ее колотила дрожь.

— Алекс, извини, я не знаю, откуда это все берется. Клянусь.

Но это было не так, как в первый раз, когда Мэгги решила, что она Белла, и разговаривала нежным, вкрадчивым голосом. Теперь голос был грубым и свирепым.

— Мэгги, такое случалось и раньше.

— Я помню. Это овладевает мной. И тогда я вспоминаю. Обними меня, Алекс.

— А ты больше не будешь на меня лаять?

— Просто обними меня.

Но иногда это все-таки случалось. Как-то раз Мэгги весело болтала с Сэмом, что бывало теперь нечасто, и вдруг рявкнула на него:

— СЭМ! МАМА СУКА, ПАПА КОБЕЛЬ. КТО С КЕМ ТРАХАЕТСЯ?

Мальчик был в ужасе. Эми взяла брата за руку, и Мэгги тут же будто очнулась. Она плакала, заметив, как Сэм ее боится. Она взяла его на руки.

— Прости меня, Сэм! Прости свою мамочку! Мамочке плохо! Ты понимаешь? Ей плохо!

Но Сэм не понимал, а ее слезы и страдания только пугали его еще больше. Эми, наблюдая за всем этим, тоже была напугана и растеряна.

Той ночью в постели Мэгги рассказала Алексу об этом случае. Он обнимал ее и пытался утешить, но она очень боялась, что однажды потеряет над собой контроль и причинит детям вред. Она ощущала какое-то тревожное присутствие. По ее словам, внутри у нее было что-то вроде поднимающегося лифта, и на последнем этаже его двери грозили открыться и показать нечто чудовищное. То, что было там всегда и лишь дожидалось своего часа. Алекс не мог понять, и ему ничего не оставалось делать, кроме как обнимать и ободрять ее. Он поцелуями осушал ее слезы.

Но по правде сказать, Алекс и сам держался из последних сил. Он был в ужасе и слишком боялся сложить вместе детали головоломки. Ему действительно казалось, что его выживание, выживание всей их семьи зависит от того, насколько он сумеет держать все эти вещи в своем сознании порознь. «Раскоп Мэгги», эксперименты, о которых ему было известно, дневник, ее ужасные вспышки: все они маячили, подобно некоей фигуре под капюшоном, поджидающей на горизонте и сулящей жуткие выводы. Но Алексу казалось, что фигура под капюшоном окончательно материализуется только в том случае, если ей удастся заглянуть ему в глаза, если она узнает, что он знает. Пока что эта фигура бродила на периферии его зрения, делая знаки, пытаясь привлечь внимание, желая, чтобы он посмотрел ей в глаза.

Но Алекс не хотел смотреть ей в глаза. Он решил сопротивляться. Перед ним была не та Мэгги, какую он знал прежде, но он не оставлял надежды: если достаточно долго делать вид, будто жизнь постепенно приходит в норму, то маячившая на горизонте фигура в капюшоне уйдет в тень. И все, что требовалось от Алекса, — не смотреть в глаза.

Он не решался дотронуться до Мэгги после ее болезни, но однажды ночью все-таки приник к ее губам и попытался поцеловать ее взасос. Она напряглась и больно укусила его за язык. Алекс отпрянул, плюясь кровью. Укус оказался глубоким. Лицо Мэгги было искаженным и уродливым.

— Ну КАК, нравится тебе уздечка, уздечка, уздечка?

Сразу же осознав, что она сделала, Мэгги начала истерически всхлипывать и прижиматься к Алексу. Но он совершенно растерялся и не знал, что и думать.

Чуть позже, лежа в темноте, Мэгги сказала:

— Мне нужен Де Санг. Он сможет мне помочь.

— Что? Этот мошенник? Да что он может сделать для нас?

— Я сказала тебе. Он может мне помочь.

— Мы найдем тебе приличного психиатра.

— Нет. Мне нужен Де Санг.

— Мэгги, он нам не поможет. — Алекс был в полном отчаянии. — К тому же я так и не оплатил его счет.

Мэгги записалась на прием к Де Сангу на следующий же день. Она взяла с собой Сэма. Мальчик вбежал в кабинет и бросился к доктору, обнимая его ноги.

— Ну, ну, ну! Как поживаем, молодой человек?

Де Санг наклонился к Сэму и заговорил с ним очень тихо, словно собираясь сообщить ему самый большой в мире секрет:

— Мне надо побеседовать с твоей мамочкой. Как думаешь, ты сможешь какое-то время подержать капитана Крюка связанным вон в том коридоре?

Сэм, шаркая, вышел из кабинета.

— Моя секретарша за ним присмотрит. — сказал Де Санг, предложив Мэгги стул.

— Я как раз ей заплатила. — ответила Мэгги.

Де Санг отвернулся.

— Итак, — сказал он после того, как она изложила ему свою историю. — Есть Мэгги, есть Белла и есть...

— Есть А.

— И вы не знаете ее имени?

— Нет. Но кажется, Белла знает.

— А почему вы решили, что я смогу убедить Беллу рассказать нам?

Мэгги указала на его диплом гипнотерапевта, выглядывающий из-под детских рисунков на стене.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне запустить обратный ход памяти. Это ведь так называется?

Де Санг покачал головой:

— Я бы не назвал это рядовым использованием гипнотерапии.

— Конечно. Но ведь и вы — не рядовой психолог.

Доктор улыбнулся. Потом переместился на свою кушетку, сбросил ботинки и лег, словно пациентом был он.

— Давайте-ка с вами побеседуем, Мэгги. — Он положил голову на подушку. — И пусть это останется между нами, ведьмами.

41

Де Санг согласился кое-что испробовать. Он настоял на том, чтобы сеансы проходили в доме Сандерсов. Ее психологические проблемы возникли дома, заметил он, а значит, и решать их тоже нужно там.

Алекс демонстративно ушел.

Придя к ним в дом, Де Санг попросил Мэгги с максимальным удобством устроиться в гостиной. Он снял пиджак.

— Я хочу, чтобы вы как следует расслабились. Я знаю, что вы мне доверяете, и так будет намного проще, — сказал он.

Мэгги кивнула.

— Мэгги, вы думали о том слове, которое я вам сказал? Я собираюсь его произнести, и вы вспомните его в точности так же, как я показывал вам на днях. Договорились?

Мэгги снова кивнула.

— А слово это, слово это, Мэгги, — я его вам говорил.... Подождите. Прежде чем я скажу вам это слово, Мэгги, устройтесь, пожалуйста, поудобнее. Давайте-ка подвинем эти подушки, вот, так-то лучше. А теперь сделайте глубокий вдох, потому что я собираюсь сказать это слово, глубокий вдох, да, хорошо, вот так, и еще, и слово это...

Де Санг заговорил тише. Он почти шептал. Его речи были присущи характерные модуляции и особый неотразимый ритм: хотя он говорил совсем немного, казалось, что разматывается целый клубок.

— Мэгги, теперь я готов сказать слово, вопрос только в том, чтобы сказать слово. Мэгги могла бы и сама произнести это слово, но вы не можете, Мэгги. Можете попытаться, но это слишком тяжело, не правда ли, Мэгги? Вы спрятали это слово так глубоко, что не можете заставить себя сказать его, да? Все верно?

Мэгги сонно кивнула. Де Санг взял ее за руку.

— Но это не важно, потому что я собираюсь сказать это слово. Поэтому я здесь — чтобы сказать это слово. Я собираюсь прошептать его вам, Мэгги, и слово это — оракул.

И Де Санг резко дернул к себе руку Мэгги. Голова ее склонилась набок, глаза были закрыты.

Доктор удовлетворенно кивнул.

— Вы расслаблены. Вам хотелось бы держать глаза закрытыми и оставаться расслабленной, как сейчас, почему бы нет, вы безусловно мне доверяете, знаете, что вы в безопасности, в полной безопасности, и я сосчитаю до трех, а потом повторю наше тайное слово, и вы опуститесь глубже, но будете слышать звук моего голоса и помнить, что вы в полной безопасности, один, два...

На этот раз никаких резких движений не последовало, а Мэгги задышала ровно и глубоко, будто кошка мурлыкала. Де Санг повторил этот процесс во второй, а затем и в третий раз. Он бесшумно встал и тихо прошелся по комнате. Мэгги сидела, откинув голову. Каждый раз, когда она вдыхала и выдыхала, из ее горла доносились легкие хрипы.

Наконец Де Санг остановился, наклонился к ней и тихо сказал:

— Вы можете вернуться в любое время, в какое захотите. В любое время, в какое захотите.

Мэгги пошевелилась. Она подняла голову, покрутила шеей, точно старалась расслабить затекшие мышцы, а затем открыла глаза. И посмотрела прямо на Де Санга. «Как просто, — подумал врач. — Она сама этого хочет».

— Здравствуй, Белла.

Мэгги выдержала его взгляд.

— Я тебя не знаю.

— Ты знаешь меня, Белла. Ты меня знаешь. Я Де Санг. Ты должна мне доверять.

Она что-то заподозрила.

— Ты пришел увести меня?

— Нет, Белла. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Она зарыдала.

— Они увели меня. Они посадили меня в то место. Я ничего не сделала. Они увели меня.

— Не плачь, Белла, пожалуйста, не плачь. — Де Санг снова взял ее за руку и сел на подлокотник кресла. — Я обещаю тебе помочь.

