ДИКИЙ ВОЛК

(Сборник НФ)

Сборник научной фантастики

Г.Смит

КОРОЛЕВА ВЕДЬМ ЛОХЛЕННА

Глава 1

Пегги О’Ши была моей любимой маникюршей. И это не потому, что она выполняла свою работу лучше других девушек, и не потому, что в этой части Лондона она имела самые великолепные ноги и носила самые короткие юбки. Делать у нее маникюр — не было тратой времени, а наоборот — сидеть здесь, в ее крохотном алькове в парикмахерской Анджело — значило получать истинно эстетическое наслаждение. Все, что я мог делать, это откинуться на спинку кресла, склонившись немного в сторону, и созерцать такой вид, который мог бы убить человека со слабым сердцем.

Это зрелище превосходило любое шоу в Голливуде и оправдывало то, что я теряю час или около того, отрывая этот час от работы в книжной лавке. В тот день, когда началось это странное дело, Пегги была необычно возбуждена, а мое сердце стучало так, что я едва мог удержать свои руки в ее руках.

— Ух! — шумно выдохнул я.

— В чем дело, мистер Дженюэр? — девушка удивленно посмотрела на меня. — Что-нибудь не так?

Впервые с тех пор, как я узнал Пегги, я заметил, что у нее черные волосы и глаза голубые, как озера Эрина. Я редко отрывал глаза от ее спектакля, и был весьма удивлен тем, что и остальное тоже приятно для обозрения.

— Что-нибудь не так, мистер Дженюэр? — повторила она. Возможно, она заметила капли пота у меня на лбу, и я был уверен, что она почувствовала дрожь моих рук.

— Нет, ничего, — сказал я, — только внезапная короткая боль в моем либидо.

— В чем? — Ум Пегги не был таким совершенным, как тело.

— Либидо. Это нечто, о чем говорил Фрейд.

Она наклонила голову.

— Я не знаю никакого мистера Фрейда. Он здесь подстригается?

— Нет, не думаю, — сказал я, скрывая улыбку. — Полагаю, что он носит длинные волосы.

— О, это, наверное, один из этих битников или хиппи, — заметила она, возвращаясь к моим ногтям.

— Да, что-то вроде этого, — согласился я. На полпути к ее бедру было небольшое пятно, которое выглядело, как ямочка. Это было неподходящее место для ямочки, и, казалось, она подмигивает мне и говорит о том, как приятно было бы дотронуться до нее. Но это было невозможным.

Пегги была девушкой типа «смотри-но-не-трогай». Спектакль, который она показывала, был не случаен, но он предлагался только как зрелище, Я понял это в первый же раз, когда оказался с ней за занавеской. Я позволил руке игриво опуститься на круглое колено Пегги, и тут же остроконечные ножницы больно укололи меня под ноготь другой руки.

— Когда же мы соберемся на прогулку, о которой говорили, Пегги? — спросил я.

— Не знаю, мистер Дженюэр. Мы не так уж хорошо знакомы и вы знаете, как относится к этому мой старик. Он считает, что я могу выходить на улицу только с приятными молодыми людьми — ирландцами, а я даже не знаю вашей национальности. Дженюэр отнюдь не звучит как ирландское имя.

— Нет, конечно, но я могу сменить его на О’Дженюэр, если ты считаешь, что это может помочь.

На некоторое время она серьезно задумалась, потом покачала своими черными локонами.

— Нет, не думаю, что ему понравится это. Звучит как ольстерское имя, когда вы ставите «О» перед ним, а он думает, что Дьявол родился и вырос в Ольстере. И если он подумает, что вы оттуда, то будет считать вас одним из демонов.

— Возможно, он ближе к правде, чем ты думаешь. А не можешь ли ты сказать ему, что собираешься на прогулку с подругой?

Пегги была шокирована.

— Я не могу сделать этого, мистер Дженюэр, ведь это ложь.

Я печально покивал головой. Позор, что столько добродетели и наивности заключено в тело, созданное для любви. Я считал своим долгом освободить его от этих ненатуральных уз, но временами сомневался, что когда-нибудь добьюсь успеха.

— И к тому же, как мы можем куда-нибудь пойти? — сказала она. — Ведь у вас даже нет машины. Как может человек, который хорошо одевается и имеет выгодное дело, обходиться без машины?

Мне не понравился такой оборот беседы. Я не любил говорить о машинах или о чем-нибудь механическом. Это было одной из причин, почему я ходил в парикмахерскую к Анджело. Для моих волос он никогда не использовал ничего, кроме старинных ножниц. Ни электрических машинок, ни прочих приспособлений…

— Как мы пойдем, мистер Дженюэр? Я никогда не видела вас в машине.

— Я им не доверяю. Разве ты не чувствуешь их взглядов, когда поворачиваешься к ним спиной?

Ее голубые глаза превратились в блюдца.

— Машины смотрят на меня? Зачем они это делают?

— Они выжидают возможность напасть на тебя. Ты замечала их зубы, похожие на клыки, которые люди считают решеткой?

— О, я ничего не знаю о вас, мистер Дженюэр. Вы такой странный.

— Думаю, что мы все такие, такими делает нас судьба. Неужели нет такого местечка, куда тебе, Пегги, очень хотелось бы пойти?

— Понимаю, — протянула она. — Мне бы хотелось побывать в Лас-Вегасе. Мне нравится смотреть, как эти маленькие колеса вертятся и вертятся, и выпадает твой номер.

— Да, ты должна быть счастливой, — сказал я. — Я чувствую вибрацию твоего счастья.

Теперь она заинтересовалась. Впервые я предложил ей что-то интересное. Я подумал об этом серьезно. Может, рискнуть на поезде? Ведь, в конце концов, поездка на нем, это не то, что на автомобиле… Или то же самое? И вдруг у меня мелькнула мысль, что в поезде мы будем ехать очень долго, а это значит, что мы проведем там ночь.

— Возможно, мы проведем вместе всю ночь, — заметил я. — Как ваш отец отнесется к этому?

— Проведем всю ночь? — Она села очень прямо и попыталась опустить юбку насколько могла. — Почему?

— Ты же знаешь, что путешествие на поезде занимает много времени.

— Путешествие на поезде? Зачем? Мы же можем долететь туда за полчаса или около того.

Я постарался овладеть собой, но чувствовал, что сильно побледнел.

— О, нет… Нет, мы не можем лететь.

— Почему? Это стоит не так дорого, а я знаю, что вы швыряетесь деньгами.

— Да. Я истрачу на вас столько денег, сколько вы захотите. Но мы не можем лететь, потому что у меня есть своя теория насчет самолетов.

— Какая?

— Думаю, что они притворяются, когда ты по-настоящему подумаешь о них. Я имею в виду — когда посмотришь на них… Они огромны. Как ты думаешь, сколько они весят?

— Не знаю.

— Я тоже, но, должно быть, много тонн. Я уверен, что нет такой силы ума, которая могла бы оторвать их от земли и перенести через весь континент со скоростью сотни миль в час.

— Мистер Дженюэр, они используют реактивные двигатели. Они переносятся не силой ума, это делают двигатели. — Пегги нервно щелкнула ножницами.

— Знаю. Так говорят. Но это смешно. В действительности нет силы, естественной или сверхъестественной, которая могла бы поднять ДС-8 в воздух и перенести его за три часа в Нью-Йорк.

— Но, мистер Дженюэр, это происходит каждый день, сотни раз в день. Если вы пойдете в международный аэропорт, то увидите, что самолеты вылетают каждые полчаса. Шум стоит такой, что едва можно устоять на ногах.

— Да, знаю, как это выглядит, и именно это имею в виду, когда говорю, что все они большие притворщики. Они убедили всех, что умеют летать. Это вид массового гипноза. Это слово применяется, когда говорят о волшебстве, массовой иллюзии.

Пегги выглядела так, будто хотела вскочить и убежать:

— Даже если вы правы, почему вы боитесь летать? Думайте о них так же, как все остальные люди.

— Потому что это… это опасно. В один прекрасный момент все одновременно поймут, что эти штуки не умеют летать, и тогда все они разобьются.

— Ну… тогда… — Она выпустила мои руки. — Все готово, мистер Дженюэр, вот и все.

Я неохотно оторвался от чудес но го зрел ища, поднялся, положил деньги в карман ее халатика и почувствовал при этом теплую упругость вздымающейся под ним груди.

— Увидимся в следующий раз, — сказал я.

— Да, но… может, я уйду ненадолго в отпуск. — Она достала из кармашка деньги и посмотрела на них — их было достаточно, чтобы вызвать ее улыбку. — Думаю, что мы увидимся в следующий раз.

— А как насчет того, чтобы увидеться раньше? — спросил я. — Мы можем пообедать у меня, с бутылкой шампанского и спокойной музыкой.

— Не знаю… — с сомнением сказала она. — Если бы вы были молодым ирландцем, все было бы просто, а так…

— Соглашайся, Пегги, мы не будем делать ничего предосудительного, только держаться за руки, а этим мы занимаемся все время.

— Да, но…

— Я позвоню завтра вечером.

— Хорошо. А я узнаю, как старик отнесется к этому.

Я был доволен, что она сказала «может быть» вместо равнодушного «нет», как это бывало раньше, и забыл обо всем.

Я уже направился к креслу парикмахера, где стоял Анджело, поджидая меня, как вдруг спохватился и подошел к Пегги, доставая из кармана маленький бумажный конверт.

— Я почти забыл, — сказал я, подавая ей конверт.

— Да и я тоже, — ответила она и, достав маленькую щеточку, аккуратно собрала все обрезки ногтей в конверт и подала его мне.

— Спасибо, Пегги, — поблагодарил я, пряча конверт в карман, и улыбнулся, глядя на ее озабоченное лицо.

— Как дела, Анджело? — спросил я, усаживаясь в его кресло.

— Не так уж плохо, мистер Дженюэр. А как книжный бизнес?

— Очень хорошо. Продолжаю оставаться акционером.

— Не понимаю, как вам это удается, мистер Дженюэр. Многие книжные лавки вдоль бульвара Голливуд гораздо больше, чем ваши, но, кажется, они не обеспечивают своим владельцам такого уровня жизни, как ваш.

— Я скажу вам, Анджело, почему. У меня есть побочное занятие. По вечерам я делаю прически, хотя и не вхожу в союз парикмахеров. Но вы никому не говорите об этом, хорошо?

— Ну, на этом вы не разбогатеете! — засмеялся он, но потом стал серьезным. — Хорошо, что вы пришли сегодня.

— Почему?

— Потому что утром здесь был парень, который расспрашивал о вас. Здоровый парень, в каскетке и с короткой стрижкой, как у немецких злодеев из шпионских фильмов.

— Да? — моя шея вытянулась и вовсе не потому, что в это время ножницы бегали по моей голове вверх-вниз. — Чего же он хотел?

— Он пришел сюда около половины девятого, сразу после открытия. Сказал, что хочет побриться. Я ответил, что бритьем не занимаюсь, что многие парикмахеры теперь отказываются от бритья. Он кивнул в знак того, что все понял, но не ушел, а стал расхаживать по салону и болтать о погоде и так далее. Наконец сказал, что пришел сюда потому, что его друг, парень по имени Дюффус Дженюэр, ходит сюда. Я заявил ему, что вы один из лучших моих клиентов, на это он ответил, что хороший клиент должен ходить часто. Я сообщил ему, что вы действительно часто бываете у меня. Тогда ему захотелось узнать, насколько часто, стрижете ли вы волосы, делаете ли маникюр и что вы еще делаете.

Я кивнул и Анджело продолжал:

— Он хотел знать, есть ли у вас определенный день недели, когда вы приходите к нам, и я высказался в том духе, что вы приходите тогда, когда чувствуете в этом необходимость, а иногда, когда у вас много работы, можете не приходить довольно долгое время.

— Это все? — мои пальцы стиснули под белым покрывалом ручки кресла.

— Да… Хотя, вот еще что, он говорил о том, что волосы в парикмахерских собирают и хотел знать, что я делаю с ними.

— И что же вы ему ответили?

— Сказал, что выбрасываю их вместе с мусором.

— И…

— О, я не сказал ему, что вы собираете свои волосы в мешочек и уносите с собой.

— Это хорошо, Анджело.

— И я не сказал ему, что вы уносите с собой и обрезки ногтей.

— Очень хорошо, Анджело, я вам очень благодарен, — сказал я и протянул пятидолларовую бумажку, после того, как он закончил работу.

— Благодарю, мистер Дженюэр. Считаю, что на этот раз ваша прическа получилась весьма удачно.

— Я тоже так думаю, — засмеялся я, — но это относится не к прическе, а к тому, как вы ответили на вопросы этого типа.

— Да, — ответил он, — но вы же знаете, что я не из болтунов.

В ответ я улыбнулся, но ничего не сказал. Анджело был так же болтлив, как и все парикмахеры, но мой маленький секрет он сохранил. Он собрал обрезки моих волос и положил их в бумажный мешочек. Я внимательно все осмотрел, нашел три или четыре пряди, которые он пропустил, и тоже положил их в мешочек.

— Знаете, мне даже любопытно, что вы делаете с волосами, которые уносите, — поинтересовался Анджело.

— Скажу вам, — ухмыльнулся я, — если пообещаете хранить тайну.

— Да, сэр, конечно. Мой рот будет на замке.

Я подвинулся к нему и понизил голос.

— Я собираю волосы, чтобы сделать из них подушку со своей монограммой.

Он посмотрел на меня, не зная, засмеяться или принять это всерьез.

— И еще, Анджело…

— Да, сэр?

— Если этот парень придет опять…

— Да?

— И если он будет постригаться, то оставьте немного его волос. Мне бы хотелось положить их в подушку. За это получите десять долларов.

— Да, сэр, обязательно! — Его лицо расплылось в улыбке.

Я вышел из парикмахерской и направился к себе. Мой дом представлял собой комбинацию книжной лавки и квартиры и располагался в нескольких кварталах отсюда на бульваре Голливуд.

Прокладывая путь сквозь толпы туристов, рассматривающих имена кинозвезд на тротуаре, и хиппи, ждущих подачек от туристов, я с беспокойством оглядывался назад.

Кто-то проявлял интерес к моей особе, что мне очень не понравилось.

Но в настоящий момент было что-то другое. Я понял это как только собирался шагнуть на «зебру» перехода, и быстро обернулся. На меня смотрел автомобиль. Это был большой, зловеще выглядевший «кадиллак» с копьевидными выступами сзади. В его взгляде чувствовалась злоба. Похожая на зубы облицовка радиатора зловеще ухмылялась, а тигриные лапы повернулись к тротуару, готовясь к прыжку.

Волна страха пробежала по мне, но я овладел собой. В такие моменты нельзя показывать ужас. Я сжал в руке свою окованную сталью трость и шагнул к автомобилю.

— Я знаю о тебе все, — заявил я. — И я не такой, как все, так что тебе никогда не застать меня врасплох.

Ненависть сразу же погасла в его фарах. Я давно заметил, что машины сразу трусят, если посмотришь на них в упор. Я пожал плечами и пошел дальше. Мне известно, что они ненавидят меня, но я не позволяю им запугать меня. Они потому и ненавидят меня, что знают обо мне, и убьют меня, если я предоставлю им шанс. Но я его, конечно, не предоставлю, потому что я обладаю известной мощью. Я, видите ли, волшебник, маг.

Конечно, в этом мире, который мы зовем Землей, ни одно из моих заклинаний по-настоящему не действует, но мне известно, что я маг и обладаю мощью. Вот почему все механические вещи ненавидят меня.

Я могу справиться с этой ненавистью или устранить ее, убрав машины, но теперь начинается что-то еще. Кто-то, кто занимается, очевидно, тем же, чем и я, выказывает явный интерес ко мне. Они послали человека со шлемовидной головой вынюхивать и задавать вопросы в парикмахерской, и мне это не понравилось.

Мне это совсем не понравилось, потому что я, как и рассказывал парикмахеру, имел побочное занятие, но это вовсе не стрижка волос и не занятия магией. В этом нереальном мире, в котором мы живем, бесполезно быть магом, так что я имел другое дело.

Меня можно назвать частным детективом, но я не такой детектив, которых можно увидеть в телефильмах. Я никогда не стреляю из пистолета, так как пистолеты, как и автомобили, ненавидят меня, не бью в живот женщин и вообще ни одной не ударил, за исключением женщины-волка на пляже в Санта-Монике, но это была самозащита в чистом виде.

Меня зовут Дюффус Дженюэр. И я специалист по всему загадочному, закрученному и странному. С большей охотой я ношу с собой книгу заклинаний, чем пистолет, и единственный синдикат, который меня беспокоит, это синдикат Сатанистов. Мои проблемы связаны больше с Черной магией, чем с Черной рукой.

Если вам окажутся нужными мои услуги, можете найти меня в маленькой грязной лавочке в конце бульвара Голливуд. Она называется Малифациум, и с десяти до шести буду счастлив служить вам. Но не приходите после шести, так как потом я, возможно, буду потягивать джин в коктейль-баре напротив, через улицу, или в саду за магазином буду пытаться вспомнить заклинание, которое мне однажды продал персидский маг, заверяя в том, что оно сделает любую женщину неспособной сказать «нет».

Но по дороге от Анджело до лавки я не думал о заклинаниях против девственности, я думал о человеке, который интересуется обрезками моих волос и ногтей. Одной этой мысли было достаточно, чтобы я содрогнулся, несмотря на жаркое солнце, палившее на неподдельную славу бульвара Голливуд.

Глава 2

Я открыл дверь Малифациума и вошел. Могу ли я сказать, что он запущен? Нет, это слабое и невыразительное определение. Он покрыт плесенью и паутиной, того и гляди, что где-нибудь в углу увидишь привидение. И мне немалых усилий стоит содержать его в таком виде. Люди, которые приходят сюда покупать книги, продаваемые мной, были бы шокированы, обнаружив новенький, модерновый магазин. Это разрушило бы мой образ, а в моем бизнесе образ даже важней, чем в телевидении.

Войдя, я стал пробираться между пыльными шкафами и стеллажами с книгами, пока не оказался в туалетной комнате. Здесь я достал оба пакетика с волосами и ногтями и спустил их содержимое в унитаз. Конечно же, я нр собирал их для подушки, но я не хотел никому давать возможности их заполучить и позволить кому-то считать, что он имеет магическое оружие, которое можно использовать против меня. Заклинания здесь, на Земле, не действуют, но кто знает? Я уверен, что являюсь могущественнейшим магом в Северной Америке. И у меня ни одно заклинание не действовало. Но всегда есть вероятность, что появится кто-нибудь сильнее меня и у него заклинания сработают.

Убедившись, что мои волосы и ногти находятся вне пределов досягаемости даже супермага, я вернулся в магазин дожидаться первого клиента. Она уже была здесь. Высокая, стройная женщина выглядела совсем не на месте в моей лавочке. Мои обычные клиенты были людьми совсем другого сорта. Красивые, извращенные женщины не читают книг, по крайней мере тех, которые продавал я. Я был уверен, что никогда прежде не видел этой женщины, но почему-то мне были знакомы эти зеленые глаза, высокие скулы и медно-золотистые кудри волос. Она великолепно выглядела в простом, но дорогом и хорошо сшитом костюме.

— Мне нужна книга, — сказала она гортанным голосом. — Можете ли вы мне помочь?

— Конечно, — ответил я, принимая важный вид предпринимателя, который всегда сам принимает в магазине.

— Вы… У вас есть книга «География ведьмовства» Монтегю Саммерса?

— Думаю, есть. — Я повернулся к шкафу, достал с верхней полки книгу и протянул ей.

Она немного постояла, осторожно держа книгу в одной руке и перелистывая страницы другой. Маленькая морщинка пробежала по ее гладкому лбу, и она посмотрела на меня с легкой улыбкой на полных губах.

— Мне кажется, что эта книга трудна для чтения.

— Нет, если, конечно, этот предмет действительно интересует вас, — ответил я, доставая другую книгу. — Но вы можете найти более интересной книгу Теды Кеньон «Ведьмы еще живут».

Она посмотрела на книгу с красной надписью, потом на меня. Зеленые глаза расширились.

— Они живут? Я имею в виду… действительно живут?

— Думаю, вам лучше сесть и самой рассказать мне об этом, мисс… мисс…

Ее зеленые глаза стали еще шире.

— Вы не узнаете меня? — спросила она.

— Ваше лицо мне знакомо, но…

Ее огненные волосы взметнулись, когда она тряхнула головой и рассмеялась.

— Ну, конечно! Я бы не удивилась, если бы меня не узнали где-нибудь в долине Озарк или на пустынном островке в Тихом Океане, но здесь, на бульваре Голливуд? От вас я этого не ожидала!

— Мне показалось, что я видел вас в кино, — сообщи, я, — но вы должны меня простить, мои интересы лежат несколько в иной плоскости.

— Вижу, — сказала она, с содроганием окинув взглядом книги по ведьмовству, вампирам, лекантропии, некромании, а также коллекцию предметов, использующихся на Земле для магии и служения Дьяволу.

— Я — Морган Лейси. Это что-нибудь говорит вам?

— Да, конечно, — ответил я, — она была суперзвездой кино и ее имя проникло даже в мой уединенный образ жизни. — Могу ли быть чем-нибудь полезен, мисс Лейси? Кроме продажи книг?

— Да, но… — она с сомнением посмотрела на шумный бульвар. — Нет ли у вас более уединенного места?

— Пожалуйста, сюда, — пригласил я и повел ее в свой кабинет, расположенный за рядами книжных шкафов. Морган Лейси села, взяла рюмку хорошего коньяка, который я берегу для лучших клиентов, и заговорила:

— Видите ли… все, что я хочу сказать, очень странно… А может быть, я сошла с ума. Знаю, что не существует ни колдовства, ни магии, но…

— Считайте, что я ваш друг-психиатр, — подбодрил я ее.

— Попытаюсь…

Она глубоко вздохнула и посмотрела на меня сквозь опущенные ресницы. В ее лице был слабый свет, а высокая, резко очерченная грудь учащенно поднималась и опускалась. При взгляде на нее мой пульс учащался, Она была очень хороша, эта Морган Лейси. Ее глаза были глубокими зелеными морями, волосы имели цвет новоанглийской осени, а ноги были длинными и стройными.

— Вы, конечно, догадались, что я пришла не за книгами. Я пришла, потому что вас порекомендовал человек, которому я верю. Мистер Дженюэр, я пришла к вам, как к последней надежде. — Она умолкла, ее язык нервно облизал верхнюю губу. — Я очень-очень боюсь и пришла задать вопрос, который уже задала: живут ли сейчас ведьмы? Может ли женщина в Голливуде быть ведьмой? Реальны ли ее силы? Может ли она использовать их, чтобы убить меня?

— Здесь гораздо больше, чем один вопрос.

— Да, но мне сказали, что вы можете ответить на все вопросы.

— Могу. И ответ будет всего в двух словах — да, но…

— Это мне ни о чем не говорит. Что вы имеете в виду?

— Да, ведьмы существуют. Они были всегда. Они обладают силой и могут убивать. Но ведь это не то, что думают о них суеверные люди. У них есть сила, но эта сила, насколько мне известно, сродни психологическому терроризму. Они могут убивать, но не сверхъестественными способами, а ужасом. Они ничего не смогут сделать, если принять защитные меры.

Морган с облегчением вздохнула.

— Я рада тому, что вы сказали… я просто уверена, что нахожусь в опасности. — После некоторой паузы она продолжала: — Есть женщина, которая хочет убить меня, и она говорит, что добьется этого колдовством.

— Почему она хочет убить вас, мисс Лейси?

— Очень странная история, заставляющая меня считать, что я сошла с ума.

— Расскажите. Почему она говорит, что хочет убить вас?

— Хорошо… Потому что два человека меня с кем-то перепутали… Возможно, они готовили какой-то грандиозный розыгрыш, мистификацию или бог знает что…

— Я не совсем понимаю.

— Говорит ли вам что-нибудь название Лохлэнн?

Я покопался в памяти.

— Да. Лохлэнн — название кельтского потустороннего мира или одного из них. В кельтской мифологии встречаются десятки стран, находящихся под землей или в небе. Тир э Бэо, Тирн Этх, Маг-Мор, Тир Онан-ог, Анивн и другие. Лохлэнн — это подводная страна. Считается, что это жилище ведьм и колдунов.

— Значит, это не реальное место? И оно не существует в нашем мире?

— Только в старинных кельтских легендах.

— Значит и королевы не существует? Значит, нет королевы Лохлэнна, которую послали в наш мир в виде молодой девушки, а память ее изменили?

Я уселся поудобнее.

— Лучше, если вы расскажете мне все.

— Хорошо. — Она поставила стакан на стол, и я налил ей еще немного коньяку. — Все началось несколько недель назад. Я была в Кармеле в доме одного знакомого, он из породы людей, коллекционирующих странные характеры, как другие коллекционируют редкости. На один из уик-эндов явилась эта странная пара — лорд Сион и леди Крейрви. Эти имена поразили меня. За исключением «лорда» и «леди» — ничего английского.

— Возможно, это имена уэльские, а, может, кельтские. Как они выглядели?

— Очень странно. Более странно, чем хиппи и дети-цветы, которых любят разглядывать туристы. Лорд Сион выше шести футов, очень тонкий и прямой. У него большая черная борода,

Одет в большую черную мантию, а на шее — цепь с каким-то символом. Женщина исключительно красива, на ней такая же мантия, только короче, на ногах — сандалии, а волосы длинные, до самых бедер. Но меня встревожило не их появление, а мгновение, когда эти двое увидели меня. Они смотрели на меня, как парализованные. Затем бросились ко мне и — вы не поверите — упали передо мной на колени. Они обращались со мной, называя королевой Морриган. Сейчас мое имя Морган Лейси, и я вовсе не пользуюсь именем Морриган, хотя оно было дано мне при рождении. Откуда они его знают?

— А что произошло потом?

— Естественно, я сказала им, что не понимаю, о чем они говорят. Мужчина сказал, что, возможно, мой разум поврежден, и я не помню, что я королева Лохлэнн, Морриган. Видите ли вы, мистер Дженюэр, во всем этом какой-либо смысл?

— Нет. Если в Лохлэнне и была королева, то я не помню ее имени.

— О… это было так жутко, особенно когда они стали уговаривать меня уехать с ними. Думаю, вы понимаете, что я убежала оттуда, как только смогла.

— Как они вас звали? Что они говорили?

— Они говорили что-то о моем отце, короле Аравии, который умер, и теперь необходимо мое обязательное присутствие в Лохлэнне до Биллтэйнского празднества, потому что… — как они это назвали? — да, дети Ллира рвутся в ворота Кэр Ригора.

Я записал несколько названий. Она сделала паузу и посмотрела на написанное.

— Во все этом есть хоть какой-нибудь смысл?

Я пожал плечами.

— Дети Ллира в кельтской мифологии — народ моря. Ллир — бог моря, что-то вроде Нептуна. Кэр Ригор — королевский дворец или что-то вроде этого. Ваши друзья хорошо эрудированы в кельтской мифологии.

— Я была уверена, что они задумали какую-то мистификацию, а, может, и похищение. Поэтому и сбежала оттуда.

— Вы видели их еще раз?

— Не наяву, — ответила она дрожащим голосом.

— Что вы имеете в виду?

— Мне снилось, что они пришли ко мне в спальню, сначала мужчина, потом женщина, и опять начали уговаривать меня вернуться в Лохлэнн. Они говорили, что если я покину Лохлэнн в то время, когда я нужна ему, он перестанет существовать, что Ну, водяная пучина, поглотит его, дети Ллира будут гулять по улицам Кэр Ригора, Клас Мирдина и Рот Фейла, а колесо света никогда больше не посмотрит в лица людей.

— Говорили вы с ними во сне? — меня начало интересовать это дело.

— Да, я спросила лорда Сиона, существуют ли они или только снятся?

— И они ответили…

— Он сказал, что они в Кармеле, но он появился здесь при помощи заклинания таг хаирм. — Она вопросительно посмотрела на меня.

— Таг хаирм — это вызов издалека, одно из заклинаний, используемое кельтскими магами.

— Он говорил о моем народе, который называл Фомориане. Он сказал, что они правят Лохлэнном с сотворения мира и ведут битву с Ллиром, королем зла, потому что он хочет разрушить Лохлэнн. Только если я, королева Морриган, вернусь в Кэр Ригор и буду коронована на Биллтэйнтском празднестве, дети Ллира будут отброшены от ворот Лохлэнна.

— Говорил ли он, как вы попадете в Лохлэнн?

— Говорил, но я мало что поняла. Я буду перемещаться частично по морю, а частично с помощью чего-то, что он назвал Кэр Педриван.

— Кэр Педриван, Вращающийся Замок. Или вы, или ваши друзья весьма внимательно прочитали кельтские сказания.

— Я этого никогда не читала. Кроме игры на сцене и в кино, меня ничего не интересует, и я ничем другим не занимаюсь с тех пор, как оставила приют.

Я был крайне удивлен и отпил добрый глоток бренди.

— Вы сирота?

— Да. Я забыла сказать об этом. Мои родители погибли в авиационной катастрофе, когда мне было девять лет. Меня нашли около обломков. Никто не мог понять, как я могла уцелеть. Я была в шоке и полностью потеряла память.

— У вас нет других родственников?

— Адвокаты не смогли найти ни одного. Мои родители, очевидно, были некоммуникабельны, не сказать бы хуже. Они провели в Европе большую часть своей жизни, путешествуя с ирландскими паспортами, но никакого отношения к Ирландии не имели.

— Такая таинственность вашего прошлого придает рассказу ваших друзей убедительность и делает его интересным.

— Или пугающим.

— Есть еще кое-что, что меня интригует. Ваше имя.

— Мое имя? — озадаченно спросила она.

— Имя Морган может быть связано с Морганой Фей из легенд о короле Артуре или с феями, предвещающими смерть, которые населяют водные просторы, но Морриган была великой королевой ирландских легенд и символом ее был труп вороны. Она могла быть женой Театра, властителя Фомориан.

— Вы заговорили так, будто верите во все это.

— Нет, но во всем этом есть какая-то странная последовательность.

— Я еще не рассказала вам о другой женщине.

— Да? Она тоже уговаривала вас вернуться в Лохлэнн?

— Нет. Она угрожала убить меня колдовством, так как она является истинной претенденткой на престол, а я — узурпатор.

— Ну, хорошо, — сказал я, закрыв лицо руками. — Расскажите мне о ней.

— Это высокая, прекрасно сложенная девушка лет двадцати с небольшим, волосы черные, а глаза еще чернее. Однажды вечером я выходила из телестудии после одного интервью и вдруг передо мной появилась эта девушка. Казалось, она была в страшном гневе, ее голос прерывался от ненависти, когда она говорила: «Как я поняла, эти два дурака объявили тебя королевой и хотят забрать тебя с собой в Лохлэнн!» Я ответила, что не знаю, о чем она говорит. Она засмеялась: «Ты лжешь! Лорд Сион и его тупая жена два года искали тебя на Земле. Они думают, что нашли истинную королеву, но мы-то знаем лучше, не так ли, дорогая сестричка?» Она испугала меня. Я попыталась бежать, но она стиснула мою руку. «Ты умрешь, если попытаешься попасть в Кэр Ригор. Это говорю я… я, Аннис, и ты знаешь, что на мне печать Бранвен и у меня ее могущество. Если попытаешься украсть у меня трон — умрешь. Если будешь слушать Сиона и его жену — умрешь. И способ, которым я убью тебя, будет крайне неприятен!» — Морган Лейси остановилась и оглядела комнату, будто желая увидеть тени, подкрадывающиеся к ней. Потом она посмотрела на меня и продолжила: — А потом… потом она как будто растворилась… исчезла…

— Может быть, она растворилась в толпе?

— Может быть, но не в такое время суток.

— Или, возможно, это был фит-фат, заклинание невидимости?

— Так вы во все это верите? — спросила Морган и ее зеленые глаза потемнели от страха.

— Не совсем, но несколько вопросов у меня появилось. Например… — я поднялся и достал книгу «Малые традиции британской мифологии» Льюиса Спенса. Я открыл ее на странице 26 и прочел до страницы 28, потом посмотрел на нее. — Вот имена кельтских богов и богинь, как-то связанных с морем. Давайте я вам немного почитаю. — Начав со страницы 27, я стал читать: — Ллир, король моря, его жена Ирландия. От своего брака они имели дочь Бранвен — прекрасная грудь, богиня любви, что-то вроде пенорожденной Афродиты. — Я посмотрел на нее и засмеялся: — Если есть правда в том, что вы говорили, то девушка, которую вы встретили, это Бранвен — Прекрасная грудь, дочь Ллира, о которых говорил вам Сион.

— Значит, Аннис имела в виду, что на ней печать моря и оно дает ей могущество?

— Возможно. Но не забывайте, что Бранвен также и богиня любви, а в мифологии Афродита, в частности — Иштар, могут быть богинями колдовства.

— А что написано о моем имени?

— Опять же в связи с морем, — ответил я и прочел: — «Средневековые легенды рассказывают о явлении, известном под названием «Фата Моргана». Это мираж, который наблюдался многими рыбаками в летние месяцы. Когда появляется мираж, видны берега, гигантские колонны, скрывающиеся в облаках башни, грандиозные дворцы, плавающие на краю горизонта».

— Этот мираж и есть Лохлэнн?

— Если предположить, что Лохлэнн подводная страна, затонувшая страна, то «Фата Моргана» — как бы ее отражение.

— Но мое имя Морган, а не Моргана, так что со мной это не связано.

— Моргана — просто другая форма от Морган.

— Но прямого упоминания о Морган в книге нет?

Я прочел дальше: «…но слово Морган в кельтских языках имеет, несомненно, смысл «морской». В Британии Морган означает «женщина моря». Морганы островов Ушант живут в подводных дворцах, где простые смертные, которых они любят, могут жить с ними. Согласно французскому фольклору морганы испытывают бешеное влечение к смертным мужчинам, но удовлетворить своих желаний не могут, так как мужчины умирают от их прикосновений».

— О, боже!

— Как ваша интимная жизнь, мисс Лейси?

— Я…, нормально… А почему нет? — спросила она, но глаза ее потемнели.

— Не знаю. Думаю, вы мне расскажете.

— Хорошо… хотя я думаю, что это просто совпадение. Год назад я вышла замуж. Через два дня после свадьбы Поль, Поль Гюнтер, сценарист, умер. Я только ушла от него после интимного вечера… Доктора потом сказали, что это сердце, сердечный приступ.

— И вы поверили?

— Полю было всего тридцать четыре года., у него было отличное здоровье.

— А другие? Другие, кого вы любили?

— Их было всего двое. Билл Эллис, актер… У нас было всего одно интимное свидание. Он умер от заражения крови. Заражение крови — странная причина смерти в наш век антибиотиков и пенициллина, не так ли, мистер Дженюэр? Потом был Дэвид Кинг. Он покончил жизнь самоубийством после того, как мы были… вместе…

— Три человека, и все умерли, — заметил я и вдруг обнаружил, что начал сопротивляться притягательности Лейси, так как мне стало не по себе, когда подумал о том, что три человека умерли после того, когда совершили то, о чем я грезил. Я увидел, что она вся дрожит и чуть не плачет, и взял ее за руку.

— Все это чепуха, чистейшая чепуха!

— И то, что эта женщина угрожает мне смертью, тоже чепуха?

— Конечно, потому что заклинания здесь не действуют.

Она с удивлением посмотрела на меня.

— Что вы имеете в виду?

— Мы живем в странном мире, мире, полном опасности, которую несут механические вещи, окружающие нас. Самолеты, летающие без видимых причин, автомобили, подкрадывающиеся к вам сзади…

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего.

— Вы параноик? Вполне понятно, почему летают самолеты, а автомобили ни к кому не подкрадываются, вне зависимости от того, смотрят на них или нет.

— Я не параноик, а вот наш мир — вполне возможно. Моя магия здесь не действует. Еще когда я был мальчиком, я знал, что обладаю могуществом, но никогда не мог применить его. Ничто не действовало, независимо от того, как упорно я учился, как много прочел древних книг, как глубоко проник в оккультные науки, с каким совершенством выполнял все ритуалы.

Она осмотрела меня с ног до головы.

— Думаю, вам нужна помощь еще в большей степени, чем мне.

— Подождите, я только сказал вам, что эта девушка, которая называет себя Аннис, никак не может повредить вам в этом мире, во всяком случае, с помощью своей магии.

Морган опять выпрямилась.

— Знаю, что не может. Но есть что-то очень угрожающее… искреннее в том, что она говорит.

— Несомненно, она искренна, и угроза реальна. Колдовство — это психологический терроризм. Оно не имеет другой реальной силы, кроме внушения. Вот почему нельзя позволять страху овладевать вами. Колдовство можно назвать примером отрицательного мышления. Если вы поддадитесь страху, то только поможете тому, кто хочет вас уничтожить. Морган улыбнулась, но беспокойство в ее глазах осталось.

— Колдовство, — продолжал я, — рассчитано на слабые точки в эмоциях человека. Чтобы уничтожить человека, оно использует веру, часто подсознательную. Предположим, что кому-то сказали, что его околдовали. Сначала это воспринимается как шутка, а затем, после частых повторений, что колдовство действует, жертва относится к этому более серьезно. Это овладевает ее мозгом, разрушает пищеварение, нарушает рассудок.

— И вы говорите, что нет никакой опасности?

— Нет. Все, что я сказал, это только то, что в колдовстве нет ничего сверхъестественного. Но это не означает, что оно не опасно. Оно чрезвычайно опасно, оно убило миллионы, а убьет еще больше.

Ее глаза снова широко раскрылись, а чувственные губы крепко сжались. Меня охватило острое желание помочь им расслабиться, прижавшись к ним своими губами, не думая о том, Морган она или нет.

— Но относительно тех, кто убит колдовством, — сказал я, продолжая лекцию, — никто из них не умер от колдовства как от такового. Никто не умер от протыкания восковой куклы, из-за заговоров, не зная о том, что является предметом колдовства. То есть… они умерли от страха.

Морган немного расслабилась, откинулась на спинку кресла и вытянула свои длинные, красиво очерченные ноги.

— Несмотря на ваши странные рассуждения, вы мне уже помогли. Не могу передать, как я была напугана. Страх был главным чувством в течение нескольких последних дней моей жизни.

— Страх может стать самым главным в жизни, но всегда есть способ его преодолеть. — Я опять налил по глотку бренди. — Это первый способ, — сказал я. — А это — второй. — Я полез в ящик стола и достал маленький амулет на золотой цепочке. Она выпила бренди, глядя на меня поверх бокала.

— Вы вовсе не такой, каким я вас себе представляла. Я думала, что вы узкоплечий, тощий, подслеповатый, с бородавкой на носу… В общем, настоящий книжный червь. Вы же оказались высоким, а плечи — как у киногероев.

— А я и играл в кино. И вообще люблю спорт, но только те виды, где не используются механические приспособления. Например, футбол.

— Вы сумасшедший! — улыбнулась она. — Но здесь я чувствую себя в безопасности. Впервые после того, как все это произошло, мне спокойно.

— Все правильно. Это место защищено всеми заклинаниями и магией, какие только мне известны.

— Но вы же сказали, что колдовства не существует!

— Правильно, но магия — это игра, и если вы хотите ее выиграть, нужно пользоваться ее правилами.

Ее улыбка исчезла, она снова задрожала. Я понял, что Лейси очень суеверна и чрезвычайно впечатлительна, так что опасность вполне реально угрожает ей. Я взял амулет, вынутый из стола.

— Позвольте надеть это вам на шею.

— Что это? — спросила она, рассматривая надпись.

— Вы слышали о камне Соломона? Камне мудрости и могущества?

— Кажется, нет.

Я накинул цепь ей на шею и наклонился, чтобы закрыть защелку. Сильный запах ее волос, их мягкое прикосновение возбуждали меня. Я возился с защелкой и старался, чтобы мой голос не выдавал волнения, когда я говорил о камне:

— Старые легенды утверждают, что даже крохотная часть камня Соломона защищает от всех заклинаний и заговоров.

Я, конечно, не сказал ей, что у меня полный ящик таких камней и что я пополняю их запасы у знакомого ювелира в Лос-Анджелесе. Ей вовсе необязательно было знать, что я использую их для лечения суеверной части своей клиентуры, пытаясь воздействовать на их разум. Она была чрезвычайно красива и возбуждала желание, я же был молод и силен. Ее близость волновала меня, но то, что она Морган и ее история останавливали. Мне хотелось поцеловать ее, и она, кажется, ничего не имела против, но я, овладев собой, отстранился от нее.

— Виделись ли вы с Сионом и его женой после того, как встретились с девушкой, называющей себя истинной королевой?

— Нет, но я слышала зов.

— Зов?

— Да. Это как будто голос у меня в голове, но не очень разборчивый. Я не могла понять слов, но понимала, что меня зовут в Лохлэнн. И каждый раз я старалась сопротивляться этому, так как помнила, что Аннис постарается убить меня, если я соглашусь.

— Нет никакого Лохлэнна, нет никакой магии. Доверьтесь камню Соломона.

— Да, да, я именно так и сделаю, как вы советуете, — ответила она, сжав амулет. — Я доверюсь камню, но что мы еще должны сделать?

— Во-первых, нужно выяснить, что кроется за всем этим. Я хорошо знаком с оккультными науками, их миром и его служителями. Попытаюсь через них выяснить что-нибудь о людях, которые вас беспокоят. Далее я постараюсь узнать, в какую игру они играют, а затем покажу им, что тоже могу играть в магию.

Она встала, собираясь идти, а я, глядя на нее, очень сожалел, что ее зовут Морган. Я не верю в магию, но, помогай мне сейчас все боги, я не стал бы испытывать судьбу.

После того, как она ушла, я немного постоял, оглядывая ряды стеллажей с книгами, и собственные проблемы стали овладевать моими мыслями. Я подумал о большом двуручном мече, хранящемся в моей квартире, и о кольчуге, висящей в шкафу вместе с большим боевым шлемом. Я нашел этот меч в древнем шотландском захоронении еще тогда, когда был студентом и изучал археологию, и с тех пор он был моей самой большой драгоценностью. Я ненавижу мир, в котором живу, и мечтаю о том мире, где я мог бы одевать эту кольчугу и носить этот меч. Мир, где враги честно относятся друг к другу, стоят в битве лицом к лицу, где борются мечом против меча и заклинанием против заклинания. Я ненавижу этот мир с его автомобилями, самолетами, атомными бомбами и нервно-паралитическими газами. Я возненавидел его с детских лет, когда впервые понял, каков он. И с удовольствием обменял бы его, если бы мне предложили, на любой другой, а в особенности на Лохлэнн, где управляет магия, действуют заклинания.

Но других миров нет, есть только этот больной мир. Только этот, и мне нужно работать, чтобы получать деньги. Мне нужно расследовать историю, рассказанную мне Морган Лейси, но завершать расследование мне будет очень жаль, ведь все это превратится в чью-то игру ума и растает, как башни и дворцы Фата Моргана. А мне снова придется продавать книги и предметы ритуала, остерегаться автомобилей и добиваться благосклонности девушек типа Пегги О’Ши.

Воспоминание о Пегги напомнило о человеке со шлемовидной головой, пытавшемся заполучить мои волосы. Да, это открывало интересную перспективу… Но кто же мог подослать его?

Глава 3

В своем расследовании дела Морган Лейси в течение нескольких следующих дней я не сделал существенных открытий, хотя оббегал весь город и обзвонил всех астрологов и знахарей. Я посетил пульт Мазды и говорил с самим образом Мазды. Он ничего не смог мне сообщить, несмотря на свою божественную репутацию. Я позвонил главе местного союза ведьм, который знал меня и относился ко мне с доверием.

— Есть что-нибудь новое? — спросил я, услышав в трубке его голос.

— В дамском белье? Ничего. А что?

— Вы же знаете, что я имею в виду другое.

— А что вас интересует?

— Что-нибудь новое в городе. Три человека, которые прибыли сюда недавно… Пара, одетая как хиппи и называющая себя лорд Сион и миссис Крейрви, а также девушка, которую зовут Аннис или Бранвейн.

— А кто они? Актеры?

Очевидно, он ничего не знал, так что я немного поболтал о заклинаниях и черной магии, а потом выслушал его жалобы по поводу того, как трудно было достать отрезанную руку осужденного на смерть убийцы, чтобы использовать ее как Руку Славы в Черной Мессе.

— Это все Верховный Суд, — жаловался он. — Они сейчас нянчатся с преступниками и никого не приговаривают к смерти. Я посочувствовал ему и положил трубку. Думаю, он больше напоминает председателя общества Джона Берча, чем главу союза ведьм. Впрочем, особой разницы между ними нет. И те, и другие живут в обособленном мирке нереальности, как и я. Затем я позвонил Морган Лейси и сообщил, что недалеко продвинулся в своем расследовании относительно ее странных друзей. Морган чуть слышно что-то проговорила, и меня это обеспокоило.

— Они навещали вас?

— Нет, были только голоса.

— Игнорируйте их. Не слушайте, доверьтесь камню Соломона.

Она пообещала, что так и будет делать, и я положил трубку. Был уже восьмой час, я устал и решил пойти немного выпить. Заперев дверь магазина, я подождал минут двадцать, пока поблизости не оказалось ни одного автомобиля, а потом пересек бульвар, направляясь в «Медный Колокол» для серьезной выпивки. Я попал туда не так быстро, как собирался, потому что наткнулся на человека со шлемовидной головой. Я уже хотел войти в боковую дверь бара, как увидел поджидавшего меня мужчину. И сразу же узнал его по точному описанию Анджело. Он тоже увидел меня и подошел, наклонив голову и сжимая в руке кастет.

Я никогда не ношу оружия, ненавижу пистолеты, а мой большой меч, перекинутый через плечо, выглядел бы смешно в комплексе с костюмом от братьев Брукс. Но я научился в совершенстве владеть рукопашным боем и, когда мне приходилось драться, стремился покончить с противником как можно быстрей. Я не так силен, чтобы разорвать противника на клочки одним ударом или толчком, поэтому стремлюсь сразу же оглушить его. Это самое лучшее и безболезненное, что можно придумать для всех участников драки.

Шлемоголовый намеревался ударить меня сбоку в голову, и я понял, что все двести фунтов его веса будут в этом ударе. Я отклонил голову, он промахнулся, но попал мне в плечо. Я не стал уходить в сторону от его натиска, а просто ударил коленом в пах, а когда он пошатнулся, приемом карате свалил его. Он потерял сознание еще до того, как выражение удивления исчезло с его лица.

Я наклонился над ним, перекатил на спину и, обыскав карманы, достал бумажник. Из его водительских прав следовало, что его зовут Вильям Стедман. Кроме пятидесяти долларов я ничего больше не обнаружил — ни амулетов, ни паспорта. В другом кармане был маленький пистолет. Морщась от брезгливости, я достал обойму, вынул из нее патроны и положил пистолет назад в карман. Патроны, конечно, выбросил. Потом поднял Стедмана за лацканы и начал бить по щекам.

— Вставай, Стедман! Пора просыпаться!

Он зашевелился. Глаза полуоткрылись и превратились в голубые щелочки ненависти.

— Кто тебя послал? Что тебе надо?

— Пошел к черту!

Я ударил его в лицо и треснул головой о тротуар. Стедман попытался ударить меня коленом, но я перехватил удар и еще дважды достаточно сильно ударил головой о тротуар. Даже твердый череп должен был это почувствовать.

— Стой! Будь проклят! Ты хочешь убить меня?

— Этого мне не нужно. Все, что я хочу, несколько ответов на мои вопросы.

Он упрямо затряс головой и даже после нескольких ударов отказался говорить. Тогда я кое-что вспомнил, улыбнулся, полез в карман и достал конверт, полученный по почте сегодня утром.

— Ты сегодня был в парикмахерской, да?

— Что? О чем ты говоришь?

— Твои волосы, — ответил я, показывая несколько прядей его белокурых волос, которые мне послал Анджело.

— Это мои?

— Конечно. А моих у тебя нет.

Даже при слабом свете луны было видно, как он смертельно побледнел.

— Что… Что ты хочешь узнать?

— Кто тебя послал?

— Лорд Сион.

— Зачем?

— Я должен был что-нибудь добыть, чтобы использовать против тебя. У леди Крейрви было видение. Она узнала, что королева Морриган обратилась к тебе за помощью. Мы хотели получить против тебя магическое оружие.

— Все это по-любительски. Вы никогда не подниметесь до профессионалов.

Он посмотрел на меня.

— Мои волосы… Ты мне их вернешь?

— Конечно! Зачем они мне? — И я швырнул конверт ему в лицо. Он встал и вытер кровь.

— Я еще доберусь до тебя рано или поздно, Дженюэр!

— Иди отсюда, пока у тебя еще осталось несколько зубов! — сказал я, шагнув в его сторону.

Он отскочил, рука его скользнула в карман, появившись назад с пистолетом. Я врезал ему, и он свалился на колени. Быстро — было противно снова брать в руки пистолет — я вывернул ему руку. Пистолет выпал, и я швырнул его в лицо Стедману.

— Он же разряжен, идиот! Пуст, как твоя башка! Пошел вон отсюда! Ругаясь, он с трудом поднялся и пошел прочь, бросая через плечо взгляды, которые должны были казаться свирепыми, а на самом деле были смешными, особенно когда ему пришлось побежать, спасаясь от пинка под зад, который я хотел ему дать.

— И чтобы я больше тебя не видел, не то заставлю съесть этот пистолет! — крикнул я ему в след.

Когда он исчез, я нагнулся и поднял платок, который он уронил. На нем была кровь, его кровь. Я аккуратно сложил платок и положил в карман. Кровь мужчины, как считают колдуны, является лучшим оружием против него. Если дело дойдет до борьбы заклинаний, у меня уже есть большое преимущество. С радостными мыслями я открыл дверь бара и вошел.

Минуту я осматривался, пока не нашел место, которое искал. Оно находилось далеко от кондиционера, от музыкального и сигаретного автоматов, на противоположном конце бара. Когда я проходил, кондиционер угрожающе зашипел, а сигаретный автомат несколько раз щелкнул, демонстрируя свою злобу. Я заказал первую выпивку и, прежде чем выпить, посмотрел на автоматы.

— Как поживаете, Дженюэр? — спросил бармен, который принес вторую порцию, не дожидаясь заказа, зная, что три первые порции у меня проходят в режиме нон-стоп. — Сегодня вечером будете пить?

— Да. Я обнаружил, что алкоголь в крови — прекрасное средство против расширяющейся угрозы машинного века.

— Простите, не понял.

— Вы слышали, как зашипел кондиционер, когда я вошел?

— Зашипел на вас? Наверное, там что-то испортилось. Я распоряжусь, чтобы его починили.

— Не надо. Я знаю, что от них нужно быть подальше и не хочу быть причиной чьей-либо смерти, даже если это один из колдунов, которые связаны с этими штуками.

Озадаченный бармен удалился, произнеся:

— Да, мистер Дженюэр, конечно. Сейчас я принесу еще порцию. С несколькими алкогольными бомбами под ремнем я почувствовал себя гораздо лучше. Настолько лучше, что стал даже думать о музыкальных автоматах, как о чем-то, что играет музыку по вечерам, а не охотится по ночам за своими жертвами. Через несколько минут я достаточно хорошо освоился в этом мире, так что даже мог встать, подойти к автомату и опустить монету. К сожалению, я не нашел в списке «Танец Смерти» или другую хорошую песню ведьм и мне пришлось довольствоваться «битлами». Пока я, натыкаясь на стулья, с трудом прокладывал путь к своему месту, какая-то девушка встала и подошла ко мне.

— Прошу прощения, — сказал я. — Кажется я не совсем в порядке. Меня может свалить даже ребенок.

Молодая леди почти вываливалась из своего короткого платья с очень большим декольте. Платье было сшито из какого-то полупрозрачного сверхлегкого материала и оно могло держаться на теле женщины только с помощью очень сильных заклинаний.

— Вы в этом не виноваты, — сказала она, откидывая назад черные волосы и глядя на меня черными глазами. — Я специально подошла к вам. Я наблюдала за вами с того момента, как вы вошли.

— Если вы из Охраны Здоровья, то не беспокойтесь, у меня все нормально. Просто я все понял о них.

— О них? — удивилась и немного встревожилась она.

— Об этих механических штучках вокруг нас — автомобилях, аэропланах и прочем. Я понял, что они все творения колдунов и некроманов.

— Теперь я вижу, что вы пьяны, — засмеялась она.

— А я тоже вижу. Когда я пьян, то нечеткие очертания предметов в окружающем мире, который считается реальным, становятся более отчетливыми… Как вы сказали, откуда вы? Из Камариллои или Сономской больницы?

— А я ничего подобного не говорила и вовсе не состояние вашего рассудка интересует меня в вас.

Девушка посмотрела на меня так, как будто только что вышла из зеркала. Черт возьми, именно это я все время и чувствовал в ней, и именно это давало ей способность быть такой красивой. Я попытался сфокусировать на ней свой взгляд. Она исчезала и пропадала, проходя сквозь туман четырех двойных виски.

— И что же во мне интересует вас? — спросил я, стараясь держаться с достоинством.

Она так наклонилась ко мне, что ее острые груди коснулись моего пиджака.

— Хотите пойти со мной и узнать все?

Все стало понятным даже для моей затуманенной виски головы, и тогда она встала и направилась к выходу, покачивая маленьким упругим задом. Я последовал за ней, последовал, как примерный солдат. Спустя некоторое время я уже стоял на улице, озираясь в темноте. Благодаря магии бармена Бена, грозные механические монстры, несущиеся вверх и вниз по Голливудскому бульвару и издающие зловещий лай, словно гончие собаки, казались дружелюбными мастифами, которые могут случайно укусить за руку, но никогда не схватят за горло.

Вот в этом и есть магия этого мира. Она в самых обычных вещах — в хорошем виски, в снотворных таблетках, которые заглушают рев реактивных двигателей внушающих ужас самолетов под облаками. Поэтому мои заклинания здесь не действуют. Самые сильные заклинания заключены в бутылки, которые есть в любом баре. Девушка быстро продолжала путь и была так уверена во мне, что даже ни разу не оглянулась. Я пожал плечами и пошел за ней.

— Что все это значит? — спросил я, догнав ее.

— Моя машина находится здесь недалеко, — ответила она низким хрипловатым голосом.

Даже в состоянии алкогольной эйфории при упоминании об автомобиле у меня по спине пробежали мурашки. Не из этих ли она ведьм?

— Чего вы от меня хотите?

— Разве ты не знаешь? — шепнула она, толкнув меня в тень домов.

— Я… — начал я, но она оборвала меня прижавшись ко мне и приникнув своими губами к моим.

— А теперь знаешь?

— Да… Думаю, что да, — ответил я, чувствуя учащение своего пульса и зная, чего она хочет, но будучи не в состоянии понять, почему именно от меня, и все ли это, чего она хочет.

— Тогда пойдем, — сказала девушка и взяла меня за руку.

— Но смотри, у меня с собой нет денег. Я только что оставил все в «Медном Колоколе», мой кошелек пуст.

— Дурак! Мне не нужны твои деньги, Я не проститутка! — раздраженно воскликнула она, и глаза ее потемнели. — Я сама могу дать тебе денег, если тебе нужно!

Я замолчал. Что за странная история? Такие красивые женщины не ходят по барам завлекать мужчин, они всегда окружены толпой телохранителей, готовыми выстрелить в каждого. Тут что-то другое…

Ее машина, припаркованная в боковой улице, оказалась большой, низкосидящей скотиной с огрызающейся тигриной мордой. Как только я ее увидел, тут же покрылся холодным потом.

— Я… Давайте увидимся как-нибудь в следующий раз, когда вы будете одни, — сказал я, отступая назад.

— Садись! — сказала она, открывая дверцу и проскальзывая на сидение водителя, показав на мгновение красоту ног, покрытым шелком.

— Нет, не могу, — с сожалением сказал я, так как женщины с такими ногами обычно имеют красивую душу, а мне очень нравится дружба и общение с такими женщинами.

— В чем дело? — с раздражением спросила она.

— Я… Я только что вспомнил, что моя жена ждет меня к ужину. Она приготовила что-нибудь вкусное, и мне не хотелось бы огорчать ее.

— Вас смущает автомобиль? Похоже, вы боитесь его.

— Я? Я боюсь эту кошечку? — Я протянул руку и, так как он не зарычал, осторожно дотронулся до его блестящей шкуры. — Я совсем не боюсь.

— Тогда, может быть, дело во мне? — спросила она, откидываясь на сидение. — Может, вам не нравится, как я выгляжу?

— На женщин с такими ногами всегда приятно смотреть.

— Тогда в чем же дело? — Она ухватила меня за голову и притянула к себе.

Когда ее рот прижался к моему, я почувствовал вишнево-яблочно-апельсиновый вкус ее помады. Ее поцелуй, казалось, длился вечно и вынул всю душу из моего тела.

— Может, ты думаешь, что я буду недостаточно хороша? — прошептала она, не отрывая своих губ от моих. — Может ты думаешь, что я не знаю, как доставить мужчине удовольствие?

— Да нет, не думаю, — ответил я, пытаясь вздохнуть. — Уверен, что вы совершенны во всех отношениях.

— Тогда быстро садись! — приказала она.

Единственное, чем я могу объяснить случившееся, так это тем, что я находился под заклинанием. Заклинанием, самым сильным из тех, которые когда-либо произносились ведьмой или колдуном… заклинанием самой матери-природы — Сексом. Оно было такой силы, что меня швырнуло в автомобиль. Впервые с тех пор, как я был ребенком, я совершил такое безрассудство.

Я сел рядом с ней и затаил дыхание. Ничего не произошло, скотина была хорошо тренированной, а, может быть, даже ручной. Я почувствовал себя лучше и попытался обнять девушку.

— Не здесь, — отстранилась она. — Я знаю местечко, куда мы можем поехать.

— О’кей! Надеюсь, это не далеко.

Мысль о том, что меня понесет этот мурлыкающий монстр, расплавила мой позвоночник и превратила его в желтую кашу.

— Недалеко, — обнадежила она, тронула с места машину и выехала на улицу. — Это по пути на холмы.

Через несколько минут мы уже были на шоссе и я вжался в сидение, пытаясь скрыться от сверкающих глаз других монстров, которые рыча мчались сзади нас. Я видел отражение одного из них, внезапно почуявшего меня и атаковавшего создание, на котором мы ехали. Я почти видел, как они присели на задние шины, как доисторические животные, щелкали челюстями, и их световые хвосты били по бокам, когда они боролись за мою кровь.

Затем мы свернули с шоссе и по извилистой дороге поехали в горы Санта Моники.

— Что это за место? Что-то вроде «Приюта Любовников»?

— Нет, гораздо лучше. — В ее голосе слышались напряжение и возбуждение. — Это место создано для любви.

Через некоторое время мы свернули с извилистой дороги и поехали по грязной неровной тропе.

— Ну, где же оно?

— Теперь недолго, — утешила меня она.

Я откинулся назад и попытался расслабиться. В конце концов, других автомобилей вокруг не было, а к нашему мурлыкающему животному даже испытывал некоторое доверие. Машина свернула с тропы на аллею, ведущую на холм.

— Вот мы и приехали.

— Куда? Я ничего не вижу.

— Здесь, — сказала она, указывая на каменный домик без окон и с одной дверью. — Вот он, мой замок любви.

— Замок? — в замешательстве я посмотрел на нее. — Я его не вижу!

— Увидишь, — сказала она, выходя из машины. — Еще немного и ты все поймешь.

— Но я даже не знаю, как вас зовут, — сказал я, следуя за ней.

Она улыбнулась и ее белые зубы сверкнули в темноте.

— Можешь называть меня Арленой, если имя для тебя что-нибудь значит.

— Это твое настоящее имя?

— Нет, но ты можешь называть меня так.

— А меня зовут…

— Я не хочу знать, — сказала она, положив приятно пахнущие пальцы мне на губы. — Я не должна знать.

— Не понимаю. Почему?

— Потому что ты должен быть незнакомцем.

О, брат, где я теперь? В какой сети запутался? Однажды это была девушка, думающая, что она волчица, и заманившая меня в лес вовсе не для того, чтобы стать моей любовницей, а для того, чтобы поужинать мной. Потом была еще одна, вообразившая себя Мессалиной. Боже, сколько мук она мне принесла, прежде, чем я обуздал ее! Морган Лейси думала, что она королева Лохлэнна, а теперь эта восторженно говорит о богине.

Без лишних слов девушка взяла меня за руку и повела между деревьями к каменному домику. Она вынула из кошелька ключ и вставила его в замок тяжелой дубовой двери, окованной стальными полосками.

— Смотри, я вспомнил, что брал у своей бабушки уроки каратэ. А вообще мне здесь нравится!

Она быстро повернулась и обвила руками мою шею.

— О, тебе нравится? Обещаю тебе, что это очень понравится!