— Они сделали мне больно.

— Что они сделали, Белла? Что они сделали?

— Они пришли за мной. Сказали, что я злая. Посадили меня в сумасшедший дом. Я только пыталась им помочь. Но они не узнали моих секретов. Я спрятала их. Они придут за тобой! Спрячь их, сказала А. Спрячь! Спрячь! Спрячь! Я спрятала. — Она снова была подавленной и слезливой. — Они сделали мне больно.

— Ты жила здесь, Белла, верно? Это был твой дом?

Она кивнула.

«А теперь — сразу же перейдем к раздвоению». — подумал доктор.

— Ты знаешь, чей это теперь дом?

Она стала испуганно озираться.

— Это мой дом.

— Да, Белла. Но ты можешь сказать мне, кто живет здесь теперь?

— Я живу!

— Ты жила здесь, Белла. Но это было в прошлом. Теперь здесь живет кто-то другой. Ты знаешь ее имя?

С безумным взглядом она рванулась вперед из кресла и залаяла на Де Санга, как собака:

— Не делайте больно темной сестре!

Де Санг отпрянул назад. Слишком быстро. Дурак.

— Все хорошо, Белла, все хорошо. Расслабься, просто расслабься. Я хочу тебе помочь. Обещаю, что больше они тебя не заберут. Я тебе обещаю.

Она снова откинулась в кресле.

— Твои секреты, Белла. Ты их спрятала. Правильно, что ты их спрятала.

— Да, спрятала.

— Ты спрятала их в дымоходе, верно?

Она насторожилась.

— Да.

— Они в безопасности. Мы их нашли. Больше никто не сделает тебе больно. Белла, темная сестра — это ты?

Она растерялась. Упоминание этих слов, по-видимому, сбило ее с толку.

— Темная сестра? Нет...

Ее затрясло.

— Все хорошо. Я стараюсь тебе помочь. Как тебе помогает А. Ведь А. тебе помогает, верно?

— Нет!

— Она твоя темная сестра? Эта А.? А. — твоя темная сестра?

— Нет...

Она тряслась, слабо качая головой из стороны в сторону.

— Белла! Кто эта А.? Скажи нам, кто она.

Она снова подскочила в кресле и зашипела Де Сангу в лицо:

— Нет! не делайте больно темной сестре! нет темной сестре! нет темной сестре! нет! больно! темной! сестре!

Ее неудержимо трясло, она била себя по рукам и кричала на Де Санга. В уголке ее рта выступила кровь.

«У нее припадок!»

— Белла! — крикнул доктор, перекрывая ее вопли. — Сейчас я дотронусь до твоей головы, и ты уснешь!

Он коснулся ее лба, и она тут же упала на подушки. Де Санг обследовал ее. Она прокусила себе язык. И описалась: малый эпилептический припадок.

Де Санг вывел ее из состояния гипноза.

Мэгги была расстроена и смущена из-за того, что случилось. Она настояла на том, чтобы Алекс ничего не узнал о ее малом припадке. Он бы мигом вышвырнул Де Санга на улицу.

— Вы что-нибудь помните?

— Бирюзовый свет, — сказала Мэгги. — Это все.

— Я общался с Беллой.

— А с А.?

— Пожалуй, но совсем недолго. Но это нечто более неуловимое.

— Что я вам говорила?

— Ничего такого, что вы не могли бы мне сказать, прочитав дневник. Но дело не в этом. Белла — это попросту ширма. Преграда на моем — или вашем — пути к А.

— Но я же не специально ее загораживаю.

— Все дело в вашем подсознании, Мэгги. Боюсь, я слишком поторопился. Можно взглянуть на ваш язык?

Он рассмотрел укус.

— Это след от уздечки, — сказала Мэгги.

— Что?

— Не имеет значения. Иногда я говорю какие-то вещи и сама не знаю, что они значат. Обещайте мне попробовать еще раз, что бы ни случилось.

И Де Санг попробовал.

Он использовал тот же метод: помогал Мэгги расслабиться, заставлял ее вспомнить ключевое слово, применял силу внушения, вытаскивал на свет персону, которую они называли Беллой. Но Белла не очень-то шла на контакт.

— Белла, ты сегодня не хочешь со мной говорить?

Она помотала головой.

— Ты больше не веришь мне, Белла? Может, кто-то не велел тебе со мной говорить?

Она отвернулась.

— Это она? Она не велела тебе со мной говорить? Это она, правда же? Твоя темная сестра. Она сказала тебе, чтобы ты не имела со мной дел, верно?

— Нет.

Она оттопырила нижнюю губу с видом ребенка, хотя лицо ее сморщилось от боли и страдания.

— Но почему это так? Почему твоей темной сестре не хочется, чтобы ты имела со мной дело? Неужели она меня боится, а?

— ТЕБЯ она не боится.

— Могу я с ней поговорить?

— Она пошлет тебя к черту.

— Я бы хотел с ней поговорить. Она тебе что-нибудь обо мне рассказывала?

Нет ответа. Она отказывалась даже на него смотреть.

— Она тоже целительница, да? Целительница, как и ты, Белла?

— Была.

— Я хочу, чтобы ты передала ей мое послание, Белла. В следующий раз, когда она будет с тобой говорить. Скажи ей, что меня зовут Де Санг. Скажи, что я тоже целитель.

— Она плюнет тебе в глаза.

— Скажи ей. Скажи ей, что я могу ей помочь.

Внезапно она обернулась и посмотрела на него — впервые за весь день. Ее лицо изменилось. Оно уже не было детским лицом с надутыми губками. Оно снова стало насмешливым, живым, куда более энергичным, чем унылая мина Беллы, в глазах блеснула холодная искорка. Это была совсем другая личность. Она откинула голову назад и воскликнула:

— ХА!

Де Санг долго на нее смотрел.

— Спасибо, что пришла, — наконец произнес он.

42

У Алекса возникали серьезные подозрения относительно лечебной методики Де Санга. Он устранился, насколько это было возможно, но поскольку психолог настоял на том, чтобы проводить сеансы у них дома, держаться совсем уж в стороне Алексу не удавалось. Его бесила безоговорочная вера Мэгги в Де Санга. Кроме того, его раздражало, что Де Санг позволяет Сэму любые вольности. А еще он был уверен, что эти сеансы еще больше отдаляют Мэгги от семьи, если такое возможно. И все же он сумел заглушить эти опасения при помощи суховатой вежливости. Он даже предложил Де Сангу стаканчик водки.

— А кто эта другая... личность, к которой вы пытаетесь пробиться? — поинтересовался Алекс.

— А. из дневника. Это все, что я могу вам сказать. Мэгги одержима Беллой, а Белла одержима А. Эта А. манипулирует Мэгги с помощью Беллы, используя Беллу как щит, чтобы я не добрался до самой А.

— Но они... они были настоящими людьми?

— Единственный настоящий человек — Мэгги.

Похоже, это взбесило Алекса.

— Это выше моего понимания.

— Ну почему же? Вспомните археологию. Руины поверх более древних руин.

Де Санг допил водку и отказался от следующей порции.

— Если бы только у меня было что-то на А., уж я бы до нее добрался. Спровоцировал бы ее. Знать бы мне, к примеру, ее имя.

— А когда мамочка снова будет со мной играть? — спросил Сэм.

Они с Эми сидели за обеденным столом и рисовали разноцветными ручками. Их поведение всегда отличалось безупречностью, когда рядом был Де Санг, словно они осознавали, как важно ему помогать.

Де Санг сел рядом с детьми, взял листок бумаги и начал рисовать вместе с ними.

— Когда ей станет лучше.

— Она устала?

— Она очень устала, — ответил Де Санг. — А что это ты пишешь, Эми?

— Это секретные записи.

— Покажи-ка.

Эми показала Де Сангу свою специальную ручку:

— Вы пишете, но ничего не видно. Но если потом приложить к батарее, то все увидите.

Она продемонстрировала ему листок бумаги, на котором написала свое имя.

— Это ручка для шпионов.

— Резонно. А где ты ее взяла?

— Мамочка купила ее в магазине игрушек.

Де Санг рассматривал записи Эми, точно это были письмена, вырезанные на мраморе Дельфийского оракула.

— А можно я у тебя возьму эту ручку? Я верну, обещаю.

И вправду, иногда на сеансах Де Санга Мэгги делалась еще более отстраненной и необщительной. Моменты просветления сменялись приступами меланхолии. Де Санг не решался одолевать Беллу вопросами о темной сестре: ее первоначальная истерическая реакция, малый эпилептический припадок, заставляла его тревожиться о хрупком душевном состоянии Мэгги. Он очень боялся, что ее собственная личность погрузится в пучину мрака. Говоря психологическим языком, существовала опасность спровоцировать настоящий психоз.

И Мэгги все еще чувствовала себя из рук вон плохо. Ее физическое состояние было настолько неудовлетворительным, что Де Санг счел необходимым прописать ей курс стероидов.

Спустя несколько дней психолог решил сделать свой ход.

— Здравствуй, Белла, — сказал он.

С каждым сеансом Мэгги все лучше поддавалась внушению.

— Я снова пришел поговорить с тобой. Ты опять играешь в молчанку?

Ответа не последовало. Она моргнула и отвернулась.

— Я тревожусь за Мэгги.

Как доктор и ожидал, при этом имени вид у пациентки сделался удивленный, растерянный. Он решил не отступать.

— Вероятно, нам придется ее увести.

Белла оттопырила нижнюю губу. Ее подбородок уткнулся в шею, а глаза наполнились влагой.

— Ты же этого не хочешь, правда, Белла? Ты никому этого не пожелаешь. Нельзя, чтобы это повторилось.

— Они сделали мне больно, — пролепетала она детским голоском.

— Больше никто не сделает тебе больно. И Мэгги тоже. Если ты мне поможешь. Поможешь мне?

— Как?

— Белла, не притворяйся, что не знаешь. Есть кто-то, с кем я должен поговорить. При условии, что ты ее впустишь.

Белла яростно замотала головой.

— Если ты не поможешь мне, Мэгги уведут. И это произойдет у тебя на глазах. Потому что ты и есть Мэгги, правда, Белла?

Она продолжала яростно трясти головой. Де Санг опасался еще одного припадка. Но он знал, что ему нужно подобраться к раздвоению личности.

— Может, мне называть тебя Мэгги, а, Белла? Или звать тебя Беллой? А может, называть тебя другим именем?

Она все еще мотала головой. Доктор сунул руку в карман и достал клочок бумаги. В свое время этот клочок явно был скатан в крепкий шарик, но Де Санг разгладил и аккуратно сложил его. Когда психолог оставлял этот листок на ночь у изголовья Мэгги, тот был девственно чист. В придачу к нему Де Санг положил ручку, позаимствованную у Эми.

— Кое-кто был так любезен, что подсказал мне имя, — проговорил Де Санг. — Взгляни, что тут написано. Это твое имя? Может, мне называть тебя Аннис?[2]

Женщина перестала трясти головой, она резко откинулась в кресле, раскинув руки. И потеряла сознание.

С доктора градом катился пот. Прежде чем продолжать, он вытер лицо носовым платком.

— Белла. Белла, я знаю, ты меня слышишь. Пожалуйста, слушай мой голос. Ты знаешь — я здесь, чтобы помочь. Белла, я сосчитаю до пяти, а когда сосчитаю до пяти, то прикоснусь к тебе, и ты расслабишься. Один, два, три, четыре, пять.

Де Санг дотронулся до лба женщины, и она испустила глубокий-глубокий вздох, по-прежнему не открывая глаз.

— Это хорошо, Белла, это очень хорошо. Теперь следуй за моим голосом. Я собираюсь погрузить тебя еще глубже. Глубже. Надо, чтобы ты вспомнила. Наверное, все это было еще до тебя, Белла, задолго до тебя. Вспомни, что было до тебя. Как это было. И когда я верну тебя назад, то ты будешь уже не Беллой и не Мэгги. Ты вспомнишь.

— Да.

Внезапный ответ застал психолога врасплох. Она почти перешла на шепот. Глаза ее были закрыты, но голова слегка изменила свое положение на подушке. Женщина облизала губы и судорожно сглотнула.

— Аннис?

Она не ответила, продолжая облизывать губы и судорожно, как будто через силу, сглатывать. А потом:

— Да.

— Аннис. Ты вела нас за собой в танце.

— В танце? — все еще шепотом.

— Кто ты?

— Я Аннис. Я всего лишь маленькая птица.

— Ты пугаешь людей. Маленького Сэма.

Она продолжала с трудом сглатывать.

— Ты причиняешь людям боль.

Она открыла глаза и посмотрела на него. В глазах ее сверкнула вспышка, испугавшая Де Санга.

— Это они сделали мне больно. Они сделали больно. Она ловила ртом воздух.

— Ты хочешь пить, Аннис?

Она кивнула, и он протянул ей стакан воды. Она обхватила стакан пальцами и стала судорожно пить.

— Кто ты, Аннис?

— Целительница. Я никому не вредила. Священники. Они пришли за мной.

— Как Белла.

— Белла слабая.

Она снова закрыла глаза. Де Санг взял у нее стакан.

— Аннис? Аннис? Слушай меня, Аннис.

Но она не отвечала. Она тяжело дышала, грудь ее заметно поднималась и опускалась, а из горла доносилось слабое дребезжание.

Потом она сказала:

— Ты священник.

— Нет, — возразил Де Санг. — Я целитель. Как ты.

— Нет, ты священник. Новые слова. Новые боги.

— Едва ли ты знаешь меня, Аннис.

— Нет. Я знаю тебя. Ты был там. Ты был священником. И Аннис ушла, а Мэгги проснулась, дрожа всем телом.

43

Эш погрузился в раздумья. Визиты к Мэгги, которые неохотно позволял ему Алекс, не убедили его в том, что она чувствует себя лучше. В этом вопросе их с Алексом мнения совпадали. Эш решил навестить старую Лиз, потому что больше ему не с кем было поделиться. Он изливал ей свою тревогу в таком возбуждении, что стучал пальцами о чашку с чаем.

— Да, дела, — сказала Лиз, когда он выговорился.

Он сидел под ее старинными часами, маятник раскачивался из стороны в сторону, а негромкое тиканье разгоняло тишину. Хозяйка пожевала щеку и погладила собаку.

— Да уж, дела. Ты ведь очень по ней тоскуешь, верно? — спросила она, — Что же ты так легко ее уступил?

— Мне вовсе не было легко, Лиз. Но дети — она погибала в разлуке с ними. К тому же в глубине души она любит Алекса, я знаю, что любит. И хотя ей так не казалось, я стоял между ними.

— Очень уж ты хороший, Эш. Иногда люди бывают такими хорошими, что даже слишком.

— Она больна. Сильно больна.

— А как насчет того, кто ее посещает? Что ты о нем скажешь?

— О психологе? Не знаю. Она ему доверяет. Но возможно, этого недостаточно.

— Она верит ему, да? — уточнила старая Лиз, призадумавшись.

— Что вам известно, Лиз?

— А сколько ты мне заплатишь? — расхохоталась Лиз.

Гость усмехнулся, но хозяйка не услышала в его смехе особой радости. Она чопорно встала и взяла у него чашку.

— Ох, до сих пор все кости ломит после той прогулки.

Она взяла из кладовки бутылку бузинного вина и налила им по стаканчику.

— Уж я-то знаю, — пробормотала она, — ту, которая завладела Мэгги и не отпускает. Я ее видала.

— Видала? Что значит — «видала»?

— Она все вокруг детей ошивалась. Однажды была и в моей кладовке. Видала я ее, можешь не сумлеваться.

— Вы говорите о той, что зовется Аннис?

— Мы не называем имен, верно? Уж это ты должен знать, если вообще что-то знаешь. Мы не называем имен, но — да, это она. Я присматривала за детьми, а потому я была... супротив ее... скажем так.

Эш погладил бороду.

— Она что, вроде духа, пытающегося завладеть Мэгги?

Старуха взмахнула рукой:

— Недалекий. Ох и недалекий же ты, Эш. Ничего-то ты не знаешь. Этот дух не пытается войти в Мэгги. Этот дух пытается из нее выбраться. Как ты вообще надеешься хоть что-нибудь понять, если ты такой недалекий?

— А как насчет той, что зовется Беллой?

— То же самое.

Эш покачал головой.

— Мэгги сказала мне, что все началось с птицы. С черного дрозда.

— Ну да, Мэгги и мне это рассказывала. И она была вроде тебя — такая же недалекая, не понимала этого, не знала того. Только языком чесала, да и все. Я сказала ей: нет, птица не пыталась в тебя войти, она пыталась выбраться наружу, но она этого не видела.

— Может, это фамильяр?[3]

— Как хочешь, так и зови. Сперва птица, потом та, что у нее за плечом, потом еще одна...

— Аннис и Белла.

— И другие. Чем ты сильнее, тем их будет больше. Все они в тебе. И они выйдут, если ты один из них. И всех их можно использовать. Но если ты неосторожен и выбираешь неверный путь, тогда что же, они захотят попользоваться тобой, верно?

— Но почему Аннис нападает на детей?

— А кто еще отнимает мамочкино время и все прочее? Дети истощают ее жизненную силу. Вот она и не хочет этого — та, о ком мы говорим. Она хочет убрать их с пути, чтобы больше жизненной силы досталось ей. Особенно парнишка. Он отнимает много сил. Вот она и охотится за ним. А в миленькой девчушке есть что-то, чего она боится.

— В Эми?

У Эша голова пошла кругом.

— Тот случай с черным дроздом. Когда все началось. Мэгги вдохнула в него жизнь. Сама я такого не делала и не видела. Но верю в это. Потому что, помяни мои слова, в тот день в воздухе было еще кое-что, кроме Мэгги с ее способностями.

— Лиз, я вас не понимаю.

Старуха отхлебнула бузинного вина и причмокнула.

— Это потому, что ты недалекий. Ты хочешь, чтобы тебе все разложили по полочкам. А тогда это уже не то, что есть на самом деле.

— Продолжайте.

— Нет уж, я сегодня наговорилась.

Старуха уставилась на коврик под ногами.

Через некоторое время, проведенное ими в полном молчании, хозяйка закрыла глаза. Судя по ее дыханию, она уснула. Часы тикали. Один или два раза она причмокнула во сне, а в какой-то момент захрапела, и звук этот напоминал пилу.