Ощущение ее рук на шее и ее крепко прижавшегося ко мне тела заставило учащенно биться мое сердце, но я все еще колебался.

— Пожалуйста, заходи! Такой большой парень, как ты, не должен бояться маленьких девочек вроде меня!

Ее губы и теплые руки разбудили во мне вулкан страсти. Я прошел за ней в темноту с дрожью опасения и возбуждения. Она быстро зажгла зажигалку и поднесла ее к нескольким свечам. Я осмотрелся вокруг в мерцающем, неверном свете. Дом внутри был также гол, как и снаружи. Там была всего одна большая комната, которая когда-то была кладовой. Теперь здесь было одно небольшое возвышение в конце комнаты. На нем находилась статуя женщины, изваянная из неизвестного материала. У нее была обнаженная грудь великолепной формы. Сзади возвышения находились ярко-красные цепи, а перед помостом была примерно дюжина стульев.

— Мы перед тобой, Бранвен-Прекрасная Грудь! — обратилась девушка к статуе. — Богиня любви и мудрости!

— Черт возьми! — воскликнул я, глядя в изумлении на прекрасно изваянную и богато украшенную статую. — Я думал, что знаю все предметы культа в Лос-Анжелесе и его окрестностях, но этот был для меня полной неожиданностью.

К тому же и приключение становилось для меня понятным. Наша встреча была не случайной, девушка следила за мной. Имя Бранвен сказало мне все. Это была девушка, которая прокляла Морган и объявила, что она настоящая королева Лохлэнна, та, которая сказала, что она посвящена Бранвен. То есть, это была девушка, которую звали Аннис. Если бы я не был одурманен спиртовыми парами, я бы догадался об этом раньше.

Затем я обнаружил, что смотрю на нечто еще более удивительное, чем статуя. Это было изваяно из мрамора и подвешено над тем, что, вероятно, было алтарем. Оно было изготовлено с величайшим мастерством и, хотя несколько стилизовано по форме, полностью отражало мысль автора. Если бы я был стыдлив, я бы полностью покрылся красной краской.

— Тебя шокируют наши произведения искусства, да? — рассмеялась девушка, увидев выражение моего лица. — Нам, изгнанникам, нужно иметь символы родины.

— А где она?

— Очень далеко. Не в этом мире.

— А что ЭТО делает здесь?

— Ты же знаешь, что это. Это ЁНИ, символ женского принципа жизни. Кроме того, это символ Бранвен.

— Но, боже! В церкви?

— А где же? Разве не божественный нимб скрывает тайны жизни… колыбель существования?

— Думаю, это богохульство.

— Чепуха! Богохульство, как и красоту, определяет тот, кто смотрит. Для меня многое, что я видела в городе — богохульство.

— Для меня тоже, — согласился я. — Но вот вы сказали: «Мы — изгнанники». Так что, вероятно, в Лос-Анжелесе есть еще поклонники Бранвен? Бранвен — это древняя кельтская богиня?

— Да, она кельтская, но богиня всех времен. В Вавилоне она Иштар, В Греции — Афродита, в Риме — Венера. Культ Великой Матери — это древнейшая религия в мире. Он прошел через века, потому что это наиболее жизненная религия, потому что она связана с основой жизни — размножением. — Девушка подошла к алтарю и опустилась на колени перед статуей богини. Подняв к ней голову, она сказала: — О, Бранвен, смотри на нас, на то, что мы делаем. Бранвен, благослови любовь, которую мы будем делать для тебя! Посмотри на эту жертву и дай мне силы открыть путь.

Я смотрел на нее. Она имеет в виду, что мы будем заниматься любовью прямо здесь? Я опять посмотрел на символ, висящий над алтарем, и решил, что, наверное, так и будет. Она повернулась и поймала мой взгляд.

— Это тебя беспокоит?

— Да, несколько прямолинейно

— Тебя шокирует, потому что прямолинейно? — Казалось, это забавляет ее. — Это же один из старейших символов человечества! Это его подвешивали над дверями домов, и оно впоследствии превратилось в подкову, после того, как люди забыли его истинное значение. Там, откуда я пришла, это истинное значение не забылось. — Она двинулась ко мне, глаза ее заблестели от возбуждения. — Бранвен смотрит. Я чувствую это! Нам нужно постараться в ее честь.

— Ладно, — сказал я, чувствуя себя околдованным тем заклинанием, о котором уже упоминал — заклинанием Матери Природы.

— Я должна иметь силу, — воскликнула она. — Я должна иметь ее, и только Бранвен может мне ее дать!

О какой силе она говорит? О силе, чтобы покончить с помощью колдовства с Морган Лейси, которой она угрожала?

— Мне нужна сила, чтобы открыть Кэр Педриван. Остальные уже во вращающемся замке. Я должна следовать за ними. Говоря это, она сбросила свое полупрозрачное платье и швырнула его на пол. Мои руки стали влажными, пульс участился. Мне до боли хотелось подойти к ней, взять в руки и, повалив на алтарь, овладеть со всей дикой страстью, которую она во мне пробудила, но ее темные глаза вдруг стали золотыми, в них появилось что-то, что оттолкнуло меня. Я не верил, что таким путем она приобретает какую-то мощную силу. Я сам уже все перепробовал. Бог свидетель тому, что я не пропустил ничего, но в этом мире мои заклинания так и не действуют. И вообще в этом мире не действуют никакие заклинания, за исключением черной магии ученых и инженеров.

Нет, она не приобретет ничего… Но она теперь почти в моих объятиях. Я нетерпеливо потянулся к ней.

Глава 4

— Подожди, — попросила она, надо сделать еще кое-что.

— Что? — свирепо спросил я.

— Я сказала тебе, что не хочу денег для себя, но ты должен дать мне немного денег для богини.

— Я же сказал, что у меня с собой ничего нет, — заявил я, не пытаясь скрыть раздражение в голосе.

— Только одну монетку. Любая серебряная монетка — и будет достаточно.

Я неистово порылся в кармане и нашел монету, которую вложил ей в руку. Тонкие пальцы схватили монету и она прильнула ко мне.

— Приходи и люби меня, — прошептала она. — Хорошо люби меня во имя Бранвен-Прекрасной Груди.

— Черт с ней, с Бранвен! — пробормотал я, целуя ее. — Эта любовь для меня! Пусть она ищет свою собственную!

— Не говори так! — резко возразила она. — Не богохульствуй!

— А я и не богохульствую. Я просто хочу, чтобы было ясно, что я люблю не Бранвен, а тебя.

— Ш-ш-ш! не говори так. Нам надо быть благоговейными! Бранвен смотрит на нас.

— Если она смотрит, то, надеюсь, она наслаждается так же, как и я,

Аннис начала петь мягким голосом:

— Бранвен, смотри на нашу любовь! Бранвен, смотри на нашу любовь и дай мне силу! Покажи мне путь между мирами! Дай мне силу открыть Кэр Педриван! Принеси Кэр Педриван для меня!

Я был занят, так что игнорировал все, что она говорила, и сосредоточился на том, что мы делали.

— Ты чувствуешь его, Бранвен? Чувствуешь ли ты мужество его тела?

Ее глаза были широко раскрыты и, казалось, были устремлены в ничто. В один из моментов мне стало жутко. Мне показалась, что эта сексуальная кельтская богиня не только смотрит на нас, но и разделяет с нами наше занятие.

После всего, что произошло, Аннис была в исступлении.

— Ты был великолепен! Мы хорошо любили друг друга для богини. Она получила удовольствие!

— Откуда ты это знаешь? Она что, шепнула тебе об этом на ухо?

— Нет, — покачала она головой, — она сказала мне вот сюда. — И Аннис коснулась одной из своих золотистых грудей. Мне было любопытно — что же случится дальше? Я, конечно, не ожидал, что появится Бранвен и перенесет ее в Лохлэнн, но мне казалось, что что-то должно произойти.

— Нам надо одеться, — сказала Аннис.

— Мы поедем ко мне. Там мы и побеседуем о Бранвен и прочих религиозных материях.

— Не сейчас. — Она оделась и встала на колени перед статуей, склонив голову, после чего пропела какие-то стихи на неизвестном мне языке. Потом взяла монету и положила ее на золотое блюдо в основании статуи. — Прими эту монету, о, Лунная Леди, в знак того, что я исполнила свой долг и выполнила твое желание!

Я стоял и с недоумением смотрел. Она просит силу, чтобы использовать ее против Морган Лейси или чтобы вернуться на родину? В любом случае это бессмысленно — в механическом мире магия не действует. Здесь нет таких мест, как Кэр Педриван или Лохлэнн. Они существуют только в мифах.

— Теперь можно идти. — Аннис отошла от алтаря. — Мы сделали все, что надо.

— Да? Я не заметил никаких проявлений великой магии.

— Разве? — улыбнулась она. — Ты просто глуп. Мы с тобой совершили самое старинное и величайшее из всех ритуальных действ.

Она замолчала. Действительно, я не знаю ни одной магической системы, где бы не рекомендовался этот ритуал, который с успехом только что проделали мы. Но я все еще не видел никаких результатов. Очевидно, Бранвен была таким же глухим идолом, как и все остальные в Южной Калифорнии.

— Вижу, ты сомневаешься в том, что мы все выполнили успешно.

— Да, я не вижу никаких вспышек света, никаких внезапных видений других миров.

— Это требует времени. Концентрация силовых линий — это же долгий процесс. Передвигать миры мгновенно непосильно даже богиням.

— Миры вовсе никем не передвигаются, даже богинями. Только силами гравитации.

— А что это такое? Ваша примитивная наука не может дать вам никакого ответа, а богиня, возможно, может.

— Я жду, но ничего не происходит.

— Как ты можешь увидеть пересечение силовых линий и концентрацию энергии в моем теле?

Я внимательно посмотрел на нее. Я был почти трезв, но вовсе не из-за трезвости все волшебство превратилось для меня в отвратительное создание, а все ее разговоры о Бранвен и Кэр Педриван казались мне каким-то занудством.

— Поедем ко мне, — снова предложил я. — Я расскажу тебе о девушке по имени Морган Лейси, а ты расскажешь, почему ей угрожала.

— А… Эта дура! — презрительно сказала она. — Если бы я действительно хотела убить ее, я бы слепила корп кредх и расплавила его на огне.

Корп кредх — это как раз по моей части. Это кельтский вариант ординарной восковой фигурки. Предполагается, что при втыкании в нее иголок или расплавлении на огне оригинал умирает в страшных мучениях.

— На твоем месте я бы не пытался. Мисс Лейси находится под моей защитой.

— Послушай, дружочек, — засмеялась Аннис, — у тебя большие мускулы и ты уверен, что можешь позаботиться о себе в вульгарной драке, которую вы, американцы, так любите. Но я из Лохлэнна. Думаю, ты не представляешь себе, что это значит с точки зрения магической силы.

— Во мне самом королевская кровь. Мой дальний предок — Дюффус, король Шотландии. Ты когда-нибудь слышала, что случилось с колдуньями, которые хотели извести его с помощью корп кредха?

— Шотландия — в этом мире, — сказала она с некоторым презрением.

— Их было полдюжины и все они были сожжены на костре в 968 году в Фарресе.

Но Аннис не успокоилась.

— Я считала, что сжигать ведьм у вас — противозаконно.

— Конечно. Ведь при умении с ними можно обходиться и по-другому. Я сделал карьеру на том, что ставил так называемых ведьм на место. Этот талант я унаследовал от своего дальнего предка Дюффуса.

— Так называемых ведьм — возможно, — с угрозой сказала Аннис, — но ты никогда не имел дел с королевой Лохлэнна.

— До сих пор, да. Однако, как я уже сказал, Морган Лейси находится под моей защитой.

— Ей не нужна защита, если она откажется слушать этого дурака Сиона и поймет, что я единственная законная королева.

— Она делает все, чтобы отказаться, — пояснил я, удивляясь, что все можно так просто уладить, если от Морган будет получено согласие не претендовать на воображаемый трон воображаемой страны. — Она делает все, чтобы убедить лорда Сиона, что она вовсе не интересуется этим.

— И сейчас тоже? — спросила она, устремив свой взгляд куда-то в неведомое.

— Да. Она никогда не слышала о Лохлэнне, пока не оказалась впутанной в эту историю. И она постарается поскорее забыть о ней, ведь она здесь и так почти королева. Зачем ей нужен этот… ваш… трон?

— Да, зачем? — с отсутствующим выражением сказала Аннис. Она выглядела так, как будто слушала кого-то невидимого, нашептывающего ей на ухо советы. Очень неудобно говорить с тем, кто в это же время ведет другой разговор, более интересный, чем со мной.

Аннис кивнула головой в знак согласия с кем-то или с чем-то, кого она слушала, и обратилась ко мне:

— Мне показалось, что ты приглашал меня к себе немножко выпить?

— Да, — нетерпеливо подтвердил я, — выпить и поболтать. И поразвлечься.

— Отлично. Тогда поедем. Энергия концентрируется, но она найдет меня везде.

— Хорошо. У меня одно из лучших местечек, где ее можно подождать.

Я вышел за ней из домика и столкнулся лицом к лицу со своей личной проблемой. Автомобиль сидел рядом, поджидая нас, как большой терпеливый зверь джунглей, который знает, что ужин идет к нему. Я приехал сюда в приятном состоянии опьянения. Это, а также действие заклинания Природы-Матери дало мне мужество сесть в автомобиль. Теперь же у меня не было ничего, что могло бы остановить страх, возникающий при мысли о предстоящей поездке на нем. Аннис заметила мое колебание и оглянулась:

— В чем дело? Ты что-нибудь забыл?

— Да, мое приятное состояние опьянения. Боюсь, что теперь не смогу ехать без него.

— Но мы же едем, чтобы выпить, не так ли?

— Да, но до этого еще очень далеко, — ответил я, а автомобиль смотрел на меня, в его решетке была видна усмешка. Он знал, что я боюсь. — У тебя в домике ничего нет? Каких-нибудь магических вин или еще чего-нибудь?

— В этом доме занимаются только одной магией, а она не требует вина.

— Да, я это знаю.

Не показалось ли мне, что зверь напрягся? Что его тигриные лапы уперлись в грунт для внезапного прыжка?

Аннис бесстрашно приблизилась к машине, достала бумажное полотенце из ящичка для перчаток и стала протирать ветровое стекло. Я стоял поодаль, не имея сил приблизится, и восхищался ее мужеством. Она закончила протирать стекло и прошлась бумагой по бокам автомобиля, полируя его блестящую шкуру.

— Мне нравятся эти прекрасные машины, — сказала она, лаская ее. — Это единственное в вашем мире, о чем я буду жалеть, когда вернусь в свой. У нас в Лохлэнне такого нет.

— Плохо, — сказал я, ожидая, когда зверь цапнет ее за руку, — но мне кажется, что метла гораздо безопаснее и экономичнее.

Она с презрением посмотрела на меня и повернулась, чтобы сесть в машину.

— Ну, ты едешь? — спросила она, так как я все еще стоял в стороне.

— Знаешь что? Давай-ка ты поезжай потихоньку, а я пойду сзади.

— По шоссе?

Увидев себя, плетущегося за чудовищем, в то время как дюжина других несется за мной по пятам, я должен был признать этот вариант довольно непрактичным. Нет, возможно, будет лучше испытать счастье только с одним из монстров. И, кроме того, он же привез меня сюда. Я осторожно приблизился к машине, приготовившись мгновенно отскочить на безопасное расстояние при малейшем признаке нападения. В виде опыта я просунул ногу в дверь и, когда ничего не произошло, проскользнул туда весь.

Аннис с удивлением посмотрела на меня.

— Ты действительно боишься автомобиля?

— Нет, просто отношусь к нему с осторожностью, — ответил я, закрыв дверцу и глаза.

— Если ты не боишься, то почему же закрыл глаза? — спросила она после того, как вывела машину на дорогу.

— Это старое семейное предание. Мне запрещено смотреть на обратную дорогу откуда-либо. Мой дальний предок Освю Пиклендский однажды упал и сломал шею, когда оглянулся, чтобы увидеть, откуда он едет. С тех пор на нашей семье лежит заклятие.

— Ты просто трус. Вы, мужчины Земли, не выдерживаете сравнений с воинами Лохлэнна.

— Возможно, ты не видела нас в деле, — ответил я, держа глаза крепко закрытыми, так как почувствовал, что животное подпрыгнуло от нетерпения, когда достигло дороги. — Посмотри как-нибудь в воскресенье футбол, тогда увидишь, как мужественны и воинственны мужчины Земли.

— Не думаю, что останусь здесь до будущего воскресенья, и за это я благодарна Бранвен.

— О, да, я забыл. Ты же собираешься домой в Лохлэнн!

Мы были уже на шоссе, можно было слышать рев других машин вокруг нас. Я быстро произнес пару заклинаний и уцепился потными руками за сиденье.

— Да, я собираюсь в Лохлэнн, веришь ты этому или нет.

— О, я поверил бы, если бы такое место существовало.

— Оно существует, — твердо сказала Аннис. — Я там родилась. И Морган тоже, и лорд Сион.

— Морган никогда не упоминала о Лохлэнне, так что твоя ссылка на нее неубедительна, — заявил я, пытаясь спровоцировать девушку на разговор о ее фантастическом мире.

Однако она молчала, очевидно полностью сосредоточившись на управлении автомобилем. Я понимал ее. Для того, чтобы поддерживать власть над этим зверем, требуются, вероятно, громадные усилия. Через двадцать пять минут и две бутылки моего пота мы остановились около моего дома, вышли из машины и пошли по дорожке, ведущей к крыльцу и гаражу.

— Если ты боишься машин, то зачем тебе под домом гараж?

— Во-первых, потому что теперь так строят, а во-вторых, это великолепный винный погреб.

Я открыл дверь и пригласил ее войти. Она с удивлением осмотрелась. Некоторые подлинники картин из моей коллекции ее поразили.

— Ты живешь слишком хорошо для помеси книготорговца с частным детективом.

— Ты забыла про оккультные науки. Вот где большие деньги.

Ее губы скривились и, если бы она не была леди, я уверен, разразилась бы бранью: «Оккультист! Какая чепуха! Что ты знаешь об оккультных науках?». Однако вслух она сказала только последнее.

— Почти все, что есть…от Абаденна до Злокубинки, — вежливо сказал я, начав теперь, когда мои муки с автомобилем кончились, чувствовать себя старым Дюффусом.

Она моргнула.

— Я никогда не слышала имени Абаденна и Зло… Как ты сказал?

— Абадден известен как Ангел-Разрушитель. Является главой демонов семнадцатой иерархии. Злокубинка — это порочная славянская ведьма.

— Видишь ли, простое знание имен вроде этих не делает тебя экспертом в области оккультных наук. Какие заклинания ты знаешь?

— Я знаю великое заклинание, позволяющее превратить женщину в большую кошку, но сейчас я, к сожалению, позабыл некоторые строки.

— Неужели тебе для этого нужно заклинание? Я могла это делать с пяти лет простым усилием воли.

«Она же совсем, ребенок, — подумал я. — Изменение формы — это такая же ее фантазия, как и Лохлэнн. Несомненно, она тоже самое, что и маленькая рыжеголовая танцовщица, которая думала, что она волчица. Она заманила меня в пустынное место пляжа под Малибу, и мне стоило немалого труда вырваться от нее. Следы зубов до сих пор видны на моем правом бедре». Я повел Аннис в библиотеку, где намеревался угостить ее ликером и поговорить о ее воображаемом мире. Она осмотрела книги и глаза ее широко раскрылись, когда она заметила меч, висящий на крючке.

— Черт возьми! Что это?

— Это мой меч! — гордо сказал я. — Он со мной с семнадцати лет. Я нашел его в развалинах старой крепости. Думаю, это меч моего предка, короля Дюффуса, и он ждал много веков, пока я найду его.

— Но это же ненужное оружие! С ним никто не справится. В нем пять футов длины и весит он больше, чем человек может поднять!

— Это двуручный меч и носится он через плечо, а не на поясе.

— Я видела двуручные мечи, их у нас много, но этот выглядит очень смешно.

Я вынул меч из ножен, обнажив его длинное сверкающее лезвие.

— Это настоящий шотландский палаш. В настоящее время сохранилась всего дюжина из них, а мой… самый лучший из всех. Она все качала головой. Тогда я поднял обоюдоострое лезвие за украшенную золотом рукоять и начал легко крутить его над головой.

— Не могу этому поверить! — воскликнула она, когда я случайно обезглавил торшер и разрубил металлическую ножку стола, — Ты силен, как сам Ллир!

Я опустил меч и гордый тем, что она похвалила мои мускулы, улыбнулся.

— Победитель Олимпиады в метании диска может сделать то же самое, если будет тренироваться с семнадцати лет.

— Я поражена! Ты был бы великим воином, с которым бы все считались, если бы не был трусом.

— Я трус только по отношению к этим свирепым механическим монстрам. Если бы я жил на какой-нибудь чудесной планете, где надо было бы сражаться с великанами и драконами, где я носил бы свой меч, перекинутый через плечо, я был бы великим героем!

Она внимательно посмотрела на меня.

— Зачем ты хранишь его? Здесь на Голливудском бульваре тебе никогда не удастся им воспользоваться.

— Не удастся. Но однажды я с его помощью разогнал банду хиппи. Они бросали в меня капсулы СТН, но шлем и кольчуга защитили меня.

— У тебя есть шлем и кольчуга?

— Конечно, — ответил я, вешая меч на место и открывая шкаф, после чего вытащил сверкающую кольчугу и показал ей. — Мне ее сделала одна фирма, работающая на космос. Выполнено из крепчайших сплавов.

— Очень интересно! Но она же здесь бесполезна. Зачем она тебе?

Я ухмыльнулся, чтобы скрыть свое замешательство.

— Они все время должны быть под рукой. Вдруг что-нибудь случится.

— Это маловероятно,

— Да, конечно. Сказать по правде, я родился не в свое время. Я не для этого мира и принадлежу миру мечей и колдовства. — Я продолжал: — Я хорошо помню, что писал Эндрю Лэнг о Шотландии после того, как оттуда ушли римские легионы: «Ночь опускалась за летящими орлами, скрывая разоренные провинции и опустошенные города. Это был век топора, век копья, век волка, век войны, смешения рас, сумеречный век».

Вот тот мир, в котором бы я был дома.

— Другими словами, ты принадлежишь Лохлэнну.

— Да. Ужасно жаль, что нет такой страны.

В ее глазах внезапно появился арктический холод.

— Ты все еще продолжаешь сомневаться в моих словах? Я принцесса, а ты, нищий раб, смеешь сомневаться?

— Я не нищий раб, мадам. Я нищий свободно рожденный американец!

— Но ты сомневаешься в моих словах?

— Ты не представила никаких доказательств.

— О чем ты говоришь?

— Ты до сих пор не объяснила мне, что все это значит. Ты не рассказала мне, где расположен Лохлэнн и почему лорд Сион уверен, что Морган — его королева, а ты настаиваешь, что королева — ты.

— Если бы я все объяснил, ты бы все равно не поверил, потому что правда находится далеко за пределами твоего жалкого воображения.

Я повернулся к бару, чтобы приготовить коктейли.

— А почему бы тебе не попробовать? Увидишь, какое богатое у меня воображение.

— Хорошо… Если бы ты знал правду о Морган, ты бы понял, почему она никогда не попадет в Лохлэнн и не взойдет на трон, — начала она. — И ты… — Ее голос вдруг умолк, я повернулся к ней.

Она опять погрузилась в беседу с кем-то невидимым, нашептывающим ей что-то на ухо. Но на этот раз эффект был чрезвычайно сильным. Ее глаза сделались пустыми, а губы двигались, но никаких слов с них не срывалось. Я подошел к ней и помахал рукой перед глазами. Никакой реакции…

— Эй, выпивка готова! Прошу к столу.

Ответа не было. Темная головка склонилась на одну сторону, чтобы повнимательней слушать, губы все еще шевелились, а глаза оставались пустыми и невидящими. Мне подумалось, неужели она часто бывает в таком состоянии? Наверное, это связано с ее иллюзиями относительно королевы ведьм. Может, дать ей нюхательной соли? Но, к сожалению, у меня ее нет. Девушки, которые обычно бывают здесь, в обморок не падают.

Вдруг ко мне пришла идея. Я торопливо приготовил крепчайший мартини. Налив его в стакан и положив ломтик лимона, поднес напиток к ее носу. Она резко отдернула голову. Мне стало легче, так как любой, кого нельзя оживить с помощью этого напитка, будет признан мертвым любым медицинским консилиумом.

В ее глазах опять появился свет, голова выпрямилась.

— А я уже хотел распорядиться насчет пересадки сердца.

— Дурак, — скривила она губы, — это был таг хаир… Для тебя есть важное сообщение.

— Что именно?

— Ваша клиентка покинула Землю.

— Кто?

— Морриган убыла в Лохлэнн с лордом Сионом. — Аннис с отвращением произнесла эти слова и одним глотком осушила полстакана. — Они опередили меня на один марш и могут быть в Кэр Ригоре за десять дней. Биллетен начнется и коронуют фальшивую принцессу.

— Объясни мне, пожалуйста, что-нибудь. Ты видела видение относительно Морган?

— Да! — резко ответила она. — Морган Лейси покинула свою планету. Она уже несколько часов в пути и проходит через Кэр Педриван на планету Аниви. Я последую за ней!

Я не поверил ни единому слову, но мне нужно было убедиться, что с Морган все в порядке. Ведь она мой клиент, и я должен защищать ее. Если это простое похищение с маскировкой под сверхъестественное, я должен знать об этом. Я снял трубку телефона и набрал номер Лейси. Нетерпеливо барабаня пальцами по столу, я ждал ответа, рассчитывая услышать ее хрипловатый голос, но вместо нее мне ответил мужчина. Когда я объяснил, кто я такой, он рассказал мне все новости, Морган ушла из дома в сопровождении пары, в которой по описанию можно было без труда узнать лорда Сиона и его спутницу. Секретарь Морган был в панике и позвонил в полицию. Он попросил меня приехать и рассказать все, что мне известно.

— С удовольствием, — пообещал я, — но не сегодня. Сейчас я попытаюсь выяснить, куда же ушла Морган Лейси.

Я ничего не рассказал по телефону, но собирался обязательно найти ее, даже если для этого придется попасть на воображаемую планету Аниви, на которой находится Лохлэнн. Закончив разговор, я повернулся к Аннис.

— Ну, так в чем же дело? Где же Морган?

— Морган в Кэр Педриване, вращающемся замке, на пути между мирами, — ответила она, допив коктейль и наклонив голову, как будто снова появился шепот невидимого. — Она уже там и я буду там же, как только наберу энергию.

— Ну смотри, если вы куда-нибудь увезли Морган… ты и этот лорд Сион… у вас будут неприятности. Полиция Лос-Анджелеса не любит, когда прямо у них из-под носа похищают кинозвезд.

— Не будь дураком, Дженюэр. Морган ушла с Сионом добровольно, а я сделала все, что в моих силах, чтобы это предотвратить.

— Я уже устал от этой чепухи и…

— У тебя никогда не будет возможности воспользоваться своим мечом, перебила она меня. — Ты даже не сможешь носить его с собой, потому что тебя засмеют. А пустить его в ход против насмешников ты не сможешь, потому что тебя обвинят в жестокости или еще в чем-нибудь.

— Конечно, я не могу носить меч на бульваре, но я мечтал о том дне, когда я плюну на все, одену кольчугу, возьму меч и выйду на перекресток дорог. Здесь я, как короли древности, буду вызывать всех проезжающих на поединок в честь дам. Я хорошо представлял себе, как длинный блестящий «кадиллак» с толстым банкиром за рулем принимает мой вызов и бросается на меня. Я вижу себя, разящим мечом «кадиллак». Раз! «Кадиллак» издает предсмертный крик и вот он уже валяется на земле, поливая ее своей черной кровью. Мотор, шасси, колпаки и прочая дребедень вывалились наружу.

— Я знаю место, где ты все время сможешь носить свой меч. Там для него будет много работы.

У меня зачесались руки в предвкушении ощущения рукоятки. О, если бы все это было на самом деле! Если бы существовал Лохлэнн, где правит магия, и человек с хорошим мечом и запасом заклинаний может сделать себе карьеру.

— Кэр Педриван приближается, — сообщила она с такой уверенностью в голосе, что вызвала у меня доверие к ее словам. — Я скоро исчезну отсюда. Хочешь пойти со мной?

Предположим… предположим, что это правда. Предположим, что я останусь непоколебимым в своем неверии, а она внезапно исчезнет и окажется на планете Аниви или как там еще. Я не только потеряю шанс, о котором мечтал всю жизнь, но и брошу в беде своего клиента Морган Лейси.

— Пойми, я не верю в это… Я не могу поверить этому даже на секунду, но…

— Но если бы это было правдой, ты бы хотел исчезнуть со мной?

— Да.

— Тогда поторопись. Готовься, только быстро. У нас всего несколько минут. Кэр Педриван совсем близко. Он проходит сквозь время и пространство, чтобы соединиться с Землей.

Я заспешил, все еще не веря ничему, но не желая оставаться, если существует другой мир на другой стороне… Стороне чего? Я сменил одежду на более легкую, но теплую, одел тяжелые ботинки. После чего натянул на себя кольчугу, перекинул за спину меч и одел шлем. Кроме того, я положил в мешок несколько томов заклинаний и других предметов магии.

Теперь я готов! Ко всему готов!

— Кэр Педриван почти рядом! Встань сюда, Дюффус Дженюэр, и держи меня за руки!

Я подошел и встал рядом с ней. Ее руки стиснули мои. И мы застыли в ожидании.

Глава 5

— Ты чувствуешь что-нибудь? Дженюэр, ты чувствуешь, что тебя тянет? — возбужденно спрашивала Аннис.

— Я ничего не чувствую. Все происходит так, как я и предполагал — ничего не происходит!

От разочарования мне было очень плохо. Я увидел всю перспективу своей скучной жизни — унылый Голливуд, унылая Калифорния, унылая Земля и…

Внезапно мигнули огни и стало темно. Аннис крепче сжала мою руку.

— Сейчас! Сейчас!..

Теперь я понял, что мигали не огни. Мигала комната. Стены библиотеки озарялись светом и постепенно тускнели. Теперь я видел это, чувствовал, что меня тянуло куда-то шелковыми веревками, обвившими меня. Стены растаяли, а вокруг появился золотой туман. Мы двигались… Нет, мы не двигались, мы стояли на месте, а сквозь нас двигалось пространство. Стены библиотеки снова появились. Казалось, что они вокруг нас, только очень далеко, невообразимо далеко, как будто библиотека расширилась до размеров Лос-Анджелеса. Затем они растаяли насовсем, и все покрыл золотой туман. Потом и он исчез. Мы очутились в темноте, черной темноте.

— Дюффус! — голос Аннис был слаб, в нем чувствовался страх.

— Слушаю! Что случилось?

— Ничего. Я хотела убедиться, что ты здесь.

Так как мы держались за руки, было ясно, что я здесь, и я сказал ей об этом.

— Знаю, но я боялась, что что-нибудь случится и… останутся одни руки.

— Что-нибудь случится?

— Да, между мирами может быть всякое.

Момент был очень удобен для такого сообщения. Мы были в такой абсолютной темноте, что я понял, что до этого темноты не видел. Не просто отсутствие света, а почти физическая темнота! И эта девушка говорит, что здесь может случиться всякое.

— Меч! — воскликнул я и попытался освободить руки, чтобы достать его.

— Нет-нет! Если мы потеряемся, то никогда не найдем друг друга! — воскликнула она. — А кроме того, я не думаю, что здесь, между мирами, меч может помочь!

Я был в этом не уверен. Он же магический. Я не мог представить себе никого и ничего, чьего черепа он не смог бы расколоть. Конечно, если имелся череп…

Вокруг нас сгущался холод, он был таким же полным и абсолютным, как и темнота, окружавшая нас. Я забеспокоился от того, что почувствовал в этом холоде дыхание кого-то, подстерегающего нас. Для чего? Сбить нас с пути между мирами?

— Что случилось? — спросил я, когда почувствовал, что под ногами у нас ничего нет, и мы здесь, в ужасной темноте, без какой-либо опоры под ногами.

— Мы сейчас между мирами и перемещаемся в лимб. Мы должны верить в Бранвен и Охранников Пути.

— Помоги нам, Бранвен! Помоги нам, Прекрасная Грудь! О, Богиня Любви! — молился я про себя. — Вспомни, какое приятное время мы провели для тебя. Покажи нам путь отсюда!

— Дюффус!.. Дюффус!.. — в голосе Аннис звучал ужас.

— Что?

— Что-то приближается к нам. А так как хаиры здесь не действуют… я боюсь… здесь что-то есть!

Я тоже почувствовал это. В темноте появилась какая-то дьявольская сила, очень злая и могущественная. Аннис била дрожь. Для королевы ведьм, которая, вероятно, обладает большим могуществом, — и такой страх! Это было непонятным. Но, возможно, боязнь непонятного — одно из главных свойств ведьмы.

— Дюффус! Это приближается! О! Нет… нет…

Я притянул Аннис к себе, и ее руки сжали мою кольчугу. Мои руки освободились, я выхватил из ножен меч и взмахнул им над головой. И вдруг стало светло. От меча исходило сияние, которого я никогда не видел раньше. Сияние победило темноту лимба, и теперь мы стояли в освещенном круге.

— Меч! — выдохнула Аннис. — Он волшебный!

Я почти жалел об исчезнувшей темноте, так как теперь было видно нечто, что в темноте так близко подобралось к нам. Я видел, как оно отступало под ударами меча, и, призывая Бранвен в свидетели, могу с уверенностью сказать, что даже в страшных снах не видел ничего подобного. Оно было огромное и бесформенное, а от основной массы непрерывно отделялись извивающиеся щупальца, которые, казалось, старались воздействовать на наши мозги.

— Закрой мой мозг! Закрой мой мозг! — кричала Аннис, зарываясь лицом в кольчугу и цепляясь за меня, как насмерть перепуганная школьница.

Как мне закрыть мозг? Ведь у него нет подъемных мостов или дверей, которые можно было бы запереть. Жуткое холодное существо отбрасывалось назад магической силой меча, но отбрасывалось чисто физически. Оно воздействовало на нас каким-то другим способом, как будто холодный зонд вводился в мозг. Я чувствовал, что теряю голову, что зонд скручивает, сдавливает меня.

У себя в библиотеке я держал много томов заклинаний на все случаи жизни — заклинания для богатства, заклинания для невидимости, заклинания для успеха у женщин, заклинания для излечения от страшных болезней — но теперь, когда нужно, я не мог вспомнить ни одного и, к тому же, не был уверен, что заклинание могло бы защитить меня от этих щупалец, которые проникает в мозг и лишают меня разума.

Я мог сделать только одно — положиться на силу своего меча. С повисшей на мне Аннис я рванулся вперед, направив меч на нечто. От меча оно подалось назад, потом расширилось и закружилось вокруг нас, но держалось на определенном расстоянии от лезвия. Я почувствовал, что холодный зонд в мозгу стал ослаблять свое давление, но потом снова постепенно сжал голову.

Боль пронизала мозг… страшная боль… И тут меч ударил по чему-то тугому, что некоторое время сопротивлялось, а затем расслабилось, и меч вошел вовнутрь. Раздался беззвучный крик боли, который звучал и многократно повторялся в мозгу, отчего я решил, что он сведет меня с ума. Но затем что-то холодное исчезло, сраженное ударом меча.

— Оно ушло! Благодарю тебя, Бранвен, оно ушло! — всхлипывала Аннис.

Я подумал, что нужно благодарить мой меч, а не Бранвен, но не сказал этого. Может, в таких ситуациях не следует полагаться на Бранвен. В конце концов, у богини любви и плодородия есть свои другие дела.

Стало немного светлее, опять появился золотой туман. Я решил, что мы приближаемся к месту назначения, и был бы ужасно разочарован, если бы это место оказалось павильоном в какой-нибудь киностудии, а все приключение оказалось бы сплошным надувательством. Но все-таки, хоть я и не мог угадать, что же будет, но в том, что это не надувательство, я был уверен.

— Что это было? — спросил я у Аннис.

— Не знаю, — неохотно ответила она. — Иногда те, кто пытался пройти между мирами, не попадали в место прибытия.

— И ваш друг, с которым мы встречались, причина тому? Мне казалось, что он хочет поглотить мою жизненную силу или мой разум, Вероятно, его природа такова, что он питается разумом. Но теперь, думаю, с дыркой, которую сделал мой меч, он никому не доставит неприятностей.

Аннис только задрожала. Она была ужасно чувствительна к ужасу незнакомого. Что же касается меня, то я не считал, что это существо хуже механических монстров моего мира. «С кем я предпочел бы встретиться, — спросил я себя, — с бесформенным существом или с «фордом» на шоссе?» Золотой туман заполнил все вокруг нас, холод пространства стал рассеиваться вместе с темнотой. Какая-то тень появилась в тумане.

— Кэр Педриван! Благодарю тебя, Бранвен, мы в безопасности!

Вокруг нас возникло здание. И какое здание! Оно выглядело роскошным замком, отличающимся такими размерами и великолепием, что по сравнению с ним собор Святого Петра — просто деревянная церквушка. Мы были в огромной комнате со сводчатым потолком размером примерно с дюжину футбольных полей. Я слышал, что на мысе Канаверал есть такое высокое здание, что внутри него плавают облака, и не был бы удивлен, если бы увидел тут под сводами грозовые тучи. Комната освещалась лучами красновато-золотистого цвета, которые проникали через необъятные окна, находившиеся несколькими этажами выше нас. Везде был народ. Все спешили в разных направлениях, все были одеты в самую разнообразную одежду — одни в зимней одежде, другие в каких-то тогах или туниках. Казалось, все входили и выходили из множества маленьких тамбуров, подобных тому, в котором находились и мы. Создавалось впечатление, что это гигантская железнодорожная станция с прибывающими и отправляющимися пассажирами.

И тогда я увидел контролеров. Они не были людьми! Они были высокими, одетыми в плащи с капюшонами, скрывающими лица. Странные удлиненные формы выдавали явно неземное происхождение. Они стояли на возвышении посреди ротонды. Спешащие пассажиры — я могу назвать их только так — проходили мимо них, и каждый на некоторое время останавливался перед ними, Я не видел ничего похожего на билеты или деньги. В физический контакт существа тоже не вступали, но я был уверен, что это контролеры.

— Наше путешествие окончено? — спросил я у Аннис.

— Что ты сказал? — она странно посмотрела на меня.

— Я спрашиваю, оплатила ли Бранвен наш проезд?

— Нет, — покачала она головой. — Платить должна я. — И она пошла к возвышению, не выглядя особо счастливой.

— Какую плату они берут? — спросил я. — Не думаю, что им подойдет чек.

Аннис не ответила. Она шла прямо к возвышению, и ее высокие каблуки стучали по мраморному полу. Я шел немного сзади, прокладывая путь через толпу и разглядывая публику.

Справа от меня шел монах, прямо сошедший со страниц о Робин Гуде. Он был одет в коричневую рясу и сандалии, но в одной руке держал модную сумку, а в другой теннисную ракетку. Мне представилось, что он проводил уик-энд на Лонг Айленд и переоделся в свою средневековую одежду, как только прибыл сюда с Земли. Рядом с ним был человек в костюме от братьев Брукс с блондинкой в мини-юбке. Они оба несли узлы с какими-то свертками, наверняка, неземного происхождения. Высокий седобородый человек в белом халате с кушаком нес серповидную палку, а на его лысой голове был венок из остролиста. Я никогда не видел друидов, но если это был не друид, то я готов проглотить свой меч.

Группа маленьких человечков, весьма напоминавших троллей, тащила чемоданы, набитые, вероятно, всяческими химреактивами и аппаратурой. Из всего, что я видел, можно было заключить, что между этим миром и Землей существует довольно оживленная коммерческая связь. Трудно только понять, как это сохраняется в тайне на Земле, но это было тайной, сохраняющейся уже многие годы, а, может быть, и столетия. Я подумал о наших легендах, особенно о тех, где говорится о спрятанных странах и других мирах, откуда приходят удивительные существа. Подумал и об исчезновениях с Земли — самолетах и кораблях, пропадающих бесследно, о людях, которые выходили на прогулку и о которых больше никто не слышал. Кэр Педриван объяснял многие исчезновения. Но во всем этом есть еще одна сторона — кто-то или что-то имеет на этом хороший бизнес. Но, черт меня побери, что же они собирают с пассажиров?

Все это прокрутилось у меня в голове, пока я шел за Аннис к пропускному пункту. Она встала в очередь за высокой бледной женщиной с красными волосами, вид которой бросил меня в дрожь, так как она очень походила на вампиров, какими их описывают в книгах. Очередь шла быстро, пассажиры на секунду останавливалась перед Охранниками Пути, а затем проходили дальше. Подошла очередь и Аннис, и я внимательно наблюдал за происходящим. Однако не было ни разговоров, ни передач чего-нибудь с рук на руки. Затем она пошла дальше и я поспешил присоединиться к ней.

— Что все это значит? — спросил я. — Что они с тобой сделали?

Аннис была бледна и взволнованна, как будто прошла через какое-то тяжелое испытание.

— Не обращай внимания, — покачала она головой. — Пошли, я расплатилась по счету. Нужно найти комнату на ночь, а затем корабль в Лохлэнн.

С толпами других вновь прибывших мы прошли через большую арку и вышли на мраморную террасу, окружавшую здание. Кэр Педриван стоял на высоком холме. Улица, мощенная камнем, вела вниз по склону. За городом были доки и гавани, и мы могли видеть мачты кораблей над черепичными крышами домов.

За гаванью виднелось море неправдоподобного сине-зеленого цвета, над которым висело солнце, более красное, чем на Земле.

— Мы зовем наш мир Анивн, — сказала Аннис, показывая рукой на все это. — Твой мир мы зовем Абред.

В ее голосе все еще было волнение, и, когда мы спустились с террасы по широким ступеням на улицу, она оперлась на мою руку.

— Что произошло? Какова плата за наш проход?

Она посмотрела на меня измученными глазами.

— Жизненная сила. Охранники поглощают жизненную силу тех, кто пользуется их воротами. Они берут немного, но это нелегко.

— Тогда, значит, тот, между мирами, был…

Она кивнула.

— Я солгала тебе, сказав, что не знаю, кто это. Это Охранник-преступник. Он выброшен из их общества. Вместо того, чтобы брать немного жизненной силы, он поглощает ее всю, и жертва погибает.

— Но эти охранники выглядят совсем не так.

— Они скрыты под капюшонами, — пожала плечами Аннис. — Если встать перед ними, когда они поднимают капюшон, чтобы взять плату, и видно, что он такой же, как и тот.

Мы спустились по ступеням. Тут же к нам подскочил владелец носилок, который принялся усиленно зазывать Аннис в свой экипаж, приводимый в движение рабами.

— Прямо, в лучшую гостиницу города, — говорил владелец на языке, который показался мне смесью кельтского и староанглийского. — Цена у меня самая низкая, а рабы — самые быстрые на острове.

Аннис кивнула и села, я последовал за ней, Рабы недовольно заворчали, с большим усилием поднимая мои двести тридцать фунтов и фунтов сто Аннис,

— К «Голубому Дельфину»! И побыстрей! — приказала Аннис.

Кнут хозяина щелкнул, и шесть бритоголовых рабов пустились в путь. Через несколько минут мы прибыли в город и понеслись по улицам. Дома средневекового типа по сторонам улиц были построены из камня, покрыты черепицей, причем чувствовалось влияние Рима и Греции.

На улицах было много торговцев и богато одетых людей, возможно, купцов. Нагруженные мулы двигались по направлению к гавани. Они везли мешки и ящики совершенно земного типа, что подтверждало мои предположения о том, что путь между мирами — это оживленный торговый путь.

— «Голубой Дельфин» совсем близко от гавани, — пояснила Аннис. — В нем останавливается много капитанов и мы сможем договориться о каюте на корабле, следующем в Лохлэнн.

Я рассеянно кивнул, так как во все глаза рассматривал город. Этот город очаровал меня закутанными в мантии женщинами, которых несли в паланкинах закованные в кольчуги мужчины с алебардами, его знатью и крестьянами, торговцами и моряками, проталкивающимися сквозь узкие улочки. А запахи! Город был весь пропитан тысячами удивительных запахов — смолой и морской солью, грязью сточных канав и пищей, которая готовилась прямо на углях посреди улиц, экзотическими травами и специями, названия которых я никогда не слышал. И над всем этим корабли! С мачтами и белыми парусами на них! Святая Бранвен! На кораблях белые паруса, а город воняет навозом, грязью и сточными водами вместо смога!

Я счастливо улыбнулся и широко раскинул руки: — О, Бранвен, Бранвен, благословенная Прекрасная Грудь! Я пришел домой! Ты привела меня домой!

Аннис с удивлением посмотрела на меня.

— Надеюсь, тебе понравится наш мир. Но временами он бывает крайне неприятен. Он, конечно же, отстал от твоего по части наук и цивилизации.

— У вас есть атомная бомба?

— Нет.

— А автомобили, смог, реактивные самолеты?

— Нет, но у нас есть пираты, разбойники, колдуны, волшебники, не говоря уже о детях Ллира и о самом Ллире.

— Ха! Мне смешно! Мы с моим мечом смеемся над пиратами, разбойниками, колдунами. С моим мечом я поотрубаю головы пиратам и разбойникам, а колдунов вызову на поединок — заклинание против заклинания, и немного потреплю их.

— Не знаю, что я с тобой буду делать, — покачала головой Аннис.

— Разве ты не видишь, что это мой мир? Я был рожден не в то время и не в том мире. Я принадлежу не Земле, а Аниви. На Земле я был анахронизмом, а здесь я буду великим воином.

— Посмотрим. Вне сомнений, у тебя скоро будет возможность поработать мечом. Нам нужно плыть через море Темноты. Переплыв его, мы доберемся до района, называемого Нижние Волны, где находится Лохлэнн, Сокр и Фианчуив. Море Темноты полно опасностей: Голубые Люди, морские драконы и огромные змеи, штормы, которые посылает Муилертах, Ведьма Моря. Посмотрим, твой ли это мир.

— Ха! — повторил я, горделиво продемонстрировав свои мускулы. — Давай их сюда! Давай опасности и приключения! Я поборюсь с драконом и насажу на вертел Голубого Человека. Я выгоню Муилертах из ее собственного моря!

Аннис побледнела почти так же, как и при выходе из Кэр Педривана.

— Ради Бранвен, не говори так! Пожалуйста, не надо! Муилертах может услышать.

— Ха! Если ты боишься Муилертах, то я — нет! — величественно произнес я. — Берегись, Ведьма Моря! Идет Дюффус Дженюэр! Дюффус Шотландский и его большой меч прибыли из Анивна!

— О, Бранвен, куда я тебя втянула? Неужели здесь не хватает дикарей, что я притащила еще одного?

Мы свернули на узенькую улочку, по обеим сторонам которой стояли двухэтажные дома. Тут весьма чувствовался запах рыбы, и я не удивился, увидев табличку «Улица рыботорговцев».

— «Голубой Дельфин» находится в конце этой улицы. Там мы найдем владельцев кораблей или капитанов, которые собираются плыть в Нижние Волны.

— Почему они так называются?

— Потому что страны в этой части света действительно находятся ниже уровня моря. Там есть громадные пещеры, которые люди называют «Корни Океана». В пещерах располагаются страны Лохлэнн, Сокр и Фианчуив. Дети Ллира хотят уничтожить эти страны, так как считают эту территорию своей собственностью.

— Дети Ллира тоже живут в пещерах?

— Нет, в море. Они дышат в воде, как рыбы и Голубые Люди.

— У них есть жабры?

— Есть многое на этом свете, что недоступно вашим мудрецам, Дюффус, — ответила она, перефразировав Шекспира. — Многое, очень многое.

— Дай-ка мне разобраться в этом, — попросил я, — Дети Ллира хотят завоевать Лохлэнн, правильно?

— Если незаконная королева займет трон и будет коронована на Биллтэйне, страна окажется беззащитной, и дети Ллира сломают большие ворота, которые защищают Лохлэнн от моря. Тогда мой народ погибнет, дети Ллира будут плавать по улицам моих городов, а Ллир будет сидеть на троне Лохлэнна.

— Тогда скажи мне, если ты настоящая королева, то почему лорд Сион объявил, что королева — Морриган?

— Морриган и я родились от одного отца, короля Аравна, но от разных матерей. У нас, как и у вас в древности, наследование передается по женской линии. В жилах моей матери течет королевская кровь, а мать Морриган была посвящена Муилертах, Ведьме Моря. Посуди сам, кто из нас обладает большим правом на трон?

Я не ответил, решив оставить свое мнение при себе. Кроме того, моя миссия здесь — найти Морган Лейси и доставить ее на Землю, если она этого захочет. Что же касается меня, то я был уверен, что не захочу возвращаться.

«Голубой Дельфин» оказался большим зданием с черепичной крышей и двориком, посреди которого росли оливы. Хозяин, маленький круглый человек в фартуке, подбежал к нам.

— Добро пожаловать! — бубнил он. — Добро пожаловать в «Голубой Дельфин», самую лучшую гостиницу в Педриване. Земной комфорт, анивнская кухня и обслуживание лучше, чем в любом из миров.

— Я принцесса Аннис из Лохлэнна, — величественно заявила Аннис, — а это мой Дюк Веллум, Дюффус.

Я быстро сделал здесь карьеру. В древней Британии Дюк Веллум командовал всеми вооруженными силами страны. Этот пост был достоин любого рыцаря Круглого Стола короля Артура. Про себя я гордился этой должностью, пока не вспомнил, что я единственный воин Аннис, так что мне и быть Дюком Веллумом.

— Нам нужен корабль в Нижние Волны, — сказала хозяину Аннис.

— Быстрый корабль.

Хозяин очень расстроился.

— Леди, если бы вы прибыли на день раньше! Арван Роз отплыл только вчера стремя пассажирами на борту. Через две недели он будет в Лохлэнне.

— А кто пассажиры?

— Лорд и леди из Лохлэнна, а с ними женщина, которая все время молчала. У нее чудесные золотистые волосы, похожие на свет Рот Фейл. Она была так красива, что от нее невозможно было оторвать глаз.

— Морган! Проклятый Сион! Они намного опережают нас, Дженюэр!

— А еще есть корабли? — спросил я, испытывая затруднения с этой смесью кельтского и староанглийского.

— Ни одного. В течение недели не будет ни одного корабля в Лохлэнн, — ответил хозяин. — Ходят слухи, что в Нижних Волнах волна и торговцы не рискуют плавать туда.

— Но должен быть хоть какой-то корабль! — настаивала Аннис. Хозяин покачал головой, но потом вспомнил:

— Есть один. Он плывет в Фианчуив, но…

— Хорошо. Оттуда мы сможем нанять баркас до Лохлэнна. Где я могу найти капитана?

— «Андраста» — небольшое судно, леди. Простой грузовоз. Он возит губку и копру. На нем нет запасов продовольствия для пассажиров.

— Где я могу найти капитана? — повторила Аннис. — Я должна плыть хоть на плоту.

— «Андраста» отплывает с утренним отливом. Я пошлю мальчика с запиской для капитана.

— Хорошо, мы проведем ночь на берегу, а перед отплытием прибудем на судно.

— Ваши комнаты будут сейчас готовы, — заверил хозяин и побежал по своим делам.

Я повернулся к Аннис.

— У меня есть один вопрос.

— В чем дело?

— Если ты действительно королева ведьм Лохлэнна, то зачем тебе нужен корабль? Почему ты не можешь совершить заклинание и перенести нас туда на крыльях магии?

— Ты дурак, Дженюэр. Ты считаешь себя экспертом в области магии, а не понимаешь, каких огромных сил это требует. Просто поднять оливу и перенести ее на ладонь, — она показала на плод, упавший на землю, — и то требуется энергия. Даже Муилертах, Ведьма Моря, которая поднимает огромные волны и создает штормы, не может перенести двух человек за тысячи миль.

Я смотрел на оливу, оказавшуюся у нее на ладони, и думал, что много чего слышал о магии, но подобное увидел впервые. И был поражен, так как возможностей для обмана здесь не было, я все видел своими глазами. Может, то, что Аннис называла магией, это сила ума. Это объясняет, что не все возможно сделать с ее помощью, например, перенести нас в Лохлэнн. Такое требует слишком большой энергии, и один мозг не в состоянии с этим справиться.

— Да, теперь ясно.

— Пойдем, поедим чего-нибудь горячего. С завтрашнего утра мы уже будем на палубе корабля, а корабли в этом мире далеко уступают вашей «Куин Мэри».

Глава 6

«Андрасте» действительно было далеко до «Куин Мэри». При первом взгляде на нее я был готов поспорить с теми, кто называет ее кораблем. Это было одномачтовое судно с круглым дном. Единственный парус был квадратным, и я мог бы поклясться, что судно ходит по ветру не лучше резиновой лодки. У него не было руля: вместо него с правой стороны свешивалось весло. Я попытался представить себе, как оно отчаливает от берега и выходит в море. Картина была весьма печальной.

Капитаном судна оказался высокий, сухопарый человек с бородой, которую он, вероятно, позаимствовал у Рипа Ван Винкля, Помогали ему одноглазый помощник капитана и дюжина зловеще выглядевших матросов. Часть груза была сложена на палубе, что делало корабль еще менее способным к морским переходам.

На судне было всего две каюты, и помощник с неудовольствием уступил нам свой роскошный — четыре на четыре — кубрик, а сам перешел к экипажу.

Пока «Андраста» вместе с отливом прокладывала путь из гавани, мы с Аннис стояли и смотрели на крохотную каютку, в которой нам предстояло жить следующие две недели.

— Я видел сортиры больше, чем эта каюта, — заметил я, раздумывая, как я войду туда с мечом.

— В конце концов, мы в пути, — ответила Аннис. — Если все будет хорошо, то мы прибудем в Лохлэнн только через несколько дней после Сиона и Морриган и задолго до Биллтэйна,

Я смотрел на единственную койку и думал, что хорошо, что между Аннис и мной существовали интимные отношения, иначе такая жизнь была бы неудобной и стеснительной.

— Эта койка слишком мала, — сказал я. Она посмотрела на меня. В ее глазах был холод.

— Для тебя… — я смотрел на четыре фута жесткой постели и думал, как во имя Бранвен смогу втиснуть свои шесть футов и пять дюймов в это пространство.

— Да! Уж не собираешься ли ты делить ложе с будущей королевой Лохлэнна?

— Но… после того, что произошло в домике, я в самом деле предполагал, что…

Аннис вытянулась во все свои пять футов. В Педриване она купила кое-что из одежды, и теперь была одета в тунику, во многоцветьи которой преобладали красные, голубые и желтые. Туника свободно ниспадала по ее стройному тела. Поверх туники был капюшон, отороченный золотом, на шее — золотое ожерелье, а на руках — браслеты. Каждым своим дюймом она выглядела королевой дикарей.

— Об этом и не думай, Дженюэр. В домике была лишь религиозная церемония, в ней не было никаких частных интересов. Понятно?

— Для меня это было чересчур частным. И, должен признаться, я предполагал, что мы будем заниматься тем же все две недели плавания.

— Этого больше не будет! — отрезала она повелительно.

Значит, теперь будет так. Я протиснулся сквозь маленькую дверцу и, сняв меч с плеча, попытался расположить его в каюте, но кончик меча все равно высовывался из дверей.

— Как же мы закроем дверь? — спросила Аннис.

— Не знаю. Но нельзя оставлять его на соленом воздухе. Он может заржаветь, а воин со ржавым мечом смешон.

— Может, его положить поперек?

— Ты хочешь, чтобы меч был между нами, как в древних историях, когда герои таким образом отделялись от дам, чтобы не впасть в грех и не соблазниться?

— Ты считаешь себя в этой истории героем? По-моему, скорее ты комедийный персонаж.

Может быть, я и заслуживал подобной отповеди болтовней о своем будущем, как о будущем великого воина, но соглашаться с этим не желал.

— Ты не считала меня смешным, когда мы были между мирами и на нас напал сумасшедший Охранник.

Она смутилась и вздрогнула.

— Я тогда чувствовала, что все мое существо высасывают из меня, я была в ужасе. Если бы не ты и не твой меч, не знаю, чем бы все это закончилось.

— Может, твоя магия не действовала потому, что ты не верила в то, что она подействует? Наверное, и мои заклинания на Земле не действовали потому, что я в них по-настоящему не верил.

— Значит, ты думаешь, что волшебное могущество-это просто результат умственных усилий или нечто подобное?

— Конечно. Я всегда говорил, что колдовство — прекрасный пример отрицательного мышления.

— Ошибаешься. Магические силы от бога. Они проявляются только у тех, кто посвящен богам.

— Ну, что ж, посмотрим, — сказал я, укладывая меч поперек каюты. — Может, я буду таким же хорошим воином, как и колдуном.

— Пока что ты воюешь только своим языком, — зевнула она. — Это создает плохое впечатление о земных мужчинах, Дженюэр.

Я снял кольчугу и шлем и повесил их на крюк. Она тоже разделась и сложила одежду в ящик под койкой. В Педриване я тоже кое-что купил, когда, к своему удивлению, обнаружил, что могу расплачиваться чеками. Я купил себе прекрасно сшитую тунику с меховым капюшоном и добавил к своему вооружению двадцатичетырехдюймовый кинжал. Кроме того, я приобрел стеганую фуфайку под кольчугу.

«Андрасту» начало качать на волнах, как обычную шаланду, каковой она, впрочем, и являлась. Аннис позеленела.

— Что случилось? — спросил я. — Ты что-нибудь съела за завтраком? У меня есть подозрение на копченую селедку. Аннис сглотнула слюну и села на постель.

— Ты же сам, черт тебя побери, знаешь что со мной!

— Морская болезнь! Очень странно для дочери короля моря.

— Я прожила на Земле пятнадцать лет, сказала она, ложась на койку и стараясь не смотреть на фонарь, раскачивающийся под потолком. — Я не плавала на таких судах с тех пор, как была девочкой.

— Я знал великолепное заклинание против морской болезни, но отдал его одной русалочке в Санта-Монике, а та не вернула его мне.

— Будь ты проклят, Дюффус! Чтоб твоя душа попала в Уфферн!

— Не знаю, что такое Уфферн и где он, дорогая, но знаю, что проклятиями не расплачиваются за сочувствие, так как они могут рикошетом вернуться обратно. Знаешь, что я сейчас сделаю? Выйду на палубу и буду дышать свежим воздухом. Может, это как раз та магия, которая может помочь тебе? Она снова сглотнула, чтобы опустить на место желудок. Я быстро подал ей сосуд, который стоял на столике посреди каюты. Это было именно то, в чем в настоящий момент она настоятельно нуждалась. Про себя я хихикнул и вышел на палубу. Оказывается, морской болезни подвержены и королевы ведьм.

Меня поразило поведение мачты. Она описывала головокружительные окружности в бледно-голубом небе. Матрос, сидя на вороньем гнезде на вершине мачты, чувствовал себя, как на американских горках. Я огляделся и увидел, что вся команда бегает взад-вперед, с криками выполняя какие-то действия. Капитан и помощник были на корме, налегая изо всех сил на рулевое весло. Вероятно, что-то произошло. Корабль не только качало и швыряло на волнах, он еще почему-то описывал круги.

Крепко держась за поручни, я пробрался к корме, обдаваемый солеными брызгами зеленой воды.

— Что это? Что случилось?

Капитан и помощник не обратили на меня внимания. Оба они с таким пылом ругали течение, как будто соревновались между собой в богохульстве. Так как они использовали местный язык, я не уловил всей тонкости их тирад, но из того, что я понял, все было чрезвычайно изобретательно. Шатаясь, я пробрался к лестнице, ведущей на кормовую палубу, и взобрался по ней.

— В чем дело, капитан? — прокричал я. — Почему вы водите корабль кругами?

— Мы собираемся вернуться назад в Педриван. Мы не можем плыть дальше.

— Но мы должны плыть дальше. Вам заплачено за проезд. Вы должны плыть в Лохлэнн!

Капитан посмотрел на меня и приказал убраться с палубы, присовокупив к этому различные подробности о моем происхождении, морали моей матери и свиноголовых богах, которым я поклоняюсь,

Меня не очень возмутили те вещи, которые он сообщил о моем происхождении, что касается морали моей матери, то я всегда считал, что это ее личное дело, но я не мог позволить никому так говорить о моих богах. Я двинулся к ним. Капитан схватился за багор, а помощник вынул нож, но прежде чем они успели пустить в ход свое оружие, я схватил их за воротники. Затем я поднял их обоих в воздух и только хотел стукнуть их головами, как эта старая лохань со свиным брюхом, на которой мы находились, нелепо подпрыгнула на волне и мы все упали на палубу, стараясь изо всех сил удержаться, чтобы не упасть за борт. Меня бросило на поручни, капитан болтался где-то между небом и землей, а помощник держался за мою ногу.

Капитан, посмотрев вниз на дико клокочущее море, вскрикнул и судорожно схватился за мою руку. Я втащил его на борт и встряхнул, как полудохлую крысу, которую он очень напоминал. Затем поставил его на ноги и направился к рулевому веслу.

«Андраста» опять развернулась, направив свою высокую корму в открытое море.

— Черт побери, разверни ее! — завопил я. — Ее же сейчас захлестнет волнами!

Они с остервенением ругались, но ни тот, ни другой не делали никаких замечаний относительно моей религии или происхождения.

— Мы не можем ее развернуть! — закричал капитан. — Нас околдовали!

— Броунжер на нашем пути! Здесь мы не можем держать курс! — вопил помощник. — Мы будем крутиться до конца света!

Я не знал, кто или что такое Броунжер, но никого в море не видел. Все, что я мог видеть, это непрерывно вращающуюся на фоне неба мачту и небо, вращающееся в противоположном направлении. Внезапно я почувствовал тошноту.

— Там ничего нет! — закричал я, сглотнув слюну, чтобы поставить желудок на место. — Я ничего не вижу!

— Конечно, не видишь! — ответил капитан. — Никто не может его видеть! Никто, кроме могущественных колдунов!

Я решил, что они пытаются скрыть свое неумение справляться с кораблем в такую погоду, отстранил их и взялся за весло сам. Моей первой мыслью было, что «Андраста» вовсе не тот маленький приятный шлюп, на котором я плавал в Южной Калифорнии. Потом я решил, что кто-то, более сильный, чем я, заставляет «Андрасту» вертеться на месте.

— Что же ты не выправишь ее? — злорадно спросил капитан.

— Налегай на весло сильнее! Может пересилишь Броунжера! — присоединился к нему помощник.

— Заткнись со своим Броунжером, а не то… — я хотел ударить его так, чтобы он больше не поднялся с палубы, но тут появились все матросы и столпились на корме с ножами и веревочными концами в руках.

— Броунжер на борту! — завопил какой-то подозрительный тип. — Пассажиры заколдованы!

— За борт их! — подхватил помощник, и толпа двинулась к корме.

Картину, подобную этой, я тысячи раз рисовал в своих грезах. Я на палубе корабля, тысяча орущих разбойников приближается ко мне. Ха! Это как раз то, что любит истинный воин. Но здесь была маленькая проблема. В своих фантазиях я всегда был с мечом, и его длинное лезвие было красным от крови. К несчастью, мой меч лежал в крохотной каюте с Аннис. Все эти головорезы в отличии от меня были вооружены. Я решил напугать их наглостью.

— Ну, подходите, подходите по одному! Сейчас я вам покажу!

Мне не пришло в голову, что они поступят не по-джентльменски, набросившись на меня все вместе. Пару минут все шло как надо. Ухватившись одной рукой за рулевое весло, я врезал по физиономии первому матросу, который приблизился ко мне. Тот опрокинулся назад и, перевернувшись через поручни, упал на нижнюю палубу. Второго я встретил боковым ударом в голову. Глаза его побелели, он упал на колени и, немного погодя, свалился бездыханным. На этом мои успехи закончились. Все бросились на меня. Я опрокинул на палубу еще одного матроса и пнул капитана в очень чувствительное место, но потом, как я не сопротивлялся, полдюжины матросов оторвали меня от моей опоры.

Помощник начал бить меня по голове, а матросы хлестали по спине и плечам веревочными концами.

— За борт его! — кричал помощник. — Принесем его в жертву морским богам!

Это было чересчур, и я ожидал, что капитан отбросит свою враждебность ко мне и все прекратит. К несчастью, капитан был не в состоянии что-либо сделать. Он, скрючившись, сидел на палубе и стонал от боли в том месте, куда я его ударил.

— Стойте! — завопил я. — Я — американский подданный! Я буду жаловаться в… — я не сразу смог придумать, кому я буду жаловаться или подавать протесты, так как меня подавили те удары и пинки, которые наносились мне против всех законов гуманности. И тогда я вспомнил Бранвен. — Бранвен! Это я, Дюффус! Ты знаешь меня. Там, в твоем домике, мы уже встречались! Бранвен, сделай что-нибудь!

Матрос стал переваливать мое тело через поручень, и я услышал дикий шум моря.

— Кончай с ним! — кричал помощник, и матросы делали все, чтобы выполнить его приказ.

Мой зад уже висел за бортом, а матросы поднимали мои ноги, чтобы перекинуть меня через борт.

— Остановитесь, идиоты!

Сначала я подумал, что это голос Бранвен из Валгаллы, царства любви, но потом понял, что это голос Аннис. Она карабкалась по лестнице на кормовую палубу и из-за переборки уже показалась ее голова.

— Дюффус, идиот, что ты сделал этим людям? Что ты тут натворил?

Я не ответил: четыре пары рук сжимали мое горло, и еще одна рука зажимала рот в попытке задушить меня окончательно. Кроме того, я считал, что вопросы, а тем более подобные, несколько не ко времени. Аннис, не дождавшись ответа, вскарабкалась на палубу и стала кричать, пинать и царапать людей, которые хотели убить меня.

— Отпустите его! Отпустите, а то я превращу вас в сардин!

Капитан уже настолько оправился, что смог что-то промямлить про Броунжера. К моему удивлению, угроза Аннис подействовала — меня отпустили. Корабль все еще ходил кругами, зачерпывая бортами воду.

— Броунжер! Броунжер! Корабль заколдован!

— Это куча суеверных идиотов, — сказал я Аннис, и го юс у меня был хриплым: действительно чуть не задушили.

— Они воображают, что на мачте сидит какой-то монстр.

— Здесь Броунжер, — сказал капитан. — Его нельзя увидеть, но он здесь.

К моему удивлению, Аннис подняла голову и стала смотреть вверх, как будто приняла всерьез его слова.

— Конечно, это Броунжер, — сказала она.

— Ты сумасшедшая, как и они. Я ничего не вижу, черт возьми!

— Безусловно, ты не видишь, идиот. Он же чародей. Он способен делать так, что ты можешь видеть только то, что он хочет. Он сейчас тут.

— Где? — спросил я, глядя на мачту.

Матрос, сидевший в вороньем гнезде, давно спустился на борьбу со мной, и мачта была совершенно пуста.

— Вон там, — ответила Аннис, подняв руку и сделав кабалистический знак пальцами.

Я разинул рот — он был там. На ноке что-то еле виднелось. Когда оно стало видно более отчетливо, оказалось, что оно имело отдаленное сходство с человеком — маленький человечек с широкими плечами и длинными ушами, спускающимися на плечи, и с ухмыляющейся физиономией. Он прыгал взад-вперед по ноку и непрерывно смеялся.

— Это он! Это Броунжер! — закричал капитан. — Мы заколдованы! Заколдованы!

Существо на мачте вскрикнуло и высунуло язык.

— Все кругом, кругом. «Андраста» будет плыть все время и никуда не приплывет! — пело оно. — Кругом, все кругом! Броунжер прыгает, «Андраста» вертится!

— Броунжер! Я приказываю тебе! — закричала Аннис. — Именем Бранвен, уйди отсюда!

— Бранвен то, Бранвен это! — с сумасшедшим смехом закричал Броунжер. — У Бранвен нет никакой силы против Ведьмы Моря!

— А! Теперь все понятно, — сказала Аннис. — Это Морриган. Она наслала на нас Геас!

— Что за чепуха? — сказал я, рассматривая прыгающего на ноке Броунжера. — Морган Лейси… обычная земная девушка. Что она может знать о Геас или об этом существе, называемом Броунжером? Кстати, кто это?

— Дух моря. Тысячи моряков погибли из-за него.

— Ну, мы то не погибнем. Капитан, пошлите кого-нибудь наверх! Пусть стащит этого дьявола вниз!

Все матросы так посмотрели на меня, как будто были готовы броситься за борт при таком предложении.

— Олл райт! Я сделаю это сам.

— Подожди, Дюффус, — сказала Аннис, — дай мне подумать. Через минуту я вернусь с решением.

— У нас мало времени. Посмотри, собираются тучи, приближается шквал, который неминуемо опрокинет судно, если мы не развернемся носом к ветру.

Я стал медленно подниматься вверх по мачте. Она качалась из стороны в сторону, грозя швырнуть меня за борт в бушующие волны. Броунжер увидел меня и принялся хихикать.

— Большой человек идет и хочет сбросить Броунжера! Большой человек упадет с мачты и свернет себе шею, а Броунжер будет смеяться и смеяться!

— Я тебе сломаю шею! — пригрозил я ему, когда был уже на полпути.

Броунжер стал вертеться еще быстрее. Он ухватился за канат, свешивающийся с мачты, и начал вертеться на нем, как на карусели. Он дважды пролетел мимо меня. Я попытался схватить его. Перепончатая лапа была на расстоянии дюйма от моей руки, и он злорадно хихикнул, когда я промахнулся.

«Андраста» вертелась, как волчок. Вода с ревом прокатывалась по палубе, и матросы в панике пытались спустить две маленькие шлюпки, имевшиеся на борту судна,

— Кругом и кругом плывет «Андраста»! — кричал Броунжер. — Кругом и кругом плывут Дюффус и Аннис!

Он пролетел мимо меня, распевая свою глупую песенку. Я снова попытался схватить мерзавца, но чуть не свалился с мачты. На мгновение взглянув вниз, я увидел только зеленые волны с белыми гребешками. Желудок и голова закружились почти с той же скоростью, что и «Андраста», а пение Броунжера производило какое-то гипнотическое действие.

— Сейчас пальцы большого человека разомкнутся… разомкнутся… разомкнутся… и он упадет вниз… упадет вниз… упадет вниз…

Мне были известны такие песенки, я видел, как они действуют на Земле, когда присутствовал на нескольких шабашах. Я зацепился и постарался заткнуть уши, чтобы не слышать этого пения.

— Дюффус, спускайся! — крикнула Аннис. — Я кое-что придумала, чтобы избавиться от него!

— Он упадет вниз, упадет вниз! — пел Броунжер, опять приблизившись ко мне. — Броунжер будет колдовать, и Дюффус упадет вниз!

И только сейчас я начал кое-что понимать. Огромное крылатое существо бросилось на меня из огненного облака. Большие черные крылья угрожающе хлопали, а своими челюстями страшилище намеревалось оторвать меня от мачты. Я уже чувствовал свирепое дыхание, когда оно… Я наклонил голову… и оно пропало. Воображаемые ужасы пропадают, если поймешь, что они воображаемые. Броунжер снова запрыгал. В его свинячих глазках было удивление, когда он понял, что колдовство не сработало.

Тогда он стал воздействовать на мой мозг. Я уже не висел на мачте корабля, а был на Земле и судорожно цеплялся за веревку, привязанную к бамперу автомобиля, мчавшегося по шоссе близ Лос-Анджелеса. За мной мчалась дюжина других машин со сверкающими зубоподобными решетками и их гудки холодили мою кровь. Ужас пронизывал все мое существо. Автомобиль мчался все быстрее и быстрее. А я чувствовал себя загнанным кроликом. Я был приманкой для рычащих механических чудовищ, преследующих меня. Я должен скрыться, должен уйти отсюда…

— Дюффус, Дюффус, стой! Это только колдовство! — достиг меня голос Аннис, когда держась за веревку одной рукой, я готовился отпустить ее.

Я уже откинулся назад, и Броунжер запел свою песню ликования. Но я, опомнившись, крепко ухватился за канат и вновь укрепился на мачте. На этот раз Броунжер был близок к успеху. Каким-то образом он узнал, чего я боюсь, и сделал этот страх реальным для меня, причем сделано это было с большой достоверностью. Я вдруг вспомнил все опасности своего мира, которых в этом мире не было, и эти страхи чуть не погубили меня.

Броунжер снова завертелся, но на этот раз он сделал ошибку. Он не учел моего роста и длины рук. Я вытянул руку и схватил этого колдуна за голую ногу. Он заверещал и стал лягать меня, но я только подтащил его поближе и покрепче ухватил, Он вонял, как тухлая рыба, и был холодным, как само море. Я содрогнулся при прикосновении к этому липкому существу, но не выпустил. Он ругался и лягался, но я крепко держал его и спускался вниз.

Мы оказались на палубе гораздо быстрее, по сравнению с тем, когда я забирался наверх. Руки горели от веревочных узлов и борьбы с орущим и ругающимся Броунжером. Он пытался поцарапать мне лицо своими когтями на перепончатых лапах. Я с размаху ударил кулаком в ухмыляющуюся морду, но он, как взбесившаяся собака, вцепился зубами в мою руку. Мы покатились по палубе, а все матросы разбежались кто куда.

Я был в три-четыре раза крупнее его, а по весу превосходил еще больше, но мускулы Броунжера были стальными и его яростное сопротивление сдерживать было трудно. Дважды он провел когтями по моей шее и груди. Его ноги выцарапали татуировку на моем животе, а зубы раз за разом впивались в горло. Я пригвоздил его к палубе, но он все пытался выбраться из-под меня и вскарабкаться обратно на мачту. Я рискнул осмотреться. «Андраста» барахталась без управления, а шквал был уже совсем близко.

— Пошлите команду на снасти! — крикнул я капитану. — А то шквал неминуемо погубит нас!

То, что я отвлекся, чуть не стало для меня роковым. Его когтистые лапы сомкнулись на моем горле, ища сонную артерию. Я со всего размаха обрушил оба кулака на его затылок. Этот удар мог бы свалить и быка, и морской демон испустил громкий, пахнущий дохлой рыбой вопль и на некоторое время потерял сознание. Я, истекая кровью, с ранами на шее, плечах, груди и царапинами на лице, с трудом поднялся на ноги, но Броунжер ожил. Он встряхнулся, как собака, вылезшая из воды, и покатился от меня, выкрикивая угрозы в мой адрес. Я бросился за ним, но меня опередила Аннис. Она склонилась над демоном.

— Броунжер, Броунжер, смотри! — скомандовала она, показывая ему что-то.

Она держала в руке нечто, напоминающее маленький, непрерывно мигающий шарик света. Глаза Броунжера застыли, как только натолкнулись на этот источник света.

— Броунжер, я приказываю тебе!

Броунжер склонил голову, его длинные уши захлопали на ветру. Он попытался скрыться от ветра, подняв перепончатую лапу, чтобы защитить лицо, но свет проходил и сквозь нее. Глаза побелели; Броунжер только лежал и смотрел.

— Я приказываю тебе от имени… от имени Древнего и Безначального. Я приказываю тебе от имени Хен Ддихендид.

Броунжер медленно поднялся на ноги, его глаза были устремлены все время на свет, который исходил из рук Аннис.

— Уйди отсюда, Броунжер! Уйди отсюда и вернись туда, откуда пришел. Возвращайся в море, о вышедший из отвратительных нечистот океана!.. Я приказываю тебе!

Броунжер начал пятиться к борту судна, постепенно тая в воздухе. Когда он достиг борта, он уже был колышущимся в воздухе силуэтом, который прошел сквозь борт. Силуэт удалился от судна и растаял в воздухе еще до того, как исчез в море.

— Он ушел, мы в безопасности, — сказала Аннис, прижимаясь ко мне.

— Почему ты не использовала этого раньше? — спросил я, глядя на ее руку, в которой уже ничего не было.

— Для аккумуляции энергии требуется время. К тому же мне пришлось призвать энергию более мощную, чем Бранвен. Я боялась, что не смогу воздействовать на него, когда он был наверху. Хорошо, что ты стащил его и немного придавил. Ты был очень храбр.

Я горделиво улыбнулся и уже хотел начать рассказывать о своих переживаниях, которые испытал на мачте с Броунжером, вонзившим в меня свои когти, и вдруг увидел, что на нас обрушивается шквал, ревущий, как разъяренные фурии. Корабль все еще безвольно болтался на волнах. Единственный парус был наполовину спущен за борт, но матросы все еще стояли неподвижно. Только помощник капитана и несколько матросов пытались спустить за борт шлюпки.

— Надо что-то предпринять, — сказал я Аннис, — иначе мы погибнем.

Вместе с ней мы бросились к рулевому веслу.

— Эдерин! Капитан Эдерин! Пошлите ваших людей на парус! Поднимите его! Это надо сделать до шквала!

Эдерин не слышал. Он стоял на коленях и молился, сложив руки на груди. Команда все еще пыталась спустить шлюпки в море. Я знал, что во время шквала шлюпки более чем бесполезны и не хотел, чтобы они погибли сами и погубили нас.

— Назад! Назад, никчемные швабры! — заорал я. — Или вы спасете корабль, или погибните вместе с ним!

И тут начался мятеж. Они похватали все, что попало под руки — от топоров до багров и ножей — и кинулись ко мне. Боцман, здоровенный тип с почерневшими зубами и носом картошкой, был впереди, остервенело размахивая над головой топором. Я отскочил в сторону, схватил его поднятую руку и так вывернул ее, что он вскрикнул и выронил топор. Затем я поднял его за руку и за ногу, превратив тем самым в великолепный метательный снаряд, и бросил в показавшийся над краем палубы четырех матросов.

— Бей, — выкрикнула Аннис, когда снаряд попал в них, и все пятеро покатились на нижнюю палубу.

Я бросился вперед, схватил завязанный узлом канат и погнал оставшихся матросов.

— К снастям! К снастям, шакалы! Поднимите парус или я отправлю вас на корм рыбам!

Я поставил боцмана на ноги и пинком ноги отправил его на мачту. После некоторого колебания он с несколькими матросами стал подниматься наверх. Помощник капитана пытался прыгнуть на меня с ножом, но я так врезал ему, что он пролетел по воздуху почти полкорабля и с глухим стуком ударился о переборку. Капитан был уже на ногах, глядя на сбитых с ног матросов.

— Заставьте людей работать, чтобы спасти корабль! — заорал я, стараясь перекричать поднявшийся ветер. — Заставьте их работать или вы мне ответите!

— Они мертвы! Вы перебили мне половину команды!

— Те, кто мертв, могут отправляться за борт, — сказал я, стащив капитана с кормовой падубы и поставив его перед собой. — Оставшимся лучше выполнять свои обязанности, не то будет хуже. Считаю до трех!

Эдерин выругался и что-то промямлил про то, что корабль заколдован. Я схватил его за нос, сжал и повернул.

— Если они не начнут работать, когда я сосчитаю до трех, им лучше самим прыгнуть за борт!

Не знаю, что убедило его — моя угроза или положение его носа — во всяком случае, он начал пинать своих людей, поднимать их на ноги и посылать на места. Единственный, кого он не смог поднять, был его помощник. Его череп треснул от удара о переборку. С криками и ругательствами матросы подняли мокрый хлюпающий парус на палубу, а затем водрузили его на мачту. Я повернулся к рулевому веслу и принял его от Аннис как раз во время начала шквала.

— Держите парус! — закричал я, когда увидел, что матросы забегали как сумасшедшие. — Держите, не то вы мне ответите!

— Дженюэр, ты — хулиган! — сказала Аннис.

— Однажды, когда мы говорили с тобой, ты назвала меня трусом, другой раз — дураком, — ответил я, оценивая силу ветра и ставя рулевое весло под нужным углом.

— Может, уже нет необходимости пугать их?

— Мне кажется, есть. Я буду запугивать их, сколько смогу, так как это единственный наш шанс выбраться.

Ветер наполнил парус, но опасность еще не миновала. Верхний конец мачты с оглушительным треском сломался и, судя по всему, главный рангоут ожидало то же самое.

— Эдерин, пошлите кого-нибудь на мачту! Пусть закрепят рангоут!

— Корабль заколдован, ничего не поможет!

— Может быть! — ответил я, пытаясь перекричать ветер, и поднял один из матросских ножей. — Может быть, вам нужно иметь украшение? Если я отрежу твою голову и насажу ее на нос корабля, то это принесет нам удачу!

Капитан быстро повернулся и принялся пинками и ударами загонять матросов на мачту.

— Ты хулиган, Дженюэр! — повторила Аннис.

— А ты хочешь попасть в Лохлэнн?

— Да, но…

— Это единственный способ удержать в руках команду. Так поступили бы и твои лохлэннские герои.

— Думаю, что так, но иногда сомневаюсь, что нет лучшего способа.

— Ты слишком долго была на Земле. И стала слишком мягкой.

— Многое на Земле я предпочту тому, что вижу здесь.

— Но только не я, — ответил я, вдохнув добрую порцию морского воздуха. — Мне нравится этот мир. Я создан, чтобы жить здесь.

— Откуда ты взял силы, чтобы удержать в руках этих людей? — спросила она. — Раньше у тебя их не было.

— Я рассказывал тебе о своей теории негативного мышления. Теперь я знаю, что когда я бью кого-нибудь из них, он начинает подчиняться. Это настоящая хорошая магия.

Глава 7

Когда я вышел утром на палубу, на небе были только редкие облака, и яркое солнце сияло над улыбающимся морем, Я с удовольствием потянулся, чтобы расправить мускулы после долгого сна на жестком полу тесной каюты, сложившись вдвое. Морской свежий воздух возбудил меня. Я повернулся и пошел на нос корабля. Несколько моряков почтительно расступились передо мной. У некоторых на лицах были синяки, а у одного сломанный нос. Внешний вид значительно ухудшился, но манеры стали лучше.

Я запрыгнул на верхнюю палубу. Капитан приветствовал меня, взяв под козырек, а боцман недружелюбно улыбнулся.

— Все в порядке, капитан Эдерин? — спросил я.

— Да, сэр, все в порядке! — быстро ответил капитан. — Делаем около трех узлов. Спокойное море и попутный ветер. Три узла… Мой маленький шлюп делал двенадцать при половинном ветре. Их надо подучить кораблевождению.

Зевая и потягиваясь, из каюты вышла Аннис. На ней была светлая туника, которая на ветру соблазнительно обтягивала ее красивую фигурку. Увидев ее в таком виде, я очень пожалел, что она не решила проблему нашего совместного проживания в каюте более либерально. Может быть, если я частным образом побеседую с Бранвен, она шепнет кое-что на ухо этой девчонке…

С такими мыслями я присоединился к моей принцессе. Она смотрела на птиц, кружащих над морем, на белые облака, плывущие к горизонту. Казалось, фигуры, которые птицы выписывали в полете, что-то означали для нее, и я подумал, что по ним она читает будущее. Друиды — знатоки в таких делах, и она, может, тоже.

— Все, кажется, идет хорошо с тех пор, как мы прогнали Броунжера.

— Да, пока все идет хорошо, — кивнула она.

— Значит, ты ждешь каких-то неприятностей?

— Я удивлюсь, если их не будет.

— Думаю, на счет Морриган ты ошибаешься. Может, это лорд Сион подослал Броунжера. Морриган не смогла бы, и не захотела бы этого делать.

— Не лорд Сион посвящен Ведьме Моря, а Морриган.

— Ну, что ж, я и мой меч готовы ко всему.

— Надеюсь, — сказала она, и мы стали рядом, облокотившись на борт и наслаждаясь красотой неба. Затем Аннис повернулась ко мне. — Дюффус, расскажи мне…

— Что именно, могущественная королева.

— Оставь этот тон до коронации. Я хочу знать, что случилось на мачте, когда ты пытался схватить Броунжера. Мой разум был рядом с тобой, и я чувствовала, что ты с успехом сопротивляешься сиану Великого Дракона, но там появился еще один сиан. Твой разум помутился и ты чуть не упал. Что тебя так испугало?

— Да, это существо, Броунжер, как оказалось, все прочел в моем мозгу. Он раскрыл мой великий страх и использовал его против меня. Обычно такой тактикой пользуются врачи-психоаналитики, но они всегда зондируют внутренний мир пациента, используя хирургическое вмешательство. Броунжеру оно не понадобилось, он сделал это каким-то другим способом.

— Конечно. Я тоже могу это делать. Теперь ты веришь, что в нашем мире есть настоящая магия?

— Верю, что есть что-то, действующее как магия, но у меня еще нет подтверждения моей теории пси-энергии.

— А что же обнаружил Броунжер? Чем он так напугал тебя, что ты чуть не свалился с мачты?

— Я тебе полностью доверяю, дорогая, но первый закон магии и колдовства запрещает давать кому бы то ни было психологическое преимущество.

— Этот закон действует и у нас, — сказала она без возмущения, но выглядела такой довольной, что мне все стало ясно. Конечно, она знает мою фобию.

— Пожалуй, я немного потренируюсь с мечом, — сказал я, чтобы сменить тему разговора.

— Хорошо. Нельзя, чтобы он ржавел, он нам скоро понадобится.

После недолгого маневрирования я достал меч из каюты и повесил его на плечо, потом осмотрелся, чтобы выбрать место для тренировки. Несколько матросов, увидев меня вооруженным, разбежались, думая, что я наброшусь на них. Заметив кипу копры, я взял один тюк, чтобы успокоить матросов, показав, что для тренировки буду использовать не их. Потом я нашел свободное место на палубе и встал там, широко расставив ноги. Подкинув тюк высоко над головой, я выхватил меч из ножен, взмахнул им, и мгновенно разрубил тюк пополам. Только клочья рассыпались по палубе.

— Ха! Мой меч, ты ожил! Наконец ты ожил! — с торжеством воскликнул я.

После того, как я разрубил добрую дюжину тюков, все вокруг было усеяно клочьями. Матросы смотрели на меня, разинув рты. Я увидел, что боцман спустился с кормовой палубы и подошел к Аннис, которая все еще стояла у борта, изучая небо. Они о чем-то пошептались и Аннис направилась ко мне. Она остановилась за пределами круга, в котором кружились хлопья.

— Дюффус!

— Слушаю, ваше величество! — откликнулся я, разрубая еще один тюк.

— Капитан сообщил, что он восхищен твоими успехами, но еще больше ценил бы их, если бы ты оставил немного груза в целости.

Я посмотрел на хлопья, кружащие в воздухе.

— Да, кажется, я немного перестарался, но воин всегда должен тренировать руку.

— Об этом не беспокойся. Думаю, для тебя вскоре найдутся живые мишени.

— О чем ты говоришь?

— Вон там, на западе, паруса. Паруса трех кораблей.

Я посмотрел, но ничего не увидел.

— Я ничего не вижу.

— И, тем не менее, они есть. Я их вижу. Три галеры с воинами. Будь готов к битве, Дюффус Дженюэр!

— Пусть идут. Мы пробьемся к Лохлэнну!

— Это корабли Голубых Людей из Минча. — Аннис опять склонила голову, как будто связывалась по невидимому телефону с Бранвен или еще с кем-то. — Знаешь, кто такие Голубые Люди?

— Ты говорила, что у них есть жабры… и они живут под водой. Какой у них рост? Не десять футов, надеюсь?

— Нет, они маленькие, не более четырех-пяти футов.

Я улыбнулся и повесил меч через плечо.

— Может мне воспользоваться маленьким мечом? Смешно биться этим с такими малышами.

— Голубые Люди — это пираты и каннибалы, У них зубы как бритвы, а клыки пострашней, чем у саблезубого тигра. Они держат мечи в каждой руке и, кроме того, мастерски пользуются зубами и клыками. Король Еазал из Амхары однажды послал против них флот из ста галер с двумя тысячами воинов — ни один не вернулся. Друиды рассказывали, что Голубые Люди полгода питались мясом воинов, а груды костей и сейчас можно увидеть под стенами Мидвича. Голубые Люди-враги всем, но они подчиняются Муилертах. Это она послала их против нас и сделала это для Морриган.

— Зачем ты обвиняешь Морриган в том, что делает Ведьма? — спросил я, думая о том, увижу ли когда-нибудь прекрасную блондинку. — Мы пробьемся через все, что бы она не послала против нас.

— Не знаю, покачала головой Аннис, — у них, по меньшей мере, по пятьдесят человек на каждой галере. Как можно бороться с таким количеством врагов, имея на своей стороне только этих? — она жестом указала на матросов «Андрасты», которые были ужасно напуганы.

Я пожал плечами, будучи уверен, что они больше боятся меня, чем Голубых Людей. Если понадобится, я заставлю их драться или хотя бы попытаюсь это сделать.

— Мы сделаем все, что можно. Скрыться от них на этой старой лохани все равно не удастся.

— Мы должны попытаться сделать это с помощью Бранвен.

— Если Бранвен поможет выжать из этой посудины больше трех узлов, то она лучший моряк из всех, кого я знаю.

— Ты говоришь так, — нахмурилась Аннис, — как будто богиня смертна, и ты имел с ней интимные отношения.

— Конечно. После нашего свидания в домике я думаю о ней именно так.

— Бранвен — богиня любви, но она требует подчинения себе. В этом мы с ней одинаковы.

Оказывается, Аннис подобна всем земным девчонкам, которые говорят своим дружкам: «А будешь ли ты меня уважать после того, как я сделаю то, о чем ты просишь?».

— Я не знаю никого, к кому относился бы с большим уважением, чем к тебе и Бранвен. Я не из тех, кто поцелует и сбежит.

— Это я знаю, — сказала Аннис и снова включилась в разговор с невидимым, начав кивать головой в знак согласия с теми безднами мудрости, которые ей сообщала Бранвен.

— Она что-нибудь говорит обо мне? Скажи ей…

— Заткнись, идиот! Посмотри! Теперь даже ты можешь увидеть их, галеры Голубых Людей.

Теперь я их действительно увидел, три низко сидящих галеры с одной мачтой и громадным парусом. «Андрасте» никогда не уйти от них, если только не по воздуху.

— Пойду надену кольчугу, бой уже близок.

Аннис не ответила. Они с Бранвен болтали, как две домохозяйки.

— Капитан! Капитан Эдерин! — закричал я.

Капитан посмотрел на меня. Его лицо было цвета взбитых сливок, а глаза нервно мигали.

— Вооружайте людей, капитан! Этих пиратов надо проучить!

Сначала мне показалось, что он упадет в обморок или свалится за борт, но капитан покорно кивнул головой.

— Да, лорд Дюффус! Сию минуту, лорд Дюффус!

Я был прав — он меня боялся больше, чем пиратов.

Я пошел в каюту, одел кольчугу, прицепил к поясу кинжал и повесил через плечо меч. Теперь я был готов и вышел на палубу. Но после первого же взгляда на бравую команду «Андрасты» мне стало не по себе. Матросы стояли нестройной толпой, все в лохмотьях, вооруженные топорами, ножами и баграми. Волками они выглядели, когда атаковали меня в соотношении 12:1, а теперь походили на стадо овец, почуявших запах волка. Перспектива иметь за спиной таких героев смутила бы и самого отважного рыцаря.

— Ну, что же вы, ребята, соберитесь! — призвал я, — Все, что вы видите, это кучка трусливых пиратов, Таким парням, как вы, не о чем беспокоиться.

Трое из них уже, упав на колени, молились своим богам, а четвертый громко всхлипывал. Я почувствовал, что сейчас и сам заплачу. Как я мог надеяться стать великим воином и совершить множество подвигов на этой планете, если у меня нет за спиной верных и отважных друзей!

Внезапно Аннис засмеялась, и сначала я подумал, что она смеется надо мной и моим воинством, но нет, Она засмеялась потому, что поднялся ветер. И какой ветер! Он с силой растрепал ее волосы, и Аннис стала похожа на ведьму из «Макбета». Он поднял подол ее туники и обнажил красивые округлые бедра. И он же наполнил парус нашего судна.

— Бранвен! Бранвен! — кричала Аннис. — Она послала нам Спешащий Ветер! Теперь мы уйдем от галер!

Посмотрев на команду, я понял, что это лучший для нас вариант. Матросы, как перепуганные ребятишки, сбились в кучу, а капитан с боцманом выглядели отнюдь не воинственно. Но то, что случилось с «Андрастой», было фантастично. Если бы я не видел этого собственными глазами, я никогда бы не поверил, что эта старуха способна делать то, что она сделала. Старая лохань летела по воде, вздымая белую пену, как атомный корабль.

— Как тебе это нравится, Дженюэр? — спросила Аннис, — Теперь ты веришь, что я ведьма?

— Верю, что ты ведьма и, кроме того, я убедился, что у Бранвен очень большая грудь.

— Теперь мы можем не думать о Голубых Людях.

— Да, если не сломается мачта или эта лохань не рассыплется на куски.

— Мачта устоит и корабль будет цел! — счастливо заявила Аннис. — На груди у Бранвен мы в безопасности!

— О, у Бранвен очень большая грудь.

— Прекрати говорить таким тоном!

— Почему? Она же знает, что я шучу.

— Почему ты думаешь, что она знает? И, кроме того, нельзя шутить с богинями.

— Кто это сказал? Если она теплокровная курочка с добрым характером, как я ее себе представляю, то она должна любить шутки.

— Дюффус Дженюэр, ты совершенно невыносим! Мне надо было оставить тебя на Земле прятаться от автомобилей.

— Мне больше нравится играть в прятки с Голубыми Людьми и с Броунжером, — отозвался я, глядя на исчезающие вдали галеры.

Матросы нервно переглядывались, пытаясь понять, что вселилось в их старую посудину. Капитан наклонился над бортом, внимательно следя за боцманом, который кидал в воду кусочки дерева. Они пытались определить скорость «Андрасты». Наконец капитан с изумлением посмотрел наверх.

— Пятнадцать!.. Я делаю пятнадцать узлов!

Весьма приличная скорость для парусника и совершенно невероятная для плоскодонного корабля, одномачтового и старого, как «Андраста». Да, у этой Бранвен могучая грудь!

Три галеры позади нас почти исчезли за горизонтом, и я уже видел только верхушки мачт.

— Мы будем недосягаемы для них еще до захода солнца. Мы идем в Бессолнечное море, а Голубые Люди туда не заходят.

— А почему это море Бессолнечное? Какая-нибудь туманная и дождливая местность?

— Бессолнечное море называется так потому, что там всегда ночь, и никогда не светит солнце.

— Но это невозможно! Почему там не светит солнце? Планета ведь вращается и солнце должно светить в каждой точке планеты каждый день,

— Но не в Бессолнечном море. И я не знаю, почему. Может быть, колдовство. Мы не на Земле, и здесь может быть все, что угодно.

— Да, я уже убедился в этом, — сказал я, глядя на облака, виднеющиеся впереди. — Что-то там впереди есть. Смотри, паруса! Три паруса!

— О, нет! Нет! — заволновалась Аннис. — Еще три галеры Голубых Людей!

— Они движутся наперерез, чтобы отрезать нас от Бессолнечного моря, — заметил я, когда корабли немного сблизились. — Кажется, нам все-таки придется драться!

Аннис опять стала слушать невидимое. Я слышал ее внутренний голос: «Приди, Бранвен! Приди, Бранвен! Это я, твоя Аннис!».

— Ну что, никто не отвечает?

— Нет, Бранвен не отвечает. Она послала Спешащий Ветер, а сама занялась другими делами.

— Вот всегда так! Если делаешь одновременно больше одного дела, то ничего не получится.

— Рада, что ты находишь это смешным. Но думаю, что тебе будет не до смеха, когда Голубые Люди подойдут к нам поближе.

Ветер нес нас прямо на скопление галер. Я побежал на корму и, подключив к работе капитана и боцмана, попытался повернуть рулевое весло, но оно не двигалось. Видимо, Бранвен закрепила его на месте перед тем, как послать нам ветер.

— Кажется, мы прибудем на место как раз вовремя, — сказала Аннис. — Нам остается только принять бой.

— Есть у нас еще один шанс. Я могу использовать фит-фат, чтобы спрятать нас.

Я знал, что это заклинание невидимости.

— А ты можешь это сделать сама, без Бранвен?

— Я же ведьма. Каждый лохлэннец немного колдун.

Мы были уже примерно в миле от галер и должны были встретиться с ними минут через двадцать.

— Сколько времени займет колдовство?

— Немного. Если не будут мешать…

— Мешать?

— Да. Если ведьма далеко, а Морриган не так сильна, как я думаю.

— Давай быстрей! Я уже вижу белки глаз Голубых Людей.

Аннис подняла руки и замерла, глядя в море. Потом она начала петь. Сначала тихо, а потом все громче и громче. Она пела заклинание невидимости. Корабль начал исчезать, а я только хлопал глазами. Очертания «Андрасты» постепенно таяли. Аннис превратилась в тень, а матросы только ахали от удивления, глядя, как их товарищи и они сами исчезают. Я посмотрел на свои ноги — от них остались только мутные очертания.

— У тебя получилось! Оно сработало! Теперь мы проплывем рядом с ними, а они даже и не заметят!

— Что-то сопротивляется во мне…

Голос Аннис был рядом, но я ее не видел. Можно было уже видеть море сквозь корпус «Андрасты». Слышны были крики испуганных матросов, которые молили бога помочь нам.

— Заткнитесь, идиоты! Какой смысл в невидимости, если вы орете, как стадо баранов!

Аннис снова повторила заклинание, голос ее дрожал. От «Андрасты» остались одни контуры, но они не исчезали, как будто заклинание не подействовало полностью. Пиратские галеры находились уже на расстоянии полумили. На палубах можно было увидеть людей, одетых в шлемы в виде черепов и державших наготове щиты и копья.

— Все бесполезно, Дюффус. Заклинание не действует. Морриган наложила на нас геас.

Если моя теория на счет пси-энергии верна, то у меня может получиться лучше, чем у нее.

— Может, мне помочь? Объединим наши разумы и, если между нами есть…

— Можно попробовать, — согласилась Аннис, и нащупала мою руку.

Мы сжали руки друг друга, и я сконцентрировался на том, что «Андраста» должна быть невидима. Я старался представить себе пустынное море на том месте, где была «Андраста», старался смотреть сквозь деревянные борта и сквозь нашу плоть, пока мы пели заклинание. Контуры корабля все еще были видны, а вражеские галеры приблизились. Я попытался устремить свое воображение дальше, насколько мог, и вдруг коснулся чего-то. Я подскочил от неожиданности. Ощущение было похоже на испытанное при встрече с Охранником между мирами, но вместо страха и холода я чувствовал теплоту и наслаждение.

— Дюффус! Дюффус Дженюэр, это вы? — послышался в мозгу голос, знакомый и незнакомый одновременно. — Дюффус, вы на Анивне? Где вы?

Это была Морган Лейси, Морриган. Я стал мысленно отвечать, но внезапный крик прервал меня.

— Нет, нет, Дюффус! — кричала Аннис. — Не отвечай ей! Не вступай с ней в контакт!

— Почему?

— Она старается захватить твой разум и вывести тебя из игры!

Я не поверил, так как знал, что Морриган была удивлена… и что ей доставляло удовольствие контактировать со мной.

Я осмотрелся. «Андраста» стала видна уже полностью. Мы были в сотне ярдов от галер. И полностью видимы.

— Мы пропали, — сказала Аннис. — Фит-фат исчез. Морриган с ведьмой очень сильны. Их геас разрушил мои заклинания.

— Ветер тоже стих, — отметил я. — Мы приближаемся к галерам с хорошей скоростью, но ветер уже стих.

— Увы, заклинание Спешащего Ветра тоже разрушено, — в отчаянии проговорила Аннис. — Нам остается только безнадежная борьба!

Глава 8

— Да, нам ничего не остается кроме борьбы, — согласился я, внимательно разглядывая галеры, которые были совсем рядом — ярдов двадцать-тридцать, и их весла поблескивали на солнце, а вода буквально кипела под галерами. — Может, нам пойти на таран и потопить парочку?

— Потопить? Но у нас нечем. У них есть тараны, но они, скорее всего, ими не воспользуются. Они захотят захватить нас целыми и невредимыми.

— Зачем?

— Голубые Люди живут в воде, но предпочитают свежее человеческое мясо, незагрязненное морской водой.

— Интересно… — протянул я и поспешно проглотил слюну. — Это облегчает задачу потопления двух галер.

— Как ты думаешь сделать это? Ведь у нас ничего нет — ни катапульт, ни других метательных орудий.

— Но у нас есть «Андраста». Она больше и мощнее этих галер. Кроме того, у нас еще есть запас скорости, так что мы ударим в борт какую-нибудь галеру и неминуемо опрокинем ее.

Я подошел к рулевому веслу и обнаружил, что оно действует. Вероятно, когда геас Муилертах устранил Спешащий Ветер, он же освободил и рулевое весло.

— Готовьтесь отражать нападение! — крикнул я матросам.

Мои слова застали их в тот момент, когда они всей толпой пытались спрятаться в кубрике. Они обернулись, глядя как перепуганные овцы.

— Готовьтесь драться! Или вы будете драться с Голубыми Людьми, черт вас побери, или будете иметь дело со мной! Выбирайте!

И они решили попытать счастья в борьбе с Голубыми Людьми. Осторожно разобрали оружие и выстроились возле борта. Команду возглавляли капитан и боцман.

— До последней минуты прячьтесь за бортами! — скомандовал я, заметив у воинов луки и зная, что через минуту мы окажемся в пределах досягаемости их стрел.

Мы шли с большой скоростью, на которую «Андраста» не была рассчитана. Она прыгала и поскрипывала на каждой волне. Голубые Люди не ожидали такой прыти от «Андрасты», и мы приблизились к ним внезапно.

— Вниз! — заорал я и, схватив Аннис за плечо, заставил ее опуститься на палубу, когда мы проплывали между галерами. Послышались звуки отпускаемых тетив, и град стрел обрушился на «Андрасту». Большая их часть попала в парус, одна воткнулась в палубу и раскачивалась в полуметре от нас, а одной ранило в руку матроса. Я схватился за рулевое весло, и «Андраста», повернувшись вокруг оси, устремилась в борт галеры. Послышался резкий звук барабанов, и хорошо натренированные гребцы дали галере задний ход. Я выругался, увидев, что галера ускользнула из-под удара. «Андраста» бы врезалась в борт галеры, если бы они не успели совершить этот маневр. Мы упустили их, если…

Я опять взялся за рулевое весло. «Андраста» повиновалась с трудом, но этого было достаточно. Мы не врезались в галеру, а проехали вдоль ее борта, сломав противнику все весла, как спички, и основной рангоут, так что паруса упали на палубу и галера потеряла управление. Она беспомощно дрейфовала в море и не могла принять участие в бою, по крайней мере, некоторое время. Экипаж «Андрасты» издал крик радости, а Аннис поцеловала меня в щеку.

— Ты сломал ее! Ты вывел ее из строя!

Однако мне этого было мало, мне хотелось потопить одну из них. Я смотрел на самую дальнюю галеру, к которой мы сейчас приближались. На ее борту прозвучала труба, Голубые Люди — теперь я был совсем рядом и видел, какие они голубые и немного напоминают турок — выстроились вдоль борта, готовые прыгать, когда мы подойдем поближе. Но они опять не учли скорости «Андрасты», которую придал ей Спешащий Ветер. Я резко повернул «Андрасту», и ее борт врезался в середину борта галеры. Какое-то мгновение я видел удивленные и испуганные лица Голубых Людей, глядящие на нас, и закованного в доспехи типа, которого принял за капитана. В отчаянной попытке он бросился к рулевому веслу, чтобы предотвратить крушение, которое уже произошло.

Он опоздал — «Андраста» ударила прямо в середину борта. Высокий нос торгового судна развалил на две части низко сидящую галеру, и она начала тонуть Я почувствовал толчок, когда наш киль задел под водой ее останки. Крики умирающих Голубых Людей раздавались над обломками погибающего корабля.

Радостными криками команда «Андрасты» приветствовала потопление галеры, две части которой на мгновение показались из-под воды, а затем затонули окончательно. Однако этот крик замер, когда в носовой части нашего корабля появилось двадцать голубых лиц, которые вскарабкались на борт «Андрасты», как обезьяны.

Через секунду они уже стояли на палубе — двадцать приземистых людей с голубыми лицами и маленькими черными бородками. На них были шлемы в виде черепов, меховые капюшоны, а под ними доспехи в виде рыбьей чешуи. Мое воинство стояло против них. Затем один из Голубых Людей поднял руку и что-то скомандовал. Тут же полетело одно копье и воткнулось в живот матроса. Его голова запрокинулась назад. Остальные бросились бежать.

Я не стал терять времени на уговоры, а сбросил меч и, держа его одной рукой, схватился за веревку, свисавшую с мачты. Крепко держась за нее, прыгнул над головами отступающих матросов прямо в скопище нападающих Голубых Людей. Я ударил сразу двумя ногами, сбив двоих с ног, а затем ударил третьего. Передо мной мелькнуло плоское лицо с глазами, как щелочки, лицо с рядом сверкающих зубов и двумя огромными клыками. Прыгнув, как дикий зверь, Голубой Человек бросился на меня с короткой шпагой. Все еще держась за канат, я отразил его удар, подняв меч.

Затем я вскочил на ноги. Все нападающие столпились вокруг меня. Я издал боевой клич, который, вероятно, принадлежал моему предку, королю Дюффусу, и, ухватившись за меч двумя руками, стал размахивать им над головой. Не могу сказать, что меч свистел… Скорее, он ревел, описывая круги у меня над головой. Трое врагов оказались внутри круга, и одна голова покатилась по палубе, а рот все еще был открыт в боевом кличе. Рука с короткой шпагой дважды взмахнула и упала. Второй был разрублен поперек туловища с грудной пластиной из акульей шкуры. Фонтаном ударила голубая кровь. Остальные попытались приблизиться. Одна шпага, проскользнув под мечом, ударила меня в бок. Я почувствовал удар, но моя кольчуга из земных космических материалов выдержала, и Голубой Человек с удивленным выражением лица отступил. Он предполагал, что я упаду, продырявленный, но вместо этого конец его шпаги сломался.

— Ну, идите сюда, голубокровые паршивые дети моря! Идите и познакомьтесь с моим мечом! Попробуйте вкус хорошей стали!

Мне понравился мой героический возглас, но Голубые Люди не заметили его и не оценили. Издав собственный клич, они бросились на меня. Я поймал одного из них на конец меча и проткнул, как свинью, но его вес прижал лезвие к палубе и, чтобы освободить его, потребовалось время. И вот тогда мне пригодились мой шлем и кольчуга — они спасли меня. Полдюжины ударов обрушились мне на голову и плечи. Сила их была такова, что я упал, но при этом высвободил свой меч и отбил удары,

В этот момент команда «Андрасты» обрела мужество и вступила в бой со своими ножами и баграми. Двое матросов упали сразу под ударами шпаг, но внезапное нападение заставило часть Голубых Людей переключиться на другой фронт. Я зарубил одного из нападавших, а затем, схватив кричащего пирата за руку, бросил в кучу его друзей. Оставшиеся против меня Голубые Люди стали беспокойно оглядываться, ища пути к отступлению.

— Ну, идите же, человекоеды, рыбожабы! Познакомьтесь с мечом! — кричал я, преследуя их. — Я тоже ем людей, по нескольку за раз!

Они уже боялись меча и старались находиться вне пределов его досягаемости. Один из них схватил метательный топор и бросил прямо в меня, но я успел отразить удар.

— В такой игре могут участвовать только двое! — прорычал я, и мой коротенький кинжал пронзил его грудь.

Его друзья бросились к борту, желая, очевидно, прыгнуть в воду и поплыть к галере, которая дрейфовала без управления в ста ярдах от места нашей битвы.

— Плывите туда, шакалы с рыбьей кровью! Плывите туда, не то я перебью вас и сварю на обед команде уху!

Думаю, что они последовали бы моему совету, но в этот момент с кормы закричала Аннис:

— Дюффус! К борту подходит другая галера!

Я быстро оглянулся и убедился в ее правоте. Третья галера подходила к борту, команда ее выстроилась, готовясь к прыжку на наш корабль.

— Все туда! — приказал я. — Встретьте их на борту и отбросьте назад!

В два прыжка я подскочил к борту и, схватив багор, приготовился к отражению атаки. Но почувствовал, что остался один. При виде еще одной галеры команда «Андрасты» опять ударилась в панику. Матросы побежали прочь, очевидно, с намерением спрятаться в лодке, которая тащилась за нами на буксире. Побитые Голубые Люди на фордеке воспряли духом и снова побежали на палубу, издавая воинственные крики и размахивая шпагами. Галера пришвартовалась к нашему борту, и с нее перескочило сорок или пятьдесят воинов — так что я остался один, зажатый между двумя группами нападавших. Некоторое время я даже подумать не мог о боевом кличе или оскорблениях. В этот момент я был готов обменять этот мир на старую добрую безопасную Землю. Но потом я вспомнил Лос-Анжелес и его шоссе и решил, что лучше бороться с Голубыми Людьми, чем с «фольксвагенами». Я ухватился за линь, вскочил на борт и укрепился с помощью ног так, чтобы руки оставались свободными. Голубые Люди с новой галеры наступали плечо к плечу, с ножами в зубах и мечами в ножнах.

Я откинулся назад, насколько мог, зацепил багром и сбросил четверых. Они упали между бортов двух кораблей. Послышались крики, а затем все стихло. Но остальные наступали, как стадо обезьян, почуявшее запах бананового дерева. Перепончатая лапа схватилась за мою ногу, а другая схватила багор. Обе дернули одновременно, и я чуть не упал. Сам я удержался, но багор у меня вырвали. Кто-то полоснул меня ножом снизу и порезал мне подбородок. Я рубанул мечом, и голубое лицо стало еще голубее. Его владелец свалился за борт.

Оставшиеся Голубые Люди с первой галеры окружили меня и кололи через ванты шпагами и копьями. Одно копье ударило меня в солнечное сплетение, и, несмотря на кольчугу, у меня перехватило дыхание. Чей-то меч ударил по лицу, и меня спасло только защитное устройство шлема, но щеки оказались порезанными. Древние рыцари могли драться одновременно с сорока или пятьюдесятью врагами, но теперь я этому не очень-то верил.

Сразу после этого вернулась команда «Андрасты» с такими криками, будто за ними гнались собаки.

— Молодцы! Давай, давай! — закричал я, думая, что они идут мне на помощь.

Но они проскочили мимо. Потом я увидел, от кого они бегут, и не смог их ругать. Это был огромный белый леопард с обнаженными клыками и горящими глазами. Даже для этой странной планеты было удивительным появление белого леопарда посреди океана. Может, он часть груза? Нет, я бы узнал об этом раньше. Тогда откуда же он? Единственно возможное объяснение этому — магия. Во всяком случае, появился он вовремя, в следующие минуты я бы или упал, или был бы съеден. Белый леопард стал охотиться за Голубыми Людьми. Огромная лапа разорвала одного из них в клочья, другой уже лежал на палубе с окровавленным лицом, а остальные бегали вокруг, пытаясь ударить его копьем. Но у них было мало шансов, зверь был быстр, как луч лазера. Его когти и челюсти разили без промаха, свободно проникая сквозь рыбью чешую доспехов.

Леопард делал свое дело на палубе, а я не выпускал Голубых Людей с корабля. Они все разбегались в разные стороны. Двое выскочили на борт и побежали ко мне. Мой меч пробил одному шлем и голову под ним, а другой полетел вниз после удара кулаком. Внезапно я увидел летящее в меня копье, но успел схватить его, едва не выпав за борт.

С мечом в одной руке и копьем в другой я побежал на нос корабля, где столпились Голубые Люди, пытаясь спастись с корабля, Я посмотрел вниз на галеру. Как и все корабли ее типа, галера была без палубы, за исключением носа и кормы. Там были только скамьи для гребцов и трапы, с палубы вниз. И я подумал… может быть… Вложив меч в ножны, и взяв руками тяжелое копье, я зацепился ногой за ванты и отклонился назад, насколько мог это сделать без выпивки.

Затем поднял копье над головой и изо всех бил бросил его. Копье воткнулось в дно галеры и пробило его насквозь. Из дыры хлынула вода.

Три стрелы попали в меня. Одна отскочила от кольчуги, другая была отбита шлемом, а третья срезала кусочек мяса с предплечья. Моя рука покрылась кровью, и, к тому же, мне пришлось отбиваться от пяти или шести Голубых Людей, которые одной рукой схватились за борт, а мечом в другой кололи меня. У меня было преимущество, так как я держался ногами, и мог драться обеими руками, хотя одна из них была в крови. К тому же, у меня был меч пяти футов длиной против их короткого оружия, но их было шестеро против меня одного и это, конечно, перевешивало мои преимущества. Помимо этого враги были достаточно умны. Они воткнули кинжалы в борт «Андрасты» так, что те служили им ступеньками. Сбросить их было труднее, чем других. Двоих я прикончил — одного проткнул мечом в горло, а другой упал вниз на борт галеры после того, как я отрубил ему руку.

Но Голубые Люди все еще нападали на меня, и к ним присоединились еще несколько человек с галеры. Их мечи мелькали вокруг меня, они кололи, резали, рубили. Я чувствовал боль от ударов даже там, где меня защищали шлем и кольчуга, а руки и ноги, которые вовсе не были защищены, покрылись кровоточащими ранами. Я уже устал и думал, что не продержусь долго на своем не совсем надежном возвышении. Еще один голубой тип почувствовал острие моего меча, но затем мне пришлось спуститься вниз, чтобы не быть зарезанным и сброшенным за борт. Я спустился на палубу, а противники начали забираться на ванты и прыгать за борт. Леопард все еще воевал с нападавшими, более половины которых уже лежали в крови, а сам он был цел и невредим.

Я медленно пошел к каюте, где притаилась команда. Если мне удастся выгнать этих трусов на бой, то у нас будет шанс спастись, в противном же случае наши шансы равны нулю.

— Ну, выходите, идиоты! Или вы хотите попасть на корм рыбам?

Они не двигались, парализованные страхом, и даже перспектива стать обедом каннибалов не могла поднять их на самозащиту. Моя спина вжалась в дверь каюты, отступать было некуда, а дюжина шпаг была направлена на меня. Я чувствовал во всем теле боль и с трудом мог поднять меч над головой. Небольшая лужица крови набежала у меня под ногами, а по пути от борта до каюты протянулась кровавая дорожка.

Голубые Люди предвкушали победу. Они подняли радостный шум и начали приближаться. Я подумал о том, что будет со мной, если я попаду к ним в руки живым, и решил броситься на меч сам. Но внутри меня все запротестовало, и я продолжил борьбу, хоть и совершенно бессмысленную. На мою голову обрушился удар, еще один — на плечо. Я упал на колени, все еще держа меч над головой, но на мое тело градом сыпались удары.

Откуда-то послышался резкий визгливый звук трубы. Голубые Люди замерли, выражение ярости на их лицах сменилось беспокойством. Некоторые начали оглядываться на свой корабль, чтобы посмотреть, в чем дело. Снова раздался звук трубы, выводящей ту же мелодию. Они бросились бежать, даже отказываясь от удовольствия прикончить меня, повинуясь приказу. Они вскочили на борт и стояли там, покачиваясь.

С трудом поднявшись на ноги, я пошел за ними, и посмотрев на галеру, увидел, что она быстро заполняется водой. Мое брошенное копье сделало больше, чем я ожидал.

На галере оборвали канаты, связывающие ее с «Андрастой», и потихоньку отплывали прочь. Некоторые Голубые Люди прыгали в нее, а задержавшимся пришлось прыгать в воду, так как галера отошла довольно далеко. Я обернулся и посмотрел на наш корабль. Голубых Людей на нем уже не было, кроме мертвых и нескольких раненных. Я опустился на палубу и положил меч рядом с собой. Меч был покрыт голубой кровью, а мой вид был и того хуже — весь в смеси красного и синего.

Матросы опасливо показались из глубины каюты и стали выбрасывать мертвых за борт. Они снимали с мертвецов все, что казалось им ценным, и сталкивали трупы в воду. С ранеными поступали точно так же, а я был слишком слаб, чтобы воспрепятствовать этому.

Потом они направились ко мне. Не знаю, чего они хотели, но если бы они захотели сбросить меня за борт, как Голубых Людей, я бы не смог сопротивляться. Но они остановились передо мной и смотрели, причем в их глазах было суеверное поклонение и восхищение. Я начал искать глазами Аннис, но увидел только белого леопарда, направлявшегося в мою сторону. Он облизывал губы, а белый мех был покрыт голубой кровью. Матросы в ужасе разбежались, зверь подошел ко мне и положил голову на плечо.

— Хорошая кошечка! Хорошая кошечка! — сказал я, ни о чем не думая.

Леопард исчез и появилась Аннис, которая стояла надо мной, уперев руки в бедра. И теперь я вспомнил, что она может менять форму.

— Ты превзошел себя, Дженюэр, — сказала она. — Прыгал везде как король Нибелунгов. А ведь тебя могли убить. Ты хоть знаешь об этом?

— Да, это правда. Раньше со мной такого не бывало, а теперь меня могли убить.

На меня опустилась темнота, я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, раны мои были забинтованы, и Аннис смазала их какой-то дьявольски вонючей черной мазью, которая, по ее словам, обладала чудодейственной силой. Я лежал в каюте. Под головой была рукоятка меча, а на мне туника. В каюте было теснее и жарче, чем обычно, и впервые с тех пор, как я переселился в этот мир, я почувствовал, что замерз.

— Мы входим в Бессолнечное Море, — послышался голос Аннис. Теперь все время будет темно и холодно.

— До сих пор не понимаю, почему в этой части планеты никогда не бывает солнца?

— Тем не менее, это так, — ответила она.

Очевидно, на Анивне никто не интересуется загадками природы. Они приписывают все непонятное колдовству и все оставляют без внимания. Поэтому здесь не развиваются науки, а Анивн далеко отстал от Земли в своем развитии. Но действительно ли отстал? Конечно, здесь нет атомных бомб, ревущих самолетов и убийственных автомобилей, нет антибиотиков и других лекарств, но здесь есть волшебная черная мазь, от которой мои раны уже затянулись.

— Дюффус! — позвала меня Аннис, когда я зашевелился, чтобы переменить позу.

— Да, принцесса.

— Я замерзла.

— Понимаю, ваше высочество.

— Я не об этом. И ты знаешь, о чем.

— О чем?

— Я говорю, что с тех пор, как мы вошли в Бессолнечное Море, стало холодно. Тебе не холодно на полу?

— У нас, моряков, пол называется палубой.

— Черт возьми! Отвечай на вопрос! Ты замерз?

— Я только начал замерзать.

— Черт бы тебя побрал, Дюффус! Разве ты не хочешь того же, чего хочу я?

— О, слава и величие Лохлэнна! Я не знаю, чего ты хочешь.

— Нет, знаешь! Ты знаешь, что я пообещала Бранвен сделать кое-что для нее. Ты знаешь, что мы перед ней в долгу.

— Думаю, я и Бранвен — в расчете. Ведь я не подкачал и доставил ей тогда удовольствие в домике, а она нас сегодня здорово подвела.

— Дюффус, если ты сейчас же не переберешься ко мне на койку, я нашлю на тебя мышей. Пусть они побегают туда-сюда по твоему животу.

— Ну и отлично. Я всегда любил мышей. Они такие мягенькие и ласковые.

— Дюффус, пожалуйста! Я чувствую, что должно случиться что-то ужасное. Я боюсь. Пожалуйста, приди и поддержи меня!

— Тебе кажется, что случится что-то ужасное? Но что может быть хуже того, что уже случилось?

— Не знаю. Морриган и Муилертах что-то готовят, и я боюсь. Это было не похоже на мою обычно самоуверенную ведьму. А может, она валяет дурака?

— Дюффус, пожалуйста! Я хочу, чтобы ты пришел… Я хочу, чтобы ты любил меня!

Вот ЭТО уже похоже на правду. Я поднялся, погладил меч, чтобы он не чувствовал себя покинутым, и лег в постель к Аннис. Ее руки были ароматны, а губы мягки и податливы. И впервые за долгое время я не думал ни о чем, кроме королевы ведьм, Действительно, у нее было какое-то очень сильное заклинание.

Глава 9

Несмотря на предчувствия Аннис, ничего не случилось. И не случилось по меньшей мере в течение нескольких дней. Вероятно, мы здорово угодили Бранвен в ту ночь, раз она отводила от нас всякие неприятности. «Андраста» потихоньку передвигалась со своей обычной скоростью в три узла, пока мы не пересекли Бессолнечное Море, и Рот Фейл наконец-то послал нам свой свет.

Я попытался объяснить Аннис, что если мы будем развлекать Бранвен до конца путешествия, то все пройдет гладко и неприятностей не будет. Но она, как все женщины, которых я знал на Земле, стала думать о своем положении — о том, что будет во дворце, если узнают, что их будущая королева делила ложе с простым воином.

— А ты уверена, что будешь королевой? — спросил я. — Морриган выехала на быстром корабле и она уже в Лохлэнне, старается занять твое место.

Она затрясла головой так, что волосы ее совершенно растрепались.

— Нет! Нет! Они не могут короновать до Биллтэйнского празднества, а оно будет лишь через неделю!

— Может быть, но она может все устроить так, что церемония коронации будет лишь формальностью.

— Дженюэр, ты меня изумляешь. Абсолютно ничего не зная о наших обычаях, ты стоишь здесь и рассуждаешь о том, что может произойти в Лохлэнне.