Эш посмотрел на пол, а потом на колли, лежавшую у ног старухи. Собака навострила уши и поглядела на него — дружелюбно, но беспомощно. Эш подумал, что надо бы встать и не тревожить сон Лиз; едва ли от нее стоило ждать совета. Но вдруг его тело пронзил острый спазм, а старуха открыла глаза.

Ее палка упала на пол. Она нагнулась и подняла ее.

— Да, пора уж тебе идти, — пробормотала она вставая, чтобы его проводить.

Эш был слегка удивлен. Обычно ему приходилось терпеть старухины насмешки каждый раз, когда он собирался идти.

— Она что-то потеряла, Эш. Когда меняла обличье. Когда летала. Она потеряла частицу себя, и теперь должна ее снова найти.

— А где искать?

— А что тебе твоя мамочка говорила, когда ты что-нибудь терял? Ищи там, где потерял.

Лиз проводила Эша до самой калитки.

— Пускай этот, — промолвила она, — спросит ее про «Поющую цепь».

— Про «Поющую цепь»?

— Да, верно. А еще про «Колыбельную смерти». Пусть спросит.

— А что это?

Похоже, Лиз на него рассердилась. Она подняла свою палку.

— Тебя это не касается. Тебе и знать этого не надо. А теперь проваливай и скажи ему.

— Вот еще что, Лиз. Все эти разговоры о темной сестре. Темная сестра — Аннис? Или Белла? Или эти духи, которых она видит, когда летает? Или это она говорит о Гекате? — («Или о вас?» — добавил он про себя.) — В общем, я не понимаю.

— Неужто ты такой недалекий, потому что мужчина? — спросила старуха, — Да все они — ее темная сестра. Она принимает разные обличья. Но есть только одна настоящая темная сестра, — Лиз постучала себя по виску, — и живет она вот здесь.

Эш покачал головой и побрел к машине. Он сел за руль, повернул ключ зажигания и посмотрел в зеркало заднего вида. Старая Лиз стояла у калитки, глядя на него, а колли сидела с ней рядом. Лиз показывала на него палкой.

Эш зашел к Де Сангу в клинику и все ему рассказал. Реакция доктора была откровенно скептической.

— Пока что все, с чем мы работаем, находится исключительно в пределах сознания Мэгги. Белла — персонаж из дневника, выученного Мэгги почти что наизусть. Похожая история с Аннис. Алекс утверждает, что большая часть дневниковых записей принадлежит ей самой и что она просто использует фрагменты информации, всплывающей в результате археологических раскопок в замке.

— А вы что об этом думаете?

— Да какая разница? Ее поведение, ее здоровье — вот что важно. А она хочет выздороветь. Потому-то она и написала имя Аннис шпионскими чернилами. Это показатель того, что ее подсознание стремится к самоисцелению.

Эш покачал головой:

— Это еще не все. Я знаю, вы считаете, что она просто сплетает вокруг своей жизни историю. Но вам не кажется, что у этого духа, у Аннис, может быть и собственная жизнь?

Де Санг пристально посмотрел на Эша.

— Я психолог, — сказал он, — а не гребаный мистик.

Но Де Санг уже почти исчерпал свои возможности. В раскопках он натыкался на один и тоже непробиваемый фундамент. Стараясь путем гипноза извлечь на свет личность Аннис, доктор хотел добиться объединения Мэгги, Беллы, Аннис и всех остальных. И ради этого был готов на все. Он решил устроить длинный сеанс, надеясь, что усталость хотя бы слегка изменит реакцию пациентки.

— Аннис, — обратился к ней Де Санг. — Мне нужно снова с тобой поговорить. Задать тебе несколько вопросов.

— Вечно эти вопросы.

Уже перевалило за полночь, и Де Санг старался, чтобы в его голосе не чувствовались утомление и нотка отчаяния. Он работал с Мэгги с полудня, и ему не удавалось ни заглянуть за спину Аннис, ни уйти от нее.

— Ты говорила мне, Аннис, что не хотела причинять зло. Но я тебе не верю. Ты пугаешь Беллу. Ты запугала Сэма. Теперь ты угрожаешь жизни Мэгги. Целители так не поступают. Почему, Аннис?

— Уздечка времени.

— Ты мне это уже говорила. Но что это значит?

Она глубоко вздохнула и посмотрела на Де Санга из-

под тяжелых век.

— Тогда скажи мне, почему ты хочешь навредить Сэму. Объясни.

— Из-за любви его матери. Она лишает нас силы. Делает слабыми. Ее любовь всех нас делает слабыми. Она смазала бальзамом его глаза. Он увидел меня, и я вошла.

— Вошла куда?

— В ваш мир.

— Она смазала бальзамом его глаза? Ты имеешь в виду мать Сэма?

Нет ответа. Ни малейшей реакции.

— А что Эми? Ты ведь не нападаешь на Эми.

— Девочка? Она... одна из нас. Она владеет знанием.

Де Санг бродил по комнате, присаживаясь то на подоконник, то на стол, то на каминную полку. Наконец он приземлился на корточки прямо перед пациенткой, прежде чем пойти ва-банк.

— Аннис, что такое «Поющая цепь»?

Ее глаза широко распахнулись. Она была изумлена. Доктор и сам не мог скрыть удивления, вызванного ее реакцией, и, заметив это, она снова успокоилась.

— Если ты знаешь об этом, то тебе должно быть известно, что это такое.

— Я знаю и о «Колыбельной смерти».

Она благодушно покачала головой:

— Вот уж этого ты знать не можешь.

— Ну, так расскажи мне о «Поющей цепи».

— Дай мне уснуть.

— Сперва расскажи.

Она фыркнула:

— Цепь. Это передача силы от одной из нас другой. Вот и все. Когда наступает время умирать, мы находим такую, как мы, и передаем ей нашу силу, наши надежды. «Поющая цепь». Моя цепь очень длинна. Длинная, как сама жизнь.

— Но как передается цепь?

— Нужно спеть «Колыбельную смерти». Самую могущественную из множества наших песен.

— Спой ее мне.

Она снова презрительно фыркнула:

— Никогда еще эту песню не пели мужчине. Эта цепь принадлежит мудрым женщинам, она их собственность. Целительницам. К тому же спеть «Колыбельную смерти» означает призвать смерть. Это песня Гекаты.

— Если ты споешь ее мне, я умру?

— Дурак. Ты же не один из нас. Я умру, если спою ее тебе. Она для того, чтобы передать знание одной из нас. А теперь я хочу спать. Я устала от всего этого.

— Но скажи мне, Аннис, почему ты так никому и не передала «Поющую цепь»? Почему ты не умерла?

— Они украли мое время. — Огромная слеза набухла у нее в глазу. — Они разорвали цепь двух тысячелетий. Мои маленькие сестры двух тысячелетий! — Вдруг она зарычала, снова рассвирепев. — Дай мне уснуть, ты, священник!

— Но ты же хочешь умереть, Аннис! Ты сказала, что хочешь передать «Поющую цепь»! Сама так сказала. Почему ты не передашь цепь Мэгги? Тогда ты сможешь умереть и оставить ее в покое, а цепь будет спасена. Почему бы нет, Аннис? Почему?

Она закрыла глаза.

— Подойди. — вяло позвала она его. — Ближе.

Она перешла на шепот. Де Санг приложил ухо к ее губам.

— Ближе. Я выплюну уздечку. Еще ближе.

Он приготовился слушать. Она схватила его за лацкан. И, внезапно выпрямившись, испустила мучительный, пронзительный крик прямо ему в ухо. Де Санг отпрянул, чувствуя резкую боль, но ее хватка была крепкой. Крик стал еще громче. Ее рот расширился до уродливых, жутких размеров. Разрывающий барабанные перепонки визг парализовал Де Санга, вызвав такую боль, словно раскаленные иглы вонзились в самые нежные части его ушного лабиринта. Этот крик обжигал. Он был криком боли, и страха, и агонии, и ненависти, сокровенным визгом, доносившимся из глубины веков. От этого крика чувствительная барабанная перепонка Де Санга мучительно, опасно вибрировала. Он подумал, что она вот-вот лопнет.

Алекс вбежал в комнату, и крик прекратился. Де Санг вырвался, отлетел к стене и упал на колени. Он поднес к уху ладонь: на пальцах была кровь. Он посмотрел на Аннис — она сидела в кресле и ухмылялась.

Ухмылялась со злобным удовлетворением.

44

— Я должна полететь, — объявила Мэгги.

— Что? — прошипел Эш, — Ты сошла с ума? Тебе не кажется, что это совсем тебя доконает?

У Эша была своего рода договоренность с Алексом, согласно которой он посещал Мэгги раз в неделю — днем, когда Алекс был на работе.

— Ты сам передал мне слова старой Лиз. Если ты что-то потерял, надо вернуться и поискать это там, где потерял.

— Это безумие!

— Де Санг больше ничем не может мне помочь. Мне нужно, чтобы ты полетел вместе со мной, Эш.

— Но какой толк тебе от полета? — протестовал Эш. — Ты потеряла себя, когда меняла обличье, а не во время полета.