— А может, я совершил таг хаирм и теперь вижу большой дворец… и трон, на котором сидит прекрасная девушка, вытянув перед собой прекрасные ноги? — Так показывает мне таг хаирм.

— Ну, что ж, он может показать тебе еще что-нибудь, сказала она, поджав губы. — Например, где ты будешь сегодня спать.

— Иди, мой меч, сюда. Опять мы с тобой будем на палубе.

Я был убежден, что это начало нашего невезения. Невезения? Но у нас не было ничего, кроме невезения, с самого начала нашего путешествия. Но теперь будет еще хуже… если это возможно. В этот день, когда Рот Фейл висел низко над горизонтом, а черные облака неслись по небу, мы прошли Золотые Столбы. Они выглядели неправдоподобными островами, поднимающимися прямо из воды почти на милю вверх, и были такими крутыми, что даже горные козлы не смогли бы подняться на них. Столбы были похожи на опоры какого-то гигантского моста, а не на творение природы. Когда я спросил Аннис о них, она только пожала плечами.

— Друиды говорят, что их поставил Великан Ветра еще до появления людей. Они должны были поддерживать мост, по которому он хотел перегонять стада из Сокра в Лохлэнн. Но мост был таким тяжелым, что Сокр и Лохлэнн опустились под воду, а сам мост развалился и остались только столбы.

— Объяснение вполне разумное, — заметил я, глядя на тучи, клубившиеся над Столбами. — Похоже, собирается дождь. Аннис не ответила, она слушала сообщение Бранвен. Если бы здесь брали плату за переговоры, их счет достигал бы суммы, равной национальному доходу.

— Что-нибудь новенькое от нашей сладчайшей богини? — спросил я. — Будь добра, скажи ей, что я люблю ее, и что неплохо было бы мне провести одну ночь только с ней и…

— Заткнись! — воскликнула перепуганная Аннис, глядя на быстро сгущавшиеся тучи.

— Ну, что на этот раз? Бранвен сообщила тебе прогноз погоды? Собирается дождь?

— Дождь, ветер, гром, молния, — произнесла Аннис как бы в трансе. — Ворота небес откроются, море взметнется ввысь! Шторм, шторм! — последние слова она выкрикнула в испуге, прижимаясь ко мне и всхлипывая. — О, нет, Бранвен, нет!

— В чем дело? — обняв, я поддержал ее. — В чем дело, девочка? Что случилось?

— Муилертах идет! Муилертах послала против нас этот шторм!

Я повернулся и посмотрел на тучи. Они были черны, как пиковые тузы. Все небо перед нами было цвета угольной шахты, там и сям сверкали молнии, гремели раскаты грома, напоминавшие далекую канонаду.

— Считаю, нам нужно спустить парус и бросить якоря.

Она посмотрела на меня так, как будто у меня выросла еще одна голова, а потом истерически расхохоталась.

— Спустить парус! Бросить якоря! Ты ведь не знаешь… Ты даже не представляешь себе!

— Чего не знаю?

— Какой шторм может устроить Муилертах. Ты не знаешь ее ярости!

— Знавал я в своей жизни несколько ведьм, и знаю, какова в гневе оскорбленная женщина. Но знаешь что? Может, она ревнует? Может, нам не стоит полностью концентрироваться на Бранвен? Может, нам нужно что-нибудь сделать и для Ведьмы Моря?

— Ничего не выдержит! Ни «Андраста», ни самые большие корабли, бороздящие воды океана и даже суперкорабли вашего мира — ничто не устоит перед яростью Ведьмы Моря.

— Может, вызвать Бранвен? Сейчас самое время просить ее помощи.

— Никто… ни Бранвен, ни другие боги и богини не могут победить Ведьму в море. На суше Бранвен могла бы спасти нас, но в море Ведьма превыше всего, возможно, даже выше самого Ллира.

Я никогда не видел, чтобы что-нибудь передвигалось так быстро, как этот шторм. Через две минуты после того, как я дал капитану указания насчет паруса, ветер и дождь со всей силой обрушились на нас. «Андраста» была в плачевном состоянии. Во время борьбы с Голубыми Людьми, особенно когда я таранил и топил их галеры, все ее швы расползлись, и посудина протекла. Старая лохань в теперешнем состоянии не выдержала бы даже небольшого шторма, не то что этого, против которого смогли бы устоять разве что Гибралтарские столбы.

Сильная волна обрушилась на нас. Я повернул рулевое весло так, чтобы развернуться носом к волне, но это мало помогло. Огромные зеленые волны били нас, и корабль вскрикивал, как раненное животное. Я обхватил одной рукой Аннис, а другой держал рулевое весло. Мы крепко прижимались друг к другу, когда огромные волны прокатывались по палубе «Андрасты» и, разбиваясь о препятствия, били нас по лицу солеными брызгами. Капитана смыло за борт. Некоторое время он пытался вскарабкаться на палубу, но следующей волной его смыло окончательно. Секунду я еще видел искаженное страхом лицо, а через мгновение он был уже далеко в море, и его крики утонули в зловещем свисте ветра.

— Мачта скоро упадет! — прокричал я Аннис в самое ухо. — Если это случится, корабль будет более устойчив, но мы должны успеть обрубить снасти! В противном случае она нас погубит!

— Мы погибнем в любом случае! Ни один корабль не устоит перед Ведьмой Моря!

В живых оставалось лишь несколько матросов. Они сгрудились на нижней палубе, цепляясь за оборванные ванты, свисавшие с мачты. Я крикнул им, чтобы они обрубили все канаты, как только мачта упадет за борт, но они или не слышали меня, или от страха не могли сдвинуться с места. «Андраста» отказалась повиноваться рулевому веслу, и следующая волна развернула нас. Послышался ужасающий треск — мачта рухнула за борт. Теперь корабль лежал на боку и медленно заполнялся водой.

— Я попытаюсь освободить мачту, — сказал я и стал пробираться к ней.

— Нет, не ходи! — крикнула Аннис, вцепившись в меня. — Мы должны оставаться вместе!

Ударила еще одна волна, «Андраста» заскрипела, накренившись еще больше. Я знал, что она быстро наполняется водой, и только груз леса сохраняет ее на плаву. Я повернулся к матросам, чтобы крикнуть, что надо покинуть корабль, но их уже не было. Одних смыло за борт волной, другие погибли, разбитые волной о палубу.

— Шлюпка! — закричал я Аннис. — Шлюпка на носу!

— Нет, слишком поздно! О, Бранвен, слишком поздно! — кричала Аннис. — Смотри, смотри! Сама Муилертах!

Я посмотрел туда, куда она показывала. На гребне волны вырисовывалось что-то неясное… лысая безобразная женщина с лицом угольного цвета и неровными выступающими зубами. Ее единственный выпученный глаз на лбу светился торжеством. «Андраста» немного побарахталась на воде и внезапно утонула.

Море сомкнулось над нами. Когда корабль уходил под воду, я слышал смех Муилертах, и смех этот походил на завывание ветра. Когда водоворот от уходящего в пучину корабля потянул нас вниз, я схватил Аннис за руку. Но кусок рангоута проплыл между нами — мы разделились. Я пытался плыть, но кольчуга и меч тянули меня на дно.

— Дюффус! Дюффус! — слышал я вдали слабый голос Аннис, но не мог ответить, так как рот был полон воды.

Я яростно барахтался в воде, но вес кольчуги и море медленно топили меня. Темное небо с молниями исчезло, я задержал дыхание, но… Я тонул. Ужас беспомощности перед лицом неминуемой смерти сковал меня, я ничего не мог сделать, я задыхался от соленой воды в легких и тонул… тонул… тонул. Пытался позвать на помощь Бранвен, но не мог придумать, что бы пообещать ей. Пытался вспомнить молитвы нашим земным богам, но ни одной не припомнил. Я знал заклинание, позволяющее ходить по воде, но оно не действовало на озере парка Мак-Артура, и я полагал, что оно не подействует и тут. И все погружался, погружался… И вдруг перестал.

Меня медленно поднимало к поверхности. Я слышал, что утопленники через некоторое время всплывают, но сейчас прошло слишком мало времени. И, кроме того, я еще не был мертв. Или уже? Что я знаю об этом мире, где, возможно, духи и вурдалаки начинают бегать вокруг того, кто должен вскоре умереть. Но я, вне всяких сомнений, приближался к поверхности. Две сильные, неестественно сильные, руки держали меня за плечи и поднимали вверх.

Наконец, я появился из воды, кашляя и чихая, но вдыхая чистый, хороший, незагрязненный смогом воздух. Шторм исчез так же внезапно, как и появился. Я посмотрел на руки, которые все еще держали меня. Они были зелеными и перепончатыми, и выглядели очень странно. Они были без тела. Без тела? Я снова посмотрел на них. Да, так оно и есть. Меня спасла от смерти в море пара рук без тела.

— Бранвен, это ты? — спросил я.

Не было слышно ничего, кроме завывания ветра.

— Бранвен, детка, я не предполагал, что увижу тебя, хотя и не знал, что у тебя такие руки, зеленые и перепончатые. Ответа снова не было. Меня несло по волнам успокаивающегося моря. Казалось, мы направлялись к чему-то, похожему на вулкан, поднимающийся прямо из моря. Он не выглядел достаточно гостеприимным, но это было лучше, чем утонуть.

— Эй, Бранвен! Ты куда меня тащишь? Это не похоже на Лохлэнн. Ты уже нашла Аннис? Что бы то ни было, Бранвен оказалась не очень разговорчивой. И удивительно, что она была такой болтушкой, когда нашептывала Аннис свои предостережения и советы. Потом я подумал, побеспокоилась ли она об Аннис. — Бранвен, с Аннис все в порядке? Ты спасла ее?

Опять нет ответа. Может, она ругает себя, что не вовремя прибыла на помощь? И если Аннис погибла, весь Лохлэнн будет против нее, особенно, если Аннис, а не Морриган, настоящая королева. Мы все еще скользили по воде, и мои ноги не чувствовали под собой опоры. Странно, но я чувствовал себя в этих сильных руках в большей безопасности, чем в реактивном самолете.

— Куда мы, Бранвен? Детка, ты собираешься оставить меня на этом милом острове, пока не отыщешь Аннис?

— Не называй меня «детка», ты, взрослое дитя! Мне столько лет, что я могла бы быть твоей прабабушкой со стократной приставкой «пра-», — раздался в моих ушах хриплый женский голос.

Я содрогнулся. Это был явно не голос Бранвен. Если бы у богини любви был такой голос, то она жила бы без поклонников. Никому бы он не понравился. Да и эти зеленые лапы не могли принадлежать Бранвен, так что, скорее всего, это руки Муилертах.

— Если вы так стары, то, может, вы знакомы с моим предком, королем Дюффусом? Он многих ведьм сжег на костре в десятом веке.

— Может, мы подождем с расспросами? — проскрипел голос.

Внезапно я почувствовал опасность. Мне показалось, что Ведьма несет меня прямо к вулкану. Ей мало того, что я утону, она решила меня еще сжечь.

— Отпусти меня! — закричал я. — Я полноправный гражданин Америки, член сильного общества…

— Если я отпущу тебя, дурачок, тебя больше никто никогда не увидит. Здесь полно акул.

— Лучше акулы, чем вулкан.

— Кто сказал тебе о вулкане, плакса? Я собираюсь высадить тебя на этот остров.

— Не верю тебе, — сказал я, пытаясь вырваться из зеленых рук. — Я не верю никому, у кого есть только руки без тела!

— Ну, хорошо, — ответила Муилертах. — Ты можешь доплыть до острова сам.

Зеленые руки освободили меня, я почувствовал свободу и услышал дикий смех Муилертах, который растаял вдали вместе с ветром. Я забил ногами и скрылся под водой. Прибой сомкнулся над головой и мои ноги коснулись дна. Дна? Должно быть, берег близко. Я начал плыть вперед, но бурун отбросил меня назад, и я снова скрылся под водой. Остров маячил впереди, темный и угрожающий. Дымок курился над вулканом и закрывал небосклон.

Подводное течение сбивало с ног. Я с трудом встал и направился к острову. Силы мои быстро таяли, и к тому же открылись раны, в которых я почувствовал жжение от соленой воды. Потом я вспомнил слова Ведьмы об акулах и удвоил усилия.

Наконец, с трудом добравшись до острова, я бросился навзничь на берег, усеянный вулканическими обломками. Мне было больно дышать, я чувствовал в себе столько воды, что мог бы заполнить Атлантический океан. Борясь с прибоем, я полностью выдохся и теперь лежал в полубессознательном состоянии.

Не знаю, сколько я пролежал, извергая из себя морскую воду, но, думаю, несколько часов. Я размышлял, что же случится со мной на пустынном острове.

Голая нога, ударившая под ребра, вывела меня из этого состояния. Я поднял голову и увидел женщину, смотрящую на меня сверху вниз. Она была полностью обнажена, ее черные волосы спускались до бедер. Я долго смотрел на нее, не веря своим глазам, а потом радостно закричал:

— Аннис! Аннис, дорогая! Как ты выбралась на берег?

В ответ Аннис не сказала ни слова. Она достала из-за спины большой камень и ударила меня им по голове. Целые созвездия проскочили у меня в голове, прежде чем темнота сомкнулась над головой, и я ударился лицом в гравий.

Затем последовал период времени, в течение которого я изредка приходил в сознание от того, что меня передвигали, причем весьма болезненно, перетаскивали и волокли по песку, острым камням и степным тропинкам. Я все время терял сознание и, наконец, окончательно пришел в себя в пещере.

Я лежал на куче грязных шкур в глубине пещеры, перед входом в которую дымил костер. Никаких признаков Аннис не было. Над костром висел котел, в котором что-то кипело. В углу пещеры лежала груда костей. Все это выглядело, как всемирно известная пещера неандертальцев или кроманьонцев.

Если это было так, то кости в углу могли быть человеческими. Или нет? А, может, и да. Тогда я впервые вспомнил о своем мече. Он исчез! Вероятно, я выронил его из ножен, когда тонул. Длинный кинжал тоже исчез, но это было чепухой по сравнению с утратой меча, и мне не представлялось возможным выжить в этом мире без него. Я встал на четвереньки, чтобы поближе осмотреть эти подозрительно выглядевшие кости.

Может, Аннис наткнулась на пещеру, в которой жил дикий зверь, выгнала его с помощью магии и принесла меня сюда? Затем я припомнил, как меня волокли сюда. Как я мог это забыть, когда мой зад болел от соприкосновения с каждым камнем и с каждой кочкой этого острова. Аннис было ужасно трудно тащить меня, когда я был без сознания. Она, наверное, очень злится на меня за то, что я бросил ее в море, когда корабль пошел ко дну. Бедное дитя, как ей было трудно. Вероятно, она потеряла всю свою одежду и у нее отросли волосы… Да нет, не может быть. Не мог же я быть без сознания все то время, пока у нее отрастали волосы до бедер. Может, это опять дьявольские штучки? Ведь если вас выбросило на пустынный вулканический остров безо всякой одежды, хорошо иметь массу длинных волос, защищающих вас от холода.

Кости были похожи на человеческие, и я решил, что в этой пещере живет какое-нибудь чудовище, которое питается человеческим мясом, существо, которое вылавливает тела потерпевших, разделывает их и варит в том большом котле. Это смехотворно. Возможно, Аннис и рассержена, но не могла же она уйти и оставить меня здесь. Конечно, не могла. Но где же она?

Я услышал шум снаружи. Это был звук чего-то волочащегося по земле, Шкура, завешивающая пещеру, откинулась и вошла Аннис. Она действительно что-то волокла — это было тело боцмана с «Андрасты». Я очень изумился этому. Зачем ей это понадобилось? Он ничем замечательным не выделялся из команды, так что я не мог понять, зачем Аннис притащила его сюда для похорон. Через пару минут я все понял. Я притворился лежащим без сознания, а она достала примитивный, но очень острый нож и с его помощью сняла одежду с тела боцмана. Это было практично. Бедному боцману она больше не понадобится, а нам на этом пустынном острове может пригодиться. Но дальнейшее повергло меня в ужас. Своим костяным ножом Аннис отрезала руку мертвеца и спокойно опустила ее в кипящую воду.

— Аннис, боже мой, Аннис! Что подумает Бранвен? Мы не должны превращаться в каннибалов только потому, что находимся на острове. Мы найдем еду… кролики, ракушки или что-нибудь еще… Не делай этого!

Она молча смотрела, как я с трудом поднялся на ноги и подошел к ней,

— Аннис, Аннис, милая, что с тобой?

— Аннис… — повторила она. — Я Аннис?

— Конечно, ты Аннис, — сказал я, успокаивая ее. — Я узнаю тебя везде, даже без одежды. У тебя есть маленькая родинка вот здесь, на…

Но там, где я показал, родинки не было. Что-то здесь не так. Кто эта девушка, которая любит человеческое мясо? Я не знал и не был уверен, что хочу знать. Самое лучшее, что я мог сейчас сделать, это бежать отсюда и бежать как можно скорее.

Я начал осторожно продвигаться к выходу вокруг костра, но маленькие черные глаза ни на секунду не выпускали меня из виду. Эти глаза блестели в отблесках костра и совсем не были похожи на глаза Аннис.

— Мне надо на секунду выйти, — сказал я. — Дым от костра ест мне глаза.

Аннис зарычала. Зарычала в буквальном смысле, она оскалила зубы и зарычала, как зверь. Тогда я вспомнил, как она превращалась в белого леопарда во время боя с Голубыми Людьми. Может, что-то случилось во время шторма, что заставило ее так измениться. Я сделал еще шаг к выходу. Она встала с корточек, оставив тело боцмана, от которого отрезала куски, и зубы ее оскалились. У Аннис были прекрасные белые зубы, но я никогда не замечал, что они такие острые, как у этой девушки.

Мне нужно выбраться отсюда. Я прыгнул к выходу. Нет, я не прыгнул. Рука девушки схватила меня, и я был отброшен назад. Я смотрел на нее, а она смотрела на меня. Затем она подняла меня над головой и, пронеся над огнем, снова положила на кучу шкур. Нет, не положила, а швырнула. Я упал с такой силой, что уже не мог двигаться и даже думать. Это было уже чересчур! Аннис не была такой мощной девицей, и очень сомневаюсь, что она смогла бы поднять сотню фунтов. Но как же она смогла бросить мужчину в двести фунтов через всю пещеру? Это можно объяснить только магией и то, только в том случае, если это действительно Аннис. А если это не она, то кто же?

Я мог предположить только одно — это Муилертах. Кто еще мог знать, где найти меня? У кого еще столько силы, чтобы так швырнуть меня? А почему она похожа на Аннис? Достаточно вспомнить, какой безобразной она показалась нам во время шторма. Любая женщина, выглядевшая так, отдала бы все, что угодно, чтобы иметь такое прелестное лицо и красивую фигуру, как у Аннис. Но я все еще не был уверен. Если это Муилертах, то я в большой опасности. Она будет держать меня в плену из своих собственных дьявольских соображений. Если Аннис сказала правду о ее любви к жертвоприношениям, то я последую за боцманом. Если же это Аннис, каким-то образом видоизменившаяся, то, может быть, смогу ей помочь.

Впервые с тех пор, как я прибыл сюда с Земли, я решил использовать свои собственные заклинания. Я ведь всегда считал себя магом. Теперь я был в таком месте, где магия действует, значит, должно сработать. Сначала мне нужно решить, какое же заклинание использовать. Я смотрел на Аннис или Муилертах, деловито разделывающую человеческое мясо, и ощущал сладковатый запах мертвечины. Наконец, я выбрал заклинание. Это было заклинание, которое я обнаружил во время своих путешествий в горах. Оно было предназначено для использования против колдовства. Предполагалось, что оно убирает колдовство с любого человека или предмета и восстанавливает его истинную природу. Если оно сработает, и я окажусь прав относительно реальной личности моей соседки по пещере, то оно проявит Муилертах. Что я буду делать с ней, стоящей здесь во всей своей обнаженной безобразности, я даже не хотел обдумывать.

Я стал на колени. Аннис наблюдала за мной, как настороженный волк. Она закончила помешивать в котле и приготовила две миски для еды. У меня возникло ужасное предчувствие, что одна миска с человеческим мясом будет предложена мне, Я вздрогнул и начал произносить заклинание. Скрестив пальцы обеих рук, я пропел его. Аннис сидела спокойно, разливая по мискам варево. Она не превращалась в Муилертах. Значит, или она действительно Аннис, или я такой же великий колдун на Анивне, каким был и на Земле. Она встала, держа в руках миски с дымящимся мясом, и направилась ко мне.

Она улыбалась, и ее острые зубки сверкали в отблесках огня. Запах из одной протянутой миски, ударил мне в голову, затуманив ее.

Я был достаточно смел, вобрал в себя живот, выпятил грудь… и потерял сознание.

Глава 10

Я проснулся от женского прикосновения. Руки, которые нельзя было назвать мягкими, были несомненно женскими и двигались по моему телу, ощупывая и возбуждая меня. Кольчуга, фуфайка и туника были сняты с меня и брошены в угол, Я был так же обнажен, как и женщина.

— Аннис, это ты?

Она засмеялась. Если не обращать внимание на острые зубы, улыбка ее была почти нормальной. Может, она стала прежней Аннис? Или она вспомнила, что Бранвен нужно ублажать?

— Послушай, Аннис, думаю, что нам следует кое-что обсудить. Религиозными обрядами мы займемся попозже, а сейчас рассмотрим практические вопросы. Как нам выбраться с острова? Как вовремя попасть в Лохлэнн, чтобы предотвратить коронацию Морриган?

Мне показалось, что мои слова до нее не доходят. Она только гладила пальцами волосы у меня на груди и мурлыкала. Аннис она или нет, но она делала то, что нравится Бранвен. Может, так оно и есть. Может, ей нужно принести жертву, чтобы выйти из-под власти заклинания, околдовавшего ее. Может, если мы займемся любовью, послышится громкий гонг, и моя милая Аннис займет место этой людоедки. Вспомнив о людоедстве я заметил, что обе миски пусты, а на губах женщины — жирный блеск. И эти губы были так близко ко мне… Внезапно мне стало плохо.

Так плохо, что если бы я уже не опустошил свой желудок, то вырвал бы ей прямо в лицо.

Ее ласки становились все более интимными и настойчивыми. Несмотря на отвращение, я решил, что должен принести жертву с этой Аннис, чтобы вернуть ту.

— Бранвен! Бранвен! Ты здесь? — спросил я.

Ответа не было. Вероятно, ей отключили телефон за неуплату по счетам или ей нечего было сказать. Аннис издавала какие-то гортанные звуки, а потом внезапно опрокинула меня на спину на кучу мехов с такой силой, что я понял, что не смогу сопротивляться, даже если захочу.

— Аннис, милая Аннис! — говорил я, поглаживая ее всклокоченные волосы. — Осторожней, девочка, все будет хорошо!

Ее рот прижался к моему — острые зубы впились в мои губы, которые стали кровоточить. Ее тело прижалось к моему, и вскоре я стал задыхаться от ее дыхания.

— Бранвен, скажи что-нибудь! — взмолился я. — Ну, хотя бы дай знак! Все ли идет так, как надо? Ты хочешь этого?

Мой отчаянный призыв вновь остался без ответа, Бранвен была глуха, как могила. Может, она и не хотела этого, но никак об этом мне не сообщала. И я начал понимать, что все произойдет независимо от того, хочет ли этого Бранвен или нет, и независимо от моего желания. Аннис обладала мускулами, как у удава, и сдавливала меня в своих объятиях.

— Аннис, пожалуйста, я не…

И тут природа взяла верх. Мне ничего не оставалось, как только молиться Бранвен, чтобы это было одним из ее деяний. Но это не было связано с Бранвен. Оно было диким, яростным, без всякой любви и взаимной страсти. Оно продолжалось и продолжалось… и затем внезапно что-то случилось.

Во время этого дикого акта ее рот касался моей шеи, и теперь, когда все кончилось, острые зубы вонзились в мое горло. Я вскрикнул и стал бороться, но оказался беспомощным в тисках этой самки. Ее зубы рвали мое тело, а рот высасывал кровь.

Я закричал вслух и про себя одновременно. На мой умственный крик кто-то отозвался, что-то коснулось моего мозга.

— Дюффус, что случилось? В чем дело? — это был голос Морриган Лейси, — О, боже, я вижу… Я вижу… Дюффус, ты должен бороться! Борись!

Я боролся, но результаты были ничтожны. Этот проклятый рот высасывал у меня жизнь вместе с кровью, а я был распят на земле стальными руками и ногами.

— Дюффус, это глэйстинг, вампир, — говорила Морган. — Она высосет из тебя всю кровь и душу. Как ты мог связаться с подобным существом?

«Самое подходящее время демонстрировать свою ревность», — подумал я.

Мне не надо было сообщать, что я нахожусь в лапах вампира, он делает свое вампирское дело, и делает самозабвенно.

— Бранвен, помоги мне! — воскликнул я и в уме, и наяву. — Если ты та богиня, какой я себе ее представляю, ты поможешь мне!

— Заткнись! — прикрикнула на меня Морриган. — Она тебе не поможет, даже если захочет! Ее нет поблизости. Тебе может помочь только Муилертах. Я пошлю ее к тебе!

Это было как раз то, в чем я более всего нуждался. Меня как лимон высасывает одно чудовище, а Морган Лейси собирается подослать мне другое! Они, наверное, подерутся над моим трупом, чтобы выяснить, кому я пойду на ужин.

Как обычно, Муилертах пришла со штормом. Если я правильно оценил расстояние, на которое меня отволокли от берега, то пещера была в метрах семистах от моря. Но уже послышался рев снаружи пещеры, и гигантская волна ворвалась вовнутрь. Аннис вскочила и зарычала, грозно сверкая клыками, а пещера наполнилась бурлящей белой водой. Вода заливала пещеру так, будто у нее был разум. Она опрокинула котел, погасила костер и унесла прочь кости. За ними вынесло из пещеры царапающуюся и рычащую Аннис и потащило по камням.

Я лежал на грязной шкуре, не тронутый морем, и только ощущал боль в затылке, которая напоминала мне о кошмарном происшествии. Я с трудом поднялся, нашел одежду и доспехи.

Одевшись, я поискал какое-нибудь оружие. В пещере не нашлось ничего, что можно было бы использовать, и очень сожалея о своем мече, я решил, что мне просто необходимо чем-нибудь вооружиться. Я не знал, какие опасности могут подстерегать меня на острове, но был уверен, что они будут. Наконец, я нашел тяжелую бедренную кость, которую не унесла вода, и только тогда вышел из пещеры.

Остров был в полной темноте, за исключением красноватого свечения лавы у жерла вулкана. Я стал осторожно пробираться к берегу по тропинке, по которой меня волокли сюда, хотя я и не знал, что буду делать, когда доберусь туда, К тому же я не знал, что случилось с вампиром после того, как его унесло волной из пещеры, и это очень меня беспокоило, когда я проходил мимо зарослей или куч камней. Унесла ли волшебная волна ее прочь с острова или же бросила где-нибудь между берегом и пещерой, мокрую и рассерженную?

Ориентируясь по звуку прибоя и белым бурунам, я дошел до берега и поискал, не выбросило ли море на берег что-нибудь полезное для меня, но ничего интересного не нашел. Крышка люка, кусок рангоута, кусок паруса… Из всего этого и еще нескольких деревяшек я смог бы соорудить плот. Ну, а что потом? У меня не было ни компаса, ни карты, я не знал здешних звезд и вообще не знал, куда надо плыть.

Потеряв надежду, я оставил деревяшки и вдруг увидел, что в темноте что-то блестит в футах пятидесяти от меня. Я бросился туда, затаив дыхание и надеясь без надежды. Что это… может быть? Это был мой меч! Он лежал, наполовину засыпанный песком, но его лезвие сверкало, как серебро. Я встал на колени и с благоговением взял его. «Он волшебный, — сказал я себе. — Я его потерял в море, а он нашел путь на берег, где я смог его найти». Ну, вот, дружище, мы снова вместе. С тобой вдвоем я смогу встретиться с любым, даже с вампиром, даже с таким сильным, который бросает меня через пещеру.

Думаю, что я напрасно подумал о подобном, так как сразу появилась необходимость доказывать это. Я услышал рычание, повернулся и увидел, что в двадцати футах от меня на камне стоит что-то похожее на Аннис. Вампириха была вся мокрая, а черные волосы — в еще большем беспорядке, чем раньше. Она взмахнула руками, грозно зарычала, спрыгнув с камня, и большими прыжками направилась ко мне. Я сжал рукоятку меча и, твердо упершись ногами в землю, поджидал ее.

— Предупреждаю тебя, я с мечом! Это мощное оружие! Если, она и понимала английский, то не подала виду.

Она продолжала приближаться ко мне, и глаза ее наливались кровью.

— Олл райт! Я тебя предупредил!

Я держал меч перед собой, описывая острием небольшие круги. Скачущий вампир замедлил ход, и красноватые глаза уставились на лезвие. Она прыгнула в сторону, снова зарычала и опять пошла ко мне. Я преодолел свое отвращение к убийству существа, похожего на женщину, с трудом мне удалось справиться с волнением. При ударе я промахнулся — она была неправдоподобно быстра. Она проскочила под лезвием и оказалась с обнаженными клыками совсем близко от меня. Я отскочил, задев ее краем меча. Она вскрикнула, но успела ударить меня когтями по руке, разодрав ее до крови. Я отскочил назад и снова рубанул мечом, ожидая, что отрублю ей голову, но снова промахнулся. Она отбила удар огромной костью, которая внезапно появилась у нее в руке. Лезвие ударило по кости, посыпались искры. Вампир испустил боевой клич и прыгнул на меня. На этот раз я оказался так близко к вампиру, что не мог ни отпрыгнуть назад, ни ударить мечом в живот чудовища, чтобы проткнуть его насквозь. И на берегу началась смертельная борьба с попеременным успехом — меч против кости, моя хитрость против силы.

Внезапно опять появилась Морриган. Я почувствовал прикосновение ее разума.

— Будь внимателен, Дюффус, будь внимателен! Это Черная Аннис — дьявольский дубликат реальной Аннис. В этом мире все, кто имеет могущество, должны иметь двойников, антиподов. Если Черная Аннис победит тебя, она уничтожит твое тело, разрушит душу и поглотит твою жизненную силу!

Я изо всех сил рубанул мечом. Он описал светлую дугу у меня над головой, заставив Черную Аннис отступить. Дважды я задел ее, и она покрылась кровью. Но затем неожиданно она получила подмогу.

Появились с полдюжины фигур со щитами и мечами. Они были около четырех футов роста, с длинными светлыми волосами, жабрами и плавниками морских людей и в доспехах из акульих шкур.

— Дети Ллира! — возбужденно проговорила Морриган.

Затем ее голос исчез, и я остался один. Приземистые фигуры приближались ко мне, а Черная Аннис выкрикивала свои приказания. Метательный топор попал мне в плечо, я упал на колени. Злорадно улыбающийся воин возник надо мной с поднятым мечом. Я откинулся назад, поднял меч и успел пронзить его. Некоторое время он трепыхался на лезвии, пока мне, наконец, не удалось отбросить его и подняться на ноги, чтобы встретить остальных. Меч пробил насквозь меч и череп следующего, а потом и третий упал с распоротым животом, испустив предсмертный крик. Но потом в борьбу вступили свежие силы. Из прибоя выбежали другие дети Ллира.

Они были выше ростом, около пяти футов, и несли остроги и сети. Одна сеть упала мне на голову. Я пытался освободиться, но она опутала ноги. Только острое лезвие меча спасло меня, разрезав сеть, в которую я попался. Черная Аннис закричала еще сильней, когда увидела, что дети Ллира попятились. Я рискнул краем глаза посмотреть на нее и увидел, что она превратилась в огромного черного волка. Дико завывая, она огромными прыжками стала приближаться к месту битвы. Это воодушевило воинов, и они опять пошли в атаку.

Острога отскочила, ударившись о кольчугу, шлем выдержал тяжелый удар меча, но удар метательного топора опрокинул меня. Я почти потерял сознание. Черный волк подскочил ко мне и поволок вниз.

Но затем неожиданно и я получил помощь — белую пантеру. Я был уверен, что это та же, что сражалась вместе со мной на «Андрасте». Она совершила большой прыжок, и напала на волка.

Оба псевдозверя сплелись в один клубок клыков и когтей и, рыча, катались по черному песку.

— Давай, Аннис, давай! — кричал я. — Бей ее, девочка!

Они дрались свирепо. Два воплощения одной и той же женщины, ведьма и ее антипод, дрались, как дикие звери, чей облик они приняли. На белой шкуре пантеры появилась кровь, а на черной шерсти волка кровоточили глубокие раны. Я попытался подойти к ним и прикончить волка мечом, но дети Ллира преградили мне путь к месту схватки своими мечами и щитами. Я разрубил одному из них щит и отрубил ему руку. Он с воем убежал прочь. Потом выбил из рук другого копье и прикончил его, но остальные стали теснить меня к морю. Я рискнул бросить взгляд на борьбу пантеры и волка, и это оказалось непростительной ошибкой. Пантера лежала на песке, а волк стоял над ней. Это очень расстроило меня, но ошибка заключалась не в этом, а в том, что я отвлекся от боя.

Я услышал шлепанье ног по влажному песку у себя за спиной и хотел повернуться для защиты, но не успел — на мне затянулись несколько сетей. Я продолжал бороться, но силы были неравные, противников было слишком много. У меня из рук вырвали меч, а самого сбили с ног. Отчаянно лягаясь, я ударил одного из нападающих в живот, он скорчился от боли и отступил, но остальные бросились прямо на меня. Холодные руки затянули сеть еще крепче и потащили мое тело к воде.

Я ожидал, что меня тут же прикончат мечом, кинжалом или копьем, но они, кажется, решили утащить меня в воду. Они радостно вопили, пока тащили меня через береговой прибой вглубь. Видимо, они решили утопить славного воина и поэтому не прикончили меня на берегу, когда я был совершенно беспомощен. Они просто решили держать меня под водой, пока я не задохнусь. Я ругался и брыкался, но это уже было бесполезным. Мои ругательства терялись в шуме прибоя, а рот заполнялся соленой водой.

Вода сомкнулась над моей головой и люди моря потащили меня глубже… глубже… глубже…

Глава 11

Я задыхался, легкие мои разрывались. Борьба с сетью, обвившей меня, ни к чему не привела. Люди моря плавали вокруг меня. Очевидно, они могли дышать в воде. Они смеялись и издевались надо мной, искренне радуясь тому, что я задыхаюсь. Они, наверное, думали, что очень глупо с моей стороны не иметь жабр.

И только я решил, что со мной уже все кончено, как произошло что-то странное. К моим захватчикам присоединились двое детей Ллира еще более высокого роста. Они принесли какую-то маску и что-то приказали жестом, а мои захватчики подплыли ко мне. Один из них достал нож; я решил, что сейчас он убьет меня, но он разрезал сеть, освободив мою голову, оставив руки связанными. Те двое подплыли ко мне, подняли маску и одели мне ее на голову.

Маска плотно облегла плечи, затем послышался свистящий звук — вода из маски исчезла, так что я смог вдохнуть воздух.

Насколько мне его хватит? Внутри маски его было совсем немного, всего на несколько минут, и если они хотят спасти меня от удушья, то эта маска бесполезна. Но я недооценил их.

Один из больших детей достал надутый пузырь, принадлежащий какому-то большому чудовищу, закрепил пузырь на маске, и я стал дышать горячим, пахнущим рыбой воздухом. Потом меня потащили еще глубже. Я почувствовал, что давление увеличивается, и подумал о том, знают ли они, что мне не выдержать больших давлений океанских глубин. И их маска не спасет меня. Потом мне пришло в голову, что хотя они имеют жабры, могут дышать в воде, но тела их тоже не способны переносить большое давление.

Тем временем они погружались и погружались. Вокруг меня было примерно двадцать детей Ллира. Одни тянули сеть, в которую я был завернут, другие кружились вокруг, выполняя функции охранников. Вскоре я увидел, от кого они нас охраняют. Два существа, ужасные, похожие на акул, бросились на нас из скопления морских кактусов. Я хорошо видел их пасти и острые зубы. Если бы на их мордах могло быть какое-нибудь выражение, то оно бы, наверное, означало предвкушение вкусного обеда.

Охранники сразу начали действовать. Один малыш с сетью и трезубцем отвлек внимание первого чудовища, помахав перед ним сетью. Акула повернулась к нему, открыв пасть, и тут же на нее с двух сторон были наброшены сети. Чудовище заметалось, стараясь высвободиться, но от этого сети затягивались еще крепче. Так как меня схватили таким же образом, я невольно почувствовал симпатию к акуле, но очень сомневался в том, что ее ответные чувства ко мне были такими же. Я видел, как люди моря быстро разрезали тело акулы на куски, и ее чернильная кровь окрасила воду вокруг нас.

Другая акула была умнее или счастливее первой. Она, не обращая внимания на отвлекающие маневры, бросилась прямо в скопление воинов, и ее огромные челюсти сомкнулись на ноге одного из них, когда тот пытался ускользнуть. Сверкающие зубы отрезали ногу, как бритвой. Потом на акулу набросились остальные дети Ллира и выиграли битву, потеряв еще одного человека.

Когда битва закончилась, они снова потащили меня. Я не имел ни малейшего понятия, насколько глубоко мы опустились, но давление заметно увеличилось. Вскоре мы прекратили спуск и дети Ллира поволокли меня над песчаным дном, покрытым морскими растениями. Мы пробрались через коралловый лес, пересекли гряду подводных холмов, а затем спустились в долину.

И тогда я увидел город. Он был весь розовый и золотой, с куполами домов и высокими башнями, похожими на минареты. Он стоял прямо в море, и его многолюдные улицы и широкие площади были открыты морю.

«Черт возьми! — сказал я себе. — Здесь у них прямо Диснейленд!»

Мы опустились на дно и оказались стоящими на дороге, вымощенной тяжелыми гранитными плитами. Я подумал, что, возможно, этот город когда-то был на земле и опустился в море много лет назад. Возможно, эти люди с жабрами и плавниками раньше были обычными людьми, но я не мог себе представить, чтобы эволюция произошла так быстро. Я решил не пытаться научно объяснить этот феномен, а приписать его все той же магии.

Мои захватчики провели меня через огромные, окованные золотом ворота пятидесяти футов высотой. Город, куда мы вошли, был полон жизни и суеты. Лавки были открыты, витрины завалены товарами. Животные, вернее рыбы, перетаскивали грузы. Это была обычная городская жизнь с одним только отличием — все происходило в полной тишине, так как было под водой. Но какая же цивилизация может возникнуть без средств общения? Когда мы спустились под воду, я не слышал от охранников ни звука, хотя на берегу они кричали довольно громко. Как же они общаются в своем городе? Я припомнил умственные голоса Морриган и Муилертах и решил, что на Анивне все немного телепаты. Пока мы перемещались по извилистой улице, мои предположения подтвердились. Продавцы и покупатели спорили о ценах на рыбу и другие товары, размахивая руками и жестикулируя. Наконец они приходили к соглашению, и покупатель расплачивался за товар. Какое-то общение происходило, но я не слышал ни звука, а, может, просто не мог услышать.

Мы прошли через широкую площадь, на которой росли огромные, как деревья, растения и бил фонтан, испускавший подкрашенную воду. Между растениями плавали рыбы. Потом мы остановились, пропуская ряд кавалерии. Эти дети сидели на длиннохвостых животных, которые выглядели так же, как чудовище Лох-Несса.

У всадников были длинные пики и сверкающие щиты. Народ окружил улицу. Все махали руками, приветствуя своих героев. Я, конечно, этого не знал, но был уверен, что и кавалерия, и следующая за ней пехота направляются в Лохлэнн, и почувствовал, что мне надо вырваться отсюда и бежать в Лохлэнн.

Я должен узнать, что же случилось с Аннис, выиграла ли она борьбу у своего антипода. Попала ли она в Лохлэнн? Смогла ли доказать, что она — настоящая королева? Поведет ли она свой народ с волшебным жезлом в руке на бой с армией морского короля? Эти вопросы были похожи на те, которые задаются в конце каждого эпизода воскресной оперы, но ответы на них означали жизнь и смерть народа Лохлэнна, Морриган и Аннис. И совершенно случайно… жизнь одного типа по имени Дюффус Дженюэр.

Когда военный парад закончился, мы перешли улицу и подошли к огромному зданию, башни которого уходили далеко ввысь в черноту моря. Там же была ротонда, освещаемая сиянием, исходившим от фосфоресцирующих панелей, установленных на стенах. Это был, наверное, дворец самого Ллира. Сюда мы и шли. Меня провели по лестнице в огромный зал. В дальнем его конце было возвышение, на котором стоял трон. На троне сидело какое-то экстраординарное создание, которое не могло быть ни кем, кроме самого Ллира.

Он был огромен, около восьми футов роста, а плечи были такими, что им позавидовал бы и слон. Длинные светлые волосы падали на плечи, а на сильной спине виднелись плавники. Голову украшал крылатый шлем, сдвинутый набекрень. Большой боевой топор стоял рядом с троном.

— Подведите ко мне человека с Земли, — раздался у меня в мозгу глубокий гулкий голос. — Подайте эту назойливую свинью на суд Ллира!

С меня сбросили сети, и я двинулся через бурлящую водную атмосферу тронного зала, чтобы предстать перед этим гигантом.

— Итак, Дюффус Дженюэр, ты внес много смуты по прибытии на Анивн и вмешался в наши дела!

Я оценивающе посмотрел на него. Он был огромен, но я был уверен, что это обычный варвар, и почти пожалел, что не захватил с собой с Земли разных побрякушек. Ведь продали же когда-то индейцы весь Манхеттен за барахло стоимостью в двадцать четыре доллара. Может, и мне удалось бы купить у него обещание не нападать на Лохлэнн. Затем мой взгляд упал на жемчуга в кольцах на его руках и на рубины, горевшие на браслетах, Я посмотрел на перламутровые стены тронного зала, на огромные фосфоресцирующие панели и отказался от мысли купить его. Да, варвар, но очень богатый варвар.

— Зачем ты пришел к нам?

— Это трудно объяснить, ваше величество, — сформулировал я в мозгу предложение, стараясь, чтобы он меня понял.

— Ты просто думай, тупой дикарь! — скомандовал он. — Не рисуй мне картинки!

Я почувствовал себя ребенком перед старым учителем английского языка, который заставил меня читать, не шевеля при этом губами.

— Прошу простить меня, ваше величество, но у нас не пользуются вашим методам общения.

— Конечно, нет, — заявил Ллир, — ты пришел из мира грубых физических звуков, где мысленный разговор неизвестен. Но даже такой дурак, как ты, может быстро его освоить.

— Да… Думаю, что я уже уловил принцип.

— Тогда отвечай на вопрос — что ты делаешь на моей планете?

Я задумался над этим вопросом, а он уже задавал следующий.

— Почему ты вмешиваешься в мои планы захвата Лохлэнна? Почему ты убил моих людей на острове?

— Почему убил ваших людей? Потому что они хотели убить меня.

— Они действовали по моему приказу. Скажи, зачем ты пришел сюда?

— Видите ли, девушка…

— Две девушки, — перебил он, — Аннис и Морриган — претендентки на трон Лохлэнна. И никто, кроме короля Ллира, не знает, кто настоящая королева.

Я навострил свои умственные уши. Если Ллир знает кто настоящая королева, то я должен узнать это у него.

— А почему они обе думают, что они настоящие королевы?

— Ха! Человек с Земли думает, что останется жить и сообщит все в Лохлэнн?

Мне не понравился его тон. И я сообщил ему об этом. Я рассказал ему, какая большая страна Соединенные Штаты, и какой важный гражданин этой страны находится здесь, а также какая большая атомная бомба у нас есть.

— Ты что, угрожаешь мне? — в голосе Ллира послышалась угроза.

— О, нет! Конечно, нет. Вы только заставляете меня нервничать, говоря о моей смерти. Я, знаете ли, очень суеверен.

— Ты — слепой идиот, самый большой из всех, каких я знаю! Отвечай на вопросы!

Он поднял свой гигантский топор и встал. С мечом в руке я бы с ним потягался, но для безоружного он был несколько больше того, с кем я бы мог справиться.

— Вы уже знаете, что меня зовут Дюффус Дженюэр. Я оккультист и частный детектив. Моя клиентка Морган Лейси была похищена человеком по имени Сион и…

— Ты упомянул лорда Сиона, регента Лохлэнна. Он не похищал ту женщину, она поехала с ним добровольно. Какое ты имеешь отношение к этому?

— Я не мог позволить, чтобы мой клиент был похищен… исчез у меня прямо из-под носа. Так что я прибыл сюда, чтобы спасти ее.

— Мы знаем, как ты попал сюда. Способы Бранвен здесь хорошо известны. Она аморальная шлюха.

Он говорил совсем как земные ханжи. Сам старается завоевать свободную страну и утопить все ее население, но при этом делает постную рожу, когда говорит о сексуальных удовольствиях Бранвен.

— Ты пришел сюда с Аннис. Ты надеялся посадить ее на престол и править вместе с ней?

У него была дурная привычка задавать сразу несколько вопросов одновременно, не ожидая ответов на них.

— Я только хотел вернуть на Землю Морган Лейси, — ответил я, зная, что лгу, но надеясь, что он не сможет прочитать мои мысли.

— Почему ты решил, что она захочет вернуться?

— Но если она не настоящая королева, то зачем ей здесь оставаться?

— В этом что-то есть, — кивнул Ллир, — но почему ты думаешь, что она не настоящая королева?

Аннис сказала, что настоящая королева — она, а я сам видел, какая она могущественная колдунья. И к тому же, все говорит за то, что она дочь Аравна, короля Лохлэнна.

— Дочь какого Аравна?

— А что, их здесь много?

— Конечно. Есть Аравн и есть Черный Аравн. Так всегда бывает со всеми, кто обладает могуществом.

Ну, конечно, если есть Аннис и Черная Аннис, то почему не быть двум Аравнам, Но какое это имеет значение?

— Настоящий Аравн и Черный Аравн — оба любили королеву Этну. Она каждому принесла по дочери. — Ллир засмеялся. Очевидно, эта сексуальная неразбериха забавляла его. — Когда друиды узнали, что есть две принцессы

Лохлэнна от разных отцов, то решили, что обеих нужно переселить на Авред, но предварительно уничтожить их память. — Ллир сделал паузу, и в его глазах промелькнули воспоминания. — Никто, кроме королевы Этны не знает, которая из них дочь Аравна, а которая — дочь его двойника. Она так тосковала по дочерям, что ее отправили в морское путешествие. Корабль, к несчастью, разбился у Столбов. Вероятно, крушение корабля не было простой катастрофой. Король Ллир мне совсем не нравился.

— Все, бывшие на корабле, погибли, кроме королевы Этны, — продолжал он. — Леди привели сюда. Она была королевой, но она была женщиной. Никаких пыток не потребовалось, только одна ночь, проведенная с Ллиром. Она сказала мне, кто из принцесс настоящая королева, и вскоре после этого она умерла, бедняжка. Думаю, ей не подошел наш климат.

У Ллира была внешность и манеры настоящего воина-викинга, но теперь я знал, что он склонен к грязным интригам. Нет, он мне определенно не нравился. Я мечтал о моменте, когда смогу встретиться с ним, с мечом в руке — против его топора.

— Так кто же из них настоящая королева? — спросил я, надеясь, что его внимание рассеялось.

— Не думай, что я тебе скажу! — засмеялся он. — Ты, конечно, никогда не выйдешь отсюда, но Муилертах или Бранвен могут извлечь знание у тебя из мозга, и тогда Лохлэнн с помощью волшебного жезла сможет противостоять моим легионам. Без жезла он падет так же, как пал Сокр. Это знание скрыто в моей голове, человек с Земли, и оно останется там!

Останется ли оно там? Не я ли считал себя величайшим магом Земли? Не я ли говорил себе, что моя магия не работает потому, что я на Земле? Теперь или никогда! У меня появилась возможность доказать, что я величайший колдун. Если смогу прозондировать мозг Ллира так, чтобы он не узнал об этом, я смогу добыть оттуда ценнейшую информацию и спасу Аннис, Морриган и даже Лохлэнн. У меня не было никаких сомнений в том, что я смогу это сделать. Я вспомнил сумасшедшего Охранника и сформировал мысленный образ ищущей руки, которая проникает в мозг Ллира. Я прикоснулся к внешней оболочке, на уровне которой велась наша беседа, а потом копнул глубже.

Мозг был совершенно чужой, более чужой, чем я себе представлял, Там был холод, абсолютно не похожий на ту теплоту, которую я ощущал, когда касался мозга Морриган, Но за этими холодными и чужими мыслями я нашел то, что искал.

«Аннис одна. Аннис настоящая королева, но они посадят на трон Морриган, и Лохлэнн падет после моего нападения. Настоящая королева — Аннис».

Я быстро вернулся назад, он не должен знать, что я зондировал его мозг, он не должен знать, что я знаю его тайну. Если он узнает, он убьет меня. Я извлек зонд, весьма довольный собой и своей способностью обмануть могущественного Ллира.

— Достаточно! — сказал Ллир. — Уведите его! Ему больше нечего сказать. Посадите его в воздушную камеру, я еще поговорю с ним перед тем, как отрублю ему голову и повешу ее в Главном Зале!

Глава 12

Я про себя улыбался, пока они тащили меня из Тронного зала вниз по винтовой лестнице в подземную тюрьму под дворцом, но внутренняя улыбка моментально исчезла, когда я увидел камеру, в которой мне предстояло находиться. Это была маленькая металлическая камера, высота которой едва позволяла человеку стоять в полный рост. Эта камера находилась посредине большой комнаты. Вместо одной стены камеры было большое окно из толстого стекла. Комната была наполнена водой, а камера — воздухом.

Перед тем, как втолкнуть меня в камеру, с меня сорвали маску с дыхательным пузырем. Охранники исчезли, а одна стена большой комнаты открылась. В комнате появились три большие акулообразные чудовища, похожие на тех, которые нападали на нас в море. Они плавали по комнате, и приближаясь к стеклянной стене, заглядывали в мою камеру. При этом выглядели очень голодными, и мне очень захотелось показать им язык, но я не стал этого делать.

Во всех книгах я читал, что заточенные в тюрьму герои ходили по камере до тех пор, пока у них не созревал блестящий план бегства. Я тоже попытался ходить. Комната была пять шагов в длину и столько же в ширину. Такие малые размеры не способствовали мышлению и, вероятно, поэтому я не смог ничего придумать.

Я сел на пол и внимательно осмотрелся. Если меня сюда посадили надолго, то я кончу тем, что сломаю себе шею. Во мне было шесть с половиной футов, а камера имела всего четыре фута в длину, так что для того, чтобы лечь, мне пришлось бы складываться пополам. Но они, вероятно, не собираются долго держать меня здесь.

Акулы все еще смотрели на меня, и одна чуть не расплющила нос о стекло. У нее был ужасно голодный вид, большие красные глаза как будто умоляли меня разбить стекло и позволить ей пообедать мной, но я решил не делать этого, а попытался еще походить по камере.

Но планы, которые приходили мне в голову, нельзя было назвать блестящими. Сначала я хотел заманить Ллира в камеру обещанием дать какую-нибудь важную информацию, а затем схватить его и держать заложником, пока меня не освободят. В целом этот план был хорош за исключением некоторых недостатков. Для того, чтобы заманить Ллира в камеру, нужно было с кем-то связаться, а я находился здесь в абсолютной изоляции. Они, наверное, бросили меня сюда и забыли обо мне. Безусловно, есть вероятность, что через несколько тысячелетий меня откопают археологи. Я мертвым буду лежать в камере, а снаружи будут лежать три мертвые акулы.

И я принялся внимательно оглядывать обе комнаты, стараясь не упустить ни одной подробности. Пол был выполнен из гранитных плит, так что с ним нельзя было чего-либо сделать. Я осмотрел окно. Его можно разбить, но это приведет лишь к появлению воды и акул. Этот народ, конечно, варвары, но они разработали такую камеру, из которой невозможно бежать. Интересно, соорудили ее специально для меня или у них есть еще пленники, дышащие воздухом?

Дышащие воздухом! Я задрал голову и осмотрел потолок. Воздух в камере был свежим и, следовательно, откуда-то постоянно поступал. В углу, под потолком, я увидел воздухопровод, закрытый решеткой. Этот воздухопровод мог выходить на поверхность, но отверстие было диаметром всего около восемнадцати дюймов, а мои плечи требовали ширины вдвое большей. Плотно прижавшись к стеклу, я пытался рассмотреть за ужасными чудовищами дальнейший путь воздухопровода. Сначала я не мог ничего увидеть, так как они сгрудились около стекла и загораживали все пространство, но через полчаса им надоело разглядывать меня, и двое из них устроили охоту друг на друга, гоняясь по большой комнате. Несмотря на мутную воду, я смог разглядеть, что воздухопровод идет к противоположной стене, где соединяется с большой трубой под потолком. Надо было добраться до нее. Проблема состояла в том, как это сделать.

Я мог попасть в трубу через дверь с уплотнениями и четырьмя ручками. Эта дверь находилась на самой трубе и несомненно использовалась рабочими при ремонте воздухопровода. Судя по ширине трубы, она обслуживает не одну камеру. Очевидно, у Ллира много пленников, дышащих воздухом. Все мои размышления были интересными, но малополезными. Если бы я открыл дверь и проник в трубу, то мог бы выйти на поверхность, но при этом в трубу пойдет вода, а вместе с ней и рыбы, эти проклятые рыбы с очень острыми зубами. Я был неплохим пловцом и мог на продолжительное время задерживать дыхание.

Если бы не было акул, можно было бы разбить окно, выбраться из камеры и открыть дверь до того, как начну задыхаться. Но обстоятельства таковы, что пока я буду выбираться на свободу, три мои голодных соседа будут откусывать от меня большие куски, и, когда я открою дверь, от меня мало что останется. Я опять пожалел, что со мной нет меча. С ним в руках я бы смог успешно бороться с акулами, а без него — неминуемо проиграю. Но я знал, что попытаться мне все же надо.

Возможно, когда вода хлынет в камеру, она занесет и акул, и, если мне удастся ускользнуть от них, я смогу схватить кусок стекла для обороны. Может, Аннис уже мертва и Морриган коронована, но я все равно должен попытаться выбраться отсюда и принести информацию народу Лохлэнна. Потом передо мной встала другая задача — чем разбить стекло? Оно было толстым и прочным, чтобы выдерживать давление воды. И для того, чтобы его разбить, требовалась большая сила, превосходящая силу моих ударов. В комнате не было ничего подходящего — ни камней, ни металлических полос от кровати, ни самой кровати. Я выругался, так как был готов рисковать всем в этой дикой игре, а мне даже нечем разбить стекло.

— О, мой меч, старый друг, если бы ты был со мной! — я в отчаянии обхватил руками голову, и мои пальцы нащупали шлем.

Шлем! Конечно, шлем! Я снял его с головы. Какое счастье, что захватчики не сняли с меня ни шлема, ни кольчуги. Острой пикой шлема я разобью стекло, а кольчуга защитит хоть часть тела от зубов хищников. Ллир и его дети не предусмотрели такой детали. С шлемом в руках я подошел к окну. Три акулы опять собрались у стекла и смотрели на меня, будто что-то предвкушая.

— Вы думаете, что видите перед собой обед, не так ли? Могу сообщить вам следующее: я очень твердый и жилистый, а кроме того, съел тонны лука и чеснока, так что каждая из вас получит из-за меня острый гастрит. И представьте себе, что будет, если вы все трое нажретесь чеснока в таком маленьком пространстве!

Мои аргументы на них не подействовали, они продолжали выглядеть такими голодными, какими бывают только акулы.

— О’кей! Я вас предупредил! Если вы не хотите быть разумными, сами будете страдать от последствий.

Я взял шлем и двумя руками с размаху ударил по стеклу. На нем появились маленькие трещинки. Шлем опустился на стекло еще раз — трещины увеличились. Акулы зашевелили хвостами в предвкушении обеда. Они выглядели счастливыми, наблюдая, как их обед сам рвется к ним. Я обрушил третий удар. Стекло лопнуло, и поток воды, обрушившись, довершил все остальное. Я едва успел отскочить в сторону и прижаться к стене, чтобы вода с акулами не сбила меня с ног. Три акулы боролись в тесном пространстве, кусая друг друга острыми зубами. Пока они были заняты этим делом, я бросился в отверстие, преодолевая напор воды. Кольчуга цеплялась за острые края стекла. А я с отчаянием лягал ногами, стараясь отогнать акул.

Уровень воды в большой комнате стал падать, когда камера начала заполняться водой, но был все еще выше моего роста. Я вдохнул воздуха и бросился к двери. Акулы еще боролись между собой за право выскочить из окна за мной. У меня была всего пара минут, я знал, что это долго не продлится.

Все внимание акул было обращено на меня, их глаза сверкали, как, впрочем, и зубы. Мне нельзя было терять времени — скоро эти зубы вонзятся в меня. Я поплыл к двери и вдруг наткнулся на что-то, медленно падающее на дно. Мои руки схватили этот предмет, и почувствовали рукоятку меча. Меч! Мой меч! Как он попал сюда?

Я сжал меч и почувствовал себя переродившимся. Все это кажется невозможным, но мой меч — снова у меня! Даже Ллир и его прихвостни не могли быть такими глупыми, чтобы бросить мой меч туда, где я его схватил. Вероятно, этот меч и в самом деле волшебный, раз он сам находит меня. А, может, это Муилертах послала его мне? Не знаю почему, но я подумал, что его мне послала Муилертах, а не Бранвен. Мне казалось, что Ведьма Моря более сильна и практична, чем Бранвен, у которой была своя специфика.

Акула приближалась ко мне. В воде я не мог размахивать мечом, но мог использовать его как копье. Я ударил чудовище, и акула обнаружила, что пытается проглотить пять футов хорошей стали, которая плохо переваривается. Она глотнула меч, и он пронзил ей мозг. Вода потемнела от крови. Ее напарницы тоже выбрались, наконец, из камеры и с двух сторон приближались ко мне. Я прижался спиной к двери, готовясь отразить нападение, а они кружили вокруг меня с очевидными намерениями. Я ударил одну из них и она отплыла подальше, но другая оставалась.

Я добрался до первой ручки. Акула подплыла совсем близко, и я сконцентрировал на ней все внимание, водя мечом в воде направо и налево, чтобы не пропустить ее броска. И вдруг внезапно вода спала, освободив мою голову и плечи. Вода наполнила мою камеру, и ее общий уровень понизился. Акула бросилась на меня, скользя по поверхности. Я поднял меч и сильно ударил сверху вниз. В результате ее голова наполовину отделилась от туловища. Таким образом осталась одна акула и она, казалось, решила пообедать своими недавними компаньонами, пренебрегая мной.

— Отлично! Вероятно то, что я сказал ей о своей жесткости и привычках, подействовало на нее, — пробормотал я и взялся за первую из четырех ручек.

Мне следовало поторапливаться, потому что вода снова стала подниматься, как будто поступала снаружи. Я уже боролся со второй ручкой, когда вода снова закрыла мне плечи. Потом при помощи меча я открыл третью ручку. С четвертой мне пришлось повозиться подольше, но и ее я сломал мечом. Дверь открылась, когда вода достигла уровня моих глаз.

Я проскользнул в воздухопровод, и вода ворвалась вместе со мной. Я поспешил закрыть дверь, чтобы воды в воздухопроводе было не больше нескольких футов. Потом нащупал ступеньку, затем следующую, расположенную повыше. Я пошел вверх, останавливаясь каждый раз, чтобы нащупать следующую ступеньку.

Медленно, но верно, я приближался в темноте воздухопровода к свободе.

Глава 13

Шаг за шагом в полной темноте я продвигался по воздухопроводу. Дважды срывался со ступенек и отчаянно пытался удержаться на ногах. Дважды не находил ступеньки, и удерживал равновесие, судорожно нащупывая следующую. От веса меча и доспехов я уже дышал, как перегруженная лошадь. Не знаю, сколько времени я взбирался наверх, но, по моему мнению, прошло что-то около ста лет. Руки были мокрыми от пота, и приходилось несколько раз останавливаться, чтобы восстановить дыхание и вытереть пот. Но даже вечность когда-нибудь проходит и, наконец, я увидел над собой слабый свет.

— Бранвен, высокогрудая, великолепная, сверхъестественная звезда секса, ты помогла мне выбраться отсюда! — воскликнул я, но Бранвен не ответила. С тех пор, как мы расстались с Аннис, богиня потеряла свою коммуникабельность.

Я очень устал, но цель была близка. Маленькое круглое пятно света притягивало меня к себе, и я с радостью рвался к нему.

Оставшуюся часть воздухопровода я проскочил за рекордное время. Наконец, я выбрался из воздуховода, огляделся вокруг и чуть не прыгнул назад в трубу.

— Боже мой, я попал в ад! — воскликнул я.

То, что я увидел, было действительно похоже на ад, Я оказался в глубоком коническом кратере с пузырящимися лужами горячей воды и наплывами светящейся лавы. Воздух был наполнен паром, и атмосфера в кратере была такой, как в турецких банях в августе. Я осторожно шагнул вперед и почувствовал через ботинки жар почвы. Лоб сразу вспотел, по спине побежали капли пота. Дьявольски пахнувший пар душил меня, и, дотронувшись до меча, я обнаружил, что он горячий. Все выглядело так, будто я спрыгнул со сковородки в огонь, и теперь нужно найти место, куда еще можно прыгнуть.

Я осмотрелся. Через тяжелые облака пара пробивался свет, и в этих проблесках я заметил кусочек голубого неба, на фоне которого обозначилось круглое отверстие. Теперь я окончательно понял, что нахожусь в кратере вулкана. Это открытие удвоило количество пота на моем теле. Земля слабо задрожала у меня под ногами, что заставило вспотеть еще больше. Мне подумалось, что надо бы позвать на помощь Бранвен, но в последнее время она мной не интересовалась, а вызывать Муилертах не хотелось. Что-то в ней мне не нравилось.

Единственное, что мне оставалось, так это выбираться отсюда самому. Я пошел вперед. Я не рассчитывал, что смогу взобраться на стену кратера — просто хотелось уйти подальше от кипящей воды и раскаленной лавы. Путь был трудным. Мне приходилось обводить поля лавы и груды камней, задыхаясь в сернистой атмосфере, а подошвы ботинок, казалось, прогорели насквозь. Я не знал, куда иду, но оставалось только идти или умереть, и я упорно шел к стенке кратера.

— Дурак, ты идешь не туда, — раздался в моем мозгу хриплый голос Муилертах. — Не знаю, почему у тебя получается все не так. Если бы я не присматривала за тобой, ты погиб бы уже десятки раз!

Неудивительно, что она ведьма. Она похуже, чем автомобиль в жаркий воскресный день.

— А что ты для меня сделала, когда я был во дворце Ллира?

— Если ты не нашел ничего лучшего, как попасть в плен к Ллиру, то что я могла сделать? Даже я не могу входить во владения Ллира.

Я подумал, что мой меч, вероятно, появился по ее воле, но потом решил, что он сам обладает волшебными свойствами, возвращаясь ко мне.

— Ну, и как мне выбраться отсюда? Или ты хочешь чтобы у меня сгорели ноги?

— Придержи язык, сопляк, не то я выкупаю тебя в расплавленной сере! Я не для того прожила тысячи лет, чтобы всякие молокососы оскорбляли меня,

— У меня в этом огне горят ноги, — сказал я, прыгая с ноги на ногу. — Куда мне идти?

— Не туда, куда ты идешь, Тебе нужно пересечь кратер и ты попадешь в туннель, ведущий в Лохлэнн.

Я посмотрел назад. Лава, казалось, стала светиться еще ярче, и пар свирепо кружился над ней. — Думаю, мне не пройти.

— Пройдешь, если будешь хоть немного думать. С вами, смертными, всегда так, вы всего боитесь.

— А может, ты перенесешь меня над самым опасным местом?

— С какой стати? Почему я, маленькая старая леди, должна таскать на себе такого буйвола, как ты? Леди моего возраста должна сохранять и беречь свои силы. К тому же, вы, люди, всегда хотите, чтобы кто-то сделал за вас всю грязную работу. И никогда не хотите стоять сами на своих ногах!

— Сейчас я стою на своих ногах и при этом, должен заметить, им ужасно горячо!

— Тогда иди побыстрей. Может, при движении тебя будет обдувать ветерком, и тогда кожа не загорится.

— Благодарю за совет, — ответил я и двинулся в том направлении, которое она мне указала.

— Осторожней, не сбейся с пути!

Идти пришлось очень быстро, иначе бы мои ботинки сгорели, а сам я расплавился. Очень странно, но появился ветерок, немного охладивший мои ноги. Потеть я стал меньше, да и запах серы чувствовался слабее. Услышав у себя за спиной старческое покашливание и бормотание, я догадался, что это проделки Муилертах. Чертова старуха чуть-чуть облегчила мне путь, чтобы я смог достичь цели, но не настолько, чтобы избавить меня от страданий. Я добрался до противоположной стены кратера, ощущая себя перегретым мотором, но не увидел никакого туннеля, ведущего из кратера.

— Старый мешок надул меня, — проворчал я, обыскав все вокруг в поисках туннеля.

— Если бы ты не был таким, вечно хныкающим занудой, — заявила Муилертах, появляясь передо мной собственной персоной, — ты бы все смог сделать сам, не прося о помощи!

— Мне нравятся лекции, которыми ты сопровождаешь свою помощь. Они несут уйму информации!

— Но ты никогда не обращаешь внимания на мои слова, как и остальные люди, в том числе и Морриган. Вы всегда обращаетесь ко мне только за помощью.

— Единственное, чего я хочу сейчас от тебя, так это — чтобы ты помогла мне поскорее выбраться из этой дьявольской дыры.

— Ах, это! Вход в туннель находится на другой стороне бассейна серы. Лохлэннские друиды проходят через этот туннель, чтобы набрать серы для своих дурацких магических снадобий.

Я побрел вокруг бассейна, а Муилертах сопровождала каждый мой шаг советами и наставлениями.

— Смотри, дурак! Ты чуть не наступил в расплавленную серу. Хочешь сжечь себе ноги? Не разбей себе голову о выступ, когда будешь входить в туннель, а то потеряешь последние мозги! Не забудь сообщить Морриган, когда попадешь в Лохлэнн, кто помог тебе. Не…

Я постарался нырнуть в туннель, чтобы не слышать ее голоса. Плохо, когда тебя пилит реальная женщина, но когда этим занимается одноглазая ведьма, это уж чересчур.

Туннель был длиной в полмили, но после кратера он показался мне раем. Стало прохладно, и, наконец, я увидел свет и почувствовал аромат цветов, принесенный мне легким ветерком. После запаха серы в кратере этот аромат показался мне чудесным, и я, выбравшись на свежий воздух, свистнул от удовольствия. Но мой свист превратился в крик ужаса, когда я оглянулся вокруг. В нескольких шагах от входа в туннель стояло длиннохвостое, покрытое чешуей… длиннохвостое чудовище. Обе головы были женскими с длинными светлыми волосами и венками из роз на них. На каждом лице — по рту размером с пасть бегемота, с тремя рядами блестящих белых зубов. Две головы улыбнулись и посмотрели друг на друга.

— Посмотри, сестра Зеба, вот он. Он именно такой, как она нам сказала, — заявила правая голова левой.

— Да, сестра Фифа, к тому же он большой и приятно смотрится.

Они смотрели на меня, как на первосортного ягненка, терпеливо дожидающегося, когда его съедят. Почему, интересно знать, каждое существо, которое я встречал на этой планете, непременно решало, что я вкусен, и что было бы не плохо меня съесть,

— Она нам не солгала, сестра Фифа, — сказала голова по имени Зеба, тряхнув светлыми волосами. — Он действительно вышел из туннеля, как она и говорила.

Теперь я понял, почему Муилертах так настойчиво помогала мне. Она послала меня сюда прямо на обед этому двухголовому чудовищу.

— Мы рады видеть тебя, Дюффус Дженюэр, — сказала Фифа.

— Да, — подтвердила Зеба, — мы мечтали годы, чтобы сюда пришел кто-нибудь похожий на тебя.

— Видишь ли, — продолжала Фифа, — мы очень богатые принцессы.

— Да, — заявила Зеба, — мы были заколдованы могущественным друидом, который сделал нас такими, как ты видишь.

— Только красавец-принц может освободить нас от заклятия, — добавила Фифа. — Ты принц-красавец?

Думаю, я мог бы назваться принцем, так как произошел по крайней мере от одного короля. А на счет красавца — некоторые женщины называли меня красивым. Но относительно колдовства я ничего не знал и не хотел брать это на себя.

— Ты поможешь нам? — спросила Фифа.

— Я уверена, что ты нам поможешь, ты такой приятный мужчина, — сказала Зеба. — Ведь мы так долго ждали.

Они были такими несчастными, что мне их стало жалко. Это, наверное, очень неприятно для прекрасной принцессы — превратиться в двухголовое чудовище. Но почему две головы и два имени для одного человека?

Как и большинство других существ, которых я встречал на этой планете, эти тоже могли читать мысли, так что теперь они выглядели смущенными.

— Так уж получилось… — начала Зеба.

— Да, так получилась, — подтвердила Фифа. — Был один прекрасный принц, — сказала Зеба.

— И один безобразный король, — добавила Фифа.

— И мы с принцем любили друг друга, — сказали они вместе, — но нам было предназначено выйти за короля.

— И когда король застал нас в постели с принцем, он очень рассердился и отдал друидам приказ заколдовать нас, — сказала Фифа.

— Он сказал, что раз мы были двуличными по природе, то теперь все время будем носить два лица, — сказала Зеба.

— Ты не находишь, что так поступить с прекрасной девушкой — отвратительно? — спросила Фифа.

— Конечно, — согласился я. — Но что я могу сделать?

— Ты можешь освободить нас от заклятия, — сказали обе.

Я обдумал это. Во всех легендах и мифах, которые я читал, заколдованные принцессы обычно возвращались в нормальное состояние при помощи поцелуя, после чего благодарили освободителя различными интересными способами. Мне не очень нравилась мысль о том, что нужно поцеловать этих толстогубых красоток, но мужчина должен помогать дамам в несчастье, когда может… Особенно, если за поцелуй он может кое-что получить.

— А что я должен сделать, чтобы снять заклятие? — спросил я.

— О, тебе делать ничего не надо, — сказала Зеба-Фифа, — мы сами позаботимся обо всем.

— Вы? Как?

— Мы съедим тебя, — ответили обе хором. — Чтобы нам вернуть свое нормальное состояние, мы должны съесть красавца-принца. Король очень болезненно воспринял нашу измену. Он теперь ненавидит принцев.

Я отпрянул назад, когда они сделали шаг ко мне на своих толстенных ногах.

— Я не тот, кто вам нужен, — быстро сказал я. — Во мне нет ни капли королевской крови. Все мои предки были конокрадами и ассенизаторами.

— О, нет, это неправда, — сказали они. — Мы чувствуем королёвскую кровь, да и она нам сказала.

— Черт бы побрал тебя, Муилертах, ведьмовское отродье! Если бы я сейчас тебя увидел, то пальцем бы выколол бы твой единственный глаз! — подумал я, берясь за рукоятку меча.

— Что ты собираешься делать этим ужасным оружием? — спросили они, глядя на меч.

— Собираюсь защищаться, — ответил я. — И предупреждаю вас, леди, что это мой меч, он великолепно раскалывает черепа…

— Ты грубый человек, — сказала Зеба. — В тебе мало деликатности, раз ты нам угрожаешь, — добавила Фифа.

— Сначала вы угрожали мне, но я скажу, что если вы отойдете на десять шагов и повернете головы вместе с челюстями в другую сторону, дав мне пройти, то я обещаю вам, что не буду рубить ваши головы.

— Может, ты и принц, но не джентльмен, — заметила Фифа.

— Конечно, — сказала Зеба. — Джентльмены не угрожают принцессам такими длинными и острыми штуками.

— Нет, они приносят им цветы, конфеты и разные красивые безделушки, — заявила Фифа.

— Должен сказать вам, что сейчас вы вовсе не прекрасные принцессы, — сказал я, размахивая перед ними мечом. — Кроме того, должен заметить, что мой меч очень острый.

— Хорошо! Пусть будет так. Если ты поступаешь подобным образом, мы придумаем другой способ, пока ты бежишь, как трус.

— Благодарю вас, леди! Теперь позвольте мне увидеть ваш огромный зад вместо прекрасных лиц.

— Он ужасно груб, — заявила Фифа.

— В таком тоне разговаривать с женщинами! — негодующе сказала Зеба. — Нет, он нам совсем не нравится!

Огромное животное повернулось в другую сторону, и его длинный хвост бился о землю рядом со мной. Крепко сжимая меч, я хотел перешагнуть через него, но это оказалось ошибкой. Хвост метнулся со скоростью стрелы, обвился вокруг моего пояса, стиснул руки и поднял меня, вопящего и лягающегося, в воздух.

— Пошли прочь! Вы обманули меня! Вы нарушили наш уговор! — кричал я, беспомощно зависнув между двумя головами с бесполезным мечом в руке.

— Мы не заключали никакого договора, мы только подчинились угрозе.

— Я не верю, что вы были прекрасной принцессой. Вы всегда были чешуйчатыми, длиннохвостыми, безобразными чудовищами! Как сейчас!

— О, ты отвратительный и злой! — оскорбленно вскрикнули они. Хвост метнулся в воздух и шлепнулся на землю. Я ударился с зубодробительной силой. Затем меня снова подняли в воздух и опять ударили о землю.

— Так его, так! — одновременно кричали два голоса. — Это научит его вежливости! Грубый тип!

Так они забьют меня до смерти, если не придумают чего-нибудь получше. Однако после третьего удара принцессы оставили меня лежать на земле. Затем одна гигантская нога поднялась надо мной, чтобы раздавить.

— Мы отучим тебя оскорблять прекрасных принцесс, деревенская свинья!

Нога опустилась, как паровой молот, но я отклонился в сторону, и она промахнулась.

— Лежи спокойно и получай лекарство от грубости!

Поднялась другая нога, но я уже был готов действовать. Меч ударил в грудь двухголового чудовища. Лезвие вошло в тело не так глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы пробить толстую шкуру и причинить боль.

— Я убита, я убита! — заверещали обе головы. — Ты убийца! Ты кровожадный тип!

Я держал меч наготове, но нужды в нем не было. Зеба плакала, а Фифа всхлипывала. Чудовищное тело повернулось и побежало в направлении каких-то высоких деревьев. Я шлепнул его по огромному заду, чтобы ускорить этот бег,

— Помогите! Помогите! Здесь убийца! — кричал монстр. — На нас напали!

Все еще крича, чудовище исчезло между деревьями. Его вопли были такими громкими, что, наверное, их было слышно на Земле. Но и на Анивне они привлекли внимание. Неожиданно прискакала компания кентавров. Увидев меня, их вождь обнажил меч. Остальные подняли пики и на огромной скорости устремились ко мне.

— Ну вот, опять, — пробормотал я, опять же держа меч наготове.

Их было примерно двадцать, вооруженных более длинным оружием, чем я. К тому же, они были и выше. У меня не было ни малейшего шанса, но я должен был драться. Так принято в этом мире.

— Сдавайся! Сдавайся! — кричал вождь. Я начал придумывать какую-нибудь героическую фразу, что-нибудь вроде сказанной в какой-нибудь знаменитой битве, но ничего в голову не приходило. Я только мерно взмахивал мечом, чтобы кентавры могли слышать, как он поет в предвкушении битвы.

— Сдавайся! Сдавайся! — опять закричал вождь. — Сдавайся или умри!

— Не волнуйся, — сказал я мечу. — Подожди, пока не увидишь белки глаз.

Глава 14

У меня действительно не было ни единого шанса. Я знал, что это так. Возможно, я убью двух или трех противников, но остальные повергнут меня на землю или заколют пиками. А почему бы мне не сдаться? Нет, на Анивне воин не может сдаться без борьбы.

Итак, я ждал, пока двадцать закованных в доспехи воинов доскачут до меня. Они были примерно метрах в десяти от меня, с пиками, направленными в мою сторону, Я приготовился к отражению первого натиска.

— Сдавайся! Именем королевы Морриган приказываю тебе сдаться! — закричал предводитель.

Я широко открыл рот.

— Прошу прощения, что вы сказали?

Кентавр остановился на всем скаку и недоверчиво посмотрел на меня.

— Я предложил вам сдаться именем королевы Морриган, — сказал юный капитан. — Я — Зивард, граф Ригора, Дюк Беллум Лохлэнна и капитан королевы Морриган.

— Рад с вами познакомиться. Я — лорд Дюффус Голливудский, частный детектив королевы Морриган.

Он еще раз с недоверием посмотрел на меня. Это было приятно выглядевшее животное, с прической, какие у нас носят хиппи.

— Частный Детектив? Не думаю, что такой титул существует в королевстве.

— Вам он не известен, потому что связан с личными делами королевы. Мой офис находится рядом с покоями королевы. Я требую, чтобы меня немедленно доставили к ней.

Граф Зивард был сконфужен. Мой акцент и одежда вызывали подозрение, но небрежное упоминание имени Морриган заставило перейти от нападения к защите.

— Приведите мне лошадь! — приказал я, вспомнив, что нападение — лучшая защита. — Королева ждет меня.

Последняя фраза была правдой при условии, что Морриган и Муилертах связаны между собой так же, как Аннис и Бранвен. Тогда ведьма сообщила ей, что я иду… Хотя, возможно, она ожидала, что меня уже переваривают Фифа-Зеба.

Что бы ни подумал обо мне граф Зивард, но он кивнул и сказал:

— Мы доставим вас в Кэр Ригор к королеве. И горе вам, если вы лжете.

— Частный Детектив королевы никогда не лжет, — величественно произнес я.

— Ну, что ж… Да… — промычал граф.

Я знал, что он умирает от любопытства, желая знать, чем же занимается Частный Детектив. Он приказал одному всаднику спешиться, а освободившуюся лошадь отдали мне. Мы с лошадью посмотрели друг другу в глаза со взаимной неприязнью, но как только я вскочил в седло, она спокойно понесла мои сто с лишним килограммов, изредка выражая протест легким ржанием.

Мы ехали грязной дорогой между полями чего-то похожего на овес. Изредка мелькали небольшие фермы, окруженные деревьями. Впервые с тех пор, как я вышел из туннеля, я мог спокойно посмотреть на Лохлэнн… Страна лежала в огромной пещере, такой огромной, что под ее потолком плавали облака.

Было светло, но обозначенного источника света видно не было. Я предположил, что свет испускается из жерла вулкана или же для освещения используются фосфоресцирующие панели, как у Ллира в его городе. Но ни одно из объяснений не годилось. Свет был как обычный дневной, и к тому же здесь были растения, а они, как это всем известно, требуют для своего роста солнечного света. Единственное объяснение, которое я мог предположить, обычное для Анивна: всему причина — магия. Магия заставляет солнце светить, а деревья и другие растения — расти. Подобные объяснения надоели, но ничего другого я предположить не мог.

Кэр Ригор представлял собой замок с башнями, расположенный на пологом холме, над широкой рекой. У подножья холма находился город размером примерно с Кэр Педриван. По реке сновали баржи и маленькие суденышки и патрулировали военные галеры. За рекой рос густой лес, а за ним виднелась отвесная стена пещеры, в которой располагался Лохлэнн. В каменной стене можно было различить гигантские бронзовые ворота. Граф Зивард заметил мой взгляд и помрачнел.

— Морские ворота, — сказал он. — За ними легионы Ллира. Без Волшебного Жезла мы… — он осекся, будто поняв, что говорит незнакомцу слишком много.

— Я пришел сюда как раз по поводу Волшебного Жезла и должен поговорить с королевой как можно скорее.

Галопом приблизившись к городским воротам, мы уменьшили скорость, как только въехали на городские улицы, и проехали гавань, где множество барж грузились различными товарами. — У вас обширная торговля. Куда плывут эти баржи?

— В Крок Мидхэйн, а оттуда караваны везут товары на поверхность. Там они перегружаются на корабли, которые развозят их по всей планете. Однако в последнее время воины Ллира очень затрудняют торговлю.

Кэр Ригор был поменьше, чем дворец Ллира, но производил впечатление военного укрепления, выдержавшего много осад и приступов. Всюду были вооруженные воины, наблюдавшие за нашим приближением. Зивард протрубил в серебряный рог, после чего опустился мост, решетки, загораживавшие вход, поднялись, и мы въехали в замок. Как только мы спешились, к королеве отправился посыльный, чтобы сообщить о прибытии в замок ее Частного Детектива.

— Она готовится к завтрашнему празднеству в Биллтэйне, — пояснил Зивард.

— Биллтэйн? Тогда я должен увидеть ее немедленно.

— Никто не может отвлекать королеву, когда она готовится к коронации.

— Кроме тех, кто имеет информацию об угрозе жизни королевы и ее народа.

— Может, вам поговорить с лордом Сионом? — нахмурился Зивард.

— Нет, мне нужна королева.

— Королева Морриган ждет лорда Дюффуса в зале для аудиенций! — провозгласил вернувшийся посыльный. — Она просит его поторопиться!

— Видите? — улыбнулся я Зиварду. — Частные Детективы — весьма важные персоны!

Посыльный провел меня по коридору в маленькую, хорошо освещенную комнату, стены которой были богато украшены. Посыльный поклонился и исчез, и тут же в моих объятиях оказалась Морган Лейси,

— Дюффус… Дюффус, дорогой! — восклицала она, обнимая меня. — Муилертах сообщила, что ты идешь сюда, но я ужасно беспокоилась. — Морган крепко поцеловала меня и снова осмотрела. — Дай мне взглянуть на тебя. Ты еще больше и сильнее, чем мне помнится. Ты великолепнейший воин этого мира!

И она была еще прекраснее, чем на Земле. На ней было длинное белое платье, плотно облегающее ее роскошное тело в самых интересных местах, а золотисто-рыжие волосы красиво спадали на плечи. Между высокими, хорошо очерченными грудками висел кулон.

— Я нравлюсь тебе в роли королевы?

— Вы были бы прекрасны, даже в роли прислуги на кухне. Но в этом королевском деле., Думаю, вам не надо в это верить.

— А я и не верю. Я думала, что это какой-то розыгрыш, но лорд Сион и леди Крейрви доказали мне, что я настоящая королева, и что мне необходимо быть здесь.

— Каким образом они вам это доказали? — спросил я.

— Они сами не доказывали, — ответила Морриган. — Они позвали Муилертах.

— И Ведьма сказала вам?

— Нет. Она просто открыла мою память, сняла запреты, которые друиды наложили на нее. И как только память вернулась, я узнала, что я — королева Лохлэнна.

Вот оно что! За всем этим стоит Ведьма! Она загипнотизировала Морган Лейси, вложила в нее фальшивую память, чтобы убедить ее, что она настоящая королева. Не удивительно, что она подослала Фифу-Зебу для того, чтобы уничтожить меня. Она не хотела, чтобы я добрался до Лохлэнна с информацией, добытой из мозга Ллира.

Морриган опять обняла меня и повела в комнату отдыха, чтобы посидеть там со мной.

— Я так рада, что ты здесь. Это чудесное место для счастливых и любящих людей. Впервые в жизни я чувствую, что делаю что-то нужное, когда помогаю этим людям. И теперь, когда ты здесь… — она осеклась и посмотрела куда-то в сторону. — Королева в конце концов должна выйти замуж…

Я молчал и думал, как я могу сказать ей, что она не королева, когда она так счастлива.

— Дюффус, почему ты молчишь? — Она встревоженно посмотрела на меня. — Ты же понимаешь, о чем я говорю? Я знаю, что ты не был счастлив на Земле и всегда мечтал о таком мире, как этот.

Мысль о том, что я могу быть важным вельможей, возможно, даже королевским консортом, приятно возбуждала меня. Особенно при такой королеве, как Морган Лейси. Но было небольшое затруднение — она была ненастоящей королевой, а судьба всего Лохлэнна зависела от того, сможет ли королева воспользоваться Волшебным Жезлом, когда начнется решающая битва с королем Ллиром. Я должен так уговорить свою совесть, чтобы забыть, что настоящая королева — Аннис. Ведь дело не в том, что Аннис красива. Морриган даже прекраснее ее, и, к тому же, мой клиент. Я могу справиться со своей совестью и жить как консорт королевы Лохлэнна, но как будут обстоять дела, когда Лохлэнн будет под водой, и им будет править Ллир?

— Ну что же ты? В чем дело? — спрашивала Морриган, потому что я все еще молчал. — Неужели в моем предложении ты видишь какую-то опасность для себя?

— Я… — я хотел сказать ей «да», но мой взгляд упал на маленькую корону с несколькими бриллиантами, каждый из которых был со знаменитую «Звезду Индии», и увидел себя, сидящим на золотом троне — мои ноги на коленях у молодой служанки, которая делает педикюр, а в это время передо мной танцуют красивые девушки, извиваясь гибкими телами. Не знаю почему, но служанка предстала передо мной в образе Пегги О’Ши, а танцовщицы были похожи на Аннис.

— Дюффус, ты думаешь о заклятии? О том заклятии, которое лежит на Морган в старых кельтских преданиях и о котором ты говорил мне еще на Земле?

Я совсем забыл об этом заклятии.

— Можешь забыть о нем, — продолжала Морриган. — Я узнала, что заклятие наложила на меня Муилертах, чтобы я не связала свою жизнь с кем-нибудь на Земле. Поэтому с теми людьми так все и произошло. Но я уверена, что она будет рада освободить меня.

Когда мои видения о королевской жизни в Лохлэнне растаяли, я вздохнул. Мне ничего не стоило убедить мою пластичную совесть, что нет ничего особенного в том, что мы лишим права на престол Аннис, но против здравого смысла я ничего не мог поделать.

— Морриган, я должен вам что-то сказать…

— Ты любишь эту Аннис? — воскликнула она. — Это так? Я знала, что это должно было случиться, если ты окажешься один с этой… этой поклонницей Бранвен.

— Нет, не в этом дело. Я…

Мои слова были прерваны громкими звуками труб.

— Тревога, — сказала Морриган. — Думаю…

В комнату вошел граф Зивард. Он торопился и сделал паузу, чтобы восстановить дыхание. Некоторое время он изумленно смотрел на меня. Ему, очевидно, не нравилось, что королева прижимается ко мне, я обнимаю ее талию, а рука ее лежит в моей. Молодой граф имел, видимо, свои взгляды насчет того, кому быть принцем-консортом.

— Ваше величество… враги…

— Морские ворота? Они осаждают морские ворота?

— Нет, просто набег. Они прошли туннель в кратере и вышли там, где мы нашли этого человека. — Он указал на меня.

— Заверяю вас, Дюффус должен пользоваться полным доверием.

— Тем не менее, нападающие пробиваются к Долине Обожания и уже совсем близко от нее.

Морриган встревожилась.

— Если они захватят Долину, коронация завтра не состоится.

— Я уже отдал приказ. Мы сейчас же выезжаем, чтобы защитить Долину.

— Я еду с вами, — решила Морриган.

— Ваше величество, думаю, это не разумно, — запротестовал Зивард.

— Лохлэнну нужен такой правитель, который может повести воинов в бой, а так как у меня пока нет консорта, который бы возглавил войско, я поеду сама,

Последнее заявление сопровождалось взглядом в мою сторону. Она ничего не понимала. Я бы с удовольствием делил с ней ложе или воевал за нее, но никакой выгоды в том, чтобы стать принцем-консортом в стране, которая будет затоплена и завоевана Ллиром и его рыбьей бандой, я не видел. Тем более, что этого можно избежать… если королевой станет Аннис.

Морриган потребовала доспехи, и вскоре предстала перед нами с мечом, в шлеме и со щитом.

— Вы знаете, как этим всем пользоваться? — спросил я.

— Королева все знает! — заявила она, но была весьма смущена, когда вынула меч из ножен и посмотрела на его острое лезвие.

— Во всяком случае, он более удобен и практичен, чем твоя жердь.

Во время предыдущей беседы с Морриган я снял меч и положил его рядом с собой, но теперь снова одел его. Если она решила ехать, я поеду тоже. Она нуждалась в моей защите.

— Ты поедешь с нами, лорд Дюффус? — спросил меня Зивард.

— Да, я еду с вами.

— Возможно, в этом случае лучше вооружиться пикой и щитом?

— Предпочитаю свой меч. Мы с ним составляем команду.

— Извините, но чтобы пользоваться таким оружием, нужно иметь силу троих людей.

— Об этом не беспокойтесь. Вы все увидите.

Мы выехали из Кэр Ригора во главе сотни вооруженных всадников и нескольких сотен пехотинцев, одетых в шлемы и железные доспехи. Они были вооружены копьями. Мы продвигались быстрее, чем пехота, и остановились подождать ее на перекрестке дорог примерно в пяти километрах от заросшего травой холма, на который мне указала Морриган, объяснив, что за ним лежит Долина Обожания. Зивард не хотел ждать пехоту и упрашивал Морриган позволить ему вести кавалерию на врага. Нам были видны костры и дым от них, заволакивающий небо.

— Ваше величество, эти захватчики жгут дома ваших людей. Позвольте мне напасть на них сейчас же!

Морриган не знала, как поступить, поэтому слово пришлось взять мне. Я заметил подозрительное движение в кустарнике в двухстах метрах от нас. Так как кусты росли по обе стороны от дороги, это было идеальным местом для засады.

— Ваше величество, — обратился я, — одно из главных правил военных действий — держать свои силы вместе. Я предлагаю подождать пехоту.

Зивард бросил на меня злобный взгляд.

— А я и не знал, что пост Частного Детектива — военный пост. Ваше величество, я Дюк Лохлэнна или нет?

— Командуйте! — приказала Морриган. Зивард поднял меч и закричал:

— Вперед, воины Лохлэнна! На нашей земле враг!

«Очень драматично, — подумал я. — Мне бы тоже хотелось выкрикнуть что-нибудь этакое перед битвой».

Лохлэннцы галопом пустились вперед, и мы с Морриган поскакали вместе с ними.

Мы выскочили из низины прямо в то место, которое казалось мне подозрительным. Зивард повернулся, чтобы крикнуть что-нибудь героическое, но тут из зарослей вылетела куча стрел, и шесть или семь человек нашего отряда упали. Зивард испустил вопль и исчез под копытами лошадей. Две стрелы ударились о мою кольчугу, и я услышал, как вскрикнула Морриган, когда две или три сотни приземистых детей Ллира выскочили из зарослей, дико вопя. Я схватил поводья лошади Морриган и вовремя стащил девушку — обе наши лошади с диким ржанием упали на землю. Я зарубил пятерых детей Ллира, которые попытались приблизиться к нам, потом поймал двух лошадей без всадников, и мы снова оказались в седлах. Но нас уже окружили дети Ллира, и я был вынужден сражаться за наши жизни.

Половина всадников уже спешилась, а остальные пребывали в смятении. Они бесцельно кружили по дороге,

— Ко мне, люди Лохлэнна! На помощь нашей королеве! — закричал я, стараясь перекричать шум битвы.

Всадники поскакали к нам, но их опять встретил град стрел. Но он был не столь эффективен, как в первый раз, так как в схватку с детьми Ллира уже вступили пешие лохлэннцы.

— Дюффус! Дюффус! — закричала Морриган, когда двое детей Ллира стали стаскивать ее с лошади.

Я взмахнул мечом и разрубил их пополам, но на их место встали следующие. Острога ударила меня в грудь, и я чуть не упал с лошади, но, к счастью, моя лошадь лягнула задними ногами подбиравшегося со спины врага. Благодаря этому я удержался в седле. Дальше все превратилось в кошмар.

Я увидел Морриган, которая отчаянно отбивалась от троих врагов, а трое лохлэннцев пытались пробиться к ней на помощь. На меня бросились пятеро визжащих детей Ллира, и я ударом меча уложил троих. Число врагов непрерывно увеличивалось, в то время как многие наши люди погибли. Наиболее стойкие все еще боролись, собравшись вокруг тела Зиварда и знамени, и я не знал, сколько они еще смогут продержаться.

Приблизительно двадцать всадников галопом ускакали в направлении Кэр Ритора, а остальные безуспешно пытались пробиться к нам. Отчаянно размахивая мечом, я извлек Морриган из кольца врагов и пробился к нашим воинам, стоящим спиной друг к другу вокруг знамени. Мы спешились внутри круга, и я пустил меч в бой. Раз за разом атакующие дети Ллира встречали его острое лезвие, которое разрубило их копья, остроги, доспехи и тела, которые уже устилали дорогу.

Дорожная пыль смешалась с красной кровью лохлэннцев и голубой кровью морских людей. Я был легко ранен в руку и тяжело дышал от усталости. Двое наших упали на землю, но увлекли за собой нескольких нападавших. Я зарубил их предводителя, пятифутового типа, но его смерть не смутила остальных. Они знали, что конец близок, и ожесточенно нападали на нас. Наконец, они одолели. Двое наших погибли под ударами метательных ножей, у Морриган выбили из рук меч, и, когда я заколол одного из нападавших, он при падении вырвал у меня и мой.

— Лохлэнн! Лохлэнн! Королева Морриган! — послышались крики.

Это подоспела наша пехота. Пехотинцы лавиной обрушились на дезорганизованного врага. Длинные пики пронзали тела морских людей, а мечи и кинжалы довершали дело. Те, кто успел спастись, бежали через туннель в кратер вулкана. Наша кавалерия преследовала и добивала бегущего врага. Я и Морриган оказывали помощь раненным, чтобы потом двинуться в Долину Обожания.

— Завтра Биллтэйн, — сказала Морриган. — Мне нужно поговорить с друидами-хранителями Волшебного Жезла.

Глава 15

— Я хочу потребовать Волшебный Жезл прямо сейчас, — сказала мне Морриган, когда мы ехали с изрядно уменьшившимся эскортом в Долину Обожания. — В полночь начнется Биллтэйн. А Ллир начинает нападение уже сейчас, так что я больше не могу ждать,

Я кивнул, никак не прокоментировав это. Если настоящей королевой является Аннис, то жезл не принесет выгоды Морриган, но с другой стороны Аннис может быть мертва, и чего-то выжидать вовсе не разумно. Я решил, что для меня самое лучшее подождать до прибытия в Долину, а там рассказать друидам все, что знаю. Они же волшебники, и именно они решили выслать Морриган и Аннис с Анивна. Может, они знают, как спасти свою страну.

Я все еще не понимал, что в этой стране играет роль солнечного света, но сейчас он понемногу исчезал, и наступали сумерки. Мы ехали по широкому мощеному шоссе в Долину Обожания, и вскоре я начал различать очертания большого замка с мраморными террасами. В нем уже начали зажигать огни. От замка к каменной гряде двигалось множество фигур, и от их фонарей исходил призрачный свет.

— Нас уже ждут, — сказала Морриган. — Верховный друид уже здесь, лорд Сион тоже, да и остальные собрались.

Я смотрел на стену за замком — там в сумерках виднелись Морские Ворота.

— Почему их здесь построили? — спросил я. — Если они открываются по ходу воды, то всегда являются угрозой для Лохлэнна, и я не могу понять, какой цели они служат.

— Когда их строили, они были над уровнем моря, но когда море поднялось на несколько сот метров, оказались под водой. В те времена ворота служили для входа и выхода кораблей. Мой народ не пользовался мулами для перевозки грузов, а сюда приходили торговые корабли. Тогда Лохлэнн был могущественным королевством.

— А почему поднялся уровень моря? — спросил я.

— Наверное, магия, — ответила она, пожимая плечами.

Я подумал о таянии полярных шапок и повышенном количестве осадков, но я не знал, есть ли на этой планете полярные шапки, и достаточно ли образовывается пара, чтобы вызвать усиленные осадки. Так что я тоже пришел к традиционному выводу — море поднялось из-за магии. И Ллир, возможно, вызвал это.

Мы проехали сквозь двойной строй бородатых друидов в мантиях, которые пели песню на неизвестном мне языке, не похожем ни на английский, ни на галльский. Верховный друид ждал нас на возвышении, в центре. Это был величественный старик с умными глазами и ухмыляющимся ртом, который прятался в седую бороду. Он поднял руку, приветствуя Морриган.

— Приветствую, леди! Приветствую тебя в Круге Мудрости.

Мне показалось, что приветствие было неискренним. Достаточно почтительным — да, но звучало, как приветствие высшего священника, обращенное к королеве. Я подумал, что старик знает больше, чем говорит, о том, кто настоящая королева. Морриган спешилась и пошла к возвышению. Как верный оруженосец, я последовал за ней на некотором расстоянии.

— Я пришла за Волшебным Жезлом, — объявила Морриган.

— Еще не пришло время, — нахмурился Верховный друид. — Жезл будет передан королеве Лохлэнна в Биллтэйн.

— Биллтэйн будет в полночь, — заметила Морриган, — а я должна получить Жезл сейчас, иначе будет поздно. Ллир уже посылает свои войска на Лохлэнн. Вскоре он сам придет сюда во главе своих легионов.

— Об этом нам сообщат те, чьи тайны мы охраняем, — ответил Верховный друид.

— Ну, тогда в полночь я должна иметь Жезл, — настаивала Морриган.

— Жезл будет, но тут есть одна проблема.

— Проблема? — нахмурилась Морриган.

Я подумал, что она неплохо играет роль королевы.

— Да, и эта проблема — я! — произнес знакомый голос, и из-за больших камней, направляясь к возвышению, вышла Аннис. — Я пришла заявить свои права на престол и на Жезл!

Две девушки смотрели друг на друга с нескрываемой враждебностью, а Верховный друид переводил взгляд с одной на другую, как будто надеялся прочесть правду по выражению их лиц.

— Вы обе пришли сюда, чтобы потребовать могущество, — сказал Верховный друид. — Мы посоветовались с оракулами и источниками наших тайн, но ответа не нашли.

— Я королева Лохлэнна, — заявила Аннис.

— Это ложь! — воскликнула Морриган. — Королева — я!

Каждая говорила искренне и вызывала доверие. У меня не было сомнений в том, что каждая из них подверглась промыванию мозгов, Аннис — Бранвен, а Морриган — Муилертах, поэтому каждой казалось, что именно она права. Я подивился соперничеству между богинями. Что может выиграть каждая из них, если на престоле будет та или другая девушка? Может, каждая надеется, что будет высшим божеством в стране при победе своей ставленницы, или за этой борьбой стоит что-то большее?

Во всяком случае, Аннис здесь, и я должен сказать правду, даже если после этого Морриган возненавидит меня, а Муилертах будет всякими способами мстить. Верховный друид смотрел на каждую из девушек, как будто пытался проникнуть в их мысли. Но это мало помогало ему, так как обе были искренне уверены в своей правоте.

— Я опять требую Волшебный Жезл! — заявила Морриган. — Мой капитан лорд Дюффус и я пробивались сюда через ряды врагов, чтобы спасти Лохлэнн, когда начнется настоящая битва! Аннис впервые посмотрела на меня. Видимо, ее не беспокоило, на чьей я стороне.

— Волшебный Жезл в твоих руках будет бесполезен. Только настоящая королева может воспользоваться им, а самозванка не овладеет могуществом Жезла, — сказала Аннис Морриган.

— Послушайте, леди, — начал я, но моя реплика была проигнорирована.

Они двигались друг на друга, как дикие кошки. Я был уверен, что сейчас они вцепятся друг другу в волосы, но то, что произошло, было гораздо хуже.

— Я даю тебе десять секунд на то, чтобы убраться отсюда и не мешать мне спасать Лохлэнн! В противном случае я вызову Муилертах, которая так заколдует тебя, что у тебя от ужаса волосы встанут дыбом!

— А я даю тебе половину этого времени, ты, похитительница мужчин, похитительница королевства, лгунья, а затем я вызову Бранвен, и она превратит тебя в пресмыкающееся!

— Пресмыкающееся? — переспросила Морриган и подняла руку. В ее пальцах появился красный огненный шар.

Друиды, стоящие позади Аннис, в испуге расступились, но было поздно — Морриган швырнула огненный шар в Аннис. Но он не ударил ее. Перед Аннис вспыхнул свет и появилась высокая женщина с обнаженной грудью и золотистыми волосами. Огненный шар светился в ее руке. Кто-то крикнул — «Бранвен!», и все друиды разбежались. Я не был так умен и встал между девушками,

— Аннис… Морриган… Это ни к чему не приведет! — закричал я.

В этот момент на Аннис кинулась Муилертах. Бранвен послала молнию в ее направлении, которая и ударила меня между лопатками. Я поднял руки, прося пощады, и с грохотом упал на камни. Все вокруг почернело — я потерял сознание. А очнувшись, почувствовал, что две пары женских рук осторожно обследуют мое тело.

— Дюффус, с тобой все в порядке? — спросила Морриган.

— Дженюэр, скажи мне что-нибудь, — плакала Аннис.

Я был уверен, что умер, но в настоящий момент это не имело значения. Надо мной склонились два прекрасных лица, а под головой, болевшей от удара, вместо подушек были четыре прекрасных груди.

— Он дышит? — спросила Морриган сестру.

— Да, думаю, что с ним все в порядке, — ответила Аннис. — Спина у него не сломана.

— Но не благодаря тебе и твоей бесстыжей богине.

— Ты со своей одноглазой ведьмой начали все это!

Я решил, что умирать бессмысленно и громко застонал,

— Дорогой… О, бедняжка! — воскликнула Морриган и поцеловала меня.

— Дай ему немного воздуха, ты, пожирательница мужчин, — возмутилась Аннис. — Хочешь задушить его?

— Я тебе дам воздуха, ты, черноволосая, черносердечная узурпаторша! — закричала Морриган. — Я так тебя заброшу на орбиту, что тебе понадобится телескоп, чтобы увидеть солнце. Ты и твоя гологрудая богиня убили человека, которого я люблю и…

— Виновата в том, что человек, которого я люблю, лежит здесь и умирает, ты! — перебила ее разгневанная Аннис. Я превращу тебя в червяка со свиной головой, покрытого зеленой слизью!

Я опять застонал. Можно было гордиться, что за меня борются две самые прекрасные женщины, каких я когда-либо знал.

— Дюффус, дорогой!

— Дюффус, сердце мое!

— Ну, скоро вы кончите причитать? — раздался хриплый голос Муилертах. — С этим буйволом ничего не случится. Он ведь ударился головой, так что ничего страшного не произошло!

Я застонал громче, и обе девушки с восторгом стали успокаивать меня.

— Ваши высочества… Ваши высочества… — обратился Верховный друид. — У нас дело чрезвычайной важности! Пожалуйста, выслушайте меня!

Морриган и Аннис с нежностью помогли мне встать. Я немного хромал, пока они вели меня к возвышению. Я хромал бы и дальше, но забыл, на какую ногу начал хромать.

— Вы обе претендуете на трон Лохлэнна и на Волшебный Жезл, — сказал Верховный друид, когда Аннис и Морриган встали перед ним. — Исследование ваших мозгов показало, что вы обе искренне верите в то, что вы настоящие королевы. У нас нет способа разрешить загадку, поэтому решение оставили богам. Я предлагаю турнир, для участия в котором каждая из вас выберет своего представителя.

— Я выбираю Дюффуса! — мгновенно сказала Морриган.

— Лорд Дюффус будет представлять меня, — почти одновременно заявила Аннис.

Я вздрогнул, представив себя бегающим по арене туда-сюда, как сумасшедший, и старающимся самому себе отрезать голову, в то время как две мои красотки любуются мной. Верховный друид покачал головой.

— Кто-то из вас должен выбрать другого представителя. Ведь в Лохлэнне много хороших воинов.

— Я видела Дюффуса и его большой меч в деле и знаю, что перед ним не устоит никто, — сказала Аннис.

— Я не могу доверить судьбу Лохлэнна никому другому, — заявила Морриган.

— Милые леди, я очень благодарен вам за честь, — сказал я, — но это не возможно. Я же не могу драться сам с собой!

— Можешь, если тебе сделать двойника, — сообщила Аннис. — Бранвен может это устроить.

Я сглотнул слюну. Малышка Аннис придумала великолепный план, как мне самому себя разрубить на куски, чтобы выявить истинную королеву.

— Но кто из нас будет иметь своим представителем Дюффуса, а кто — двойника? — спросила Морриган.

— Мы можем бросить жребий, — предложила Аннис.

Надо было прекращать этот спор, мне не хотелось вмешиваться в борьбу двух фракций. Кроме того, кому достанется меч? Нам тоже придется бросать жребий? Но что же я ничего не делаю? Почему бы мне сейчас не выйти и не сказать, кто настоящая королева? Ведь я прочел это в мозгу Ллира и знаю, что это Аннис. Я уже открыл было рот, чтобы все сказать, но тут заговорила Муилертах:

— Никто никогда не слушает моих советов. Но сейчас я могу предложить другой способ.

«Муилертах, одноглазая моя, покрытая чешуей ведьма, как я люблю тебя», — подумал я.

— Что именно? — спросила Морриган.

— Так как обе из претенденток на престол оказали такое доверие Дюффусу… хотя с моей точки зрения он не заслуживает никакого доверия… Я предлагаю, чтобы он сам выбрал королеву.

Очень разумное решение!

Какая приятная личность эта Ведьма. У нее должно быть чувствительная душа под такой безобразной оболочкой. Конечно, каждый зачерствеет, если придется находится на такой планете, как эта, тысячу лет.

— Согласна, — заявила Аннис, устремив свои темные глаза на меня. — Я доверяю Дюффусу и знаю, что он сделает правильный выбор.

— Я тоже вверяю свою судьбу и судьбу моей страны в его руки, — ответила Морриган, доверительно улыбнувшись мне.

— Но, конечно, сначала ему придется пройти габха-бхейл, — добавила Ведьма.

— Габха-бхейл! — воскликнул Верховный друид, как будто его озарило. — Конечно! Это идеальное решение. Таким путем боги смогут выразить свою волю.

Мне это не понравилось. Не знаю, что такое «габха-бхейл», но Ведьма сказала, что я должен «пройти» через это. Все это звучало довольно зловеще, и я слышал ехидный кашель Муилертах, когда она предлагала это.

— Прошу прощения, — заявил я, — но я здесь наиболее заинтересованная личность, так что прошу объяснить, что такое габха-бхейл.

— Это серия испытаний, предназначенных для проверки чистоты твоей души и мотивов, а также для того, чтобы открыть твой разум богам.

— Я уже решил, кто должен быть королевой, — сказал я, — и моя душа тоже в хорошей форме. Так что давайте не будем терять время. Я возложу корону на голову истинной королевы, потом мы выпьем по этому поводу и немного поспим перед боем с королем Ллиром и его бандой.

— В чем дело? — спросила Муилертах. — Только не говорите мне, что наш герой боится такой чепухи, как испытание.

— Не беспокойся, Дюффус, — раздался мысленный голос Бранвен. — Я проведу тебя через испытания. Я помню, как ты служил мне в домике и буду охранять тебя от всего.

Моя спина все еще болела от той молнии, которую она выпустила в меня, но, может быть, с ее помощью я пройду через испытания?

— Не пугайся, Дженюэр, — прошептала мне на ухо Муилертах, — я прослежу, чтобы ты не прижег себе задницу, когда будешь прыгать через Костер Правды, и пираньи ничего не отгрызут у тебя, пока ты будешь в Бассейне Чистоты.

— Пираньи?! — воскликнул я в уме.

— Да. Друиды привезли их с Земли, из Южной Америки, специально для таких случаев.

Я не доверял Муилертах. Это она втравила меня во все это, она же напустила на меня и Фифу-Зебу.

— Кто тебе это сказал?

— Я не знаю никого, кого бы так звали.

— Ну, а кто же тогда?

— Спроси у своей грудастой подружки, — сказала Ведьма. — У Бранвен было больше резона не допустить тебя к Морриган.

В этом что-то было, особенно, если она ведала, что я знаю, кто настоящая королева. Но я просто не мог представить, что Бранвен способна на такие вещи после того, что было.

— О’кей, я готов! — храбро заявил я. — Я пройду габха-бхейл. Что я теряю? Обе богини пообещали, что будут смотреть за мной. Что может случиться, если меня оберегают две богини?

Сначала была лужа кипящей пузырящейся лавы. Чтобы доказать, что моя душа чиста, как падающий снег, мне нужно было перепрыгнуть через нее. Единственная трудность заключалась в том, что лужа была в пятнадцать метров длиной. Ни на этом свете, ни на Земле не было никого, кто мог бы перепрыгнуть ее обычным способом. Я посмотрел на эту раскаленную добела массу расплавленных камней и задрожал, но потом посмотрел на Морриган и Аннис, которые взирали на меня с полным доверием и уверенностью в том, что я все смогу, и постарался расправить плечи. Изобразив уверенную улыбку, я отошел на несколько шагов для разбега, разбежался и прыгнул.

Я почувствовал, что волшебная сила подняла меня в воздух. Я парил в воздухе и все было чудесно, пока я не достиг середины лужи. И тут Бранвен и Муилертах начали спорить.

— Я сказала, что помогу ему, — послышался голос Бранвен. — Зачем ты суешь свою ведьмовскую рожу во все это?

— Не городи чепухи, — ответила Муилертах. — Ты все время так занята сексом, что не способна сконцентрироваться на такой задаче. Отдай его мне!

Вместо того, чтобы парить дальше, я завис посреди лужи и, пока они спорили, ее жар начал поджаривать мой зад.

— Отдай его мне! — закричала Муилертах, таща меня в одну сторону.

— И не подумаю! — шипела Бранвен и дергала в другую. — Он из моей команды, помогать ему буду я!

— Это ты так думаешь, полураздетая баба, пародия на символ плодородия! — Муилертах снова дернула, и я перевернулся вверх ногами, так что теперь мне обжигало лицо.

— Почему ты, одноглазая, бесформенная морская черепаха, я… — теперь меня дергали в разные стороны, почти разрывая пополам.

— Пожалуйста, леди, — взмолился я, — если вы хотите, чтобы я упал в лаву, то я могу сделать это сам, без всякой помощи!

Они что-то неразборчиво пробормотали, схватили меня под руки и поставили на ноги на другой стороне лужи в целости, но с… меньшей верой в обещания богинь.

Испытание в Бассейне тоже казалось невыполнимым. Он был всего в десять шагов шириной, но кишел голодными пираньями, которые носились в воде в поисках ужина. Этот бассейн и я мог бы переплыть, но правила игры запрещали. Надо было перейти. А если я попытаюсь сделать это, то пираньи сжуют меня так быстро, что вторую половину бассейна мне придется пройти на коленях.

— Не бойся! — сказала Муилертах. — Я намазала твои ноги мазью, которая отпугнет этих тварей.

— Не бойся! — шепнула Бранвен. — Я так изменила твой запах, что теперь они подумают, что ты — плывущий цветок.

С расправленными плечами и с самым героическим видом я шагнул в воду, которой оказалась мне по пояс, и пошел вперед.

Прежде чем я сделал второй шаг, в мою ногу уже вцепились зубы. Я заорал и подпрыгнул. Что-то подхватило меня, и я повис в воздухе на несколько секунд, пока Бранвен и Муилертах орали друг на друга.

— Твой дурацкий аромат нейтрализовал мою мазь! — кричала Муилертах. — Зачем ты сделала так, что он стал пахнуть, как проститутка?

— Твоя идиотская мазь только привлекает рыб! — орала Бранвен. — Ты, наверное, используешь ее для лица! Ничто другое на твою рожу не подействует!

— Ты, не знающая границ в сексе, аморальная проститутка! Я должна…

— Ты, рыбьелицая, рыбой пахнущая бочка, я…

— Леди! Я истекаю кровью! — взмолился я.

У меня на ногах были длинные раны, и кровь из них капала в Бассейн.

— О, мой бедный мальчик! — воскликнула Бранвен. — Сейчас я остановлю ее!

— Не хнычь! — оборвала меня Муилертах. — Сейчас я что-нибудь сделаю!

Первое было похоже на раскаленную кочергу, а второе напоминало кусок льда — они покрыли мои раны одновременно. Думаю, что я закричал всего один раз, прежде чем потерял сознание. Но думаю, что не я один,

Глава 16

Потом мне рассказывали, что я перешел Бассейн на своих ногах, с бравой улыбкой на лице и с поднятой в триумфальном жесте рукой. Я этого не знал, так как пребывал в бессознательном состоянии, а невидимые помощники поддерживали меня под руки с двух сторон. Я не приходил в себя до тех пор, пока меня не привели на возвышение, где уже собрались друиды, лорд Сион, Аннис и Морриган. Все они с нетерпением ожидали моего решения.

Я пристально посмотрел на Морриган и подумал о вечере, когда впервые встретился с ней, вспомнил, что никогда не находил ее такой прекрасной и желанной, как сейчас, Потом посмотрел на Аннис. Я знал, что она была великолепным партнером в постели, и, кроме того, знал, что Аннис — настоящая королева, и быть принцем-консортом при ней так же хорошо, как и при Морриган.

— Боги сказали мне! — торжественно провозгласил я. — Я объявляю королевой Лохлэнна Аннис!

На мгновение воцарилась тишина, и только вопрошающие глаза Морриган беспокоили меня. Затем Муилертах проявила свой бурный темперамент.

— Ты, не помнящий добра предатель! Ты продался Ллиру! Сейчас я провезу тебя мордой вниз по Бассейну Чистоты!

— Муилертах! Прошу тебя! Нет! — закричала Морриган. — Умоляю тебя, не надо!

— Старая стерва сошла с ума, — заявила Аннис, выходя вперед и принимая Волшебный Жезл из рук Верховного друида. — Послушай, Морриган, если ты пообещаешь вернуться на Землю и никогда больше не видеться с Дюффусом, то я…

И тут начался ад. Раздался ужасный взрыв, большие бронзовые Морские Ворота покосились, и в образовавшуюся щель хлынула вода. Ллир и его легионы старались расширить отверстие. Звук трубы позвал на битву, а цимбалы в замке друидов в панике звенели. Войска, прибывшие с нами из Кэр Ригора выстроились в боевом порядке перед Долиной Обожания. К ним присоединились вооруженные отряды крестьян, подоспевших на звук трубы.

— Море наступает, — крикнул я Аннис. — Если даже мы побьем Ллира, страна все равно погибнет. Скоро давление воды откроет Ворота, и мы никогда на сможем их закрыть.

— Закроет Волшебный Жезл, — ответила она.

— Но он начнет действовать только с момента начала празднества, которое начнется в полночь, а до этого времени еще несколько часов.

— До полуночи мы будем сражаться, Сейчас как раз то время, когда нужен твой меч.

Вода, проникающая сквозь Морские Ворота, уже залила большой участок по другую сторону реки, а сама река превратилась в огромное озеро. Гонцы на лошадях, прискакавшие из города, сообщили, что вода скапливается вокруг Кэр Ригора, и что военные отряды Ллира осадили город.

— Кэр Ригор будет защищаться сам, а наша задача — удержать Долину Обожания, иначе все будет потеряно, — сказала Аннис. Следующие несколько часов были сплошным кошмаром. К нам присоединились разрозненные группы лохлэннских воинов и беженцев, покинувших свои дома в страхе перед поднимающейся водой. На дороге в Долину Обожания было уже с фут уровня воды, а весь горизонт затянулся дымом костров, когда наш конный патруль прискакал с сообщением, что сам король Ллир с тысячами воинов движется в Долину. Молнии рассекали небо и друиды стояли, как старые величественные боги. Они молились, пытаясь увидеть будущее, и в ужасе склоняли головы.

— В чем дело? — спросила Аннис. — Почему они видят что-то плохое?

— Они видят катастрофу, — ответила Морриган. — Все приметы предвещают несчастье.

— Но почему? Ведь у нас Волшебный Жезл, — спросил я, глядя на Волшебный Жезл, который Аннис сжимала в руках. Это была длинная палка, одна сторона которой была покрыта руническими письменами, а другая — кабалистическими знаками. Он не казался мне грозным оружием.

— Жезл — это средство, благодаря которому можно концентрировать энергию, — объяснила Аннис. — Когда он находится в руках у настоящей королевы, он собирает все силы космоса.

— Ну, тогда он должен сработать, так как ты — настоящая королева, — сказал я, но это прозвучало не очень уверенно.

Я начал кое-что вспоминать. Во-первых, это странное появление меча прямо у камеры, а во-вторых, подозрительно легко удавшееся бегство из тюрьмы. Кроме того, как просто я проник в разум Ллира и достал оттуда информацию, которую он тщательно скрывал. Никогда до этого у меня не получалось даже простое чтение мыслей, даже в этом мире. Со мной всегда контактировали другие, а сам я… Если предположить, что Ллир намеренно выдал мне ложную информацию… Предположим, что настоящая королева не Аннис, а Морриган…

— Бранвен будет тебе помогать? — спросил я.

— О, нет, — ответила Аннис. — Бранвен уже ушла. Она не любит жестокости.

У меня даже в желудке появилось какое-то сосущее чувство, и оно усилилось, когда с дороги прискакали разведчики и сообщили, что Ллир со своими бандами уже входит в Долину, уверенно продвигаясь вперед, несмотря на сопротивление передовых отрядов Лохлэнна.

— Дела плохи, — сказал я Аннис и Морриган, которые стояли рядом. — Сколько до полуночи?

— Полчаса, — ответила Морриган, посмотрев на часы.

— Муилертах поможет нам? — спросил я ее.

— Нет, — покачала головой Морриган. — Она улетела в страшном гневе за то, что ты выбрал Аннис. Сейчас она в море, и сорвет злобу на первом же попавшемся моряке.

— Прелестно! Обе являются богинями, и обе смылись, когда они больше всего нужны!

— Такова наша судьба, — откликнулась Морриган. На дороге у входа в Долину Обожания послышались звуки битвы. Это воины Лохлэнна отбивали атаку Морских Людей.

— Думаю, мне надо спуститься на помощь, — заметил я.

— Я с тобой, — заявила Аннис. — Я смогу изменить обличье и…

— Нет! — возразила Морриган. — Если ты погибнешь в битве, Лохлэнн погибнет тоже. Пойду я!

— Оставайтесь обе здесь — позвольте драться и погибать нам, мужчинам.

И мы сражались. Мы встретили Ллира в узком месте на дороге и дрались против его превосходящих сил. Лохлэннские всадники и пехота, крестьяне и даже друиды, вооруженные жезлами и топориками, защищались на баррикадах, сложенных из сваленных деревьев.

Меч рвался в бой. Я пробился в первые ряды и дал ему волю. Он пел свою песню, когда я вращал его над головой, он разбивал щиты и доспехи, как будто они были из бумаги, он звенел, как колокол, когда врезался в шлемы, разбивая их вместе с головами. С помощью копий и мечей мы отбросили воинов Ллира на дорогу, но сам Ллир, сидевший в повозке, запряженной драконами, снова бросил своих людей в бой.

Меня трижды сбивали с ног, и в последний раз три копья поднялись, чтобы пригвоздить к земле. Под два копья бросился лохлэннский воин и защитил меня своим телом, а старый друид отбил третье. Я вскочил на ноги, тут же зарубив троих копьеносцев. Меч оцарапал мою руку, по ней потекла струя крови. Топор сбил с меня шлем, и голова загудела от удара. Они оттеснили меня на сотню метров, гуда, где было пространство для нападения большими силами.

Число Морских Людей увеличилось. Старый Верховный друид упал на землю, борясь длинным ножом до последнего. Лорд Сион был ранен, и сын лорда вынес его с поля боя. Войска Лохлэнна остались без формального лидера. Мой меч и я вместе с королевским знаменем стали опорным пунктом, вокруг которого группировались наши силы.

Кавалерийские части Ллира на драконах пробивались в первые ряды, и сверкающие зубы со зловонным дыханием этих тварей рассеяли нашу пехоту. Один из монстров направился ко мне, его всадник направил пику мне в грудь. Я отрубил конец пики, но был вынужден отскочить от струи огня, который изрыгнуло чудовище. Три человека были сожжены этим чудовищем дотла, а я поднырнул под него и вонзил меч в вонючее брюхо. Дракон упал на землю, а мне удалось прикончить всадника прежде, чем он поднялся на ноги. Мы использовали труп дракона как баррикаду и продолжали сражаться за ним. И убив еще троих монстров, окончательно блокировали дорогу.

Затем еще последовали неприятности. Прибежал посыльный от королевы Аннис и сообщил, что нас обходят с фланга. Ллир с сотней воинов перебрался через отвесные стены Долины Обожания и атаковал Круг Мудрости. Оставив большинство людей защищать дорогу, я собрал десяток храбрецов и бросился на защиту Круга.

Мы прибыли как раз вовремя. Дюжина детей Ллира прорвав ряды защитников, приближалась к возвышению. Среди них был и сам Ллир, он возвышался над всеми и размахивал своим боевым топором, как бог войны.

Я подскочил к Аннис.

— Сколько до полуночи?

Она сжала Жезл.

— Еще несколько минут, но нам не продержаться. Смотри, Морские Ворота открылись еще шире.

У меня не было времени смотреть.

— Может, я смогу выиграть несколько минут! — подбодрил ее я, прыгнул на помост и крикнул: — Король Дюффус из Шотландии!

Мой призыв ничем не мог помочь нам, но привлек внимание многих, в том числе и Ллира.

— Ллир, это ты? — заорал я, перекрывая шум битвы. — Сразимся, Ллир? Твой топор против моего меча! Сразимся, если ты не трус!

Ллир стоял, осматриваясь. Его люди повсюду обратили лохлэннцев в бегство, и у него не было повода подвергать риску свою жизнь.

— Иди сюда, Ллир! Ты мужчина или рыба? Ты боишься гнева моего меча? — кричал я.