— Мы летаем, чтобы получить знание, а меняем обличье — чтобы обрести силу. Знание и сила. И в этом разница между ними. Поверь мне, Эш. Я должна увидеть, должна узнать. Есть какие-то вещи, которые мне нужно выяснить. Это мой единственный путь назад.

— Не вижу логики.

— А вот теперь ты говоришь, как Алекс.

— В любом случае, Алекс ни за что тебя не поддержит. Он попросту тебе не разрешит.

Мэгги помрачнела:

— Алексу придется согласиться. Иначе вообще не стоило ничего затевать.

Эшу была знакома решимость в ее глазах. Он видел этот взгляд раньше. Как изменилась Мэгги за то время, что он знал ее! И да, она была права: именно ради этого все и затевалось изначально. Он представил себе, как она объявит о своих намерениях Алексу и как тот не сможет ее остановить.

— Помнишь последний раз, когда мы вместе летали, Эш? Это было чудесно. Наша любовь защитила нас. Ты будешь там ради меня — снова меня защищать. Я кое-что дала тебе в тот день, Эш. То, чего никто другой не мог тебе дать. Ты мне обязан.

Разве он мог с ней спорить?

— Ничего из этого не выйдет, Мэгги. Алекс никогда меня не простит. Разве я недостаточно тебя поощрял? Смотри, ты даже заболела из-за всего этого...

— Ты сможешь убедить Алекса ради меня.

— Я? Он же не станет меня слушать!

— Ты мне обязан.

Алекс, как и ожидалось, полез на стену. Мэгги убедила Эша подождать вместе с ней, пока Алекс вернется с работы. Она усадила мужа в кресло и сообщила ему о своем решении.

— Это твоя гребаная идея? — рявкнул Алекс на Эша.

— Нет, моя. Эш был категорически против. Но он согласен помочь мне, если я твердо намерена продолжать. А я намерена.

— Этому не бывать.

— Ты не сможешь меня остановить.

— Остановлю! Что бы ты ни делала, я буду там и помешаю. Это безумие! Форменное безумие!

— Тогда мы просто пойдем еще куда-нибудь.

— А Де Санг знает об этом?

— Зачем приплетать Де Санга? Ты же его в грош не ставишь.

— Он тебе не разрешит! Он этого не потерпит!

Мэгги взяла мужа за руку и заговорила с ним спокойно и серьезно:

— Алекс, дни, когда последнее слово оставалось за тобой, давно прошли. Ты должен это понять, а иначе все происшедшее было напрасным. Я все еще здесь, потому что люблю детей и считаю, что у нас еще есть шанс. Но того, что было раньше, уже не будет. А иначе нельзя. Иногда я сама буду решать, что хорошо для меня, и тебе придется это принять. Мы либо идем вперед, либо остаемся на месте.

Эш сидел тихо, слушая их разговор.

— Можно я кое-что скажу?

Алекс метнул на него взгляд:

— Нет, мать твою, нельзя! Ты уже сыграл свою роль — довел Мэгги до такого состояния! Мэгги — моя жена, а не твоя, поэтому, пока мы разговариваем, лучше тебе закрыть свой гребаный рот.

— Ты можешь оставить нас, Мэгги? — попросил Эш.

Мэгги выпустила руку мужа и вышла. Алекс поспешно вскочил:

— КУДА ТЫ ПОШЛА? СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИСЬ!

Дверь за ней легонько защелкнулась. Алекс остался, покрасневший и бессильный.

— Ты не хочешь сесть? — спросил Эш.

— Нет, не хочу.

— Отлично. Тогда я встану.

Эш поднялся и сделал два шага к Алексу. Он был выше по меньшей мере дюйма на четыре. Алекс напрягся.

— Она твердо решила, и ее не сбить, — сказал Эш.

— Я не обязан все это выслушивать.

— Тебе придется все это выслушать. А если нет, то я пойду следом за Мэгги и заберу ее у тебя. А я мог бы это сделать.

— Не льсти себе.

Эш подошел еще ближе:

— Хочешь проверить?

Алекс отвернулся.

— Я мог бы пойти к ней сейчас, и она ушла бы со мной. И ничто не доставило бы мне такой радости, как возможность забрать ее у тебя. Но и от тебя зависит многое. Выбирай — или ты позволишь ей сделать то, что она в любом случае сделает, или потеряешь ее навсегда. Все очень просто. Ну как, ты готов сделать выбор? — Эш видел, что выбор уже сделан. — И не вздумай проболтаться Де Сангу. Ему вовсе не нужно этого знать.

Эш позвал Мэгги — попросил ее вернуться.

— Я сумел убедить Алекса. Он не встанет у тебя на пути.

В глазах у Алекса стояли слезы.

— Что если ты умрешь, Мэгги? Что если ты умрешь?

— Я не умру.

45

Заключительный ритуал решили совершить в доме у Эша, в его кабинете. Решение это объяснялось не только желанием пощадить чувства Алекса. Именно здесь прошли первые успешные эксперименты с полетами, и комната была наполнена положительными ассоциациями. Мэгги убедила Эша, что полета будет вполне достаточно. «Мы летаем, чтобы получить знание, — повторила она, — а меняем обличье, чтобы обрести силу». В любом случае Мэгги не выдержала бы еще одного разрушительного опыта с переменой обличья, да и Эшу не нашлось бы в нем места. И полет был достаточно опасной процедурой, зато, думала Мэгги, он приведет их с Эшем туда, куда они пожелают.

Они готовились весьма тщательно, стараясь в точности воссоздать те условия, что способствовали успеху их первого опыта. Процесс начался на закате: они воскурили благовония в медных чашах и зажгли красно-белые свечи. Каждый по отдельности принял очищающую ароматическую ванну. Правда, на этот раз не было чая, содержащего афродизиак, и любовного масла. Мэгги вовсе не хотелось усложнять эту и без того запутанную историю. Как и прежде, на шее у Мэгги висел медный талисман с гравировкой. Эш тоже украсил себя талисманом.

Его буквально скручивало от нервов, а она полностью сосредоточилась на своем решении. И все же она чувствовала его беспокойство.

— Ты не обязан лететь со мной, Эш.

— Ничего.

— Ты можешь просто присмотреть за мной.

— Все будет хорошо.

Час настал. Они выскользнули из своих халатов и вступили в круг, описанный веревкой. Мэгги закрыла его за собой. На них не осталось ничего, кроме талисманов. Они окунули пальцы в чашу с водой и свершили ритуал изгнания демонов. «Я очистилась, и мое сердце наполнено радостью. Я принесла тебе благовония и духи. Я натерла себя мазью, чтобы стать сильной...» Каждый из них наблюдал, как другой наносит летательную мазь. Эш сразу же испытал эрекцию, чего в первый раз не было. Мэгги поблескивала от пота, Эш тоже покрылся испариной. Она наклонилась к нему и смачно поцеловала его в губы. «Утоли тайные желания моего сердца».

Эш сидел, скрестив ноги, его член сердито покачивался, возбуждаемый покалывающим жаром летательной мази. Эш и Мэгги попытались молча притвориться, что ничего не произойдет, но уже через мгновение она опустилась на него. Этот миг заслонил все соображения, оставшиеся за пределами круга. Оба чувствовали огонь летательной мази — внутри и снаружи. Эш любил ее так, словно это был последний акт в его жизни, а она извивалась у него в руках, точно ужаленная змея. Они уже начали галлюцинировать в объятиях друг друга, как вдруг мощный оргазм почти вытолкнул их в пространство бессознательного. Эш увидел, как их тела множатся, замкнутые в бесконечной процессии любви и рождения, и от их блестящей, телесной, совокупляющейся формы отделилось кольцо света, распространившееся по всей планете. А Мэгги увидела нераскрытую раковину света, вечный караван реинкарнации, порожденный этим кругом, этим актом любви. Горячая сперма Эша струилась у Мэгги внутри, точно подвижные мысли, выстреливающие в ее мозгу, и каждое его семя было шаром энергии, который она могла оседлать, чтобы унестись на нем куда заблагорассудится.

Путешествуя в подсознание, Мэгги оказалась в том самом, знакомом ей, вневременном сером коридоре. Там был и Эш. Серые и черные геометрические фигуры проплывали мимо, дробясь, меняя форму. Появилось лицо, помогавшее ей раньше. Мэгги пообещала ему подарок, и оно превратилось в расщелину в сером коридоре. На этот раз в расщелине не было ничего, кроме неземного света. Мэгги пошла на этот свет, и Эш хотел за ней последовать. Мэгги дала Эшу понять, что ему нельзя за ней идти: он должен остаться, ждать ее и охранять дорогу назад. Слова потеряли всякое значение. Мэгги ничего не могла объяснить. Она помахала ему, обернулась и сделала шаг...

В бирюзовый свет! Плыть, лететь в бирюзовом свете! Это свет глубин памяти. Глубины памяти. И она сидит в кресле, посредине комнаты, которая ей знакома. Она ждет. Они придут за ней, но она больше не боится. Сейчас она выше страха, а ее секреты теперь в безопасности. Только она знает, где они, спрятанные за камином, закрытые деревянной доской, — там, где никто не догадается посмотреть. Она сидит и терпеливо ждет, зная, что они приближаются, чувствуя, что они уже близко. Сейчас лето, все запахи обострились. Вонь разложения и тоски, доносящаяся из недр ее дома. Ее собака и обе кошки уже разлагаются на кухне. Повсюду полчища мух. Сама она голодает, но не может есть. Теперь она выше голода.