Это его доконало. Обвинение в трусости вывело Ллира из себя. Он издал свой боевой клич и большими шагами начал приближаться ко мне. Соскочил с возвышения, я пошел ему навстречу. Его топор рассекал воздух с шумом мчавшегося экспресса. Меч встретил удар топора, и звук от него был подобен грому. Мои руки заныли от удара, а в воздухе опять висел топор. Ллир, оправившись от первого удара, нанес следующий. Я отскочил в сторону, и топор глубоко ушел в землю.

Ллир оказался очень быстрым. Не успел я воспользоваться его положением, как он уже освободил топор, отскочил назад и отбил удар меча. Затем он ушел в защиту, отбивая мои удары, направленные в его голову. Впервые с тех пор, как я попал в этот мир, мне встретился враг, который был не только сильнее меня, но и обладал более длинным оружием. Мои удары не принесли успеха, и вскоре Ллир начал теснить меня на возвышение, стараясь сильными ударами топора выбить у меня из рук меч.

Но, в конце концов, он сделал ошибку — он забыл, что в отличие от его топора мой меч может не только рубить, но и колоть. Ллир приблизился ко мне после сильного удара, предназначенного для того, чтобы покончить со мной. Ручкой топора он ударил меня, слегка оглушив, а сам застыл в изумлении, когда мой меч погрузился в его грудь по самую рукоятку.

Почти минуту король стоял на ногах, пошатываясь, будто старался превозмочь смерть. Он шатался, рот открылся, и кровь потекла на светлую бороду. Затем он рухнул навзничь. Я наступил ему на грудь и вырвал меч из тела.

Потом я повернулся и увидел, что Морские Люди проникнув на возвышение, собираются в центре Круга Мудрости. Я очень устал, но бросился туда выручать Аннис и Морриган, отбивавшихся от наседающих врагов.

— Жезл! Волшебный Жезл! Аннис! — закричал я, зарубив одного из детей Ллира, державшего ее.

— Он не действует! — воскликнула она. — Я уже пыталась.

— Может, еще не время?

— Да нет. По крайней мере, я так считаю. Обычно мне время подсказывала Бранвен, но ее нет. Думаю, полночь уже наступила.

Я посмотрел и увидел, что Морские Ворота широко распахнуты и стена воды обрушивается на страну, смывая леса, города и вообще все на своем пути. Эта стена воды уже приблизилась к Долине Обожания.

Сейчас или никогда!

— Я немного подожду и попробую еще! — сказала Аннис,

— У нас нет времени! — воскликнул я, выхватив жезл у нее из рук,

С Жезлом я бросился к Морриган, отбивавшейся мечом от двоих врагов. Все, на что я теперь надеялся, было то, что Ллир обманул меня, и что настоящая королева — Морриган. Я поверг наземь всех нападавших и вложил Жезл в ее руку.

— Ты — королева! Пользуйся Жезлом! — крикнул я. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с вопящей бандой людей-рыб. Дети Ллира сами бросались на мой меч, затем прижали его и свалили меня на землю, крича и ругаясь. Они знали, что я убил их короля и хотели, чтобы я последовал за ним.

— Жезл! Жезл! — орал я, барахтаясь под грудой тел.

Нож ударил меня в горло, защищенное кольчугой, копье пригвоздило руку к земле, а дюжина мечей принялась рубить меня на куски. Внезапно послышался звук, тонкий, еле слышный. Он лишал разума и, казалось, мог перевернуть землю, такой обладал он силой.

Волшебный Жезл действует!

— Я приказываю! — звенел голос Морриган. — Я приказываю во имя Волшебного Жезла! Морские Ворота, закройтесь!

Зажав уши руками и визжа, будто они лишались разума, Дети Ллира бежали из Долины Обожания. Из Долины исходил яркий свет, и под действием этого света огромные Морские Ворота медленно закрывались, преодолевая силу моря.

— Мы победили! — сказал я Аннис.

— Но я не королева, — печально сказала она, — королева — Морриган. Но ты же сказал, что королева я?

— Ллир обманул меня, — ответил я. — А ты действительно жалеешь, что ты не королева?

Она посмотрела на меня и покачала своей темной головкой.

— Да нет, мне больше хотелось спасти Лохлэнн, чем править им. Но теперь он в безопасности.

К нам подошла Морриган. С Жезлом в руках она вся светилась от счастья, и ее светлые волосы развевались вокруг головы.

— Лорд Дюффус! Леди Аннис! — торжественно сказала она. — Королева Лохлэнна приветствует своих друзей!

Мы поклонились и нагнулись, чтобы поцеловать ей руку, и я почувствовал, как напряглись ее пальцы, когда к ним прикоснулись мои губы.

— Леди Аннис… сестра… ты останешься при дворе и будешь мне другом, так как нам нет необходимости быть врагами.

— С радостью! — улыбнулась Аннис.

— Лорд Дюффус, ты останешься здесь, в Лохлэнне, с нами?

— Я должен быть здесь! Не знаю, как это получилось, но я родился не в том мире. Я люблю этот мир и хочу жить в нем!

Обе девушки смотрели на меня сверкающими глазами, Я увидел перед собой великое будущее первого вельможи Лохлэнна — две роскошные женщины будут служить мне для наслаждений. Я сам этого добился. Впервые в жизни я добился чего-то сам!

— Да, — продолжал я, улыбаясь, — это мой мир, и я должен быть здесь!

— Тебе в аду надо быть, переросший слизняк! — раздался голос Муилертах. — Ты вернешься назад в тот глупый мир, где тебя подобрали!

— А, ведьмочка, детка! — воскликнул я. — знаешь, я завоевал бронзовое кольцо и воздвигну для тебя мраморный дворец! Передо мной появилась Муилертах, глаза ее были красными от ярости.

— Слушай, тупица! Если ты еще раз назовешь меня ведьмочкой или деткой, я проглочу тебя!

— Лорд Дюффус согласился остаться с нами в Лохлэнне, — со счастьем в голосе сказала Морриган. — Мы обе его очень любим!

— Дюффус Дженюэр не останется здесь — это окончательно! Он вернется туда, откуда пришел. Мне на тысячу лет хватит расхлебывать то, что он тут натворил!

— Подожди, — сказал я, чувствуя, как рушатся мои воздушные замки.

— В этом мире нет места для тебя. Линии судеб начертаны, и ни одна твоя не ведет сюда!

— Ты не можешь сделать этого после того, что я сделал для тебя! — завопил я.

— Не могу? Ну, что ж, смотри, и ты увидишь! — сказала Муилертах, подняв свою когтистую лапу.

Аннис закричала, Морриган попыталась схватить эту лапу, но было поздно. Молния ударила мне в лицо, и реальность стала спиралью уходить от меня.

— Муилертах, я отомщу тебе за это, старый мешок! Когда-нибудь я еще вернусь и отомщу тебе! — кричал я, удаляясь от Долины Обожания, и, пока летел между мирами, в моих ушах звенел хохот Муилертах.

Я летел в темноте, чувствуя вокруг себя опасное присутствие Охранников. Затем тьма растаяла и превратилась в свет. Я стоял посреди своей библиотеки. На моем плече висел меч, с него капала голубая кровь. Помятая кольчуга и изуродованный шлем выглядели более чем нелепо.

От ярости я выругался и начал рубить на куски мебель, попадающуюся под руки. Я давал себе тысячи обещаний насчет того, что сделаю с Ведьмой, пославшей меня обратно в мир, который я всю жизнь ненавидел, — этот ужасный мир атомных бомб, смога, жестоких автомобилей и девушек типа Пегги О’Ши.

Наконец, я успокоился настолько, что смог повесить меч, кольчугу и шлем на свои места. Потом смешал себе крепчайший мартини в пропорции восемь к одному и проглотил парочку стаканов… чтобы прийти в себя и прогнать усталость после битвы, в которой я дрался, и выиграл только для того, чтобы у меня украли плоды победы. А затем я сделал еще кое-что.

Я пошел к шкафу, достал том старинных заклинаний, и начал листать страницы. Если не найду здесь, посмотрю следующие тома. Это может занять годы, даже если работать днями и ночами, как я и намеревался, но где-нибудь, когда-нибудь, я найду заклинание, которое мне нужно.

А затем я найду путь между мирами и вернусь в Лохлэнн. В Лохлэнн, к моей королеве и ее прекрасной сестре.

Э.Гамильтон

МОЛОТ ВАЛЬКАРОВ

Глава 1.

Вы — обычный человек, нормальный индивидуум. Вы живете обычной жизнью в обычном мире. И вдруг за один день, за несколько часов одного дня вокруг вас все рушится, расползается, как промокашка под дождем, и вы обнаруживаете, что шагнули отсюда прямо в бездонные черные глубины космоса, не имеющего ни начала, ни конца, ни одной привычной истины-соломинки, за которую можно было бы ухватиться.

Это и произошло с Нейлом Беннингом. Ему исполнился тридцать один год, он работал коммивояжером Нью-Йоркского издателя, был здоров, хорошо сложен и доволен своей службой. Он ел три раза в день, беспокоился из-за налогов и временами подумывал о женитьбе. Но все это было до его поездки в Гринвиль.

Все вышло совершенно случайно. Коммерческое путешествие по западному побережью, понимание того, что поезд всего в сотне миль от места, где прошло его детство, и внезапное сентиментальное решение. Три часа спустя нежным солнечным днем Нейл Беннинг вышел из вагона в маленьком городке штата Небраска.

Взглянув на голубую равнину неба с пятнышками облаков, он перевел взгляд на широкую сонную главную улицу и улыбнулся. Ничего не изменилось. Такие городки, как Гринвиль, неподвластны времени.

Возле вокзала стояло такси. Водитель, скуластый молодой человек с неописуемой кепкой на затылке, положил багаж Беннинга в машину и спросил:

— В отель «Эксельсиор», мистер? Он лучший.

— Отвезите туда багаж. Я пройдусь пешком, — ответил Беннинг.

Молодой человек посмотрел на него.

— В любом случае платите пятьдесят центов. Прогулка у вас выйдет длительная.

Беннинг заплатил водителю.

— И все-таки я пойду пешком.

— Деньги ваши, мистер, — пожал плечами водитель, и машина отъехала.

Беннинг зашагал по улице, а свежий ветер прерий трепал полы его пальто.

Бакалейная лавка, здание лесозаготовительной кампании, железо-скобяные изделия старого Хортона, парикмахерская Бела Паркера. Тяжеловесный параллелепипед мэрии. На молочной закусочной появилась новая реклама — колоссальное изображение конусообразного стаканчика мороженого, а Хивей — гараж стал больше, добавился участок, заполненный сельскохозяйственной техникой.

Беннинг шел медленно, растягивая время, встречные смотрели на него с открытым дружелюбным любопытством жителей среднего запада, а сам он вглядывался в их лица, но ни одно не казалось знакомым. Да, десять лет отсутствия — это много. Однако, должен же встретиться хоть один знакомый, должен же хоть кто-то поприветствовать его в родном городе! Десять лет — это все-таки не так уж и много!

Он повернул направо у здания старого банка и пошел по Коллин-стрит. Два больших, редко застроенных квартала. Дом-то в любом случае должен по-прежнему стоять!

Но дома не было.

Беннинг остановился, огляделся по сторонам. Все верно. То же самое место и дома по обеим сторонам улицы точно такие, какими он их запомнил, но там, где должен был стоять дом его дяди, не было ничего, только заросший сорняком пустырь.

«Сгорел, — подумал он. — Или перенесен на другое место».

Но он с беспокойством почувствовал, что здесь что-то не так. Дом не так-то просто стереть с лица земли. Всегда что-нибудь остается — груда булыжников в том месте, где засыпан подвал, контуры фундамента, следы старых дорожек, деревья и цветочные клумбы.

Здесь же ничего — лишь заросший сорняками пустырь. Казалось, тут и не было ничего другого. Беннинг огорчился — дом, в котором ты вырос, как бы становится частью тебя самого, это центр мира твоего детства. Слишком много воспоминаний связано с ним, чтобы можно было легко смириться с потерей. Но, кроме огорчения, он чувствовал и недоумение, смешанное со странным беспокойством.

«Грегги должен знать, — думал он, направляясь к соседнему дому и поднимаясь по ступенькам крыльца. — Если только они все еще живут здесь».

На стук из-за угла, с заднего дворика, вышел незнакомый старик — розовощекий, веселый маленький гном, держащий в руках садовую мотыгу. Он был не прочь поговорить, но, похоже, совершенно не понимал вопросов Беннинга. Продолжая качать головой, он, наконец, сказал:

— Ты ошибся улицей, парень. Здесь поблизости никогда не жил никакой Джесс Беннинг.

— Это было десять лет назад, — объяснил Беннинг. — Наверное, до вашего приезда сюда…

Старик перестал улыбаться.

— Послушай, я — Мартин Уоллейс. Я живу в этом доме сорок два года, — спроси кого хочешь. И я слыхом не слыхивал ни о каком Беннинге. К тому же на этом пустыре никогда не было дома. Я-то уж знаю, этот участок принадлежит мне.

Холодок неподдельного страха коснулся Беннинга.

— Но я жил в доме, который там стоял! Я провел в нем свои мальчишеские годы, он принадлежал моему дяде. Вас тогда здесь не было, а тут жили Грегги, у них была дочь с двумя соломенного цвета «поросячьими хвостиками» на голове, и мальчик по имени Сом. Я играл…

— Слушай, — прервал его старик. Вся его дружелюбность исчезла, теперь он выглядел наполовину рассерженным, наполовину встревоженным. — Если это шутка — то она не смешная, а если ты не шутишь, значит, ты или пьяный, или сумасшедший. Убирайся!

Беннинг смотрел на старика и не двигался.

— Как же так, вот и яблоня на краю вашего участка, — сказал он, — я упал с нее, когда мне было восемь лет, и сломал запястье. Такие вещи не забываются.

Старик выронил мотыгу и попятился в дом.

— Если ты не уберешься отсюда через две секунды, я вызову полицию, — с этими словами он захлопнул дверь и запер ее изнутри.

Беннинг свирепо смотрел на дверь, злясь на себя из-за того, что холодные иглы страха стали острее и вонзались в него все глубже.

— Тот старый маразматик просто свихнулся, — пробормотал он и снова взглянул на пустырь, а потом на большой кирпичный дом через улицу, и направился к нему. Он помнил, что дом был очень хороший, под стать людям, жившим в нем. Там жили Лькисы, и у них тоже была дочь, с которой он ходил на танцы, ездил на пикники, работал на сенокосе. Если они по-прежнему здесь живут, то должны знать, что же случилось.

— Лькисы? — переспросила крупная краснолицая женщина, отворившая на его звонок дверь. — Нет, Лькисы здесь не живут.

— Десять лет назад! — с отчаянием произнес Беннинг. — Здесь тогда жили они, а там, где пустырь — Беннинги.

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Я сама тут живу шестнадцать лет, а до этого жила в том сером доме — вон, третий от нас отсюда. Я в нем родилась. Я никогда не слышала ни про Лькисов, ни про Беннингов.

Она больше ничего не сказала. Молчал и Беннинг. Тогда она пожала плечами и закрыла дверь. Беннинг еще некоторое время смотрел на эту дверь, готовый грохнуть в нее кулаками, разнести в щепки, схватить краснолицую женщину и потребовать объяснений, что это значит — ложь, безумие или еще что-нибудь.

Потом он подумал, что нелепо выходить из себя. Должно же быть объяснение, должна же быть причина всему этому! Может, дело в дядюшкином участке, может, они боятся, что я имею на него какие-нибудь права. Возможно, поэтому мне и лгали, пытаясь убедить в том, что я ошибся.

Беннинг быстро пошел обратно, к главной улице и по ней — к мэрии.

Там он объяснил служащей, чего хочет, и стал ждать, пока просмотрят записи. Девушка не слишком торопилась и Беннинг нервно закурил. Его лоб был в испарине, а руки слегка дрожали.

Девушка вернулась с узкой полоской бумаги. Казалось, она раздражена.

— Дома рядом с номером триста тридцать четвертым никогда не было по Холлин-стрит, — сказала она. — Вот выписка о владении…

Беннинг выхватил из ее рук бумажную полоску. Там говорилось, что в 1912 году Мартин У.Уоллес приобрел дом и участок № 346 по Холлин-стрит вместе с прилегающим пустырем у Уолтера Бергстрандера, тогда же и была юридически оформлена сделка. Пустырь так никогда и не застраивался.

Беннинг перестал потеть. Теперь его бил озноб.

— Послушайте, — обратился он к девушке. — Посмотрите, пожалуйста, эти имена в архиве. — Он нацарапал на бумажке имена. — В списках умерших. Джесс Беннинг и Илей Роберте Беннинг. — Рядом с каждым именем он указал год рождения и смерти.

Девушка взяла листок и, резко повернувшись, вышла. Она долго отсутствовала, а когда вернулась, то уже казалась не раздраженной, а рассерженной.

— Вы что, смеетесь? — спросила она. — Только время отнимаете! Ни об одном из этих людей сведений нет.

Девушка швырнула листок перед Беннингом и отвернулась.

Дверца в барьере была рядом. Беннинг толкнул ее и прошел вовнутрь.

— Посмотрите снова, — сказал он. — Пожалуйста… Они должны быть там.

— Вам сюда нельзя, — пятясь от него, сказала девушка. — Что за дела у вас? Я же сказала вам, что там нет…

Беннинг схватил ее за руку.

— Тогда покажите мне книги. Я буду искать сам.

Девушка с криком вырвалась. Беннинг не пытался ее удержать и она выбежала в холл, вопя:

— Мистер Харкнес! Мистер Харкнес!

Беннинг, стоявший в архиве, беспомощно глядел на высокие стеллажи, забитые тяжелыми книгами. Не понимая значения маркировки на них, он решил свалить все книги с полок и искать в них доказательства, которые должны быть там, доказательства, что он не безумец и не лжец. Но с чего начать?

Начать он не успел. Послышались тяжелые шаги и на его плечо легла рука. Рука принадлежала невозмутимому крупному мужчине, сжимавшему в губах сигарету. Вынув сигарету изо рта, мужчина сказал:

— Эй, парень, что ты здесь вытворяешь?

Беннинг сердито начал:

— Слушайте, кто бы вы ни были…

— Харкнес, — прервал его невозмутимый мужчина.

— Меня зовут Рой Харкнес и я — шериф округа. Вам лучше пройти со мной.

Ни шериф, ни его помощники, ни фоторепортер из городской газеты открыто не засмеялись. Но Беннинг видел усмешки, которые они не слишком скрывали.

— Вы обвиняете, — сказал шериф, — всех жителей Гринвилля в том, что они собрались и умышленно фальсифицируют записи в архиве. Это серьезное обвинение. И какая же у нас есть для этого причина?

Беннинг почувствовал тошноту. Он знал, что находится в здравом рассудке, но тем не менее мир внезапно показался ему бессмысленным кошмаром.

— Не представляю причины. Но почему, почему вы все хотите лишить меня прошлого? — Он потряс головой. — Не знаю. Но я знаю, что этот старый маразматик Уоллейс лгал. Может быть, за всем этим стоит именно он.

— Только учтите одно, — произнес шериф. — Дело в том, что я знаю старика всю свою жизнь. И могу совершенно определенно сказать, что он владеет этим пустырем вот уже сорок два года, и что там никогда не было сооружения крупнее куриной клетки.

— Выходит, я вру? Но зачем мне это?

Шериф пожал плечами.

— Может, вы разработали какой-то план вымогательства. Может, вам по какой-то причине нужна известность. Может быть, вы просто тронутый.

Кипевший от ярости Беннинг вскочил на ноги.

— Значит, так — подтасовать факты и объявить меня сумасшедшим! Ну что ж, посмотрим! — И он кинулся к двери.

Шериф подал знак и фотограф получил прекрасную возможность запечатлеть, как помощник шерифа схватил Беннинга и сноровисто затащил его сначала в тюремную пристройку, примыкавшую к офису, а потом и в камеру.

— Псих, — сказал репортер, глядя на Беннинга через прутья решетки. — Ты сам не можешь придумать ничего правдоподобного, верно?

В каком-то оцепенении смотрел Беннинг на людей по ту сторону решетки, не будучи в состоянии поверить в случившееся.

— Обман, — хрипло сказал он.

— Здесь нет обмана, сынок, — сказал шериф. — Вы явились сюда и наделали шума, вы объявили многих людей в заговоре против вас — пускай, но тогда вам придется остаться здесь, пока мы не проверим, кто вы такой. — Он повернулся к помощнику. — Телеграфируйте этому Нью-Йоркскому издателю, у которого, по его словам, он работает. Дайте общее описание — рост шесть футов, волосы черные, ну и так далее, как всегда в таких случаях.

Он вышел, а за ним все остальные. Беннинг остался один в камере.

Он сел и сжал голову руками. Яркий солнечный свет лился сквозь зарешеченное окно, но Беннингу все вокруг казалось мрачнее, чем в самую темную ночь.

Если бы у него не появилась мысль посетить родной город…

Но она появилась. И вот перед ним стоит вопрос: кто же лжет? Кто сошел с ума? И он не может ответить.

Когда стемнело, ему принесли ужин. Беннинг спросил, нет ли возможности освободиться под залог, но не получил определенного ответа — шериф не приходил. Беннинг спросил об адвокате, ему ответили, чтобы он не беспокоился. Он снова сел и продолжал ждать. И беспокоиться.

Не имея других занятий, он перебирал в памяти годы своей жизни, начиная с самых первых воспоминаний. Они никуда не делись. Конечно, были провалы и смутные, неопределенные воспоминания, но они есть у каждого. Кто запомнит все будничные дни своей жизни, в которые ничего существенного не случалось. Его зовут Нейл Беннинг и он провел большую часть жизни в Гринвилле, в доме, о котором теперь говорят, что он никогда не существовал.

Утром появился Харкнес.

— Я получил ответ из Нью-Йорка, — сказал он. — Здесь с вами все ясно. — Он внимательно рассматривал Беннинга через решетку. — Знаете, вы выглядите вполне приличным молодым человеком. Почему бы вам не рассказать, что все это значит?

— Если бы я сам знал… — хмуро отозвался Беннинг.

Харкнес вздохнул.

— Вижу, вы не можете придумать ничего правдоподобного. Боюсь, что нам придется задержать вас до психиатрической экспертизы.

— До чего?

— Послушайте, я перевернул весь город и весь городской архив. Здесь никогда не жили никакие Беннинги. Не было и Греггов. А единственные Лькисы, которых я смог найти, живут на ферме в двадцати милях отсюда и никогда не слышали о вас. — Шериф развел руками. — Что же я должен думать?

Беннинг повернулся к нему спиной.

— Вы лжете, — сказал он. — Убирайтесь.

— О’кей. — Харкнес сунул что-то сквозь прутья. — В любом случае это должно вас заинтересовать. — И он вышел в коридор.

Прошло некоторое время, прежде чем Беннинг решил поднять брошенное Харкнесом. Это была местная газета за вчерашний день, вечерний выпуск. Там видное место занимал веселенький рассказ о чокнутом нью-йоркце, обвиняющем маленький городок в краже его прошлого. История была так забавна, что Беннинг знал — можно быть уверенным, что ее перепечатают и другие газеты.

Трижды перечитав рассказ, Беннинг начал думать, что скоро ему действительно понадобится психиатр, а, может быть, и смирительная рубашка.

Перед заходом солнца к камере подошел шериф и сказал:

— К вам посетитель.

Беннинг вскочил на ноги. Кто-то его помнит и докажет, что все, рассказанное им, — правда!

Но человека, вошедшего в коридор, он не знал. Это был смуглый, крепко сложенный, массивный мужчина средних лет; одежда плохо сидела на нем и, казалось, он чувствует себя в ней неловко. Мужчина шагнул через порог камеры, двигаясь удивительно легко для обладателя такого большого тела. Его очень темные глаза напряженно всматривались в Беннинга.

Хмурое, почти прямоугольное лицо мужчины не меняло своего выражения, но, тем не менее, ч го-то неуловимое менялось во всей его массивной фигуре по мере того, как он изучал Беннинга. У него был вид угрюмого человека, ожидавшего чего-то долгие годы, а теперь, наконец, увидевшего то, что он так долго ждал.

— Валькар, — тихо сказал он скорее не Беннингу, а себе. Его голос звучал резко, словно медная труба. — Кайл Валькар. Ушло много времени, но я нашел тебя.

Беннинг удивленно смотрел на незнакомца…

— Как вы назвали? Кто вы? Я никогда раньше не встречал вас.

— Не встречал меня? Но ты меня знаешь. Я — Рольф, а ты — Валькар. И горькие годы миновали.

Совершенно неожиданно он протянул руки через решетку и, взяв правую руку Беннинга, положил ее на свой склоненный лоб жестом глубокого почтения.

Глава 2.

Несколько секунд Беннинг, слишком изумленный чтобы двигаться, смотрел на незнакомца. Потом он вырвал руку.

— Что вы делаете? — спросил он, отскочив в сторону. — В чем дело? Я вас не знаю. И я не тот — как там вы меня назвали?… Меня зовут Нейл Беннинг.

Незнакомец улыбнулся. На его смуглом мрачном лице, словно высеченном из камня, появилось выражение, испугавшее Беннинга больше, чем если бы это было проявлением явной враждебности. Его лицо выражало любовь, такую, какую мог бы испытывать отец к сыну или старший брат к младшему. Глубокую любовь, странно смешанную с почтением.

— Нейл Беннинг, — сказал человек, назвавший себя Рольфом. — Да, рассказ о Нейле Беннинге и привел меня сюда. Ты сейчас маленькая сенсация — человек, у которого украли прошлое. — Он тихо засмеялся. — Жаль, что они не знают правды.

У Беннинга появилась дикая надежда.

— Вы знаете правду? Скажите мне, скажите им, зачем это сделано?

— Я могу сказать тебе, — Рольф подчеркнул местоимение, — но не здесь и не теперь. Потерпи несколько часов. Я вызволю тебя сегодня вечером.

— Если вы сможете добиться моего освобождения под залог, я буду очень благодарен. Но я не понимаю, почему вы это делаете? — Беннинг испытывающе посмотрел на Рольфа. — Может быть, я смогу вспомнить вас. Вы знали меня ребенком?

— Да, — ответил Рольф, — я знал тебя ребенком и взрослым мужчиной. Но ты не сможешь меня вспомнить. — Выражение мрачного гнева появилось на его лице, и с дикой яростью он воскликнул: — Твари! Из всех зол, что они смогли причинить тебе, лишение памяти… — Он прервал себя. — Нет, они могли сделать и худшее. Они могли убить тебя.

Беннинг от удивления раскрыл рот. Лица людей вихрем закружились в его мыслях — старый Уоллейс, Харкнес, краснолицая женщина…

— Кто мог убить меня?

Рольф произнес два имени, очень тихо. Это были очень странные имена:

— Тэрэния. Джоммо. — Рольф внимательно наблюдал за Беннингом.

Внезапно Беннинг понял и отскочил от двери.

— Вы, — сказал он, радуясь тому, что их разделяет решетка, — вы безумны, как Шляпник.

Рольф усмехнулся.

— Естественно, что ты думаешь так. Так же думает о тебе наш добрый шериф. Не слишком на него обижайся, Кайл, он не виноват. Видишь ли, в одном он прав — Нейл Беннинг не существует. — Он склонил голову в удивительно гордом поклоне и повернулся. — Ты будешь свободен сегодня вечером. Верь мне, даже если ты чего-то не понимаешь.

Он вышел прежде, чем Беннинг успел подумать о том, что надо бы позвать на помощь.

После ухода незнакомца Беннинг, совершенно подавленный, опустился на скамью. Несколько минут у него была надежда, что этот смуглый гигант знает правду и сможет помочь ему. Тем больнее было убедиться в собственной ошибке.

«Пожалуй, — саркастически подумал он, — теперь все лунатики страны будут набиваться мне в братья».

Вечером ничего не было слышно о том, чтобы кто-нибудь собирался внести за него залог. Впрочем, Беннинг на это и не рассчитывал.

После ужина, к которому он едва притронулся, Беннинг вытянулся на койке. Он устал, настроение было ужасное. Теперь он мрачно думал о всей этой дьявольской подтасовке и о том, с каким удовольствием он возбудит дело против виновных в его аресте. Наконец, Беннинг забылся беспокойным сном.

Его разбудило металлическое лязганье открывающейся двери камеры. Уже наступила ночь и только коридор был освещен. В дверях, улыбаясь, стоял темнолицый гигант.

— Идем, — сказал он. — Путь свободен.

— Как вы сюда попали? И где взяли ключи? — спросил Беннинг и посмотрел через плечо мужчины в конец коридора. Помощник шерифа лежал, навалившись на стол и уткнувшись головой в стопку бумаг. Одна рука безжизненно свисала вниз.

Охваченный внезапным ужасом, Беннинг закричал:

— Боже, что вы делаете?! Зачем я вам нужен? — он бросился к двери, пытаясь вытолкать незнакомца и закрыть ее снова. — Убирайтесь, я не хочу связываться с вами! — Беннинг начал звать на помощь.

С сожалением на лице Рольф разжал левую ладонь, показав маленький яйцеобразный предмет с линзой на конце.

— Прости меня, Кайл, — сказал он, — но на объяснения нет времени.

Линза засветилась тусклым мерцающим светом. Беннинг не ощутил боли, лишь легкий толчок и начал растворяться во мраке и покое, подобно смерти. Он даже не почувствовал, как Рольф подхватил его, удерживая от падения.

Беннинг пришел в себя в автомобиле. Он полулежал на сидении, а рядом смотрел на него Рольф. Автомобиль мчался по степной дороге и вокруг была ночь. Фигура водителя едва виднелась в тусклом свете приборного щитка, а снаружи была лишь безграничная тьма, которую не только не рассеивал, а наоборот, казалось, еще больше сгущал свет далеких звезд.

На заднем сидении тоже было темно и Беннинг лежал не шевелясь. Он подумал, что, возможно, Рольф не заметил, как он очнулся. Беннинг решил, что если нападет внезапно, то сумеет справиться с этим гигантом.

— Мне бы не хотелось это делать снова, Кайл, — сказал вдруг Рольф. — Не вынуждай меня.

Беннинг заколебался. Он успел заметить, что Рольф держит в руке какой-то предмет. Вспомнив металлическое яйцо, он решил подождать, пока появится другая возможность. Беннинг почувствовал разочарование: с каким удовольствием он стиснул бы на горле Рольфа руки.

— Вы убили помощника шерифа, а, может быть, и других, — сказал он. — Вы не только безумец, но и убийца.

С раздражающим терпением Рольф спросил:

— Ты ведь не умер?

— Да, но…

— Никто из тех людей не умер. Они не имеют отношения к нашим делам и было бы бесчестно убивать их. — Рольф усмехнулся. — Тэрэния удивилась бы, услышав от меня такое. Она считает меня бездушным.

Беннинг сел прямо.

— Кто такая эта Тэрэния? Что за дела, в которые вы меня впутываете? Куда вы меня везете — и вообще, черт возьми, что все это значит? — Он почти кричал от страха и ярости.

Беннинг не больше обычного боялся физической боли и смерти, но на нем сказывалось нервное напряжение последних дней. Трудно оставаться невозмутимым, когда тебя везут с бешенной скоростью по ночной прерии похититель-лунатик и его сообщник.

— Пожалуй, — сказал Рольф, — ты не поверишь, если я скажу, что я твой друг, твой самый давний и лучший друг, и что тебе нечего бояться,

— Нет, не поверю.

— Так я и думал, — вздохнул Рольф. — И боюсь, что ответы на твои вопросы едва ли помогут. Проклятый Джеммо поработал над тобой слишком хорошо — он сделал даже больше, чем я считал возможным.

Беннинг вцепился в край сидения, пытаясь взять себя в руки.

— А кто такой Джеммо?

— Правая рука Тэрэнии. А Тэрэния — верховная и единственная правительница Новой Империи… А ты — Кайл Валькар, а я — Рольф, который вытирал тебе нос, когда ты был… — Рольф прервал себя и выругался на языке, совершенно не известном Беннингу. — Что толку?

— Новая Империя, — повторил Беннинг. — Ясно. Мания величия. Вы еще не сказали, что это за приспособление у вас.

— Цереброшокер, — произнес Рольф так, как ребенку говорят «погремушка».

Не сводя глаз с Беннинга, он заговорил с водителем на непонятном иностранном языке. Скоро вновь воцарилась тишина.

Дорога стала хуже. Автомобиль замедлил ход, но этого было недостаточно для планов Беннинга. Прошло некоторое время, прежде чем он понял, что теперь дороги не было вовсе. Он снова прикинул расстояние между собой и Рольфом. Беннинг сомневался в действенности металлического яйца. Цереброшокер, как же. Скорее всего, в камере его ударили сзади чем-нибудь, вроде ружейного приклада или кастета. Сообщник — водитель — легко мог войти вовнутрь и встать за спиной Беннинга, готовый оглушить его по знаку Рольфа.

Впереди, примерно в миле от них, мелькнула яркая вспышка света, машину качнул сильный порыв ветра.

Водитель что-то сказал, Рольф ответил. В его голосе звучало облегчение.

Беннинг чутко улавливал движение машины и, когда она помчалась по прямой, резко бросился на смуглого великана.

Но он ошибся насчет яйца. Оно действовало.

Но на этот раз Беннинг не полностью потерял сознание. Очевидно, степень шока можно было регулировать, и Рольф не хотел, чтобы Беннинг совсем лишился чувств Беннинг по-прежнему мог видеть, слышать и двигаться, хотя и не так, как обычно. Все, что он видел и слышал, было словно за кадрами кинофильма, никак не связанного с ним.

Он видел, как пустынная и черная под звездным небом прерия убегает под колесами автомобиля, потом почувствовал, что они едут все медленнее и медленнее. Наконец, машина остановилась и он услышал голос Рольфа, мягко уговаривающего его выйти. Беннинг ухватился за руку Рольфа, словно ребенок за руку отца, и позволил вести себя. Тело его двигалось, но оно не было его собственностью.

Снаружи дул холодный прерывистый ветер. Внезапно вспыхнул свет, настолько яркий, что в нем растворился блеск звезд. В этом свете стали видны автомобиль и трава прерии. Обозначились водитель, Рольф, он сам и длинные черные тени, отбрасываемые их фигурами. Стала видна металлическая стена, блестевшая, как зеркало. Она вытянулась футов на сто по горизонтали и выпукло поднималась вверх.

В стене были отверстия. Окна-иллюминаторы, двери-люки, для тех, кто знал правильное название обшивки корабля.

Из него вышли люди, одетые в странные одежды и говорившие на странном языке. Они шли вперед, а Рольф, водитель и Нейл Беннинг двинулись им навстречу. Вскоре они встретились на ярко освещенном участке. Странные люди говорили с Рольфом и он отвечал им, а потом Беннинг смутно понял, что все смотрят на него, и что на их лицах написано почти суеверное благоговение.

Он слышал, как все повторяют одно слово: «Валькар!». Как бы ни были притуплены его чувства, все же легкая дрожь прошла по телу Беннинга при звуке голосов, повторявших это слово тоном, в котором дико смешались почтение и ярость, отчаяние и надежда.

Рольф подвел его к открытому люку и тихо сказал:

— Ты спрашивал, куда я тебя везу. Поднимись на борт, Нейл, я везу тебя домой.

Глава 3.

Комната, в которой оказался Нейл Беннинг, была больше и намного роскошнее вчерашней тюремной камеры, но тем не менее это тоже была тюрьма. Он обнаружил это, как только полностью очнулся. Перед этим ему показалось, что он снова на некоторое время потерял сознание, но не был вполне уверен в этом.

Так или иначе, он поднялся и обследовал двери. Одна вела в довольно странную, оборудованную под ванную, другая была заперта. И крепко. Окон не было вовсе. Металлическая стена была цельной и гладкой. Комната освещалась сверху каким-то невидимым источником света.

Несколько минут Беннинг беспокойно расхаживал по комнате, разглядывая обстановку и пытаясь думать. Он вспомнил загадочный кошмар-свет в прерии и огромный серебряный корабль. Кошмар, конечно. Какая-то гипнотическая иллюзия, внушенная темнолицым человеком, который называет себя Рольф. Черт возьми, кто же этот Рольф, и почему именно он, Беннинг, стал жертвой его мании?

Корабль посреди прерии. Люди в странных одеждах, приветствующие его как — что за имя там было? — да, как Валькара. Наверняка сон. Правда, яркий, но все-таки сон.

Или все же это было наяву?

Нет, все это не сон. Нет окон. Нет ощущения движения. Нет звуков — впрочем, если прислушаться, один можно различить. Скорее это была едва заметная вибрация, словно где-то билось огромное сердце. Незнакомые запахи в комнате.

Внезапно все чувства Беннинга неестественно обострились и он понял, что все в комнате ему незнакомо. Краски, ткани, формы — все, начиная с водопровода и кончая постелью, с которой он только что встал.

Даже его собственное тело казалось незнакомым — его вес изменился. Беннинг начал колотить в дверь и кричать.

Рольф появился почти сразу. С ним был водитель и оба они держали в руках металлические яйцеобразные предметы. Экс-водитель поклонился Беннингу и остался стоять в нескольких шагах позади Рольфа, так что Беннинг не мог напасть на обоих сразу или обойти их. Теперь на них были такие же одежды, как и на людях из кошмара — нечто вроде туники, а на ногах — облегающие гамаши. Одежда выглядела удобной, функциональной, если угодно, — и совершенно нереальной.

Рольф вошел в комнату, оставив напарника снаружи. Беннинг успел увидеть узкий коридор с такими же металлическими стенами, как и в конце комнаты, прежде, чем Рольф закрыл за собой дверь. Сухо щелкнул замок.

— Где мы? — спросил Беннинг.

— К настоящему моменту, — ответил Рольф, — мы преодолели довольно значительную часть пути от Солнца к Антаресу. Не думаю, что точные координаты имеют значение для тебя.

— Я этому не верю, — сказал Беннинг. Он и в самом деле не верил. Но в то же время он подсознательно понимал, что это правда. Сознание этого было ужасно и мысли его метались, словно заяц в ловушке.

Рольф подошел к стене напротив двери.

— Кайл, — сказал он, — ты должен поверить мне. И моя, и твоя жизнь зависят от этого.

Он нажал скрытую кнопку и часть стены скользнула в сторону, открывая иллюминатор.

— Это окно не настоящее, — продолжал Рольф, — это видео-экран, на котором очень сложное и умное устройство репродуцирует картину, которую невооруженный глаз не в состоянии рассмотреть.

Беннинг посмотрел в иллюминатор. За ним открылась ошеломляющая смесь мрака и света. Мрак был бездонной пустотой, в которую с воплем падал его сжимающийся мозг, затерявшийся в равнодушной бесконечной бездне. Но свет…

Миллионы миллионов солнц. Исчезли контуры созвездий, их очертания потерялись в сияющем океане звезд. Свет грохотал в голове Беннинга громовыми раскатами, он падал и падал в глубины блеска и тьмы, он…

Беннинг зажал ладонями уши и отвернулся. Он упал на постель и остался лежать, содрогаясь всем телом. Рольф закрыл иллюминатор.

— Теперь ты мне веришь?

Беннинг что-то простонал.

— Хорошо. Ты поверил в звездный корабль. Тогда чисто логически ты должен поверить и в существование цивилизации, способной строить такие корабли, и в культуру, для которой звездные корабли обычны и необходимы.

Беннинг, чувствующий себя больным и разбитым, сел на постели, цепляясь за ее успокаивающую неподвижную поверхность. Он понимал, что это бесполезно, но все же выдвинул свой последний аргумент:

— Мы не движемся… Если бы мы двигались быстрее света — а это само по себе невозможно, уж настолько-то я разбираюсь в физике! — то было бы ощущение ускорения.

— Это не механическое движение, — ответил Рольф, становясь так, чтобы ему было видно лицо Беннинга. — Тут нечто вроде силового поля и, являясь частью этого поля, мы, собственно, остаемся в покое. Поэтому и нет ощущения движения. А что до невозможности… — Он усмехнулся. — Пока я искал тебя на Земле, я забавлялся, замечая первые трещины в теории, провозглашавшей скорость света предельной величиной. В своих исследованиях физики замечали частицы, движущиеся быстрее света, их объяснения — отговорки, что, мол, это только фотоны, не имеющие массы, — лишь попытки уйти в сторону от сущности вопроса.

Беннинг недоверчиво воскликнул:

— Но звездная цивилизация, чьи корабли посещают Землю, и тем не менее чтоб никто на Земле не знал об этом — такое невозможно!

— Просто, — сухо сказал Рольф, — в тебе говорит земной эгоизм. Земля — окраинный мир, отсталый во многих отношениях. С политической точки зрения — сплошной кавардак. Сотни враждующих народов, норовящих перерезать друг другу глотку. Новая империя избегает открытого контакта с такими мирами — слишком много хлопот, а толку почти никакого.

— Ладно, — сказал Беннинг, поднимая руки, — сдаюсь. Я признаю, что существуют звездные корабли, межзвездная цивилизация, целая — как вы сказали? — Новая Империя. Но я — то тут при чем?

Рольф подошел к стене напротив двери.

— Кайл, — сказал он, — ты должен поверить мне. Ты — часть всего этого. Очень важная, я бы даже сказал, самая важная.

— Вы ошибаетесь, — устало произнес Беннинг. — Говорю вам: меня зовут Нейл Беннинг, я родился в Гринвилле, штат Небраска.

Он умолк, услышав смех Рольфа.

— Ты провел веселенькие два дня, пытаясь доказать это. Нет, тебя зовут Кайл Валькар. И родился ты в Катууне, в древнем городе Королей, на четвертой планете Антареса.

— Но мои воспоминания, вся моя жизнь на Земле!

— Ложная память, — ответил Рольф. — Ученые Новой Империи — искусные психотехники, а Джоммо — лучший из них. Когда Землю избрали в качестве места твоей ссылки и тебя, пленного, привезли туда уже со стертой памятью, Джоммо составил историю твоей жизни, синтезировав ее из воспоминаний туземцев. Потом он тщательно имплантировал синтетическую память в твой мозг, и когда тебя отпустили, у тебя уже было новое имя, новый язык, новая память и жизнь! Кайл Валькар исчез навсегда, остался землянин Нейл Беннинг, не представляющий угрозы ни для кого бы то ни было.

— Угрозы? — протянул Беннинг.

— О, да, — глаза Рольфа внезапно свернули диким огнем. — Ты — Валькар, последний из Валькаров. А Валь-кары всегда были угрозой для узурпаторов Новой Империи.

Он начал нервно ходить, словно не в силах был сдержать, охватившее его возбуждение. Беннинг безразлично наблюдал за ним. Он пережил слишком много потрясений, одно за другим, и теперь его уже ничто не удивляло.

— Новой Империи, — повторил Рольф. Он произнес прилагательное так, как произносят ругательство. — У власти эта кошка Тэрэния, а искусство Джоммо держит ее наверху. Да, последний Валькар — угроза для них.

— Но почему?

Рольф заорал:

— Потому, что Валькары были повелителями Старой Империи — Звездной Империи, правившей половиной Галактики девяносто тысяч лет назад. Потому, что не все звездные миры забыли своих повелителей.

Беннинг изумленно взглянул на Рольфа и начал тихо смеяться. Сон стал слишком безумным, слишком нелепым. Нельзя такое воспринимать w дальше.

— Итак, я не земной Нейл Беннинг, а звездный Кайл Валькар?

— Да.

— И я император?

— Нет, Кайл, еще нет. Но в прошлый раз ты едва не стал им. Если нам будет сопутствовать удача, ты будешь императором.

Беннинг решительно сказал:

— Я — Беннинг. Я это знаю. Возможно, я похож на вашего Кайла Валькара. Потому, наверное, вы меня и захватили. Дайте мне увидеть остальных.

Глаза Рольфа сузились.

— Зачем?

— Я собираюсь рассказать, какой обман вы затеяли.

— Ничего ты не расскажешь, — смуглый гигант говорил сквозь зубы. — Они считают, что ты Кайл Валькар. И в этом они правы. Но они также считают, что память вернулась к тебе, и в этом они ошибаются.

— Тогда вы признаете, что вы обманываете их?

— Только в этом. Кайл, они не отважились бы на это предприятие, зная, что к тебе еще не вернулась память! Они не знают, что ты не можешь привести их к Молоту!

— К Молоту?

— Я расскажу тебе об этом позже. А сейчас вбей себе в голову: если они узнают, что ты ничего не помнишь, они выйдут из игры. Ты снова попадешь к Джоммо. Но на этот раз тебя не отправят в изгнание — тебя убьют.

Все услышанное от Рольфа было слишком серьезно. Беннинг попытался осмыслить все это, а потом сказал:

— Я не могу говорить на вашем языке.

— Да, Джоммо проделал с тобой дьявольски чистую работу.

— Тогда как я смогу выдавать себя за этого Валькара?

— Ты в плохой форме, Кайл, — уклончиво ответил Рольф. — Возвращение памяти привело тебя в шоковое состояние. Ты нуждаешься в покое и некоторое время тебе нельзя выходить из каюты. Но здесь с тобой буду я.

Несколько мгновений Беннинг не мог понять, потом уловил суть.

— Вы имеете ввиду, что я узнаю язык от вас?

— ВСПОМНИШЬ, да.

— Хорошо, — после секундного раздумья сказал Беннинг. — Если это все, что я должен сделать…

Говоря эти слова, он поворачивался и внезапно прыгнув, оказался на широкой спине Рольфа, стискивая руками шею великана.

— Извини, Кайл, — задыхаясь, сказал Рольф и вдруг массивные мускулы взорвались, подобно мгновенно распрямившимся тугим пружинам, и Беннинг заметил, что летит к стене. От удара у него перехватило дыхание и он рухнул на пол.

Рольф открыл дверь. Прежде, чем выйти, он обернулся и сурово сказал:

— За это в древнем городе Королей с меня бы заживо содрали кожу. Но ты меня вынудил. А теперь остынь.

И он вышел.

Оставшись один, Беннинг сел, и долго так сидел у металлической стены, уставившись прямо перед собой. Он чувствовал, что рассудок мутится, пытаясь вырваться из тисков окружающей действительности.

«Я — Нейл Беннинг, и я сплю, а все, что происходит, только сон…»

Он с размаху ударил по стене кулаком. Боль в костяшках была достаточно убедительной, и на них показалась кровь. Нет, это не помогало.

Ладно, пусть этот корабль реален. Звездный корабль, идущий к Антаресу. Реален Рольф; реальна и эта Новая Империя, о существовании которой Земля и не подозревает. Но все-таки я — Нейл Беннинг.

Не Кайл Валькар — о, нет! Если он только позволит себе поверить в то, что он был совершенно другим человеком, человеком со звезд, с прошлым, которого он не может вспомнить, тогда его собственное «я» заколеблется и исчезнет, как дым, и он не станет ни кем…

Существует Империя. Существуют звездные корабли. Земля не знает о звездной империи, но о Земле знают, знают земные обычаи… языки, изученные во время тайных посещений. Появление корабля Рольфа — именно такое тайное посещение. Они прилетели, захватили Нейла Беннинга, а теперь летят обратно. Все это делается с какой-то определенной целью…

Для какой-то грандиозной звездной интриги понадобился человек, которого можно выдать за Кайла Валькара, потомка древних звездных королей. И он, Нейл Беннинг, благодаря своему внешнему сходству с Кайлом Валька-ром, подошел на эту роль. Он стал пешкой в этой игре, а для того, чтобы эта пешка была как можно лучше, Рольф пытался доказать, что он и есть Кайл Валькар!

Беннинг тщательно пытался придумать какой-нибудь план. Это было трудно, голова все еще кружилась от столкновения, от открытой вселенной, от понимания того, что он и в самом деле находится на космическом корабле. Но он должен даже и в этом невероятном положении драться за себя.

«Сначала как можно больше узнать, — подумал он. — Прежде, чем что-нибудь предпринять, надо узнать, куда они доставят меня, что собираются со мной сделать. Мне нужно знание…»

Вернулся Рольф. Он принес новую одежду, подобную его собственной, диковинную, но удобную. Белая туника была изготовлена из великолепной материи, драгоценные камни образовывали на груди стилизованный рисунок — ярко пылающее солнце. Беннинг переоделся без возражений. Его мысли сосредоточились на одном — надо узнать как можно больше и как можно скорее.

— Теперь ты похож на Валькара, — довольно проворчал Рольф. — Ты должен и говорить, как он. Ну, время пока есть.

Рольф начал обучение, называя каждый предмет в каюте на своем языке. Затем Беннинг выучил слова, означавшие «звезда», «король», «империя».

— Рольф.

— Да?

— Это самая Старая Империя, которой правили Валькары… Вы говорили, что это было девяносто тысяч лет назад?

— Да. Прошло много времени. Но старую империю помнят во всех звездных мирах, за исключением нескольких, впавших в совершенную дикость, как, например, Земля.

Беннинг вздрогнул.

— Земля? Она была частью Старой Империи?

— Да. Как и половина Галактики, — хмуро ответил Рольф. — Когда произошла катастрофа, когда пала Старая Империя, контакты с отдаленными окраинами мира совершенно прекратились. Неудивительно, что потомки колонистов скоро превратились в настоящих дикарей, чуть ли не в обезьянник. Так было и на Земле.

Отрывочные факты, рассказанные Рольфом в эти и следующие посещения, начали складываться для Беннинга в туманную картину, в невообразимую космическую историю.

Старая Империя! Империя Валькаров! Они правили из Катуука на Антаресе, их звездные корабли бороздили просторы галактики и мириады миров платили им дань. Но в Старой Империи роптали против власти галактических лордов и не раз захлебывались неудачные восстания. И, наконец, сами Валькары ускорили кризис.

Прошел слух, что в дальней, недоступной части галактики Валькары готовят таинственное ужасное средство, которое в будущем повергнет в трепет всех бунтарей. Никто не знал ни его силы, ни как оно действует. Но молва называла его Молотом Валькаров, и если они того пожелают, то смогут уничтожить все народы в Галактике.

Эти слухи послужили детонатором космической революции. Народы звездных миров не могли допустить, чтобы Валькары получили такую власть над их жизнью и смертью. Разгорелось восстание, а потом гражданская война, которая разрушила межзвездную цивилизацию и уничтожила Старую Империю. Множество далеких систем и миров, в которые не приходили больше звездные корабли, скатились в долгую ночь варварства.

Однако несколько звездных миров сохранили свою цивилизацию и технику. У них осталось несколько исправных звездных кораблей и эти несколько миров, центром которых была система Ригеля, стремились соединить вновь все больше и больше миров в единую цивилизацию. Это и было началом Новой Империи, которая провозгласила отказ от помпезности и гордости воинственной Старой Империи и наступление новой эры сотрудничества всех планет.

Рольф яростно сплюнул:

— Эта ханженская болтовня о дружелюбии и мире! Она покорила многих. Но кое-кто все же помнит древних королей-Валькаров, которым звезды были как подставки для ног!

— А эта штука, из-за которой началось восстание, — спросил Беннинг, — то, что вы назвали Молотом Валькаров? Что с ним случилось?

Рольф серьезно посмотрел на него.

— Он был потерян и все эти долгие века. Только Валькары знают, где Молот и что это такое. Тайна передавалась от отца к сыну даже после того, как пала Старая Империя. Ты — единственный, кто ее знает.

Беннинг изумленно взглянул на Рольфа.

— Так вот почему Кайл Валькар такая важная фигура!

— Именно так! — сурово ответил Рольф. — Ты рассказал мне, и только мне, что Молот находится на одной из планет, затерянных в созвездии Лебедя. Ты сказал, что, имея карты девяностотысячелетней давности, ты сможешь найти эту планету. — Переведя дыхание, гигант угрюмо продолжал: — Ты почти добился успеха, Кайл, ты нашел нужные звездные карты в архивах на Ригеле, и отправился в скопление Лебедя. Но Тэрэния и Джоммо догнали тебя, схватили, стерли память и изгнали на далекую звезду. И теперь никто не знает тайны, где спрятан Молот.

Для Беннинга все это звучало дико и неправдоподобно. Он так и сказал, добавив:

— Почему же они для пущей надежности не убили человека, знающего такой секрет?

— Джоммо так бы и сделал, с радостью, — саркастически ответил Рольф. — Но Тэрэния не решилась. Женщина, даже такая, как Тэрэния, не может править Империей.

— И ты попытаешься ниспровергнуть Новую Империю? — решил прозондировать почву Беннинг. — С той горсткой людей, что на этом корабле?

— Будут и другие, Кайл, Мы отправили им послание и они соберутся у Куутуна. Немного, но достаточно, чтобы сокрушить Империю, если у нас будет Молот.

— Но его у вас нет! А я не знаю, как его найти!

— Да, Кайл, но, возможно, скоро будешь знать!

Когда Беннинг попробовал выведать больше, Рольф проворчал:

— Позже, а пока, прежде всего, ты должен выучить язык. Я рассказал, что вернул тебе память перед тем, как мы покинули Землю. И что ты заболел от такого шока.

— Человек, который вел автомобиль, знает другое, — напомнил Беннинг.

— Ивайр? Он не опасен, это мой человек, но другие не знают. Они мечтают увидеть тебя. Ты должен показаться перед ними скоро, Кайл Валькар.

Язык давался Беннингу легко. Слишком легко. Потому что язык был страшно сложен, выдавая каждым словом свой возраст. Тем не менее Беннинг схватывал его на лету. Он в совершенстве воспроизводил произношение Рольфа. Создавалось впечатление, что его язык и губы сами находят нужное положение для произношения звука, словно знания были уже в его мозгу, дремлющие и лишь ожидающие пробуждения.

Беннинг старался гнать такие мысли. Это могло означать, что Рольф прав, что люди в Гринвилле говорили правду, что Нейл Беннинг никогда не существовал. Он не мог, он не должен верить в это! Как может человек потерять свое «я»? Нет, здесь какой-то трюк, Рольф как-то сумел загипнотизировать людей в городке — только умный план, вот и все.

На корабле для Беннинга не существовало ни дня, ни ночи. Он ел, спал, обучался. Наконец, Рольф сказал:

— Они ждут.

— Кто?

— Мои люди, твои люди, Кайл. Теперь ты можешь говорить достаточно хорошо. Выходи отсюда, я им сказал, что ты выздоровел.

Беннинг почувствовал озноб. Он страшился этой минуты. Пока он оставался в этой маленькой камере, то он мог не думать о своем положении. А сейчас он должен стать Валькаром.

«Вперед! — сказал он себе. — Выясни, что кроется за всей ложью Рольфа до того, как что-то предпринять».

Дверь открылась. Рольф стоял в стороне, пропуская его вперед. Беннинг вышел в коридор.

— Сюда, — прозвучал в его ушах голос Рольфа. — Направо. Подними голову. Веди себя, как подобает сану королей.

Коридор вел в офицерскую кают-компанию. Полдюжины мужчин поднялись на ноги, когда Рольф объявил:

— Валькар!

Они глядели на Беннинга жадными, отчаянными глазами. Он знал, что должен сказать им, но прежде, чем он успел произнести хоть слово, человек с лицом, напоминающим волчью морду, шагнул вперед. Он медленно проговорил, обращаясь к Беннингу:

— Ты не Валькар.

Глава 4.

Тишина, последовавшая за этими словами, длилась, казалось, вечно. И в этой тишине Беннинг, смотревший в смуглое волчье лицо, чувствовал, как его сердце сжимают ледяные тиски свершившегося…

Ну, вот и все. Его раскусили. Что же теперь? Беннинг вспомнил предостережение Рольфа — плен, Джоммо, смерть…

В отчаянии он подумал, что, если сумеет наболтать что-нибудь высокопарное, то, может, удастся выкрутиться, но язык отказывался повиноваться. Он еще не успел заставить язык произнести хоть какой-то звук, как волчьелицый поднял бокал с вином и крикнул:

— Но ты будешь им! Мы сражались за тебя прежде, мы будем сражаться за тебя снова! И на этот раз мы увидим тебя на троне, принадлежащем тебе по праву!

— Слава Валькару!

— Слава Валькару!

Приветственные крики гремели в металлических стенах Напряжение покинуло Беннинга, но зоркие сильные офицеры ошибочно истолковали появившееся на его лице выражение, и вновь раздались восторженные приветствия. Из потайных уголков сознания Беннинга неожиданно возникло чувство гордости. Казалось, что не может и быть иначе, что эти люди по праву и чести приветствуют его как своего вождя. Беннинг выпрямился. Он обвел взглядом офицеров и сказал:

— Валькары никогда не испытывали недостатка в верных людях… — он запнулся. Прошло несколько секунд и он увидел, как на лице Рольфа выражение удовлетворения быстро сменяется тревогой. Неожиданно Беннинг улыбнулся, Рольф втянул его в эту авантюру, так пусть помучится, пусть попотеет, пусть преданно и верно послужит Валькару.

Глаза Рольфа сузились, но он вложил в руку Беннинга бокал.

— Господа! Я дам вам в ответ Старую Империю и свободу звездам!

Гром новых приветственных криков едва не оглушил его. Беннинг повернулся к Рольфу и шепнул по-английски:

— Коротко, но эффектно, не правда ли? — и осушил бокал.

Рольф рассмеялся. Он смеялся искренне, и Беннинг почувствовал, что вместо того, чтобы досадить Рольфу, он сделал для него нечто приятное.

Обращаясь к офицерам, Рольф сказал:

— Все старания Джоммо оказались напрасными. Несмотря ни на что, Валькар остался Валькаром. Я знаю, я давал ему первые уроки. Он по-прежнему Валькар.

Рольф, одного за другим, представил Беннингу офицеров. Скраны, Ландольф, Кирст, Фельдер, Бурри, Тавн. Они производили впечатление твердых, преданных, целеустремленных людей. Беннинг подумал, что ему не долго удалось бы прожить, узнай они, что он не Валькар, а всего лишь Нейл Беннинг из штата Небраска, Он боялся их, и страх обострил его ум, помогая находить нужные слова и держаться властно. Беннинга изумило, как легко ему удавалось быть гордым и властным.

Он начал подумывать о том, что пора бы и удалиться, но тут в кают-компанию вошел молодой ординарец. Он вытянулся так, что Беннинг чуть ли не слышал, как у юноши лопаются жилы от напряжения.

— Капитан Бехрент шлет свои приветствия, — сказал ординарец, — и спрашивает, не окажет ли Валькар ему честь, посетив рубку? Мы сейчас будем входить в облако…

Резкий свист, вырвавшийся из вмонтированного высоко в стене громкоговорителя, заглушил последние слова. Голос, раздавшийся после свистка, приказал всем офицерам занять свои места.

Офицеры начали расходиться, смеясь и говоря:

— Такое путешествие всегда рискованно, но на этот раз через облако пройдем легко, раз у руля будет Валькар.

— …будем входить в облако, — повторил ординарец, — и капитан уступает…

Свистки из репродуктора, монотонно повторяющиеся приказы, толкотня спешащих к выходу офицеров вновь не дали ему договорить. Наконец, он махнул рукой и, с обожанием глядя на Беннинга, сказал просто:

— Сэр, все мы будем чувствовать себя увереннее в своей безопасности, если сейчас вы будете нашим пилотом.

О, господи, подумал Беннинг в отчаянии и взглянул на Рольфа. Тот улыбнулся, а когда ординарец шагнул назад, сказал:

— О, да, ты один из величайших космических пилотов. Для того, чтобы стать королем звезд, ты должен быть хозяином космоса, и тебя обучали этому, как и всех Валькаров, с раннего детства.

— Но я не могу… — пробормотал Беннинг.

Ординарец придерживал открытую дверь, и времени на разговоры не осталось. Беннинг вышел вслед за Рольфом. Он чувствовал себя беспомощным, пойманным в ловушку.

Они вошли в рубку.

Здесь впервые цельная и обыденная подлинность космического корабля, подавляя, навалилась на него. Раньше, в каюте, был всего лишь беглый взгляд в это невероятное окно и восприятие рассудком того, что отвергал весь его прежний опыт. Сейчас это стало ужасающей реальностью, в которой люди жили и работали.

Невысокое большое помещение было буквально забито приборами, за показаниями которых наблюдали корабельные техники. В центре помещения сидел офицер, склонившийся к большому экрану, через который непрерывным потоком бежал ручеек цифр и символов. Перед офицером стоял предмет, похожий на клавиатуру органа и Беннинг догадался, что это и есть сердце и мозг корабля. Беннинг надеялся, что этот мужчина хорошо умеет «играть» на «органе». Он очень надеялся на это, потому что вид межзвездного пространства, который проплывал по двум боковым и передней стенам рубки, внушал тревогу даже такому зеленому новичку, как он,

К ним подошел мужчина с бульдожьим лицом и коротко подстриженными седыми волосами и отдал честь Беннингу. На нем была темная туника со знаками его ранга на груди и, судя по виду, навряд ли он привык доверять кому бы то ни было управление своим кораблем. Тем не менее, в его голосе не было ни тени иронии или недовольства, когда он сказал Беннингу:

— Сэр, рубка в вашем распоряжении.

Беннинг покачал головой, он по-прежнему смотрел на видеоэкран. Корабль мчался под острым углом к облаку, протянувшемуся сквозь все пространство. Оно темнело, застилая звезды, но все же сквозь него просвечивали мерцающие точки света, танцующие искры, и Беннинг понял, что это, должно быть, одно из тех облаков космической пыли, о которых он читал в популярных статьях по астрономии, а блестящие точки — обломки планет, отражающие свет всех звезд небосвода. Тут его осенило — они направляются туда!

Капитан глядел на него. Офицеры за пультом и техники у приборных панелей тоже бросали на него быстрые взгляды. Беннинга начало подташнивать, он очень боялся.

Слова пришли сами. Почти весело он обратился к Бехренту:

— Мужчине его корабль так же близок, как и собственная жена. Я не хочу оспаривать у вас кого бы то ни было из них. — Беннинг сделал вид, что изучает показания приборов, цифры на экране, пульт, словно ему давно все знакомом. — И пусть даже я сяду за пульт, — продолжал он, — все равно я не сделаю больше, чем вы уже сделали. — Он шагнул назад, делая неопределенный снисходительный жест, который можно было истолковать как угодно. Беннинг надеялся, что дрожь в его руках не слишком заметна.

— Вне сомнения, — сказал он, — капитан Бехрент не нуждается в моих инструкциях.

Краска гордости залила лицо Бехрента. Глаза его ярко сверкнули.

— По крайней мере, — сказал он, — окажите мне честь, останьтесь здесь.

— Только как зритель. Благодарю вас.

Беннинг сел на узкий диван, идущий вдоль стены под видеоэкраном, а Рольф стал рядом. Беннинг заметил кривую усмешку на губах Рольфа и возненавидел его еще больше.

Потом он перевел взгляд на видеоэкран и ему отчаянно захотелось спрятаться в своей каюте, где можно закрыть иллюминатор. Но тут же он подумал: нет, уж лучше остаться здесь, где, по крайней мере, можно увидеть все, что происходит.

Они приближались к темному облаку, в котором виднелись лишь блестевшие отраженным светом обломки миров.

Рольф тихо сказал ему по-английски:

— Это единственный способ ускользнуть из сети имперских радаров. Они наблюдают за космическими путями довольно тщательно, а нам не слишком хочется объяснять свои дела.

Черный край облака, казавшийся твердой стеной мрака, навис над ними. Беннинг крепко стиснул челюсти, сдерживая вопль.

Они врезались в стену.

Удара не последовало. Естественно. Ведь это была всего лишь пыль с рассеянными в ней обломками скал, очень разреженная пыль, вовсе не похожая на ту, которая поднимается в воздух ураганом.

Потемнело, Небо, до того сверкавшее звездными россыпями, словно задернули шторой. Беннинг, напряженно всматривающийся в видеоэкран, внезапно увидел слабое мерцание — скала, размерами с небольшой дом, кувыркаясь, неслась на них. Он вскрикнул, но на пульте шевельнулась рука офицера и обломок пролетел мимо, точнее, корабль пролетел мимо обломка. Ни малейшего признака инерции — ее погасило силовое поле.

— Что тот мальчик говорил правду, ты знаешь, — спокойно сказал Рольф. — Ты здесь — лучший пилот.

— О, нет, — прошептал Беннинг, — только не я.

Он вцепился в подлокотники потными руками. Казалось, что в течение многих часов он наблюдал, как корабль, уклоняясь от обломков и облаков и петляя, чуть не ощупью, шел сквозь облако, проносясь мимо одинаково смертельных при столкновении — были ли они меньше пули или больше Луны — обломков. Но ни один из них не столкнулся с кораблем и страх Беннинга сменился благоговейным трепетом. Если капитан Бехрент может вести здесь корабль и тем не менее преклоняется перед Валькаром, как перед космическим пилотом, то действительно Валькар мог совершать нечто необыкновенное.

Наконец они вышли из облака на «тропу» — чистую полосу между двумя протянувшимися щупальцами космического мусора.

Подошел Бехрент и остановился перед Беннингом. Улыбаясь, он сказал:

— Мы прошли, сэр.

— Хорошо сделано, — ответил Беннинг. Эти слова слабо отражали то, что он думал. Он готов был простереться ниц перед этим невероятным капитаном и обнять его колени.

— Пожалуй, нам следует отдохнуть, — сказал Рольф.

Когда они вернулись в каюту, Рольф взглянул на Беннинга и коротко кивнул.

— Ты совершишь это. Я боялся, что Джоммо вместе с памятью уничтожил и твой дух, но теперь вижу, что это ему не удалось.

— Ты ужасно рисковал, — сказал Беннинг, — тебе надо было хоть немного подготовить меня…

— Я не в состоянии подготовить тебя ко всему, Кайл. Нет, я должен был выяснить, остались ли у тебя прежняя выдержка и ум. Ты доказал это. — Собираясь выйти, он повернулся к двери с полупечальной улыбкой. — Теперь тебе надо выспаться, Кайл. Мы подойдем к Антаресу через тринадцать часов, а тебе следует быть там отдохнувшим.

— Почему? — спросил Беннинг с внезапным предчувствием опасности.

Голос Рольфа звучал напряженно.

— Одно испытание, Кайл. Я собираюсь доказать тебе самому и всем остальным, что ты — Валькар.

Он ушел, а Беннинг забылся тревожным сном.

Через несколько часов Беннинг вновь стоял рядом с Рольфом в рубке, наблюдая за своей первой посадкой, полный страха перед ожидавшей его неизвестностью.

Вид Антареса подавлял его — огромное красное солнце, рядом с которым совершенно затерялся его спутник, звездный карлик. В этом угрюмом зловещем сиянии, заполнившем четверть неба, казалось, что корабль плывет в море крови. Лица людей в рубке были словно вымазаны кровью и Беннинг внутренне содрогнулся. Он мечтал быстрее приземлиться в Катууке.

Беннинг захотел этого еще больше, когда, наконец, увидел планету, летящую к ним через мрачный свет — тусклый призрачный мир, выглядевший так, словно люди оставили его давным-давно.

— Когда-то это был могущественный мир, — как будто прочитав его мысли, тихо сказал Рольф. — Сердце и мозг Старой Империи, которая правила половиной Галактики, тронный мир Валькаров. Он может стать таким снова.

Беннинг взглянул на Рольфа.

— Если вы найдете Молот и используете его против Новой Империи, не так ли?

— Так, Кайл. Это то, что ты должен сделать.

— Я!? — воскликнул Беннинг. — Ты безумец. Я не ваш Валькар! Даже если б я им был, как я, лишенный памяти, найду Молот?

— Тебя лишил памяти Джоммо, — свирепо сказал Рольф, — он сможет и вернуть ее.

Ошеломленный Беннинг умолк. Только сейчас он начал понимать размах и смелость планов Рольфа.

Корабль мчался к планете. Он коснулся ее атмосферы и погрузился в кровавый, все более густой и плотный туман. Беннинг почувствовал удушье.

Начали проявляться детали планеты. Горные хребты, черные леса, сплошь покрывавшие континенты, угрюмые океаны, цепочки озер.

Рольф говорил, что сейчас Катуун почти совсем пустынен, но человеку с Земли трудно представить картину целого мира, совершенно лишенного городов, звуков, людей. Глядя вниз, пока корабль спускался по длинной спирали, он нашел этот мир невыразимо суровым и печальным. Это ощущение возросло еще больше, когда он увидел руины, белые остатки городов по берегам морей, озер й океанов, обширные проплешины в лесах, где деревьям мешали мостовые и могильники поваленных камней.

Одно такое огромное бесплодное пятно, он знал это инстинктивно, — когда-то было космическим портом, полным кораблей с бесчисленных звезд. Впереди выросла горная цепь, вздымающая к небу острые пики. Корабль снижался, теряя скорость. И, наконец, без всякого толчка или сотрясения сел на плато, тянувшееся у подножия гор и служившее естественной посадочной площадкой.

Казалось, все ждали от Беннинга, что он первым выйдет наружу, в свой мир. Он, сопровождаемый Рольфом, так и сделал. Беннинг шел медленно и снова ему все казалось сном. Небо, прохладный свежий ветер, несущий странные запахи, почва под ногами — все кричало о том, что он здесь чужой, и ему не удавалось избавиться от этого ощущения.

Офицеры вышли вслед за ним и капитан Бехрент нетерпеливо посмотрел на небо.

— Других еще нет, — сказал он.

— Скоро будут, — отозвался Рольф. — Им надо найти свои тайные пути. На это требуется время. — Он повернулся к Беннингу.

— Отсюда, — сказал он по-английски, — мы пойдем одни.

Беннинг посмотрел вниз. Широкая, разрушенная временем дорога вела в долину. Там было озеро, а на его берегу — город. Лес вырос вновь где только можно — чащи чужих деревьев, увитых неземными лианами, заросшие кустарником. Но он все же не мог спрятать огромный город.

По-прежнему возвышались колонны ворот, а за ними виднелись проспекты и площади, дворцы с развалившимися крышами, мощные арки и стены — безмолвные в красном свете на берегу спокойного печального озера.

Они молча шли по дороге. Когда они спустились с возвышенности, ветер стих, и только звук шагов нарушал тишину. Антарес тяжело нависал над горизонтом, «на западе», как определил для себя Беннинг. Ему, привыкшему к маленькому яркому Солнцу, Антарес казался огромным тусклым шаром, лишь загромождающим небо,

В долине было теплее. Он ощущал запахи леса, но в них не было и признака чего-либо, сделанного человеком. Город был теперь гораздо ближе. В нем не было заметно ни малейшего признака движения, не доносилось ни звука.

— Судя по твоим словам, — сказал Беннинг, — я считал, что здесь кто-то живет по-прежнему.

— Идем через ворота, — только и ответил Рольф.

Беннинг повернулся и посмотрел на него.

— Ты чего-то боишься.

— Возможно.

— Чего? Почему мы идем одни? — Он внезапно протянул руку и схватил Рольфа за воротник туники, едва не задушив. — Зачем ты ведешь меня туда?

Лицо Рольфа стало совершенно белым. Он не поднял руку, не напряг мускулы, чтобы освободиться от хватки Беннинга. Он только сказал, почти шепотом сказал:

— Ты подписываешь мой смертный приговор. Ради бога, дай мне пока еще идти — Он не договорил. Его взгляд уперся во что-то за спиной Беннинга. — Будь осторожен во всем, что ты делаешь, Кайл, иначе мы оба пропали.

Глава 5.

Искренняя убежденность, прозвучавшая в голосе Рольфа, заставила Беннинга поверить, что это не трюк. Он ослабил хватку, чувствуя, как по спине бегут мурашки от сознания того, что сзади кто-то есть.

Очень медленно он повернул голову.

Рольф сказал:

— Стой спокойно. Прошло десять лет с тех пор, как они видели тебя в последний раз. Дай им время и ни в коем случае не убегай.

Беннинг и не думал бежать. Оцепеневший, он неподвижно стоял и смотрел на существ, выходящих из городских стен. Существа двигались очень тихо, пока он беседовал с Рольфом, и теперь за их спинами стояла целая толпа, делая бесполезной любую попытку к бегству.

Это были не люди. Однако это были и не животные. Они не походили на то, что Беннингу приходилось видеть в кошмарах и наяву. Но они выглядели быстрыми и сильными. Похоже, убить человека они могли бы без особых усилий.

— Они твои телохранители и слуги, верные псы Валькаров, — прошептал Рольф, — Заговори с ними.

Беннинг во все глаза смотрел на них. Существа были ростом со взрослого человека, но форма тела не была человеческой. Узловатые горбатые тела, несколько ног. Больше всего они походили на гигантских быстрых пауков. Они были безволосы, только на гладкой сероватой коже ярким цветом выделялся прихотливый узор — не то естественный, не то татуировка. Пожалуй, это было даже красиво. Почти во всем можно найти красоту, стоит только ее показать. Почти во всем…

— Что мне сказать?

— Напомни, что они твои!

Маленькие круглые головы и лица — детские лица с круглыми подбородками, небольшими носами и огромными круглыми глазами. Что было во взглядах этих устремленных на него глаз? Существа зашевелились и подняли свои тонкие руки. Беннинг мельком заметил, что руки заканчивались безжалостными когтями. Один из них, стоявший впереди, как предводитель, заговорил неожиданно мелодичным, свистящим голосом:

— Только Валькар может войти в эти ворота, вы — умрете.

И Беннинг ответил:

— Смотри внимательно, или твоя память так коротка? Что было в этих взглядах? Мудрость? Жестокость? Мысли иных существ, которые человек не в состоянии понять?

Молчание. Огромные белые монолиты — остатки ворот — вздымались вверх. На монолитах местами сохранилась резьба, изображающая таких же стражей-пауков, как и те, что были вокруг.

Они с сухим клацаньем зашевелились, множество рук тянулись к Беннингу. Он понимал, что когти на этих руках могут разорвать его на конфетти с невероятной быстротой. Сопротивление или бегство были бессмысленными. Оставалось одно — продолжать вести эту отчаянную бесполезно-опасную игру. Беннинг заставил себя приветственно раскрыть объятия.

— Мои верные слуги… — сказал он.

Тот, кто заговорил с ним, их вождь, пронзительно вскрикнул. Остальные подхватили этот клич, он эхом отразился от каменных стен города, лежавшего за их спинами, и сейчас Беннинг совершенно ясно увидел, что за чувство было в этих устремленных на него взглядах круглых детских глаз. Любовь. И их вид вдруг перестал казаться таким отвратительным и чуждым.

Вождь схватил руку Беннинга и прижал ее к своему прохладному лбу, прикосновение к гладкой серой коже не вызвало в Беннинге никакой брезгливости. Но, с другой стороны, именно это испугало его.

— Кто он такой? — спросил он Рольфа по-английски. Рольф облегченно рассмеялся.

— Сомхсей качал твою колыбель и катал маленького Кайла на спине. Почему ты боишься его?

— Нет, — упрямо сказал Беннинг, — нет, я не верю. Я не могу поверить в это.

Рольф недоверчиво посмотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что даже сейчас можешь сомневаться? Но ведь они узнали тебя! Слушай, Кайл, десятки тысяч лет назад Валькары переселили сюда Арраки с далеких окраин Галактики, из мира умирающей звезды. С тех пор они верой и правдой служат Валькарам и только им. То, что ты в эту минуту все еще жив, доказывает, кто ты есть на самом деле.

Сомхсей бросил на Рольфа косой взгляд и шепнул Беннингу:

— Я знаю этого, называемого Беннингом, Будет ли на то, господин, твоя воля, чтобы он жил?

— На то будет моя воля, — ответил Беннинг.

Глубокое сомнение проникло в его душу. Эти существа, легкость, с которой он освоил язык, инстинктивное понимание, как вести себя, приходившее временами из-под сознания, загадка Гринвиля — так, может, все правда? Может, он настоящий Валькар, повелитель этого города повелитель павшей империи, которая некогда правила мириадами звезд?

Но нет! Человек должен верить в подлинность своего «я», иначе он погибнет. Настоящим был Нейл Беннинг, настоящей была его жизнь. Пусть Арраки не люди, но их также, как и людей, могло одурачить внешнее сходство. Просто Рольф удачно выбрал двойника, вот и все.

Он высказал эти соображения по-английски, но Рольф покачал головой.

— Упрямство всегда было твоим главным недостатком, — сказал он. — Спроси хоть у Сомхсея. — Перейдя на свой язык, он продолжал:

— Они проводят тебя домой, Кайл. Я возвращаюсь. Остальные скоро прибудут и я должен встречать их на плато. Когда соберутся все, я приведу капитанов.

Он отсалютовал Арраки и пошел обратно по разрушенной дороге. Беннинг недолго смотрел ему вслед и, отвернувшись, тут же забыл о Рольфе. Все его страхи исчезли и он страстно захотел осмотреть город.

— Ты пойдешь сейчас домой, господин? — негромко спросил Сомхсей.

— Да, — ответил Беннинг. — Я пойду домой.

В сопровождении Сомхсея, который держался справа, он прошел через ворота. Их окружала шумящая, ликующая толпа, и Беннинг почти физически ощущал это обожание. Он подумал, что древние Валькары хорошо выбрали себе телохранителей — верных и преданных. Насколько — он выяснит это позже.

Этот звездный Вавилон был огромен. Во времена его расцвета здесь, должно быть, голова шла кругом от сверкающих красок, шума, блеска сокровищ бесчисленных миров. Перед мысленным взором Беннинга проплывало множество картин; посольства, идущие вниз по этой, теперь разрушенной, дороге, принцы Цефея, короли Бетельгейзе, вожди полуварварских племен с диких миров созвездия Геркулеса, спешащих преклонить колени в городе Королей — в городе Валькаров. А сейчас только тишина и красные сумерки наполняли улицы и развалины дворцов.

— Город снова оживет, — прошептал Сомхсей. — Теперь ты дома.

И Беннинг коротко ответил: «Да».

От ворот в центр города тянулся широкий проспект.

Беннинг шел впереди, ступая по вдавленным плиткам, а ноги его свиты клацали и шаркали по камням. В конце проспекта, у самого озера, возвышался дворец из белого мрамора, подавляя своими размерами и мощью. Беннинг шел к нему.

Проспект расширился и превратился в огромную площадь, по границам которой когда-то стояли статуи гигантских размеров. Грустная улыбка тронула губы Беннинга. Многие статуи рухнули на плиты площади, да и оставшиеся стоять изувечила жесткая рука времени. Но когда они все стояли здесь — целые и невредимые мощные фигуры, устремленные к звездам, держащие солнце в своих могучих руках, — их вид должен был внушать трепет, доказывать посольствам их ничтожество перед непреодолимой мощью Империи. Тронного зала посолы достигали, подготовленные должным образом.

Теперь руки статуй со звездами сломались, а глаза, обращенные к идущим, были запорошены пылью веков и слепы.

— Господин, — обратился Сомхсей к Беннингу, поднимавшемуся по дворцовой лестнице, — за время твоего отсутствия внутренняя галерея обрушилась, мы пройдем тут.

Он повел Беннинга к меньшей боковой двери, за которой оказались развалины и обломки. Большие каменные блоки попадали, обрушился и главный свод, над головой было теперь открытое небо. Но внутренние арки по-прежнему стояли, сохранились кое-где и стены галерей, украшенные удивительной резьбой. Главный зал, подумал Беннинг, мог бы вместить не менее десяти тысяч человек. В дальнем конце зала в тусклом кроваво-красном свете он разглядел трон. И изумился, ощутив, что от вида этого запустения в нем поднимается горячий гнев.

Сомхсей быстро шел впереди и Беннинг следовал за ним, пробираясь между каменными завалами. Они прошли разрушенную галерею и оказались в низкой пристройке, выходящей на озеро.

Беннинг догадался, что здесь располагались личные апартаменты Валькаров. Эта пристройка довольно хорошо сохранилась, как будто бы многими усилиями поддерживалась в пригодном для обитания состоянии. Когда он вошел внутрь, то увидел, что всюду было чисто, все заботливо прибрано, обстановка на месте, металлические орнаменты и детали сверкали.

— Мы хранили все наготове, — сказал Сомхсей. — Мы знали, что настанет день и ты вернешься.

Беннинг медленно брел через пустынные комнаты. Здесь сильнее, чем где-либо в городе, он ощутил груз столетий непрерывного правления, гордости и традиций, неизгладимый отпечаток человеческих индивидуальностей — мужчин и женщин, создавших все это. Ощущение усиливалось при виде безделушек, портретов, антикварных вещиц и всевозможных коллекций, собранных на других мирах. Их вид, заброшенных и забытых всеми, за исключением Арраки, наводил грусть…

Из высокого окна одной из комнат открывался вид на озеро. Обстановка, теперь слегка запущенная, была богатой, но без излишеств: книги, карты — обычные и звездные, модели кораблей и многое другое.

Массивный стол и рядом с ним старое кресло. Беннинг опустился в кресло и изношенная обивка приняла его тело со знакомым удобством. Через дверь в правой стене он увидел в другой комнате высокое ложе, на пурпурном пологе был изображен символ солнца. На левой стене между книжными полками висел портрет человека в полный рост. Его портрет…

Ужас охватил Беннинга. Он почувствовал, как Нейл Беннинг начинает исчезать, словно снимает маску, скрывающую чужое лицо. Он вскочил и отвернулся и от портрета, и от слишком удобного для него кресла, ложа с королевским пологом. Он с трудом удерживал Нейла Беннинга. А затем вышел на террасу за окном, где смог дышать свободнее и думать яснее.

Сомхсей следовал за ним. Беннинг смотрел на темнеющее в красных сумерках озеро, а Сомхсей заговорил:

— Ты пришел домой, как когда-то твой отец, и Стражи возликовали, ибо многие поколения наши повелители не были с нами и мы были так одиноки.

«Одиноки»? — странный пафос этих слов тронул сердце Беннинга. Эти полулюди-полупауки, пронесшие своим повелителям Валькарам преданность через все мертвые тысячелетия, миновавшие со дня падения Империи, ждали в своем разрушенном мире, ждали и надеялись. И, наконец, Валькар возвращается. Рольф рассказал ему, как отец Кайла вернулся в древний тронный мир, который другие в страхе избегали, чтобы его сын вырос, помня о былом величии Валькаров.

— Господин, — продолжал своим свистящим шепотом Сомхсей, — в ночь твоего рождения твой отец положил младенца мне на руки и сказал: «Поручаю его тебе, Сомхсей. Будь его тенью, его правой рукой, его щитом».

— Так оно и вышло, Сомхсей.

— Да. После смерти твоих родителей я заботился о тебе, я ненавидел даже Рольфа, потому что он мог учить тебя человеческим искусствам, а я нет. Но сейчас, господин, ты другой.

Беннинг взглянул на него.

— Другой?

— Да, господин. Твое тело то же самое. Но разум — нет.

Беннинг смотрел в темные странные глаза, нечеловечески мудрые, любящие глаза. И дрожь пробежала по его телу. Но тут сверху раздался звук. Он взглянул на небо и увидал искорку, пересекающую огромный диск Антареса и снижавшуюся к западу. Искорка, растущая на глазах, превратилась в корабль и скрылась за дворцом. Беннинг догадался, что корабль опустился на плато.

Ему стало холодно, очень холодно, словно сумрачное озеро дышало морозом.

— Сомхсей, ты не должен говорить другим, что мой разум изменился, — прошептал он. — Если это узнают, меня ждет смерть.

Еще один корабль примчался к плато, и еще один. Быстро темнело.

— Они не узнают, — сказал Сомхсей.

Беннингу по-прежнему было холодно. Эти Арраки не обладают ли какими-либо парапсихологическими особенностями? И, может, благодаря им Сомхсей ощущает, что он не Валькар?

Вскоре в темнеющую комнату быстрыми шагами вошел еще один Арраки. Он был меньше и светлее Сомхсея, с более тусклым узором на коже.

— Это Киш, мой сын, — сказал Сомхсей, — он молод, но подает надежды. После моей смерти он будет служить Валькарам.

— Господин, — сказал Киш и поклонился. — Человек по имени Рольф и другие идут сюда. Должны ли стражи позволить им войти сюда?

— Пусть войдут, — ответил Беннинг, — веди их сюда.

— Не сюда, — возразил Сомхсей. — Здесь неподобающее место. Валькар принимает слуг, находясь на троне.

Киш умчался. Сомхсей провел Беннинга через темные комнаты и развалины. Беннинг радовался, что у него есть проводник, иначе он бы непрестанно спотыкался о рухнувшие каменные плиты. Когда они подошли к главному залу, туда уже входили Арраки с факелами.

Неровный багровый свет факелов почти не освещал мрачные руины, но через большой пролом в стене две желтые луны испускали слабый призрачный свет. В этом обманчивом свете Беннинг последовал за Сомхсеем к черному трону, На нем совершенно не было резьбы — и это отсутствие украшающего орнамента говорило о гордости, причем слишком большой, чтобы ее подчеркивать. Беннинг уселся на трон и среди Арраки раздался свистящий восторженный шепот.

Пожалуй, подумал Беннинг, легко, сидя здесь, на троне, вообразить себя королем. Он смотрел через разрушенный вход на широкий проспект колоссов и видел факелы других Арраки, освещавших дорогу Рольфу, ведущему капитанов. Не составляло труда представить себе, что это идут великие принцы далеких звезд, аристократы и купцы могущественной галактической империи былых времен, несущие дань из отдаленных миров своему повелителю…

Повелителю? Повелитель теней этого мертвого города в разрушенном, затерянном мире? Его подданные — лишь Арраки, собаки Валькаров, оставшиеся преданными, хотя за это время рождались и умирали звезды. Его величие — только жалкое притворство, такой же фантом, как и давно умершая старая Империя…

Рука Беннинга стиснула каменные подлокотники. Он слишком много думал, так, как, по его мнению, думал бы Валькар.

«Ты-то не король из рода королей, — свирепо сказал он себе. — Ты — просто человечишко в лапах Рольфа, которого он собирается использовать в своих интересах, если ты это позволишь».

В огромный зал вошли Рольф и по крайней мере еще человек двадцать, сопровождаемых факелоносцами. Вошедшие искоса поглядывали на Арраки. Страх перед стражами по-прежнему был жив, и не трудно было догадаться, почему этот древний королевский мир так редко посещается другими.

Сейчас Беннинг мог разглядеть лица вошедших. За исключением капитана Бехрента и нескольких офицеров с его корабля все остальные были ему незнакомы и представляли собой довольно пеструю компанию. Некоторые выглядели честными вояками, солдатами, служащими делу, в которое верили. Другие имели вид отъявленных негодяев, готовых ради выгоды продать кого угодно и что угодно. Все они остановились шагах в десяти и устремили взгляды вверх на черный трон, где сидел Беннинг, а рядом с ним в тени укрылся Сомхсей.

— Привет Валькару! — воскликнул Бехрент и остальные нестройно подхватили приветствие.

Рольф шагнул к трону. Он тихо сказал по-английски:

— Позволь мне руководить ими. Думаю, мне удастся добиться их согласия.

— Согласия на что? — спросил Беннинг сердитым шепотом.

— На рейд к Ригелю, — спокойно ответил Рольф. — Нам это необходимо, Кайл. Там Джоммо — ведь только он может вернуть тебе память. А когда ты все вспомнишь, мы получим Молот.

Беннинга ошеломила невероятная дерзость задуманного Рольфом. С горсткой людей совершить налет на Ригель, столицу Новой Империи — да это же настоящее безумие.

А потом в его мозгу вспыхнула новая мысль — раз Рольф предложил такой план, значит, он все-таки… Впрочем, возможно, что Рольф ведет более тонкую игру, чем он думал…

Рольф церемонно поклонился Беннингу и повернулся, чтобы представить капитанов.

— Берегись! — внезапно прошептал Сомхсей. — Среди них — предательство и смерть.

Беннинг вздрогнул. Он вспомнил странные парапсихологические способности Арраки и почувствовал, как по его напрягшемуся телу прошел холодок.

Рольф выпрямился и его голос загремел в огромном зале:

— Я рассказал им о твоем замысле, Кайл! И уверен, что каждый присутствующий здесь капитан последует за тобой!

Глава 6.

Слова Рольфа вызвали рев одобрения, и один из этих странных капитанов, высокий смуглый мужчина, шагнул вперед и преклонил колено перед троном; ухмылка на его лице настолько явно выдавала порочность ее владельца, что это прямо-таки очаровало Беннинга.

— Я последую за любым, кто поведет меня похитить Императрицу! И Джоммо сам по себе немалая задача, но Тэрэния! Если ты справишься с этим, Валькар, ты сможешь легко сесть на трон!

Лишь благодаря настороженности, разбуженной в нем шепотом Сомхсея, Беннингу удалось скрыть свое изумленное лицо. Одно дело — совершить налет на столицу, захватить Джоммо и заставить его что-то делать, но совсем другое — поднять руку на суверена. А из темных уголков сознания выплыла другая мысль: «Тэрэния — вот ответ! Получить ее — значит получить звезды!» Беннинг решил, что какие бы ни были у Рольфа недостатки, в отсутствии смелости его упрекнуть нельзя.

Смуглый человек у подножия трона поднялся.

— Я — Хорин, и я командую легким крейсером «Звездный поток», команда — сто человек. Дай мне руку, Валькар.

Беннинг взглянул на Сомхсея: «Этот?».

Арраки покачал головой. Взгляд его странных блестящих глаз был устремлен на капитанов. Беннинг наклонился и сказал Хорину:

— Положим, я захватил власть в Империи. Что ты потребуешь за свою помощь?

Хорин расхохотался.

— Во всяком случае — не благодарность. Я последую за тобой не по зову сердца, а по зову золота. Это — понятно?

— Достаточно честно, — ответил Беннинг и пожал протянутую руку.

Хорин отступил обратно и Беннинг обратился к Рольфу:

— Ты не говорил им о деталях плана?

Рольф отрицательно покачал головой.

— Это отложено до окончательного совещания, которое состоится после того, как они примут на себя обязательства.

— Мудро, — цинично сказал Беннинг.

Рольф взглянул на него.

— Я мудр, Кайл. И немного времени понадобится, чтобы ты убедился, насколько я мудр.

Подошел другой капитан, и Рольф спокойно продолжал:

— Ты должен помнить капитана Вартиса, который и прежде сражался за тебя.

— Конечно, я его помню, — солгал Беннинг. — Добро пожаловать, Вартис. — И он протянул руку.

Вартис был одним из капитанов, выглядевших добропорядочно, старых солдат, верных до последнего дыхания, и Беннинг вспомнил о Добром Принце Чарли и понадеялся, что его собственная участь будет иметь лучший исход, потому что сейчас это была его авантюра, нравилась она ему или нет. И победа — единственный способ выкарабкаться из нее живым. Так что он обязан победить, если это в человеческих или сверхчеловеческих силах. Совесть не слишком мучала его. Тэрэния, Джоммо, Новая Империя — в конце концов для Беннинга это всего лишь слова.

Ему начинало нравиться это восседание на троне. Капитаны подходили один за другим и пожимали его руку. Некоторые выглядели негодяями, другие честными людьми, и каждый раз Беннинг бросал взгляд на Сомхсея, который наблюдал за подходившими и как будто к чему-то прислушивался. Наконец, осталось только четверо. Беннинг вглядывался в их лица — трое, судя по виду, могли продать родную мать, — и Беннинг решил, что предатель один из них. Четвертый, рассудительный на вид человеке открытым лицом, в опрятной форменной тунике, уже преклонил колено, и Рольф говорил:

— Зурдис прикрывал твое отступление у…

Внезапно Сомхсей прыгнул вперед с пронзительным криком, от которого кровь стыла в жилах, и его когтистые пальцы сомкнулись на горле Зурдиса.

В зале раздались восклицания ужаса и люди подались к трону. Арраки в темных нишах тоже зашевелились и двинулись вперед. Беннинг встал.

— Спокойно! И вы, мои верные стражи, стойте!

Воцарилась напряженная, как тетива лука, тишина. Беннинг слышал за спиной тяжелое дыхание Рольфа, а внизу, у подножия трона, застыл коленопреклоненный Зурдис. Сомхсей улыбнулся:

— Господин, вот он!

— Пусть он встанет, — приказал Беннинг.

Сомхсей неохотно убрал руки. Там, где вонзились когти, на толстой загорелой коже капитана выступили капельки крови.

— Так, — сказал Беннинг, — значит, один из моих людей, честных капитанов, предал меня.

Зурдис не ответил. Он посмотрел на Сомхсея, на далекую дверь и снова на Беннинга.

— Рассказывай, — приказал Беннинг, — рассказывай и побыстрее, Зурдис.

— Это клевета! — воскликнул тот. — Пусть эта тварь уберется! Какое у нее право…

— Сомхсей, — мягко сказал Беннинг.

Арраки протянул руки и Зурдис с воплем скорчился. Он снова упал на колени.

— Ладно, — заговорил он. — Ладно, я вам все расскажу. Да, я продал тебя, почему бы и нет? Что я могу получить здесь, кроме ран и изгнания? Когда я получил от Рольфа известие об этой встрече, я обо всем известил Джоммо. И теперь над Катууном летает крейсер, ожидающий моего сигнала! Я должен был разузнать твои планы, твои силы, кто с тобой, и, кроме того, — в самом ли деле вернулся истинный Валькар или ты самозванец, марионетка, нити которой в руках Рольфа.

— И что же? — спросил Беннинг. Его сердце внезапно забилось быстрее.

Лицо Зурдиса, совершенно бескровное и свирепое, исказилось пародией на улыбку.

— Ты Валькар, все верно. И, полагаю, ты доставишь удовольствие своим грязным Арраки поиграть со мной живым. Но это мало что тебе даст. На крейсере хотели бы, конечно, услышать мой доклад, но если его не будет, они все равно наведаются сюда. Это тяжелый крейсер класса А. Не думаю, что вам удастся сильно ему навредить.

Среди капитанов раздались возгласы, в которых изумление смешивалось со страхом. Беннинг услышал, как Рольф ругается сквозь зубы. Один из капитанов крикнул:

— Надо попытаться без шума исчезнуть, пока на крейсере ждут его рапорта!

Началось общее движение к двери. Беннинг понимал, что если они уйдут, за его жизнь нельзя будет отдать и ломаного гроша, ради спасения своей шкуры он должен в совершенстве играть роль Валькара. Он закричал, останавливая капитанов:

— Погодите! Вы что, хотите, чтобы за вами охотились по всему космосу?! Слушайте, у меня есть идея, — Он повернулся к Рольфу. — Забудь старый план, у меня есть другой. Слушайте внимательно, вы, идиоты, называющие себя капитанами! Мы хотим проникнуть в самое сердце Империи! Мы намерены добраться до самого трона и стащить с него императрицу. Что может быть лучше, нежели проделать все это на их собственном корабле?

Понемногу они начали понимать идею Беннинга. Чем больше они ее обдумывали, тем больше им нравилась ее неожиданность и смелость. Зурдис недоверчиво смотрел на Беннинга и внезапно в его глазах появилась надежда.

— Они ждут донесения, — продолжил Беннинг, — и они его получат! — Он спустился вниз и, проходя мимо Зурдиса, указал на него. — Тащи его, Сомхсей! Живого! Ты и другие Арраки следуйте за мной и я объясню, как вы сможете услужить Валькару. — Он повернул голову и вызывающе ухмыльнулся в лицо Рольфу, все еще стоящему на ступенях трона. — Ты идешь?

Из груди Рольфа вырвался ликующий смех.

— Я последую за тобой как тень, господин, — сказал он. Впервые он так назвал Беннинга.

Хорин, смуглолицый капитан «Звездного потока», пронзительно заорал:

— Мы — твои охотничьи псы, Валькар! Веди нас, если тебе угодно затравить крейсер!

Остальные одобрительно закричали, поддерживая Хорина и, следуя за Беннингом, вышли на ночные улицы, сопровождаемые факельщиками — Арраками. И у Беннинга, глядевшего на руины и поваленные колоссы, залитые тусклым светом бледных лун, слышавшего шаги и возгласы, готовившегося к предстоящей схватке, невольно мелькнула мысль: «Это как безумный сон, и когда-нибудь я обязательно вернусь. Но пока…».

Он повернулся к Рольфу и по-английски спросил:

— У тебя был план?

— О, да! Тщательно разработанный и толковый, который возможно и удался бы, но мы бы потеряли много кораблей.

— Рольф!

— Да?

— Что ты им рассказывал, чтобы втянуть в это?

— Полуправду. Я рассказал им, что у Джоммо ключ к секрету Молота, который он украл у тебя, и нам необходимо вернуть этот ключ. Думаю, нет нужды объяснять им, что ключ — твоя память, уже вернувшаяся, по их мнению.

— Гмм… Рольф?

— Что еще?

— Больше не отдавай распоряжения за меня.

— Теперь не буду, — спокойно сказал Рольф. — Пожалуй, я могу довериться твоим способностям.

А пока, подумал Беннинг, самозванец я или нет, но я должен играть роль Валькара, если хочу спасти от смерти Нейла Беннинга.

Они прошли главные ворота города. За воротами Беннинг остановился и оглянулся. В дальнем конце проспекта, освещенного светом многих факелов, вырисовывался силуэт огромного города, и пламя факелов казалось мрачным издевательским напоминанием о жизни в этом мертвом заброшенном мире, Беннинг кивнул и заговорил, отдавая приказы Арраки и капитанам. Один за другим люди и нелюди исчезли в джунглях. Наконец, рядом с Беннингом остались лишь Рольф, Бехрент, Хорин и двое Арраки — Сомхсей и Киш, державшие Зурдиса.

Они пошли вверх по разрушенной дороге. Пока они поднимались, Беннинг инструктировал Зурдиса, который очень внимательно его слушал.

— Возможно, люди Зурдиса попытаются отбить его, — сказал Рольф и Беннинг кивнул.

— Бехрент и Хорин справятся с этим. За нас будут и все другие команды. Немногим нравятся предатели, — сказал он.

— Я действовал один, — угрюмо произнес Зурдис. — К чему делить добычу? Все мои люди верны Валькару.

— Хорошо, — сказал Беннинг и повернулся к Бехренту. — Но ты это проверь!

На плато Беннинг, сопровождаемый Рольфом, Зурдисом и двумя Арраки, прошел прямо в радиорубку своего корабля. Дремавший радист испуганно вскочил и начал бешено работать. Беннинг посадил Зурдиса за микрофон. За спиной капитана встал Сомхсей и прижал когти к его горлу.

— Сомхсей услышит твои мысли до того, как ты произнесешь их вслух, — сказал Беннинг. — Если ты задумаешь измену, то умрешь, не успев сказать ни слова. — Он сделал повелительный жест. — Начинай.

Голос уже подтвердил получение вызова, Медленно, очень ровным голосом, Зурдис говорил в микрофон:

— Здесь Зурдис. Слушайте, Рольф привез не Валькара и половина капитанов поняли это. Сейчас они спорят в Тронном зале Дворца. Они дезорганизованы и охрана не выставлена. Арраки там тоже нет, и если вы сядете в джунглях у городских ворот, то сможете без труда захватить всех.

— Хорошо. Ты уверен, — ответил голос, — ты уверен, что этот человек не Валькар?

— Уверен.

— Я немедленно сообщу Джоммо — это успокоит его. Но, пожалуй, мне слегка досадно. Для меня было бы большой честью захватить настоящего Валькара. Ладно. Рольф и все заговорщики — тоже неплохо. Мы сядем через двадцать минут. Ты держись в стороне.

В приемнике раздался щелчок. Зурдис посмотрел на Беннинга и тот обратился к Сомхсею:

— Что в его мыслях?

— Господин, — ответил тот, — он думает, как бы ему ускользнуть и предупредить команду крейсера. Он думает о многом, чего не может скрыть, и нет среди этих мыслей хороших.

— Убрать его, — резко приказал Беннинг.

Арраки утащили Зурдиса, а Беннинг круто повернулся к Рольфу.

— Я не желаю без необходимости убийств, когда появится крейсер! Запомни это!

Когда они вышли из рубки, Рольф вручил ему оружие. Цереброшокер не годился для такого горячего дела — у него был слишком ограничен радиус действия. Оружие, взятое у Рольфа, напоминало кургузый пистолет и стреляло разрывными пулями. Беннинг был вполне уверен, что может стрелять из пистолета, хотя Рольф не объяснил, как это делается.

Выйдя из корабля, они увидели, что люди уже построились и ждали. Киш и Сомхсей заняли свои места за спиной Беннинга. Они вернулись одни.

— Прекрасно, — сказал Беннинг. — Быстро сделано.

Отряд в призрачном лунном свете углублялся в темную чащу долины. Вдруг Беннинг крикнул:

— Скройтесь! Они спускаются!

Не успели люди скрыться в черных зарослях, как над их головами пронесся быстро снижающийся огромный черный призрак. На миг Беннинга охватила паника — ему показалось, что огромная масса опускается на них, грозя раздавить и его самого, и его людей. Потом он понял, что это только оптическая иллюзия — крейсер, ломая деревья, опустился в зарослях несколькими ярдами дальше, как и планировал Беннинг, как раз между двумя его отрядами. Порыв ветра обрушился на лес, хлестнули ветки над головами, перед их лицами закружились ветви и листья. Потом воцарилась тишина и Беннинг во главе отряда двинулся дальше.

Люди из крейсера при полном вооружении уже вышли и построились, но, не ожидая опасности, больше были озабочены тем, как в темноте добраться через завалы до цели. И когда внезапно появившиеся отряды Беннинга ударили по ним, они оказались словно между молотом и наковальней. Из крейсера выскакивали новые люди, стрельба усилилась, пули взрывались, как маленькие звезды, и многие остались лежать мертвыми среди деревьев. Вспыхнули прожектора крейсера, превратив ландшафт в путанный узор ослепительного света и черных теней. Осветилась фантасмагорическая картина смешавшихся в дикой схватке людей и Арраки. Сомхсей издал долгий завывающий вопль и все больше Арраки появлялось на этот зов. Они мчались как дети, которых позвали играть, и их странные глаза ярко сверкали.

С Беннингом во главе они ворвались в открытый люк крейсера, в шлюзовую камеру и дальше в коридоры, гоня перед собой перепуганных людей, топча их своими быстрыми ногами, выметая их, как метлой.

Нескольких Арраки ранили, нескольких убили. Но теперь Беннинг знал, что его предположения оказались правильными, что его слуги-полулюди-полупауки — были сильнейшим оружием против людей, которые слышали о них только в легендах и старых бабьих сказках. Внезапное появление из мрака людей Сомхсея, их вид и вопли — этого оказалось вполне достаточно, чтобы деморализовать всех, кроме самых храбрых, но и те не устояли перед непреодолимым натиском. Арраки, повинуясь приказу Беннинга, избегали убивать, если в этом не было необходимости, но завладели кораблем полностью, и Сомхсей с Кишом ворвались в радиорубку прежде, чем радист понял, что происходит.

Беннинг вернулся клюку. Дышал он тяжело, пустяковая рана слегка кровоточила, а голова кружилась от такого дикого возбуждения, о котором он и не подозревал в старые дни на Земле. Подошел, тоже с трудом переводя дыхание, Рольф, и Беннинг сказал:

— Здесь все сделано.

Рольф, вытиравший кровь, сочившуюся из уголка рта, усмехнулся:

— И здесь тоже. Мы как раз заканчиваем.

Беннинг засмеялся. Он протянул руку Рольфу и, смеясь, они обменялись рукопожатием.

Арраки начали выгонять оставшихся людей из крейсера, объединяя их с теми, которые были захвачены среди деревьев. Пленники выглядели сбитыми с толку и возмущенными, как будто они до сих пор не поняли, что же произошло.

— И что теперь? — спросил Беннинг.

— Теперь, — ответил Рольф, — перед нами Ригель и Джоммо. И ты снова станешь Кайлом Валькаром, а в твоей руке будет Молот.

Беннинг поднял взгляд к небу, где далекая, ничего не подозревающая планета — сердце Империи — шла извечным путем вокруг своего светила.

Глава 7.

Тяжелый крейсер «Солнечное пламя» через звездные бездны мчался к Ригелю.

Внешне он оставался тем же, что и был всегда — одним из самых быстрых и мощных космических кораблей, со знаками Империи, блестевшими на борту, с полной командой, одетой в имперскую форму и вооруженной имперским оружием. На самом же деле это было всего лишь уловкой.

— Вот руководство, — сказал Рольф. — Сигналы, коды и прочее. Немного везения и…

Тщательно составив послание, Беннинг отправил его почтой мгновенной гиперпространственной связи.

«ВОЗВРАЩАЮСЬ С ЗАГОВОРЩИКАМИ. ПОЧТИТЕЛЬНО ПРОШУ ПОЛНОЙ СЕКРЕТНОСТИ. ЖДУ ИНСТРУКЦИЙ».

Он подписался именем капитана «Солнечного пламени», оставшегося на Катууне под охраной Арраки. Ответ пришел быстро.

«СЛЕДУЙТЕ ПРЯМО К ЗИМНЕМУ ДВОРЦУ».

И подпись — Тэрэния.

Рольф зло усмехнулся.

— Зимний Дворец — лучше и не придумаешь! Это там они, по их мнению, уничтожили Валькара, и теперь они его увидят! Дворец в отдаленном, тихом месте и имеет собственную посадочную площадку.

— И очень прочные темницы, — заметил Хорин, — не забывай об этом.

— Тебе лучше остаться на корабле, — сказал Беннинг. — Если увидят твое честнейшее лицо, го мы все останемся под замком.

И он рассмеялся. Его возбуждение росло с каждой пройденной звездной милей. Сама авантюра была достаточно дикой, чтобы привести в возбуждение любого человека, но было еще что-то — предчувствие и имя — Тэрэния. Беннинг не знал, почему оно так действовало на него, но так было. Ему вдруг захотелось увидеть ее, услышать ее голос, узнать, как она выглядит и движется.

— Дерзость побеждает, — тихо проговорил Рольф. — Она будет там, ничего не подозревающая, горящая желанием воочию убедиться, настоящий литы Валькар. И с ней будет Джоммо. Даже если бы ему, как Главе Совета, это не было бы обязательно, он все равно бы пришел. У него есть свои причины. Он страстно хочет убедиться в том, что Зурдис сказал правду. — Рука Рольфа сделала хватательные движения. — И у нас будут оба.

Упоминание о Джоммо заставило Беннинга вздрогнуть. Он не хотел встречи с ним. Джоммо мог вынести окончательный приговор — реален или нет Нейл Беннинг, а Беннинг этого не хотел. Он яростно убеждал себя, что нечего бояться, потому что он — настоящий Нейл Беннинг и никто не сумеет отнять его «я». Но страх оставался.

Хорин улыбнулся как человек, подумавший о чем-то приятном.

— Когда они будут у нас, — сказал он, — у нас будет секрет Молота. А с Молотом и Валькаром, который знает, как владеть им… — и он жестом показал, что тогда можно овладеть всей вселенной.

Молот? Беннинг тоже думал о нем. Он осмотрел орудия крейсера, орудия, стреляющие атомными снарядами, мчащимися гораздо быстрее света и наводящиеся гиперпространственными радарами. Даже это обычное оружие имперского крейсера казалось ему ужасным. Так насколько ужаснее был таинственный Молот, которого боялась целая Галактика?

Крейсер мчался вперед, приближаясь к сверкающей звезде. На корабле росло напряжение. Бехрент, который когда-то служил во флоте, тратил все свое время на обучение офицеров и команды умению управлять оружием корабля, зло ругая их за ошибки и свирепо напоминая, что их жизни зависят от их способностей, Беннинг спал мало, просиживая бесконечными часами с Рольфом, Хорином и другими капитанами. Часто он бывал и в рубке. И всегда за его спиной были Сомхсей и Киш.

Арраки отказались остаться в Катууне.

— Господин, — сказал Сомхсей, — однажды ты ушел без меня, годы ожидания тянулись так долго.

Крейсер вошел во внешний пояс патрулей, охранявших столицу Новой Империи. Снова и снова их вызывали, следуя обычному порядку, и каждый такой вызов мог оказаться гибельным, если бы хоть малейшая деталь возбудила подозрение. Но каждый раз, когда они называли себя, корабль получал право на проход. Уже сиял голубоватым светом Ригель и корабль, сбрасывая скорость с таким расчетом, чтобы попасть к Зимнему Дворцу вечером, мчался к третьей планете системы.

— Нам нужна темнота, — заметил Рольф. — Это даст нам определенные преимущества.

После того, как они прошли внутреннее кольцо патрулей, Беннинг отправил послание:

«СОЛНЕЧНОЕ ПЛАМЯ» СЛЕДУЕТ К МЕСТУ НАЗНАЧЕНИЯ. СИГНАЛ ОДИН!

Ответ не заставил себя ждать:

ПРОХОДИТЕ, «СОЛНЕЧНОЕ ПЛАМЯ», ВСЕМ ДРУГИМ КОРАБЛЯМ ОЖИДАТЬ КОНТРОЛЯ.

Крейсер вошел в тень громадной планеты и Ригель скрылся из вида.

Нервное возбуждение Беннинга достигло предела и исчезло, оставив его странно невозмутимым и спокойным. Нейл Беннинг или Кайл Валькар — он должен пройти через все и выяснить, кто же он на самом деле!

Голоса офицеров звучали приглушенно. Внизу люди, все вооруженные, были наготове.

— Дежурные офицеры и команда, — сказал Беннинг, — остаются на борту готовые к немедленному взлету. Повторяю: к немедленному, в любую минуту, секунду по сигналу. — Он повернулся к Рольфу, Хорину и другим заговорщикам, Ландольфу с Тавком, исполнявшим роль офицеров охраны. — Я дал вам все необходимые распоряжения, остается их выполнять, когда мы выйдем. Да сопутствует нам удача!

— Приготовиться к посадке, — сказал металлический голос из репродуктора.

Беннинг смотрел в иллюминатор. Они быстро снижались. Внизу тянулся огромный город, сверкавший разноцветными огнями и занимавший, казалось, половину континента. В стороне от города среди окружающей тьмы виднелось еще одно пятно света.

— Зимний Дворец, — сказал Рольф, и сердце Беннинга бешено застучало. ТЭРЭНИЯ! Он негромко сказал:

— Вы должны быть наготове. Всем проверить оружие и хорошенько его спрятать. Пользуйтесь шокерами, старайтесь не убивать без нужды. И помните: Тэрэния и Джоммо нам нужны живые и невредимые. — Обращаясь к Арраки, он продолжал: — Вас не должны заметить сразу. Оставайтесь в тени, пока я не позову.

Тавк и Ландольф вызвали охрану, довольно сильную, но необходимую для таких важных пленников. Беннинг накинул на голову капюшон и ждал. Его сердце билось учащенно, дыхание было затруднено.

Корабль коснулся поверхности.

Быстро, под звуки четких команд и ритмичный топот ног, охрана вышла из корабля и выстроилась в виде квадрата, в центре которого находились «пленники». К ним присоединились отряды дворцовой охраны, и все двинулись через открытое посадочное поле к воротам дворца. Беннинг с удовлетворением отметил, что других кораблей нет на поле, которое, очевидно, освободили для их большого крейсера, так что явных препятствий для бегства не было.

Их двойной эскорт быстро проследовал через открытый участок прямо к белому портику, где был вход во дворец — великолепное здание, окруженное деревьями и фонтанами. Беннинг оглядывался по сторонам, чувствуя нервное возбуждение.

Здесь десять лет назад пленного Валькара дьявольская наука Джоммо лишила памяти. Сейчас, через десять лет, сюда пришел другой человек, Нейл Беннинг с далекой планеты Земля. Он не мог быть тем Валькаром, но все же…

Хоть ночь была темной и скрывала черты, дрожь пробежала по его телу.

— Лаборатория Джоммо, — наклонившись к Беннингу, шепнул Рольф, — в западном крыле — вон там.

— Прекратить болтовню, — приказал Ландольф и Хорик грубо выругался.

Они вошли в широкий белый портик. Перед тем, как войти, Беннинг бросил взгляд через плечо и ему показалось, что он заметил две тени, скользившие между деревьями.

За портиком находился большой зал, строгую красоту которого подчеркивала облицовка из светлого камня, пол из полированного мрамора, черного, словно глубокое горное озеро зимой. Через равные промежутки в стенах виднелись высокие двери, а у одной из стен безупречным изгибом извивалась вверх роскошная лестница… В зале их ожидал мужчина, а на середине лестницы стояла женщина, смотревшая вниз,

Беннинг увидел сначала мужчину, и внезапная острая ненависть вспыхнула в нем. Лицо Беннинга по-прежнему закрывал капюшон и он смотрел из-под него на Джоммо, удивляясь тому, что тот так молод и вовсе не похож на бородатого, сгорбленного годами и званиями ученого. Этот человек был высок и мускулист, с широкоскулым лицом, ему больше подошел бы меч, чем пробирка.

Только глаза Джоммо говорили, что он на самом деле и государственный муж и ученый. Глядя в эти серые, пристально смотревшие глаза, Беннинг понял, что столкнулся с мощным интеллектом — возможно далеко превосходившим его собственный.

Эта мысль была как вызов и что-то внутри Беннинга шепнуло: «Посмотрим!».

Охрана отсалютовала, клацая оружием и грохоча ботинками по мраморному полу. Беннинг перевел взгляд на женщину. Он забыл о Джоммо, забыл об охране, о плане, вообще о том, зачем он здесь. Он забыл обо всем, кроме Тэрэнии.

Беннинг рванулся вперед так внезапно, что едва не порвал цепь дворцовой охраны прежде, чем она сомкнулась. Беннинг сбросил капюшон, скрывавший его лицо, и услышал короткий вскрик Джоммо. Тэрэния шагнула вниз по лестнице и назвала имя.

Она была прекрасна. Она вся горела от гнева и гордости. Казалось, внутри ее пылал костер, свет которого окрасил румянцем ее белую кожу и заставил глаза метать искры. И все же Беннинг почувствовал, что, кроме ненависти, было что-то еще…

Тэрэния спустилась вниз и пошла по залу именно так, как и представлял себе Беннинг, свободно и грациозно. Он двинулся было вперед — встретить ее, но охрана не пустила, и он тоже почувствовал гнев и ненависть. Впрочем, ненависть его была смешана с совершенно другим чувством.

Но ведь он, Нейл Беннинг, и что могла значить для него Тэрэния со звезды?

— Глупец, — сказала она. — Я подарила тебе жизнь, почему ты не захотел довольствоваться этим?

Беннинг мягко спросил:

— Найдется ли человек, который смог бы в моем положении довольствоваться этим?

Она смотрела на него и Беннинг подумал, что если бы у нее в руках был кинжал, она немедленно заколола бы его.

— На этот раз, — сказала она, — я не могу спасти тебя. Да и не хочу спасать тебя, даже если бы и могла.

Подошел Джоммо, встал рядом с Тэрэнией и Беннинг вдруг вспомнил рассказы Рольфа, который достаточно четко представлял, как будут обстоять дела, не в деталях, но в общих чертах. И он рассмеялся.

— Но в этот раз ты меня спасла, маленькая императрица, хотя и не должна была. И ты ждала меня все эти годы, не так ли, Джоммо? Несмотря на все твои уговоры взять тебя в супруги, за все эти долгие десять лет ты так и не смог наложить свои лапы на нее или на ее трон?

Даже не глядя в полные холодной ярости глаза Джоммо, он понял, что удар попал в цель. Но все же не совсем точно — что-то было в этом человеке поражающее и неизбежное. И Беннинг понял, что это. Это была честность. Джоммо был искренен. Не троном он хотел владеть, а Тэрэнией.

Беннинг бросился вперед и вцепился в горло Джоммо. Он сделал это так быстро и с такой яростью, что охрана не успела помешать, к тому же люди Беннинга тоже набросились на охрану. Беннинг закричал, и дикий крик, подхваченный охраной, отразился от сводов зала: «Валькар! Валькар!» Дворцовая охрана, пленники и люди с крейсера смешались в дикой схватке. Беннинг увидел на лице Джоммо выражение изумления, впрочем, тут же исчезнувшее. Джоммо закричал:

— Беги, Тэрэния! Им нужна ты, мы задержим их. Зови подмогу!

Беннинг сдавил его горло и Джоммо не успел больше ничего сказать.

Тэрэния повернулась и, словно лань, помчалась к лестнице. Ее лицо стало белым, но она не боялась. Она бежала вверх по ступеням, громко призывая охрану. В стенных нишах, расположенных через равные интервалы вдоль ступеней, стояли небольшие тяжелые каменные вазы. Тэрэния на бегу сбросила вниз одну, потом другую. Беннинг расхохотался. Ее волосы цвета пламени выбились из-под удерживавшей их тонкой сетки и теперь метались по плечам. Беннинг хотел ее. Он хотел поймать ее сам, поскорее, до того, как она успеет скрыться в верхних коридорах и собрать охрану. А пока он должен покончить с Джоммо.

Но Джоммо был силен. У него не было оружия и он понимал, что нельзя допустить, чтобы Беннинг воспользовался своим. Сейчас они боролись за шокер, который Беннинг пытался вытащить из-под туники, и боролись на равных, особенно после того, как Беннинг выронил шокер. Вокруг них кипела битва, дробясь на отдельные группы сражающихся, и Беннинг увидел, что эти группы отрезают его от лестницы. Снаружи донесся шквал криков и стрельбы, означавших, что главные силы Беннинга с крейсера захватили площадку и ворвались во дворец.

Все шло хорошо, лучше, чем он даже мог надеяться, но им необходимо заполучить Тэрэнию. Без нее рушился весь план, а она могла скрыться в любую минуту. Слишком много времени потребовалось бы, чтобы обыскать весь дворец, и кто знает, сколько здесь потайных ходов наружу? Обычно монархи заботятся о том, чтобы всегда была возможность ускользнуть.

Но сильные руки держали его и Джоммо свирепо рычал прямо в его ухо:

«Ты безумец, Валькар! Тебе ее не догнать!»

Беннинг внезапно резко нагнул спину и ему удалось освободить одну руку. Он сильно ударил Джоммо. У того из уголка рта показалась кровь и ноги подкосились, но все же Джоммо устоял. Тэрэния уже достигла верхней площадки.

— Ты проиграл, — выдохнул Беннинг.

Взбешенный Беннинг снова ударил его. На этот раз Джоммо зашатался и упал. Но он потянул за собой и Беннинга, вцепился в его горло. Они катались по полу под ногами сражающихся. Слепая ярость охватила Беннинга, наружу вырвалось что-то настолько примитивное, что он в себе никогда и не подозревал. Его руки сомкнулись на шее Джоммо и они боролись насмерть на мраморном полу, пока Рольфу и Хорину не удалось их растащить.

Сейчас зал был полон людьми Беннинга. Дворцовая охрана сложила оружие. Беннинг вздохнул и вздох болезненно отозвался в груди. Он посмотрел на лестницу — Тэрэния исчезла.

— Нам необходимо ее найти, — сказал Рольф. — И быстро.

— Арраки помогут, — отозвался Беннинг. И хрипло позвал. Снова обернувшись к Рольфу, он продолжал: — Собери несколько человек и возьми Джоммо. Он может нам пригодиться. — И Беннинг побежал вверх по лестнице. Там его догнали Арраки. — Ищите ее! — приказал он. — Ищите! — И они, как большие гончие, бросились вперед по следу императрицы,

В верхних коридорах было тихо. Здесь должны были находиться стражи, слуги и вообще бесчисленные безымянные люди, всегда обитающие во дворцах. Беннинг бежал, напряженно вслушиваясь в эту тишину, а Киш и Сомхсей, бегущие гораздо быстрее его, многоногими тенями метались во все ответвляющиеся проходы.

— Не здесь, — резко бросал Сомхсей на бегу. — Не здесь, не здесь, не… да! Здесь!

Дверь. Закрытая, как и все остальные. Беннинг рванулся к ней и Киш едва успел схватить его.

— Они ждут, — сказал он. — Внутри.

Беннинг вынул пистолет, в душе надеясь, что не придется воспользоваться им. В ближнем конце коридора он заметил окно и выглянул наружу. Внизу все было спокойно. Крейсер мирно стоял на посадочной площадке; в двадцати футах от Беннинга в стене было другое окно. Он подумал, что окно может вести в ту комнату, и указал на него Сомхсею.

— Сможешь добраться туда?

Арраки засмеялся своим удивительно мягким смехом.

— Сосчитай трижды до десяти, господин, прежде, чем ломать дверь. Киш!

Оба Арраки, темные паукообразные фигуры, скользнули во мрак по широкому карнизу. Беннинг слышал доносившееся снаружи сухое дробное клацанье ногтей по камню. Он начал считать. Как раз подбежали Рольф и Хорин, державшие Джоммо, и с ними еще человек шесть-семь. Беннинг встал перед дверью.

— У нас здесь Джоммо! — крикнул он. — Вы, там, не вздумайте стрелять, если не хотите его смерти!

— Нет, — завопил Джоммо. — Стреляйте!

Рольф ударил его в зубы. Беннинг наклонился ближе к двери.

— Вы слышали? В наших руках его жизнь, так же, как и ваши.

Ему показалось, что он услышал голос Тэрэнии, отдающей какой-то приказ.

«Тридцать. Сейчас».

Он пнул дверь, попав пяткой прямо по замку, и невольно сжался, ожидая ураганного огня. Но не последовало ни одного выстрела. Зато он услышал пронзительный визг сначала одной, потом нескольких женщин.

Перед дверью в шеренгу стоялое полдюжины дворцовых стражников, вооруженных, но державших оружие опущенным. Тут Киш и Сомхсей ворвались с тылу через окно и охрана была ошеломлена воплями мужчин и визгом женщин, пытавшихся скрыться от Арраки. Тэрэнии среди них не было.