Начинают барабанить в дверь. Снова. Потом слышится треск дерева, когда они вламываются внутрь. Ох, Белла. Треск дерева сменяется таким звуком, точно что-то разрывается, но не ткань, а неземное сияние, ведь она уже снова летит — туда, в бирюзовый свет!

Но она больше не Белла, когда они приводят ее на виселицу, и веревка больно сдавливает ей горло. Виселица и толпа, пришедшая поглазеть. Лица. Она узнает лица в толпе. Свет исчезает, когда капюшон опускается ей на голову, ее ноги отталкиваются от табурета, и она качается, да, качается, а маленькая толпа издает возглас ужаса и замолкает, ведь ее позвонки не сломались — только шею натерло пенькой веревкой. Она раскачивается, задыхаясь, и тогда в толпе раздается ропот, а потом тишина, и веревку обрубают.

Шотландский способ, говорят они, шотландский способ, и выставляют ее напоказ с обнаженной грудью, и клеймят ее грудь каленым железом, а толпа насмехается и плюет в нее. Ее ведут на площадь, где она видит их, подносящих вязанки хвороста к столбу. И снова лица, которые должны быть ей знакомы. Женщины, высоко поднимающие вязанки хвороста, — она их знает! Две рыжие женщины и еще одна старуха со складками кожи на горле — точно бородка у индюка.

Когда она приближается, старуха плюет в нее, проклинает, толкает на гору вязанок. Растерянность. Предательство. Мужчины оставляют ее, передав в руки женщин: те плюются, проклинают ее, а эта старуха усердствует больше всех, подбирается к ней поближе и грубо с ней говорит, но втихаря сует ей что-то в руку. «Вот, маленькая сестра, — шепчет старуха, чье судорожное дыхание выдает ее собственный страх, — вот, маленькая сестра». А сует она ей выжимку сонной одури, белладонны, которая станет ее единственным спасением в огне. И вот среди пыток она находит утешение, зная, что сестры ее не предали; она сгибается в три погибели, чтобы незаметно проглотить белладонну, а старая женщина делает вид, что бьет ее и осыпает проклятиями.

Да, теперь ей уже не нужна помощь, и единственное, что ее тревожит, — это цепь. Как же она передаст цепь, если они не позволяют маленьким сестрам подойти поближе? Как споет она песню смерти одной из них? Две тысячи лет, и цепь разорвется? И как же она, Аннис, сможет умереть без «Колыбельной смерти»? О маленькие сестры! О маленькие сестры! Мое сердце — маленькая птица! Вырвите его из моей груди!

И конечно же, есть сестры, высоко поднимающие вязанки хвороста, чтобы сжечь ее! И есть другие, кого она должна знать. Вот седовласый священник, чье имя должно быть ей известно: он проклинает ее с колоколом и книгой4. И есть другой человек, чья постель ей хорошо знакома, — он подносит факел, чтобы поджечь хворост. Кто эти мужчины?

Сонная одурь оказывает свое действие, отуманивает чувства, закрывает ее глаза — слава маленьким сестрам, которые не оставили ее в этот час! И хотя языки пламени лениво лижут хворост у нее под ногами, а снизу поднимаются плотные серые столбы дыма, она видит, как сестры смотрят, смотрят молча, пока остальные вопят; имена, которые она должна знать, имена, сбивающие ее с толку, старшая Лиз, рыжая Белла, а вон та, с огненными волосами, поворачивается к ней — это Мэгги!

Смятение! Белладонна одурманила ее чувства. Как такое может быть, если Мэгги — это она? Я Мэгги, нет, я Аннис. Белладонна. И тут острый запах горящего каштана касается ее ноздрей. Каштан! Сестры! Они знают!

Пламя гаснет. Она все еще жива, огонь ее не тронул. Ропот и страх толпы. Они снова поджигают вязанки каштановых веток. Во второй раз появляется дым, а огня нет. Сестры! О эти сестры!

Три раза поджигают хворост. Он тлеет, над ним извиваются толстые, едкие змеи дыма, но огня нет. Три раза. Сестры знают, что делают, укладывая поверх остальных вязанок сладкий каштан, — он не будет гореть! «А каштан — чадит едва» — кому лучше всего известны тайны деревьев? Сестры вызволили меня из западни! Сестры спасли меня от огня! Придите же ко мне, и я передам вам цепь! Из-за белладонны я чувствую, что устала от этого мира, и ради вас, только ради вас я готова. Придите же те из вас, кто девствен, и дайте мне запечатлеть на ваших губах колыбельную смерти и ухода! В дыму и смерти я пою песню!

Аннис! Мэгги!

Но они не могут подойти ближе, ведь тогда они выдадут себя, эти сестры. Однако худшее еще впереди. Она теряет сознание, ее отвязывают от столба, причем многие теперь боятся к ней прикоснуться. Они думают — что за трюки? Что за плутовство? Что за сделка с демонами?

Седовласый священник. Он приближается: колокол и книга. У него дрожит голос. Да будет так. Если она настолько противится смерти, похороните ее заживо. Говорят, что она может проклясть? Так отсеките ей руку и ногу, чтобы она ни на кого не могла направить свое проклятие! Говорят, что она передает волшебные слова себе подобным? Так наденьте на нее уздечку, чтобы лишить ее дара речи. Говорят, что она способна летать. Так похороните ее, и тогда даже крылья не смогут ей помочь! И сохраняйте ей жизнь, чтобы она умерла заживо! Сделайте это во имя Господа!

И они отсекают ей руки и ноги и прижигают окровавленные обрубки каленым железом. Они надевают уздечку ей на голову, и острый шип пронзает ее язык. Они втискивают ее в маленький ящик и закапывают, оставив трубку, куда поступают вода и воздух, чтобы продлить ее мучения на много дней и ночей.

А ночью приходят храбрые сестры и нашептывают ей слова, хотя она не может им ответить, и впрыскивают ей в рот эликсиры, чтобы облегчить ее страдания. И они закапывают в землю лунные пластины и кинжалы и просят, чтобы Геката вмешалась и уберегла ее сердце от ненависти. Но снадобья и мучения сбивают ее с толку, сводят с ума, и вот однажды ночью приходит одна из них, сестра. Сестра шепчет ей, шепчет странные слова в самый черный для нее час, редкие слова в самую мрачную ночь ее страданий.

— Я пришла к тебе, — изрекает голос. — Я Мэгги, и я избавлю тебя от уздечки времени.

Мэгги очнулась внутри веревочного круга в объятиях Эша. Она дрожала и плакала. Эш закутал ее в свою белую рубашку.

— Я была там, Эш, — рыдала она, — я все видела.

— Ты вернулась. Ты жива. Все хорошо.

Эш очнулся чуть раньше, чем Мэгги. Придя в себя, он понял, что Мэгги все еще без сознания, но плачет. Возможно, она спала, но даже в бессознательном состоянии ее сотрясали глубокие, горестные рыдания. Он попытался привести ее в чувство. Потом нашел, во что ее закутать, снова вступил в круг и стал баюкать ее в объятиях, пока она не пришла в себя. Он заставил ее выпить немного воды.

— Я смотрела. Я видела все. И в то же время я была Аннис. Я была и Мэгги, и Аннис одновременно.

— Выпей это.

— Она была одной из тех, кто невинен, Эш. Они изменили ее. Я знаю, чего она хочет. Они сделали ей больно — ох, до чего же больно!

Мэгги всхлипывала в объятиях Эша. Те вещи, которых он не мог видеть, разрывали ее сердце.

— Ты видел это? Видел?

Но Эш этого не видел. Его оставили ждать в том сером пространстве, в загадочном коридоре между видением и пониманием, память о котором уже поблекла. Все, что видела Мэгги, было не для его глаз. Теперь ему ничего не оставалось, кроме как верить ее словам.

— Я поняла, Эш. Все мы, каждый из нас скован уздечкой — тем, что делает с нами жизнь. Ты. Я. Алекс. Эми и маленький Сэм. Все мы, Эш. И все мы ждем, чтобы нас избавили от уздечки. И это больно. Это больно.

Эш обнимал ее, пока рыдания не утихли.

46

Мэгги всем объявила, что ей нужно и кто ей нужен. Призвали Де Санга, а Эша отправили с поручением. Мэгги попросила Алекса быть рядом. Она хотела, чтобы он тоже был в курсе.

Лихорадочное ощущение значимости, пробудившееся в Мэгги, подсказало Де Сангу, что произошло нечто важное, но, выполняя то, о чем его попросили, он оставил подозрения при себе. Он сомневался, что может еще что-то сделать для Мэгги; кроме того, его страшно испугал опыт со сверхъестественным воплем Аннис.

— Я досчитаю до трех, легонько до вас дотронусь, и вы вернетесь к нам такой же, как раньше, — спокойной и отдохнувшей. Раз, два, три. Ну вот. Здравствуй, Аннис. Долго же тебя не было.

Как и прежде, сеанс проходил в гостиной. Она моргнула и посмотрела на Де Санга. Потом — на свои руки.

— Как ты себя чувствуешь, Аннис?

Усмешка заиграла у нее на лице.

— Священник.

— Нет, я не священник. Я больше не священник, Аннис. Я друг Мэгги. Ты знаешь, кто такая Мэгги, верно?

Она глядела непонимающе.

— Тебе не нужно играть с нами, Аннис. Мэгги — та, кто тебе поможет.

Она облизала губы и с трудом проговорила:

— Воды.

Де Санг протянул ей стакан, и она стала судорожно пить.

— Мэгги хочет, чтобы ты спела мне «Колыбельную смерти». Песню смерти и ухода. Она хочет, чтобы ты передала ее мне.

Молчание.

— Ты знаешь, что сама этого хочешь, Аннис. Тогда ты сможешь быть свободна.

Молчание.

Де Санга прервал звонок в дверь. Алекс пошел открывать. Из прихожей донеслись приглушенные голоса. Психолог продолжил дознание:

— Я хочу спросить тебя кое о чем еще. Кто научил тебя «Колыбельной смерти»?

— Одна из нас.

— И ты должна передать ее другой? Причем только женщине? А что будет, если «Колыбельную смерти» споет мужчина?

— Ни один мужчина не может ее знать.

— Но если бы это случилось?

— Это не будет иметь силы. Только женщины могут знать. Это связано с жизненным циклом. Женщина появляется из утробы, потом сама дарит жизнь, а потом другая женщина дарит жизнь.

— Понимаю. Но я и не хочу, чтобы ты передала ее мне. Я хочу, чтобы ты передала ее Мэгги.

Снова молчание. Потом:

— Не нужно. Я и так храню ее для нее.

— Но, Аннис, если ты не согласишься, двухтысячелетняя традиция ремесла прервется. Сто поколений ведьм — и «Поющая цепь» разорвана. Передай ее Мэгги. Пусть она возьмет ее.

— Не нужно. Мы с ней — единое целое.

— Нет-нет, Аннис. Вы разные. Вы должны разделиться. Она не владеет цепью. А ты владеешь.

Нет ответа.

Де Санг исчерпал все свои доводы. Он даже не верил в существование «Поющей цепи», чем бы она ни была, а потому не удивлялся, что не может к ней подобраться. Он принадлежал к школе, признававшей единственный вид колдовства — логику. Но Мэгги дала ему ключ, с помощью которого, по ее мнению, можно было открыть тайну. Он вздохнул.

— У меня есть для тебя послание от Мэгги. Она хотела, чтобы я передал тебе это особое послание.

— Говори.

— Она просила меня сказать тебе следующие слова. Ты слушаешь, Аннис? Она попросила меня сказать тебе: «Я Мэгги. Я избавлю тебя от уздечки времени».

Глаза Аннис распахнулись. Она медленно повернула голову и посмотрела на Де Санга. В ее глазах замелькали искры огня, но впервые в них также отразились потеря, растерянность, сомнение, боль. Она задрожала. Начинался припадок — бессмысленный финал всех этих долгих сеансов.

— Не убегай, Аннис! Не убегай!

Он боялся, что она просто спрячется, уйдет от конфронтации, которую он так тщательно готовил, спрячется за своим припадком. Ее дыхание уже участилось, а глаза закрылись.

— Не закрывай глаза, Аннис. Посмотри на меня. Если ты нам не скажешь, нам придется убить Мэгги.

Она снова пришла в чувство.

— Нет.

Поведение Аннис изменилось. Она хотела защитить Мэгги.

— Ты сама это сказала, Аннис! Я священник. Я прикажу, и ее уведут!

— НЕ ТРОГАЙ ЕЕ!

— Я сожгу ее. Я прикажу, чтобы ее зарыли заживо, Аннис!

— ТОЛЬКО ТРОНЬ ЕЕ!

— Ты ведь только поэтому до сих пор здесь! Если мы убьем ее, то сможем убить и тебя!

— НЕ НАДЕВАЙТЕ УЗДЕЧКУ НА СЕСТРУ! НЕ НАДЕВАЙТЕ УЗДЕЧКУ НА СЕСТРУ!

— Тогда расскажи Мэгги! Ради всего святого, расскажи ей «Колыбельную смерти»! Расскажи ей!

— Я не могу. Разве ты не понимаешь, что я не могу?

Она кричала. Плакала и кричала.

— Ты можешь, Аннис! Ты хочешь! Она избавит тебя от уздечки!

— Она не может! Она не может!

— Но почему? Почему?

— Потому что потому что потому что МЭГГИ НЕ ДЕВУШКА!

Де Санг был как громом поражен. Мэгги убедила его, что Аннис готова открыть тайну. Она была абсолютно уверена. И он решил, что это действительно может произойти, если только ему удастся убедить Аннис. Внезапно Де Санг почувствовал себя раздавленным, побежденным. Не девушка. Впервые он понял: дело не в том, что Аннис не хотела передать цепь Мэгги: она попросту не могла. В представлении Аннис «Колыбельная смерти» могла быть передана только девственнице. Спектакль был разыгран, но, увы, провалился. Де Санг даже не знал, существуют ли на самом деле «Колыбельная смерти» или «Поющая цепь». Лабиринты расстроенного сознания выдали очередной кульбит, сделав так, что решение оказалось недоступным. Она была вне досягаемости. Де Санг потерпел неудачу.

У него за спиной тихо отворилась дверь. Де Санг повернулся и увидел, как в комнату входит женщина. Он подумал, что ей, должно быть, около восьмидесяти лет. Ее лицо было покрыто морщинами забот, волосы седые, стального оттенка; складки кожи, точно бородка у индюка, свисали с подбородка. Она опиралась на палку, но двигалась легко и плавно. Де Санг догадался, кто это.

Это была Лиз. Перед ней, застенчиво щурясь, шла Эми. Рука старухи, похожая на птичью лапу, крепко вцепилась в плечо девочки. Не обращая внимания на Де Санга, Лиз подтолкнула Эми к креслу. Взгляды женщин встретились. За окном начинало темнеть.

— Я привела тебе одну из нас, — сказала Лиз.

— Нет, — возразил Алекс, нерешительно мнущийся у двери.

— И все будет хорошо, — сказала Лиз.

Воцарилась тишина.

Лиз наклонилась к Мэгги и ласково заговорила:

— Это подарок. Она избавит тебя от уздечки. Давай, старушка. Ты в свой черед. Я — в свой. А она — в свой.

Мэгги вздрогнула от этих слов Лиз. Потом посмотрела на Эми глазами прозрачными, как голубое стекло.

— Уздечка времени, — пробормотала она и едва заметным жестом подозвала Эми. — Подойди ко мне.

Эми оглянулась на Лиз. Ей было страшно.

— Иди к ней. — сказала старуха. — И помни, что я тебе говорила.

Лиз легонько подтолкнула девочку, а сама отступила назад.

— Ну? — обратилась она к Алексу и Де Сангу. — Чего ждете? Убирайтесь — это не для вас.

Но ни Алекс, ни Де Санг и не думали двигаться с места. С ноги на ногу переминался и Эш, доставивший старую Лиз по приказу Мэгги. Алекс попытался протестовать.

— Вон! — завопила им Лиз. — Вон!

Они в испуге ушли, и она закрыла за ними дверь. Потом заняла позицию у входа, точно часовой.

— А вот теперь, — сказала она, — ты получишь свой подарок. И путь свободен.

Эми покосилась на Мэгги. Она все еще боялась ее.

Девочке казалось, что это не ее мать. В ее чертах просматривалось другое, более старое лицо, лицо врага. Но и оно смягчилось. Эми увидела в этом лице боль, и печаль, и страдание, и тягу к мести, которая только мучила ее самое. Эми ничего из этого не понимала, но многое чувствовала. Заглянув матери в глаза, она снова увидела непроницаемое голубое стекло, а за ним — реки льда, текущие, замерзающие, тающие, снова замерзающие, текущие вновь. Мать взяла левую руку девочки и крепко схватила ее за средний палец. Немного помолчав, заговорила нараспев:

— Мою темную сестру звали Стелла. А ее сестру — Селинда. Ее Изабель. Ее Лизабет. Ее Джин. Маргарет. Сисс. Энни. Ее Пег. МайраРутРовена. ХейзелБессЭлла. Мелузина и Мэг. ГретаКлараАлвин. КориннаФредаМалекинУльрика. ДжеаннАмелияМиколМогЭлфредаМина. ЭрикаИзольда. ЭйлианМюриэлГвинетМорган. РонвенЭна-БриджедШелинганМойраКатти. Уна. Ее Триам. Молли-ГластиБудКирреКайтБритМэвШина. Этна. ЭтайнРоанниЛианнон. КерридвенФуамнах и АнанФионн. Нуала. Садб и Лорреак[6]. И Алетейя, пришедшая из-за великого моря...[7] Вот эта цепь. Теперь она твоя, и ты должна запомнить. Много имен. Но ты запомнишь их все. Потому что это «Поющая цепь». Она из самых глубин памяти.

Рука матери сжалась вокруг среднего пальчика Эми. Холодные реки высвободились из-подо льда.

— А теперь передай ей песню, — подстегивала Лиз. — «Колыбельную смерти». И будешь свободна.

Мэгги вздохнула, пробежала языком по губам и вздохнула снова.

— Давай, девочка, — торопила Лиз, — вытолкни ее.

В то же время старуха была терпелива, точно призрачная, непостижимая акушерка у постели роженицы.

Мэгги подозвала Эми и сильно поцеловала ее в губы. Затем откинулась назад и уставилась в потолок. Потом запела — так тихо, что Эми приходилось напрягаться, дабы расслышать слова, которые ничего не значили, но забыть их было невозможно.

Смерть малютку заберет

Сколько мама слез прольет

В свой черед

Все — ничто в Ее руках

Обратится чадо в прах

В свой черед

Мертвецы лежат в тени

Правду знают лишь они

В свой черед

Чтобы только жил малыш

Все отдашь и всем простишь

В свой черед

Чадо новое в пути

Ведьму с миром отпусти

В свой черед

Мэгги закрыла глаза и погрузилась в сон. Наблюдая, как ритмично поднимается и опускается ее грудь, Эми поняла, что Аннис ушла навсегда и что вскоре ее мама поправится. Лиз медленно подошла и встала у девочки за спиной. Она положила старую узловатую руку на лоб Мэгги и удовлетворенно кивнула. Потом пробежала рукой по волосам Эми.

— Ни слова. Никогда.

Эми кивнула — она знала.

— Когда мне придет конец, когда настанет мой час, я призову тебя и отдам тебе и мою цепь тоже. Две цепи объединятся в тебе. И какой же сильной ты станешь!

Эми подняла глаза на старуху. Взор ее был чистым, незамутненным.

47

Мэгги шла на поправку. Всего через две недели она чувствовала себя достаточно хорошо для небольшой экспедиции: решила вместе с Алексом и детьми навестить старую Лиз. Когда они пришли к старухе, Эш уже сидел там со стаканом бузинного вина. Он поцеловал Мэгги и сказал ей, что она выглядит намного лучше. Румянец снова заиграл на ее щеках, и она даже набрала вес.

Лиз объявила, что весна уже разукрасила живую изгородь и что хорошо бы им всем «проветриться», но Эш решил уйти. Он извинился и откланялся. Алекс уговаривал его пойти с ними, но тот не поддался.

— Вот и хорошо, — заявила Лиз. — Проваливай!

Эш еще раз поцеловал Мэгги, пожал руку Алексу и сел в машину.

— И не возвращайся до следующего раза! — зарычала старуха ему вслед.

Она открыла калитку, и вся компания отправилась на прогулку в поля. Колли смотрела вслед Эшу, словно не понимая, почему он не пошел вместе с ними.

Лиз уже не была для Алекса чужой. После того вечера в их доме старуха позволила Мэгги отоспаться, а сама встала у руля: подстегивала всех, выдавала инструкции, при необходимости осыпая нерасторопных бранью. Она вышла из комнаты вместе с Эми и объявила, что Мэгги идет на поправку и что ее нужно уложить в постель. Когда Де Санг сказал, что хорошо бы дать Мэгги успокоительное — после всего пережитого ею ужаса, — Лиз обругала его почем зря. Де Санг нервно осмотрелся, ища, кому бы ухмыльнуться по поводу Лиз, но пришел к выводу, что ему ничего не остается, кроме как свыкнуться с этим колоритным новым авторитетом. Старуха рявкнула на доктора — лучше бы, мол, поставил чайник, чем путаться под ногами, — и он с восторгом бросился исполнять ее поручение.

— А тебе что, нечем заняться? — спросила старуха Алекса, ворча, что он путается у всех под ногами.

Сама она занялась приготовлением бульона на целую неделю, предупредив, что он предназначается Мэгги и больше никому. Между тем Эш, видя, что Мэгги в самых надежных руках, какие только можно себе представить, тихо ускользнул, не говоря ни слова.

У него просто не хватило духу остаться.

Эми умудрилась попасть в центр внимания: с видом королевы она уселась в кресло и сложила руки на коленях. Время от времени она подходила к Лиз и шептала ей что-то на ухо, задавая то один, то другой вопрос, на которые старуха кивала и отвечала только «да» или «нет». Этот небольшой заговор раздражал Де Санга и пугал Алекса. Большую часть времени Эми сидела отдельно от остальных, слегка склонив голову набок, словно слушая какую-то внутреннюю музыку или считая. А может, она что-то читала наизусть, подчиняясь одной только ей слышному ритму.

Сэма, похоже, это порядком озадачивало. Лиз, с которой он никогда не чувствовал себя в полной безопасности, все перевернула вверх дном. Ее присутствие было точно пряный ветер, продувающий дом насквозь. Эми, заручившись разрешением старухи, сказала брату, что теперь ему не стоит волноваться насчет «тети», ведь больше она никогда его не потревожит. Мальчик чувствовал, что с Эми что-то произошло, но сам он участвовал в этом не больше, чем его отец или бывший его психолог. Всех троих уносило прочь в лодке неведения, и Сэму только и оставалось, что глупо смотреть на сестру.

Следующие несколько дней Алекс пребывал в подавленном состоянии. Пересмотр прав и обязанностей в их семействе осуществился на некоем загадочном уровне, почти без слов. И Алекс готов был с этим смириться. Он знал, что ему придется пожертвовать своей страстью все контролировать, если хочет, чтобы дела в доме наладились, и когда это начало происходить, он даже смог немного расслабиться. Вскоре Алекс понял, что не потерял ничего, кроме уязвленной гордости.

— У тебя были некоторые представления о том, чего ты хочешь от нашей совместной жизни, — сказала ему Мэгги. — И картины в твоей голове были для тебя важнее, чем люди у тебя в доме. Теперь тебе придется исправить ситуацию.

— Что мне сделать, чтобы убедить тебя остаться?

— Ты не можешь ничего сделать. Если я сейчас остаюсь, то только потому, что я так решила.

— Значит, если ты решишь каждое полнолуние разговаривать с ветром, мне придется с этим свыкнуться?

Мэгги засмеялась:

— На самом деле я больше не чувствую потребности этим заниматься. Уж во всяком случае сегодня. Но я не приму того порядка вещей, который был у нас раньше. Я чувствую, что пора начать все заново. Хочешь ли ты начать заново вместе со мной — решать тебе.

Между тем археологическое сообщество поздравляло Алекса с его находками. Его отчеты о раскопках были опубликованы в научных и популярных журналах, и везде он открыто признавал таинственную помощь жены, упоминая о том эпизоде, когда она пришла на участок и сказала: «Копай здесь». Он выкладывал читателям, как все было на самом деле, не прибегая к бесполезным умозрительным построениям.

Что до Сэма, то он вполне благосклонно относился к прогулкам в полях, а когда ему случалось бывать у Лиз, обходил кладовку стороной.

Стоял прекрасный весенний день. Компания перебралась через приступок и прогуливалась вдоль живой изгороди в облаках цветущего боярышника. В полях было видимо-невидимо чибисов. Эми держала старую Лиз под руку. Иногда старуха останавливалась и указывала палкой на что-то среди кустов или в траве.

— Пастушья сумка. Остановит кровотечение. Запоминай, — говорила она. Или: — Крестовник. Друг женщин. Расскажу тебе о нем, когда подрастешь.

Сэм заметил, как пристально его мать и отец, идущие позади Лиз и Эми, наблюдали за их набирающими силу отношениями. Эми вся светилась, оказавшись в центре внимания. Солнце озаряло ее золотые волосы, и, похоже, в ней что-то переменилось. Идя следом, мальчик мог только смотреть — с трепетом и восхищением — на свою сестру.

На свою сияющую темную сестру.

Примечания

1

Здесь и далее перечисляются имена ангелов, каждый из которых отвечает за одну из четырех стихий.

2

Возможная отсылка к Черной Аннис (Агнес) — злобной ведьме из английского фольклора, чьим именем пугали детей. По преданию, она съедала похищенных ею агнцев и младенцев. Образ Аннис восходит к кельтской богине Дану и другим древним богиням-прародительницам, которым нередко приносились человеческие жертвы.

3

Фамильяр, или имп, — так называли волшебного духа, который служил колдунам и ведьмам. Считался разумным и нередко принимал форму животного.

4

«Колокол, книга и свеча» — фраза из римско-католического ритуала отлучения от церкви; иногда ее используют, говоря о ведьмах и колдовстве.

5

Некоторые имена отсылают нас к персонажам кельтской истории и мифологии, связанным с магией и волшебством. Так, Этайн, известная по ирландской легенде «Сватовство к Этайн», была дочерью уладского короля Айлиля, к которой посватался воин Мидир; Фуамнах, первая жена Мидира, приревновала его к Этайн и преследовала девушку, превращая ее в различных существ; Лианнон — жрица друидов, жившая на острове Мона в I в. н. э., когда туда вторглись римляне, уничтожившие многих друидов; Керридвен — волшебница в мифологии валлийских кельтов, сварившая для своего безобразного сына напиток мудрости и вдохновения, чтобы компенсировать его уродливую наружность; Нуала — в ирландской мифологии жена короля фей; Садб — супруга легендарного кельтского короля Фингала и мать поэта Оссиана (III в. н. э.).

6

Алетейя в античной философии обозначала «истину», «открытость», «непотаенность» (впоследствии термин взят на вооружение М. Хайдеггером). В данном контексте речь, по-видимому, идет о схожести способов познания мира у древних греков и кельтов — в противовес догматизму и закрытости христианского Средневековья.