За группой перемешавшихся слуг и стражников была дверь, ведущая во внутренние покои. Беннинг ударами и пинками расчищал дорогу к ней, но Арраки были ближе и достигли ее первыми. Они широко распахнули высокие белые створки и стало видно внутреннее убранство комнаты: широкое белое ложе, занавешенное пологом из желтого шелка, толстые ковры на полу и удобная мебель. Стены тоже были белыми, с высокими панелями, отделанные желтой парчой под цвет полога. Одна из панелей еще двигалась — она только что была открыта, а теперь закрывалась.

Ни один человек не успел бы достичь этой суживающейся щели до того, как она закроется, но Арраки не были людьми. К тому времени, как Беннинг с трудом пробивался в комнату, они вновь открыли панель и скрылись в проходе, тянувшемся за ней. Беннинг слышал, как они бежали, а потом раздался крик ужаса, сдавленный и приглушенный узкими стенами коридора.

Сомхсей вернулся в комнату, держа в руках обмякшее тело Тэрэнии. Он выглядел огорченным.

— Прошу прощения, господин, — сказал он. — Мы не причинили ей вреда. Но с вашими женщинами такое часто случается.

Беннинг улыбнулся.

— Она скоро придет в себя, — сказал он и протянул руки, — Прекрасная работа, Сомхсей. Где Киш?

— Пошел разведать потайной ход, — ответил Сомхсей Беннингу, осторожно передавая ему Тэрэнию. — Он почувствует, если там есть что-то опасное.

Беннинг кивнул, На его руках лежала Тэрэния. Он ощущал тепло ее тела, слышал биение сердца. Ее шея была белоснежной и сильной, огненные волосы тяжелой массой свисали с рук Беннинга, темнели густые ресницы опущенных век. Он не хотел никуда идти. Он хотел только одного — стоять так, держать Тэрэнию в руках.

Суровый голос Рольфа раздался за его спиной:

— Идем, Кайл, нам еще многое предстоит сделать.

Вернулся тяжело дышавший Киш.

— Ничего, — сказал он. — Там все спокойно.

— Нам понадобятся Арраки, Кайл, — сказал Рольф. Беннинг вздрогнул и холодок пробежал по его спине.

Пришло время, то время, наступления которого он так боялся.

Глава 8.

Лаборатория, в которой они находились, не походила ни на одну из виденных Беннингом ранее. Машины и оборудование были упрятаны под щиты и кожухи и можно было только догадываться об их назначении и сложности. В этой длинной высокой комнате было чисто и тихо.

Беннинг понимал, что только выдающийся ученый мог занять такое высокое положение в этой огромной империи звезд.

Сейчас Рольф быстро и резко говорил что-то этому человеку. Джоммо слушал с каменным лицом. Рольф отослал Хорина проверить, как обстоят дела с пленниками, но оба Арраки находились рядом. Они, держась наготове, внимательно смотрели по сторонам.

Тэрэния уже очнулась. Она сидела в кресле и на ее белом лице горели раскаленные глаза, смотревшие на Беннинга. Она смотрела только на него, не обращая внимания на остальных.

Рольф умолк, и Джоммо медленно произнес:

— Так вот оно что. Мне следовало бы догадаться!

— Нет, — сказала Тэрэния и подчеркнуто добавила: — О, нет! Мы не вернем вашему Валькару память — он может уничтожить Империю!

— Ваш выбор ограничен, — зловеще проговорил Рольф.

Горящий взор Тэрэнии не отрывался от лица Беннинга. Она гордо заговорила, обращаясь к нему:

— Однажды ты едва не добился успеха, верно? Ты явился сюда со всеми ключами, оставленными тебе отцом, обманом добился от меня позволения порыться в архивах, нашел там путь к Молоту и ушел, насмехаясь над нами, надо мной.

— Я?

— Ты, ты использовал самую древнюю и дешевую уловку, какую мужчина может применить к женщине.

— Тэрэния… — начал Джоммо, но она продолжала, не взглянув на него.

— Ты просто чуть-чуть промедлил. И это «чуть-чуть» спасло Империю! Мы схватили тебя и Джоммо стер твою память. Нам следовало стереть тебя.

— Но вы этого не сделали, — сказал Беннинг.

— Да, не сделали. Мы ненавидим убийство. Этого не понять сыну Старой Империи. Мы были настолько глупы, что дали тебе ложную память, отправили на окраинную планету — Землю — и решили, что ты убран с пути и безопасен. Я была настолько глупа!

Рольф сердито сказал:

— Вы настолько удачно убрали его с пути, что мне понадобились годы секретных поисков на Земле.

Тэрэния медленно перевела взгляд на мрачного гиганта.

— А теперь, когда у тебя есть Валькар, ты хочешь заполучить его память, а потом и Молот?

— Да, — отрезал Рольф, словно волк клацнув зубами. — Слушай, Джоммо, — повернулся он к ученому. — Ты можешь восстановить его память. И ты это сделаешь. Ты сделаешь это потому, что не захочешь увидеть Тэрэнию мертвой.

— Я знал, что ты это скажешь, — ответил Джоммо.

— Так как?

Джоммо посмотрел на Тэрэнию. Через несколько минут его плечи опустились и он склонил голову.

— Ты сам сказал, мой выбор ограничен.

Беннинг похолодел, а сердце его бешено застучало. Он хрипло сказал:

— Сколько времени это займет?

Секунды, часы, столетия — сколько времени понадобится, чтобы изменить «я» человека?

Предположим, что весь этот невероятный сон — правда, и Нейл Беннинг всего лишь имя, воплощенная ложь? Что останется от него? Сохранится ли память человека, в действительности не сущестующего?

Джоммо медленно выпрямился. Бесцветным голосом, с неподвижным лицом, он ответил:

— Час, возможно и меньше.

Тэрэния недоуменно смотрела на него. Казалось, она не верит своим ушам. Потом она яростно закричала:

— Нет! Я запрещаю тебе, Джоммо, ты слышишь? Я запрещаю! Пусть они…

Сомхсей легонько положил когтистую руку на ее плечо и она замолчала, задыхаясь от отвращения. А Арраки сказал:

— Господин, пока ее рот кричит гневные слова, мысли ее говорят о надежде. Здесь притворство между ними двумя.

Рольф с неприятным цыканьем втянул воздух между двумя зубами.

— Я так и думал, что Джоммо слишком легко согласится. — Он поочередно посмотрел на них обоих. Прекрасно, все равно все выйдет наружу. С Арраки ложь бесполезна.

Тэрэния отпрянула от Сомхсея, но промолчала. Джоммо пожал плечами, его лицо по-прежнему ничего не выражало.

Беннинг восхищался его выдержкой.

— Арраки, — сказал Джоммо, — вне сомнения, хорошие слуги, но слишком уж они усердствуют.

Он посмотрел на Беннинга.

— Ты хочешь вернуть память? Я согласен. Я не могу сделать большего.

— Час? — сказал Беннинг. — Возможно и меньше. — Он шагнул к Тэрэнии. — Что может случиться в течение следующего часа? Чего вы ждете?

Открытый взгляд горящих глаз был устремлен прямо на него.

— Не понимаю, о чем ты говоришь? И прошу, прикажи существу больше не дотрагиваться до меня.

— Что-то должно появиться, — задумчиво сказал Беннинг. — Что-то достаточно сильное, чтобы помочь.

Сомхсей тихо сказал:

— Мысли ее скачут, язык ее не говорит правды.

Совершенно иррациональная, но объяснимая ярость охватила Беннинга. Он тряхнул Тэрэнию за плечи.

— Что должно появиться?

— Подожди и увидишь!

— Тэрэния, — предостерег Джоммо и Сомхсей усмехнулся.

— Они думают о корабле. Рольф выругался.

— Конечно, они же должны были послать за другими членами Совета Империи, чтобы совместно решать нашу судьбу. И, если только обычаи не изменились, это будет тяжелый крейсер класса А, под командованием адмирала.

Он повернулся к Джоммо.

— Скоро?

— Пять минут, час — я не могу ответить точно.

— Но вы по-прежнему остаетесь заложниками, — свирепо сказал Рольф.

Джоммо кивнул.

— Это должно сделать ситуацию забавной.

— Но не благоприятной, — откликнулся Беннинг. — Рольф, нам надо убираться отсюда.

Рольф удивленно посмотрел на него.

— Только после того, как Джоммо вернет тебе память!

— Джоммо, — решительно произнес Беннинг, — можно сделать это и на нашем корабле, не так ли? Мы уходим! — Он повернулся. — Киш, передай приказ Хорину и остальным — готовиться к отлету. И приведи сюда несколько человек и поскорее. Они понесут оборудование. Джоммо! Ты покажешь, какие аппараты необходимы. Постарайся ничего не забыть, если тебя волнует судьба твоей императрицы.

Складка у губ Джоммо стала глубже и впервые за все время он ослабил свой железный самоконтроль. Он посмотрел сначала на Сомхсея, который наблюдал за ним с пристальным интересом, потом на Рольфа и Беннинга взглядом, горящим с такой силой искренней ненависти, что Беннинг чуть не вздрогнул, и, наконец, на Тэрэнию.

— Не берите ее хоть с собой, — сказал он. — Умоляю вас!

— Она будет в такой же безопасности, как и мы, — сказал Беннинг и добавил, обращаясь к Тэрэнии. — Поверьте, я сожалею. В план это не входило.

Тэрэния прошептала:

— Не думаю, чтобы я отказалась, если бы мне предложили посмотреть свою смерть, а потом умереть самой. — Похоже она говорила то, что думала.

Внезапно сомнение и чувство вины овладели Беннингом. Он позволил себе идти к ним напролом, не слишком задумываясь об этике. Для него, землянина, звездные императоры и императрицы, Валькары и Молоты, все эти интриги чуть ли не стотысячелетней давности, в конце концов, казались не более, чем невероятным сном, а человек не слишком-то задумывается о своем поведении во сне. Но теперь слова перестали быть просто словами. Слова превратились в людей, живых, реальных людей. Это были и Тэрэния, и Джоммо, и он сам стал реальной силой-Валькаром, если даже он лишь его тень. Его действия могли повлечь невообразимые последствия, способные повлиять на жизнь миллиардов людей, обитающих в мирах, о которых он и слыхом не слыхивал.

Беннинга охватила тяжесть взвалившейся на него ответственности и теперь, в эту последнюю минуту он понял, что такая ноша ему не под силу.

— Рольф, — начал он, — я…

В распахнувшуюся дверь ворвался Киш.

— Сообщение, господин. Радар «Солнечного пламени» засек приближающийся корабль и Бехрент просит, чтобы мы поторопились вернуться на борт.

Беннинг беспомощно взглянул на Тэрэнию. Тэрэния необходима для выкупа его собственной жизни и жизни его людей, для обеспечения свободного прохода через космические патрули! Позже, у него, может быть, появится время подумать об этике.

— Ладно, — резко бросил Беннинг. — Передай это капитанам и веди сюда людей.

— Они уже здесь.

— Хорошо, — он повернулся к Джоммо. — Поторопись, не пытайся умничать. Сомхсей будет наблюдать.

Беннинг снял накидку с капюшоном и набросил ее на плечи Тэрэнии.

— Сейчас я отведу тебя на корабль.

Теперь она уже не смотрела на него и ничего не сказала.

Когда Беннинг взял ее за руку и повел вперед, Тэрэния пошла рядом, прямая и гордая, уделяя ему не больше внимания, чем если бы его здесь вовсе не было, правда, Беннинг чувствовал, как она вздрагивала, когда он касался ее почти обжигающего тела.

В нижних залах дворца и снаружи царила напряженная, но не суетливая спешка. Люди Беннинга длинными колонами бегом возвращались на корабль, а разоруженная дворцовая охрана беспомощно и угрюмо стояла в стороне. Охранники зашевелились, несмотря на угрожающее им оружие, когда увидели Тэрэнию, но Хорин окружил ее и Беннинга своей охраной и они без помех прошли мимо.

Свежий ночной воздух охлаждал щеки Беннинга. В темном небе ничего не было видно, но он знал, что там, вдали, к ним, опережая свет, мчится опасность. Он поторопил Тэрэнию.

Деревья и фонтаны остались позади и они вышли на посадочную площадку, где ожидал крейсер, через открытые люки которого лился яркий свет. Беннинг, крепко державший Тэрэнию, тревожно думал: начал ли Рольф, найдут ли все нужное оборудование, близко ли вражеский корабль и сколько минут у них осталось.

В воздушном шлюзе дежурил Скранн. Он руководил спешащими людьми, не допуская затора в небольшом помещении. Увидев Беннинга, он сказал:

— Капитан будет рад видеть вас в рубке, сэр.

Его голос звучал напряженно, а сам он выглядел встревоженным. Беннинг грубо затащил Тэрэнию внутрь, не утруждая себя извинениями. Заметив свободную каюту, он бесцеремонно толкнул ее туда, запер дверь, поставил охрану. Потом поспешил в рубку.

Бехрент, вышагивающий взад и вперед по рубке, выглядел свирепее, чем когда-либо. То и дело вбегали и выбегали ординарцы. Техники беспокойно ерзали у контрольных панелей.

— Какова ситуация? — спросил Беннинг.

Бехрент поднял руку и рубанул ею по ладони другой.

— Уже сейчас, — сказал он, — нам придется лететь прямо под их пушками. — Он посмотрел через иллюминатор на людей, бегающих внизу. — Что они там делают? — проворчал он. — В игрушки что ли играют? Клянусь, я захлопну люки и оставлю их…

Розовощекий ординарец, у которого глаза выпрыгивали от нервного напряжения, влетел в рубку и выпалил, обращаясь к Беннингу:

— Рольф только что поднялся на борт и велел передать вам, что все в порядке и что он присмотрит за пленными.

— Хорошо, — сказал Беннинг. Он тоже посмотрел в иллюминатор. — Отправляйся вниз и скажи, чтобы поторопились с погрузкой, взлет в два…

Появился другой ординарец и принес сообщение с радара. Записку взял Бехрент и краска сошла с его лица, внезапно ставшего бесконечно усталым. Он протянул записку Беннингу.

— Если вы сейчас посмотрите на небо, то увидите крейсер, летящий сюда.

— Пусть прилетает, — дико рявкнул Беннинг.

Бехрент взглянул на него.

— Но через две минуты после приземления они узнают все, и тогда…

— Две минуты, — прервал его Беннинг, — времени вполне достаточно, если мы будем шевелиться.

Лицо Бехрента озарилось мрачным светом,

— Вы по-прежнему Валькар! Это должно сработать, но патрули будут предупреждены раньше, чем мы выйдем в открытый космос.

— Будем думать о патрулях, когда подойдем к ним, — ответил Беннинг.

Бехрент заорал в микрофон системы оповещения:

— Расчетам световых орудий — по местам! Немедленно, иначе, клянусь…

«Вы по-прежнему Валькар! Какая ирония», — подумал Беннинг.

Он по-прежнему Нейл Беннинг. Он отсрочил последнее испытание своего «я», но это была всего лишь отсрочка.

В рубку, хмурясь, втиснулся Рольф.

— Так мы собираемся драться?

— Мы собираемся ускользнуть от крейсера, а не драться, — ответил Беннинг. — По крайней мере попытаемся. Как Джоммо?

— Я запер его вместе с Тэрэнией. И оставил охрану, — сказал гигант. — Аппаратура в другом месте, тоже под охраной.

— Это правильная машина, господин, — добавил Сомхсей, проскользнувший в рубку вслед за Рольфом. — Я читал его мысли.

— Надеюсь, мы проживем достаточно долго, чтобы испытать ее, — сквозь зубы произнес Беннинг, Он смотрел вверх через видеоэкран на усеянное звездами небо.

Бехрент тоже смотрел вверх. Все на корабле стихло. Каждый человек занял свое место по стартовому расписанию, не слышалось ни звука, кроме глухого, еле уловимого жужжания механизмов, создающих поле.

Высоко в небе появилось темное пятно, закрывающее звезды. Оно росло с ужасающей быстротой, стремительно превращаясь в огромную черную массу, несущуюся вниз, создавая впечатление, что это сам небосвод рушится на них. «Солнечное пламя» слегка вздрогнуло, когда тяжелый крейсер на расстоянии в сотню ярдов от них, сбрасывая скорость для посадки, завис над самой площадкой.

— Старт! — рявкнул Беннинг.

Они взлетели в тот миг, когда другой крейсер коснулся площадки. Беннинг смотрел на картины, проносящиеся на большом изогнутом экране, словно пытался разглядеть среди них свою будущую жизнь или смерть. Беннинг рассматривал дворец, удаляющуюся планету, когда услышал резкую команду Бехрента: «Огонь!».

Дворец, посадочное поле, резко очерченные формы только что опустившегося крейсера — все озарилось ярчайшим светом. Фокус этой слепящей вспышки пришелся на хвостовую часть крейсера, потом свет ослаб и исчез. Корабль мчал их прочь так быстро, что в краткий миг сцены внизу съежились и пропали из виду.

— Сделано! — ликующе воскликнул Рольф. — Команда невредима, но они не могут гнаться за нами!

Теперь «Солнечное пламя» летело через теневой конус планеты и Беннинг слышал из радиорубки голос оператора: «Очистить проход восемнадцать — чрезвычайный случай, чинуша! Очистить проход восемнадцать, проход восемнадцать…».

Они вырвались из тени в ослепительное сияние Ригеля. Огромное бело-голубое солнце осталось за их спинами, и они мчались в открытый космос, а мимо проплывали диски внешних планет.

— Вырваться с самой Тэрэнией на борту! — заорал Рольф и с силой хлопнул Беннинга по плечу. — Мы им покажем, что Старая Империя живет!

— У капитана, — шепнул Сомхсей, — в мыслях нет радости.

Перед этим Бехрент ушел в радиорубку и теперь возвращался с невеселой усмешкой на изборожденном морщинами лице.

— Я не собираюсь, — угрюмо сказал он, — праздновать сейчас что-либо. Внешние патрули уже предупреждены и держат нас на радаре, перекрывая путь.

— Проклятье! — взревел Рольф. — Тогда жми прямо сквозь заслон — там ведь только легкие крейсеры!

— Погоди, — прервал его Беннинг. — Радиус действия наших орудий больше, чем у них, верно? И если мы поставим перед собой огневой барьер, то они не смогут ответить и будут вынуждены убраться, не так ли?

— Все зависит… — начал Бехрент, но тут же замолчал, а через секунду продолжал: — Стоит попытаться. Им не сообщили, почему нас приказано задержать, иначе они могли бы отважиться. Но не зная…

Не закончив свою мысль, он подошел к микрофону внутренней связи, вызвал пост управления огнем и принялся отдавать приказы.

«Солнечное пламя» прошло не больше, чем в миллионе миль от скованной льдом внешней планеты. Скорость крейсера была такой, что планета показалась грязно белым пепельным шаром, прокатившимся по грязному небу.

Заговорили орудия. Лишь слабая дрожь отметила их залп — снаряды не выбрасывались взрывчатыми веществами, а приводились в движение собственными двигателями. Но Беннинг увидел яркие вспышки, разорвавшие пустоту впереди и по сторонам, танцующие искры на фоне бесконечных, бесчисленных звезд. По мере того, как корабль мчался вперед, огненные искры, несущие смерть, двигались вместе с ним.

— Патрули убрались! Все чисто на два парсека! — доложили с радара, и Бехрент бросил в микрофон: «Полный вперед!».

— Они струсили! — воскликнул Рольф. — Я знал, что у них кишка тонка сунуться в пекло!

— …но тяжелые суда, линейные крейсеры и вспомогательные судна изменили курсы и приближаются к нам со ста четырнадцати направлений, — закончил доклад радарщик.

Наступила мертвая тишина. Бехрент повернулся к Беннингу, на его лице агонизировала улыбка.

— Имперские силы получили приказ. И они достигнут нас. Они не уступают нам ни в скорости, ни в радиусе действия орудий.

Глава 9.

В пустоте, в бездне, для которой миллион миллионов звезд значат не больше, чем серебристая рябь на поверхности глубокого черного озера, мчались с невероятной скоростью бесконечные крохотные металлические зерна, отмечая свой путь периодическими всплесками орудий энергии, выбрасываемой для преодоления искривлений континуума. Вскоре многие из этих металлических зерен настигнут одно, убегающее от них, и тогда смерть сделает прыжок и межзвездный мрак озарится яркой вспышкой. Если только…

Беннинг сказал:

— Тэрэния — единственный козырь, который есть у нас.

Рольф кивнул.

— Если мы сможем убедить их, что она у нас, Сомхсей, приведи ее и Джоммо.

— Нет, подожди, — остановил Арраки Беннинг. — Тебе и Кишу лучше держаться в стороне, она приходит в ужас от вашего вида и это может осложнить дело. Я приведу ее сам.

Он прошел по корме в коридор, где перед закрытой дверью стояла охрана, и жестом приказал открыть. Потом, вспомнив о жгучей ненависти, горевшей в глазах у Джоммо и Тэрэнии, Беннинг вытащил из-за пояса тяжелый пистолет.

Вышла Тэрэния и следом за ней — Джоммо. Тэрэния выглядела усталой, вокруг рта легли горькие складки, но ни грамма гордости не оставило ее. Взглянув на оружие Беннинга, она улыбнулась, вложив в улыбку максимум презрения.

— О, да, — сказал Беннинг, — я осторожен. Я очень осторожен. А теперь идите впереди меня.

— Куда?

— Узнаете. Пока просто вперед.

С монархами таким тоном не разговаривают и Беннинг почувствовал легкое удовлетворение, увидев изумленный гнев на ее лице.

Пока они шли к рубке, Беннинг восхищался, глядя на грациозную походку Тэрэнии, ее стройное тело.

Джоммо первым шагнул в дверь командной рубки, Тэрэния последовала за ним, но споткнулась о порог и как бы опрокинулась назад, прямо на Беннинга. То, что это не случайность, Беннинг понял на долю секунды позже, чем следовало бы, уже когда Тэрэния схватила его за предплечье и крикнула:

— Пистолет, Джоммо, хватай его!

Все случилось так быстро, что люди в рубке не сразу поняли, что произошло, а Арраки, следуя приказу Беннинга, оставили рубку. Но Джоммо отреагировал мгновенно и резко повернулся. Лицо его искривилось от внезапно появившейся надежды.

Беннинг рывком выпрямился. Резко вскинув как можно выше руки, он поднял легкую Тэрэнию, качнул ее в воздухе и швырнул на Джоммо.

Он надеялся, что Джоммо не даст Тэрэнии упасть, даже рискуя упустить момент, и оказался прав. Джоммо поймал ее и они оба снова очутились под прицелом пистолета Беннинга.

— Хорошо придумано, — сказал он, — я восхищен твоей храбростью. Но я бы на вашем месте не пытался сделать что-нибудь в этом роде.

Они смотрели на Беннинга ненавидящими глазами, как два василиска, и он не мог осуждать их за это. Если бы он хотел помочь! Тогда все было бы намного проще.

Сейчас к месту схватки начали сбегаться, сюда шел Рольф с лицом, черным от гнева.

— Так, значит, ты не хотел пугать ее видом Сомхсея? — саркастически спросил он у Беннинга.

Беннинг покачал головой.

— Похоже, без них не обойтись, — он позвал Арраки м сказал Тэрэнии.

— Они не причинят тебе вреда, если ты сама не вынудишь их.

Бехрент, находившийся у главного экрана, подошел к ним. Его лицо оставалось спокойным, но заговорил он довольно хриплым голосом:

— Вам следует поторопиться. Мы почти в пределах досягаемости огня батарей целой эскадры линейных крейсеров. Из радиорубки докладывают, что они требуют остановиться.

Беннинг увидел, как сверкнули глаза Тэрэнии, и решил быть твердым.

— Так вот, Тэрэния, — сказал он. — Сейчас ты пройдешь в рубку и прикажешь крейсерам уйти.

— Нет!

Беннинг посмотрел на Джоммо.

— Тебе лучше уговорить ее и быстрее. От этого зависит ее жизнь.

— Ты не сможешь ее убить, — ответил Джоммо.

— Не смогу? Может, ты и прав. Ну, а что ты думаешь о Других?

— Обо мне, например, — сквозь зубы спросил Рольф.

Джоммо заколебался, но Тэрэния воскликнула:

— Ты не сделаешь этого, Джоммо!

На лице Джоммо застыло выражение упорства.

Задние видеоэкраны внезапно осветились ослепительным взрывом пламени, бушующее сияние которого заставило потускнеть звезды. Казалось, будто в небесах позади корабля выросла и разрушилась огненная стена.

— Они начали пристрелку, — сказал Бехрент. — Мы можем попробовать драться, но при таком преимуществе долго не выдержим.

— Тэрэния остановит их, — сдержанно произнес Беннинг. — Я пойду в радиорубку. Подготовить все для радиопередачи. Ждите.

Он быстро прошел в радиорубку. Через несколько секунд вернулся и взял Тэрэнию за руку.

— Сейчас, Тэрэния, ты пойдешь и прикажешь кораблям прекратить огонь, иначе погибнешь вместе с нами.

Тэрэния рассмеялась. Она выглядела почти счастливой.

— Ты погибнешь не таким способом, — сказала она, — Тебе придется сдаться.

— Джоммо, уговори ее и как можно поскорее, — сказал Беннинг.

Снова видеоэкраны озарились ужасным пламенем, на этот раз ближе, так близко, что огненная стена закрыла все небо.

— Тэрэния… — начал Джоммо.

— Разве ты не видишь, что они побеждены, — воскликнула она, — и не могут заставить меня повиноваться им!

Бехрент подходил к экранам, но сейчас снова вернулся. Он недоуменно произнес:

— Только что эскадра уменьшила скорость. Они по-прежнему следуют за нами, но на большем расстоянии и батареи прекратили огонь!

— Этого не может быть! — закричала Тэрэния. — Ты лжешь!

Беннинг удовлетворенно улыбнулся.

— Они были достаточно близко, и это сработало. Они больше не будут стрелять, раз уже знают, что их императрица у нас на борту.

— Но узнали они об этом только сейчас, не так ли? — спросил Рольф.

Беннинг кивнул.

— Я приказал в радиорубке, чтобы они подключили внутреннюю связь к передающей радиостанции. На каждом корабле должны были слышать голос Тэрэнии и Джоммо.

Джоммо вскрикнул хриплым от ярости голосом. Во взгляде Тэрэнии смешалось удивление и ненависть, но она ничего не сказала. Беннинг поднял пистолет.

— Теперь мы пойдем обратно. И не пытайтесь придумать уловку похитрее прежней.

— Я пойду с тобой, — сказал Рольф.

Женщина молчала всю дорогу, не сказала ни слова и когда ее запирали в каюте, принадлежавшей раньше Ландольфу. Но Джоммо, которого поместили в соседней каюте, заговорил прежде, чем Беннинг и Рольф вышли.

— Мы можем заключить сделку, — сказал он, обращаясь к Беннингу. — Освободи Тэрэнию, отправь ее в спасательной шлюпке, и я верну тебе память.

Беннинг расхохотался. Он подумал, что теперь понял этого человека.

— Нет, Джоммо.

— Рольф может подтвердить, что я никогда не нарушал своего слова, — голос Джоммо звучал ровно.

— Я верю тебе. Но так же я верю тому, что на этот раз ты слово не сдержишь ради того, чтобы воспрепятствовать нам добраться до Молота. Что скажешь на это?

Джоммо молчал, но брошенный им взгляд сам по себе был довольно красноречивым ответом.

— Пока у тебя еще есть время, — сказал Рольф. — Но скоро ты сделаешь то, что мы хотим. И с радостью.

— Я?

— Да, ты. Потому что мы идем в определенное место. Скопление Лебедя. Мы идем к нему и в него.

Насколько мало сказанное Рольфом значило для Беннинга, настолько много — и это было совершенно очевидно — оно значило для Джоммо. Его воловье лицо внезапно побледнело.

— Так, значит, Молот там?

— Да, там. На одной из планет самого опасного скопления в Галактике. На какой именно, я не знаю, и тем более не знаю, как безопасно до нее добраться. Я погублю корабль, если попытаюсь войти в него. Но кое-кто знает все.

Джоммо нервно перевел взгляд на Беннинга.

— Все знает Валькар? Так?

Рольф кивнул.

— Да. Валькар знает. Конечно, сейчас он лишен памяти и, безусловно, погубит нас там, но когда вспомнит, то все мы будем в достаточной безопасности. Ты. Я. Тэрэния.

Секунду Джоммо молчал, а потом прошептал: «Проклятье!» Прошептал так горько, что это потрясло Беннинга. Они с Рольфом вышли и заперли дверь.

— Пусть попотеет, — сказал Рольф и внимательно посмотрел на Беннинга. — Я думаю, Кайл, что сейчас для тебя самое лучшее — пойти в каюту и выспаться. Ты, похоже, нуждаешься в отдыхе.

— Спать? — воскликнул Беннинг. — Ты полагаешь, что я смогу заснуть, зная о преследующих нас крейсерах, о скоплении впереди, о…

— Пока ничего не произойдет, — грубо прервал его Рольф. — Эти корабли для проверки свяжутся с Ригелем, убедятся, что Тэрэния и в самом деле у нас и будут сопровождать «Солнечное пламя». А до Скопления Лебедя еще долгий путь. — Он помолчал и добавил: — И впереди тебя ждет нелегкое испытание.

Снова ледяное дыхание смерти коснулось Беннинга. В глубине души он сознавал, что не хочет согласия Джоммо, не хочет, чтобы он вмешивался в мозг Нейла Беннинга.

— Входи, — Рольф отворил перед Беннингом дверь каюты. — Я приготовлю выпить, вино поможет тебе расслабиться.

Беннинг взял протянутый Рольфом бокал и выпил, думая о другом — о Тэрэнии, о себе, о грозном Скоплении Лебедя. Откинувшись на подушки, он еще немного поговорил с Рольфом и незаметно уснул. И увидел сон. Он как бы превратился в двух людей. Он был собой и он же был Валькаром, чья неясная зловещая, жестоглазая фигура, одетая в диковинные одежды, росла все больше и больше, а сам Нейл Беннинг одновременно сокращался в гномика, в тварь не больше мыши. И тот, Валькар, гнал прочь Беннинга, неслышно кричавшего в окутывавшей его огромной тьме.

Сон пугал, и Беннинг обрадовался, когда проснулся.

Рядом с постелью его пробуждения ждал Сомхсей, терпеливый, как статуя. На вопрос Беннинга он ответил:

— Ты спал долго, господин. Очень долго. Рольф сделал так с помощью порошка, который положил в питье.

— Выходит, он дал мне наркотик? — сердито сказал Беннинг. — Он не имел права…

— Так было нужно, господин. Тебе необходимо было отдохнуть, потому что теперь отдыха не будет, пока все не закончится.

Что-то в тоне Арраки заставило Беннинга вздрогнуть.

— Сомхсей, — попросил он, — ты обладаешь способностями, в которых отказано людям. Нет ли среди них способности предсказывать будущее?

Сомхсей покачал головой.

— Господин, не больше тебя или Рольфа могу я видеть сквозь стену времени. Но иногда через трещины в стене… — он прервал себя. — Мы, как и люди, видим сны. Возможно, это не более, чем сон.

— Нет! Расскажи мне! Расскажи, что ты видел через трещины?

— Господин, я видел небо в огне.

Беннинг поднялся с постели.

— Что это должно означать?

— Я не знаю. Но несомненно, мы все это узнаем. — Сомхсей подошел к двери и открыл ее. — А сейчас иди, господин, Валькара ждут в командной рубке.

Беннинг отправился туда далеко не в радужном расположении духа. В рубке у переднего видеоэкрана стояли Рольф и Бехрент, выглядевшие так, словно они, мучимые бессонницей, безуспешно пытались заснуть, не прибегая к снотворному. Они кивками голов приветствовали Беннинга, а когда он присоединился к ним, Рольф, положив ему руку на плечо, указал на другой экран.

И там Беннинг увидел ясно очерченное и уже сейчас огромное, но тем не менее все увеличивающееся по мере того, как он наблюдал, сверкающее звездное облако, ошеломляющее, невообразимое великолепие солнц — алых, золотых, изумрудно-зеленых, жемчужно-белых, голубых, раскинувшихся в бесконечности, как мантия самого Бога. В некоторых местах звезды были так близко друг от друга, что образовывали мягко светящееся пятно, и каждое такое пятно окружало темное облако, поглощавшее свет, — казалось, что мрак пытается проглотить звезды.

— На Земле, — тихо сказал Рольф, — это скопление, надо полагать, называют «Америкой» из-за его формы. И как странно сейчас звучит это название!

— Хотел бы я снова оказаться там, — совершенно искренне ответил Беннинг.

Бехрент, не отрываясь, смотрел на сияющее облако. Для него оно не было ни удивительным, ни сверкающим, для него оно было вызовом, на который, он знал это, он не мог ответить.

— Буря звезд, — сказал он. — Ревущий вихрь несущихся звезд, пыли, обломков, которые сталкиваются и разрываются гравитационными потоками. Самое бешенное скопление в Галактике…

Он обернулся к ним:

— И Молот там?

— Да, — ответил Рольф. — И Молот — там!

В голосе его звучал металл.

Что до Беннинга, то при виде этого ужасающего места он почувствовал благоговейный страх перед таинственным оружием древних Валькаров, которое было приготовлено и спрятано здесь. Чем он мог быть, этот странно названный Молот? Тот, о котором в Галактике шептались девяносто тысяч лет?

Мысли его вернулись к словам Сомхсея: «ГОСПОДИН, Я ВИДЕЛ НЕБО В ОГНЕ», и такие кошмарные видения предстали перед ним, что Беннингу едва удалось избавиться от наваждения.

— Молот там, — свирепо повторил Рольф, — и мы идем туда. Валькар проведет нас.

Беннинг чувствующий себя слабым, разбитым, повернулся к нему:

— Пожалуй, нам следует еще раз поговорить с Джоммо.

Но даже шагая по коридорам позади Рольфа, он знал, что все бесполезно. Ему, Нейлу Беннингу ли, Валькару ли или им обоим вместе, провести крейсер через звездные джунгли? Невозможно!

Джоммо поднял взгляд, когда они вошли в каюту. Его ненависть и гнев не уменьшились ни на волос, и все же Беннинг ощутил, что что-то в Джоммо изменилось. Железо начало гнуться.

Рольф молча подошел к стене и нажал кнопку. На открывшемся видеоэкране, хоть он и был сбоку по курсу, все-таки впереди хорошо была видна картина звездного шторма.

— Не трать на меня свою утонченность, Рольф, — с легким раздражением сказал Джоммо. — Я уже видел.

— Во мне нет утонченности, — возразил Рольф. Никогда прежде его лицо не выглядело таким застывшим и мрачным. — Я просто иду вперед и делаю, что могу. Ты знаешь, если я сказал, что мы собираемся идти в Скопление, мы пойдем туда. В своем уравнении ты можешь принять это за константу.

Джоммо внимательно посмотрел на Беннинга.

— Если я сделаю то, что ты требуешь, сразу ли мы с Тэрэнией получим свободу?

— О, нет, — насмешливо ответил Рольф. — Не сразу… Проклятые крейсера все еще тащатся сзади и мы сразу окажемся в их власти. Нет, пока мы не выберемся обратно из Скопления.

— Он не хочет этого, он боится, — внезапно сказал Джоммо, по-прежнему глядевший на Беннинга.

Беннинг знал, что это правда. И почувствовал ненависть к Джоммо.

— Я не боюсь, — ответил он, — Но должен заметить, что, учитывая нашу скорость, у тебя мало времени.

Снова молчание. Наконец, Джоммо решительно махнул рукой.

— Я не могу допустить гибели Тэрэнии и все сделаю. — Обращаясь к Рольфу, он добавил: — Но не принимай близко к сердцу, если выйдет не так, как ты рассчитываешь.

Лицо Рольфа помрачнело еще больше, хотя это казалось невозможным.

— Слушай, Джоммо! Всем известно, что ты, как ребенок игрушкой можешь играть разумом человека. Но сейчас не умничай! Если память не вернется к Валькару полностью, если разум его не будет здоровым и мощным, без изъянов и слабостей, то Тэрэния и ты долго не проживете.

— Обещаю, — сказал Джоммо, — что все будет, как ты сказал. Но все же я знаю о разуме больше, чем ты. И думаю, что ты не знаешь, что творишь.

Он встал и внезапно превратился в ученого — спокойного, педантичного, уверенного. Он сказал, какое необходимо оборудование и какая понадобится энергия. Выслушав его, Рольф кивнул и вышел. Беннинг остался. Его сердце бешено колотилось, ему не нравилась скрытая угроза, прозвучавшая в словах Джоммо, ему вообще это не нравилось.

Машина, привезенная Рольфом, выглядела совсем просто. Тысячи человеческих жизней и мыслей, тысячи лет развития психологии и работы в звездных далеких мирах воплотились в эту вещь. Но Беннинг в своем невежестве видел только кубический ящик с верньерами и странными круглыми овалами на лицевой стороне, и предмет, похожий на массивный раздутый металлический шлем.

Джоммо подвесил шлем к потолку и указал Беннингу на кресло. Джоммо молча опустил огромный шлем ему на голову.

Что именно обрушилось на Беннинга, он не знал. «Возможно, электромагнитные волны, знакомые земной науке», — успел подумать Беннинг. Что бы это ни было, оно вторглось в его мозг с неслыханным грохотом, заставило сознание мчаться по сумасшедшей кривой неевклидовой геометрии и кружиться волчком под невероятной бездной. Боли не было. Было хуже, чем боль: безумие скорости, света, полета, мрака, свистящий водоворот, который вращался в его черепе, но был достаточно велик, чтобы засосать в себя вселенную. По кругу, по кругу, все быстрее и быстрее, скользя и проваливаясь, беспомощно погружаясь в мучения освобождения памяти по мере того, как барьеры сгорали один за другим и нейроны отдавали запертые в них знания.

Руки Сомхсея, обнимавшие его, лицо Сомхсея, очень большое, — над ним, и он сам — очень маленький и плачущий, потому что порезал колено.

Женщина. Тэрэния? Нет, не Тэрэния, волосы женщины золотые и лицо ласковое. Мама. Давно…

Сломанное запястье, но сломано оно не при падении с яблони в Гринвиле, что было одним из фальшивых воспоминаний, рушившихся и исчезавших под напором настоящих. Запястье, сломанное во время неудачной посадки на одну из планет Алголя.

Руины. Багровый Антаре в небе, он сам, полуобнаженный подросток, бегающий наперегонки с Арраки, среди поверженных статуй Катууна, играющий со звездами, выпавшими из их рук.

Ночи и дни, холод и жара, еда, сон, болезни, выздоровления, похвалы, наказания, учеба.

Ты — Валькар, запомни это! И ты будешь им снова!

Воспоминания за двадцать лет. Двадцать миллионов деталей, взглядов, поступков, мыслей.

Тэрэния. Девочка Тэрэния, моложе его — прекрасная, остроязыкая, ненавистная. Тэрэния в дворцовом саду, — но это не Зимний Дворец, а громадное суровое здание в столице, — обрывающая лепестки пурпурного цветка и насмехающаяся над ним, потому что он — Валькар и никогда на трон не сядет.

Прекрасная Тэрэния. Тэрэния в его объятиях; пока он губами щекотал ее губы — смеющаяся, и переставшая смеяться, когда он целовал ее. Тэрэния, не подозревавшая, как он ненавидел ее, как глубоко ранили его чувствительную гордость ее детские насмешки, как неистово хотел он ее сокрушить.

Тэрэния, верившая в то, что он говорил и делал, верившая в его любовь, — это было легко, потому что кто мог не любить Тэрэнию, не быть ее добровольным рабом? — допустившая его в закрытые подвалы, где хранились древние архивы и в них — потерянный, забытый, спрятанный ключ к тайнам Валькаров.

Воспоминания… о звуках и цветках, о прикосновениях к шелку и женскому телу, к коже и металлу, к неразрушимому пластику древних, древних книг.

Развалины тронного зала, открытые небу, задумчивое озеро, звезды, ночь и отец. Скорее полубог, чем человек, далекий и могущественный, бородатый, с глазами сокола. В ту ночь отец — рядом с ним, указывающий на звезды.

Указывая на Скопление Лебедя, говоривший:

— Сын мой, Молот Валькаров…

ВОСПОМИНАНИЯ, ВОСПОМИНАНИЯ — РЕВУЩИЕ, ГРОХОЧУЩИЕ СЛОВА И НАЗВАНИЯ!

Слова и поступки, факты — все аккуратно упаковано, а потом — пустота, провал. Словно завеса опустилась в лаборатории Джоммо, Одна жизнь кончилась и началась другая. Валькар умер, родился Нейл Беннинг.

Теперь, через десять долгих лет, Валькар родился снова. И не исчезли ни Нейл Беннинг, ни те десять лет, когда он один был реален. Эти десять лет теперь принадлежали им обоим.

Валькар и Беннинг закричали вместе, как один человек:

— Я вспомнил! Я вспомнил! О, боже, я знаю, что такое Молот!

Глава 10.

Он очнулся.

Теперь он знал, кто же он. Он — Кайл Валькар. НО ОН ТАКЖЕ, ПО-ПРЕЖНЕМУ, НЕЙЛ БЕННИНГ! Воспоминания Беннинга, настоящие воспоминания последних десяти лет, по-прежнему оставались у него, причем гораздо более сильные и живые, чем воспоминания Валькара о двадцати предшествующих годах!

Невозможно в один миг отбросить свое «я» последних десяти лет. Он продолжал думать о себе, как о Нейле Беннинге.

— Кайл! — голос Рольфа, хриплый от волнения. — Кайл!?

Беннинг открыл глаза. Шлема на голове не было и он увидел склонившееся над ним встревоженное лицо Рольфа. Чуть поодаль стоял, пристально глядевший на него, Джоммо. На его лице невозможно было что-либо прочесть.

— Кайл, ты вспомнил о Молоте?! — Рольф кричал. — Где он? Как добраться? Что это?

Беннинг почувствовал, как его охватывает ужас. Да, он вспомнил, вспомнил слишком хорошо! Он вспомнил своего отца, Валькара древних лет, обучавшего его по звездной карте, висевшей на стене разрушенного дворца.

«…желтое солнце по соседству с тройной звездой, что сразу за дальней границей Мрака. Только приближайся с зенита, иначе пыль изрешетит твой корабль…»

Да, он вспомнил это. И не только это. Он вспомнил то, о чем предпочел бы забыть, — тайну Молота, о которой во всей Галактике знал только он.

Часть его, оставшаяся Нейлом Беннингом, в ужасе отшатнулась от того, о чем помнил Валькар. Нет, человек не мог задумать и создать такое предназначенное для разрушения основ Галактики, для разрушения…

Не следует думать об этом, иначе его и так перегруженный мозг не выдержит. Да это и не могло быть правдой. Даже Валькары древности, шагавшие по Галактике, как полубоги, даже они не могли отважиться на попытку овладеть такой мощью!

Рольф встряхнул его за плечи.

— Кайл, опомнись! Мы подходим к Скоплению, остались минуты и все зависит от тебя. ТЫ ВСПОМНИЛ?

Беннинг заставил себя говорить, с трудом шевеля неповинующимися губами:

— Да… Я вспомнил… Достаточно, думаю, чтобы провести корабль через Скопление… Я так думаю…

Рольф поднял его на ноги.

— Тогда идем! Ты необходим в рубке!

Беннинг, все еще не полностью оправившийся, ковылял вслед за Рольфом, но когда они вошли в рубку, вид на переднем экране потряс его. Он понял всю опасность их положения и необходимость немедленных действий.

Пока его разум был затерян во тьме водоворота времени, «Солнечное пламя» мчалось на предельной скорости к Скоплению Лебедя, и теперь они уже вошли в его дальние окраины. Миллионы солнц поглотили корабль и он затерялся среди них, как пылинка теряется в огромном пчелином рое.

К счастью, Мрак был в этом квадрате, Мрак, за которым — тройная звезда, а рядом с ней желтое солнце, а на одной из планет желтого солнца — вещь, настолько ужасная, что…

Нет. Сейчас для этого нет времени, нет времени дрожать в тисках страха. Позже, если ты останешься жив, позже ты сможешь взглянуть в лицо немыслимому.

НО СМОЖЕШЬ ЛИ? И ЧТО ТЫ БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ, КОГДА НЕЛЬЗЯ БУДЕТ И ДАЛЬШЕ УКЛОНЯТЬСЯ И ОТКЛАДЫВАТЬ, КОГДА ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ВЗЯТЬ В РУКУ МОЛОТ И…

Бехрент посмотрел на него. На него смотрел и Рольф, и техники, и их лица странно блестели в сиянии Скопления.

— Корабль ваш, — тихо сказал Бехрент.

Беннинг кивнул. На миг его часть, бывшая Нейлом Беннингом, отпрянула в ужасе и неведении, но Валькар — вновь разбуженная часть — сначала бросил взгляд на окружавшее корабль множество звезд, а потом на экран в рубке, на котором выводились данные о полете. Мужчина, сидевший за пультом, смотрел на Беннинга, по его лбу текли крупные капли ледяного пота.

— Встань, — приказал ему Беннинг и занял место мужчины.

И память вернула его прошлое, оживила умершие навыки и позабытые знания. Ожили пальцы и ощутили каждую клавишу, пульс и дрожание корабля.

Он знал, что делать. Он снова стал Валькаром. Он снова был молод и швырял бешено мчавшийся корабль между дикими солнцами Геркулеса, несясь через туманность Ориона, обучался мгновенно и хладнокровно вычислять и принимать единственно правильное решение, обучался всему, что когда-либо поможет ему пройти через Скопление Лебедя и…

Нет! Не думай об этом! Управляй кораблем, веди его вперед. Теперь на тебе долг и тебе нельзя умереть. Твоя смерть обеспечит настоящее, но не будущее. Это создали Валькары и теперь на тебе долг. И, кроме того, здесь Тэрэния. Ты ведешь корабль, на котором находится и она. Отвечаешь также и за ее жизнь.

Управляй кораблем! Веди его вперед!

«Солнечное пламя» летело вперед, крошечная пылинка устремилась в горнило Скопления. Там, снаружи, за звездами, окаймлявшими Скопление, корабли имперских сил замедлили ходи неподвижно повисли в пустоте, В сотнях командных рубок сотни капитанов бессильно смотрели, как маленькая блестка уходит с экранов их радаров, теряясь в звездном урагане.

Под руками Беннинга-Валькара напряжение силового поля, несшего крейсер, то возрастало, то уменьшалось, непрерывно компенсируя ужасное тяготение звезд-чудовищ, горящих зеленым, красным, золотым пламенем, мчавшихся в диком танце за иллюминатором. Тишину нарушали лишь пульсация генераторов и биение человеческих сердец, а корабль тем временем плыл в гравитационном потоке. Понемногу толчея звезд уходила в сторону и перед ним открылся Мрак — черное облако, глубоко врезавшееся в тело Скопления.

Валькар вспоминал. Трехмерные координаты с поправкой в четвертом измерении на миновавшие девяносто тысячелетий. Повороты, спирали, возвращения назад — сложная вязь окольного пути в Скоплении, каждый компонент которого неизгладимо отпечатался в его мозгу. Он слышал, как Рольф сказал:

— Неудивительно, что до сих пор никто не проник сюда! Даже просто войти в Скопление — самоубийство, а дальше еще такой танец…

Корабль вышел к дальней границе Мрака и появился новый ряд звезд, и среди них — тройная звезда, красный гигант с двумя спутниками: изумрудно-зеленым и сапфирно-синим. А там, за тройной звездой, желтое солнце.

«…только приближайся с зенита, иначе пыль изрешетит корабль…»

Звезда типа С при нормальных условиях должна иметь по крайней мере одну планету земного типа. И такая планета вращалась вокруг желтого солнца. Беннинг направил к ней корабль, думая о жесткой иронии совпадения: эта звезда, затерявшаяся в глубинах дикого Скопления Лебедя, так напоминала Солнце, а зеленая планета, плывущая вокруг своего светила, так похожа на Землю…

Корабль погружался в атмосферу, как камень в воду, и под ним проплывало западное полушарие планеты, ощетинившееся горными пиками.

Горной гряды раньше не было. Но сразу за ней половину полушария занимало плато очень древней формации, если вообще что-нибудь может быть стабильным в этой изменчивой вселенной. Плато было ровным и пустым, а в центре его стояло сооружение.

Беннинг посадил «Солнечное пламя» рядом с сооружением. Он почувствовал себя старым, как время, и таким же усталым. Искра всеобщего возбуждения пробежала по кораблю, раздались слегка истерические голоса людей, радующихся избавлению от гибели. Бехрент, Рольф, техники и другие люди столпились вокруг Беннинга. Он поднялся, тряхнул головой и отстранил собравшихся. Рольф начал быстро выкрикивать какие-то слова триумфа, но Беннинг посмотрел на него и тот умолк.

— Возьми Джоммо и Тэрэнию, — сказал ему Беннинг. — Они имеют право увидеть конец. Они проделали долгий путь, чтобы увидеть его.

Беннинг повернулся и пошел по коридору к воздушному шлюзу, один, не считая своей двойной тени — обоих Арраков. Он приказал открыть люк и шагнул наружу, в свежий аромат девственного воздуха мира, которым никогда не пользовался человек.

За исключением одного раза.

Беннинг пошел по бесплодной равнине. Солнце высоко висело в чистом голубом небе, на котором кое-где виднелись пятнышки небольших облаков. Именно такое небо, подумал он, было на Земле в тот день под Гринвилем. Он содрогнулся, когда воздух вдруг показался холодным. Перед ним плывущим облаком возвышалось мрачное и могучее сооружение, тысячелетие назад созданное человеком.

— Конечно человеком, — негромко повторил Сомхсей, эхом отзываясь на мысли Беннинга. — Какое еще существо способно додуматься до такого?

Беннинг повернулся к нему:

— Теперь я знаю, что значит увиденное тобой в огне небо. — Лицо Беннинга было совершенно белым. На его плечах лежала тяжесть миров — миров, звезд, жизни людей, полулюдей — всех живых существ в Галактике.

Сомхсей склонил голову.

— Ты знаешь, что делаешь.

Из корабля в сопровождении Джоммо и Тэрэнии вышел Рольф. Они направились к Беннингу. Свежий ветер развевал их волосы и трепал одежду.

Лицо Беннинга исказилось, словно в агонии. Он снова двинулся к Молоту.

Тот вздымался ввысь, стоя высоко на платформе величиной с Манхэттэн, по крайней мере, такой она показалась ошеломленному Беннингу. Чем-то Молот походил на орудие, чем-то на… Нет, он ни на что не походил. Только на себя. Он был первым и единственным Молотом, началом, экспериментом в затерянном секретном месте, где было достаточно материала для его создания и откуда он мог достичь…

Беннинг поднялся на платформу по лестнице, изготовленной каким-то колдуном из сплава металла с керамикой и способной просуществовать дольше, чем планета, на которой она стояла. Платформа тоже была сделана из материала, на который не повлияли ни выветривания, ни коррозия.

Внутрь Молота вела дверь из металлокерамического сплава и за ней были пульты управления и могучие механизмы, черпавшие энергию из магнитного поля самой планеты.

Повернувшись к Сомхсею, Беннинг резко приказал:

— Не впускай их сюда!

Арраки посмотрели на него. Что — любовь, вера, отвращение, ужас — светилось в его странных глазах? У самого Беннинга в мыслях не было определенности.

Его горло болезненно сжималось, руки тряслись, как у старого паралитика.

Сейчас, теперь! Быть Старой Империи и трону Валькаров под сенью знамен, под изображением пылающего солнца? Или отдать на милость Джоммо и Тэрэнии не только себя, но и Рольфа, Бехрента и всех остальных?

Беннинг положил руку на грудь и нащупал на тунике сверкающий драгоценными камнями символ — пылающее солнце. И внезапно рванулся в тишину комнаты, прямо к рычагам древних машин, удерживающих в своих недрах мощь Молота.

Он помнил все, тысячелетиями передававшееся от^т-ца к сыну, и все записи древних книг архивов. Все горело в его мозгу, глубоко вытравленное жгучей кислотой честолюбия и алчности. Он помнил все и руки его работали быстро.

Вскоре он вышел из комнаты и спустился вниз по лестнице, где его ждали Джоммо, Тэрэния, Рольф и Арраки — пятеро свидетелей конца мира.

Рольф начал задавать вопросы, но Беннинг сказал: «Подожди». Он смотрел вверх. С колоссального указательного пальца Молота сорвалась длинная молния угрюмого темно-красного цвета. Гигантская молния метнулась к ярко сиявшему в небесах солнцу и исчезла.

И больше ничего.

Беннинг почувствовал, что ноги его становятся ватными. Он понял ужас свершения великого святотатства. Он сделал это, чего никогда не делал ни один человек, — и ужаснулся.

К нему повернулся Рольф, его лицо выражало дикое нетерпение. Тэрэния и Джоммо выглядели расстроенными и недоумевающими.

— Что, он не работает? — спросил Рольф, лицо которого выражало дикое нетерпение. — Молот, он…

Беннинг заставил себя говорить. Он не смотрел на Рольфа, он смотрел на растущее пятно, появившееся на желтом диске и как-то особенно подчеркивающее яркость солнечного пламени. В нем рос ужас от своего поступка.

— Он работает, Рольф. О, боже, он работает…

— Но как!? Что…

— Молот, — хрипло сказал Беннинг, — этот Молот разбивает звезды…

Они не могли разумом воспринять открывшееся им — так дико и страшно оно было. Да и как могли бы они сделать это, если собственный разум Беннинга отшатывался от него все эти жуткие часы.

Он должен заставить их поверить. Жизнь или смерть теперь зависят от этого.

— Звезды, — с трудом начал он, — практически любая из них потенциально нестабильна. Ее ядре служит топкой, где в ядерных реакциях горит главным образом водород. Ядро окружает массивная оболочка гораздо более холодной материи с высоким содержанием водорода. Рвущаяся наружу энергия центральной топки удерживает холодную оболочку от коллапсирования.

Они слушали, но их лица ничего не выражали, они не понимали, а он должен заставить их понять — или погибнуть.

Беннинг закричал:

— Молот выбрасывает открывающий луч — почти ничто в сравнении с массой звезды, но его укола достаточно, чтобы открыть путь энергии ядра на поверхность. А без давления, создаваемого этой энергией и удерживающей оболочку…

Выражение понимания, смешанного с благоговейным страхом, появилось на лице Джоммо.

— Оболочка обрушится внутрь, — прошептал он.

— Да. Да, и ты знаешь, что будет потом.

Губы Джоммо двигались с видимым усилием. Холодная оболочка, обрушивающаяся в сверхгорящее ядро — причина появления Новой…

— Новой!? — Рольф, наконец, понял и по его глазам было видно, как это ошеломило его. — Так Молот может одолеть любую звезду Новой!?

— Да!

Несколько секунд ужасающая дерзость этой мысли не позволяла Рольфу думать о чем-либо еще,

— Господи, Молот Валькаров… Он может уничтожить звезду и все ее планеты…

Джоммо уже пришел в себя от первой реакции и вернулся к реальности. Он смотрел на Беннинга.

— Ты использовал его для этой звезды? И эта звезда станет Новой?

— Да. Коллапс, должно быть, уже начался. У нас в запасе несколько часов, не больше. К тому времени нам надо быть как можно дальше от этой системы.

Теперь Рольф понял все. Он смотрел на Беннинга так, словно увидел его впервые.

— Кайл… Молот… Мы не можем взять его, он слишком огромен… значит, он погибнет, когда погибнет планета?

— Да, Рольф.

— Ты… уничтожил Молот?

— Да, когда этот мир погибнет — через несколько часов, — вместе с ним погибнет и Молот.

Беннинг ждал от Рольфа крика, отчаянных упреков, удара, даже смерти. Ведь то, что он уничтожил, было жизнью Рольфа, жизнью, проведенной в услужении Валькарам, жизнью, стержнем которой была надежда достигнуть Молота, который поможет вложить власть в руки древней династии. И все вышло прахом — все горькие годы адского труда, поисков и борьбы.

Широкие плечи Рольфа понуро опустились. На его массивном, как-то враз постаревшем лице мгновенно появилось выражение печали. Голос звучал безжизненно и тускло, когда он произнес:

— Ты должен был сделать так, Кайл.

Сердце Беннинга подпрыгнуло.

— Рольф, ты понял?

Рольф кивнул медленно и тяжело.

— Древние Валькары зашли слишком далеко. Боже, неудивительно, что Галактика восстала против Старой Империи! Убивать звезды — слишком ужасно, слишком НЕПРАВИЛЬНО… — После секундного молчания он с трудом добавил: — Но это нелегко — отказаться от мечты…

Тэрэния смотрела на него широко открытыми, изумленными глазами и краска волнения вспыхнула на ее подвижном лице. Она шагнула вперед и схватила руку Беннинга.

— Кайл Валькар, — нерешительно сказал Джоммо, — не отказался бы от такой мечты. Но ты сейчас также и другой человек — землянин. Вот единственное, на что я надеялся, восстанавливая твою память.

За это время, такое краткое, но показавшееся таким долгим, вокруг потемнело.

Беннинг посмотрел вверх.

Вид желтого солнца становился угрожающим. Оно потускнело, как будто на него набросили вуаль, — так облачко служит предвестником бури. Лица людей посерели в меркнувшем свете. Сомхсей и Киш, уродливые и спокойные, молча ждали. Очертания зловещей громады безжалостного Молота теряли свою четкость.

— У нас мало времени, — заставил себя говорить Беннинг. — Его может оказаться меньше, чем я рассчитывал. Нам лучше улететь поскорее.

Они поспешили к «Солнечному пламени». И вдруг страх охватил Беннинга, страх, которого никогда не приходилось испытывать человеку. Звезда вот-вот взорвется и тогда планета, по которой они сейчас идут, сгорит в расширяющейся оболочке умирающего светила, как бабочка в пламени камина. К кораблю они уже подбегали.

Беннинг, едва сев за руль, рванул крейсер вверх с сумасшедшей скоростью. Усилием воли он унял дрожь в руках, от которых снова зависели жизни всех людей на корабле Он вел корабль все дальше и дальше, а желтое солнце все сильнее туманилось, тускнело и…

— Не смотреть! — крикнул Джоммо. — Светофильтры на экраны! Светофильтры! Быстро!

Гигантская волна неистовой энергии хлестнула по силовому полю и корабль вышел из повиновения. Беннинг, яростно нажимавший на клавиши, мельком увидел звезды, в безумном хороводе мчавшиеся через затемненные экраны. И по мере того, как корабль вращался, в поле зрения попадала оставленная ими желтая звезда.

Она росла — космический огненный цветок, раскрывающий свой смертоносный бутон с поражающей быстротой. Она заставила поблекнуть сияние Скопления, а Мрак дико вспыхнул отраженным светом. Казалось, вся Галактика, содрогаясь, отшатнулась от нестерпимого блеска взрывающейся звезды.

Звезды, которую он убил…

Корабль продолжало крутить, швырять, трясти, как лодку в бурю, и страшное зрелище исчезло из вида.

Тройка звезд — зеленая, красная, голубая — возникла в грозной близости, и крейсер неслона них. Беннинг ударил по клавишам и рванул корабль вверх, но крейсер сорвался обратно, и снова Беннинг дрался за освобождение, и снова, и снова…

Ему казалось, что он обречен вечно сражаться с клавишами, с обезумевшими и бесполезными символами на экране, с мощью разрушенной звезды, которая как будто пыталась догнать и уничтожить человека, взорвавшего ее, как она уже уничтожила свои планеты и Молот.

Медленно-медленно сознание Беннинга начало воспринимать еще что-то, кроме клавиш под пальцами, он начал сознавать, что самые сильные волны энергии прошли, что «Солнечное пламя» практически обрело устойчивость и удаляется от внушающего трепет пожара, охватившего небо позади них.

Рольф заговорил с ним, но он не слышал ни слова. Рольф схватил его за плечи, закричал прямо в ухо, но по-прежнему Беннинг его не слышал. С ним заговорила женщина, но и для нее он оставался слеп и глух.

Но, наконец, Беннинг все же услышал голос — голос из древних-древних времен, всего лишь шепот, но этот шепот проник сквозь броню, которую не могли пробить крики других.

— Все свершилось, господин. И корабль в безопасности.

Беннинг медленно повернулся и увидел мудрые и любящие глаза Сомхсея. Он перевел взгляд на видеоэкран. Крейсер мчался через окраины Скопления и впереди открылись широкие просторы свободного космоса.

За его спиной встревоженно суетился Бехрент, готовый принять управление. Беннинг понял: они боялись, что он слегка помешался.

Он поднялся и за пульт сел Бехрент. Беннинг обвел взглядом белые лица вокруг него и посмотрел на задний видеоэкран. Там, позади, теперь далеко позади, он увидел за дальней границей Мрака великолепный погребальный костер.

— Кайл, — хрипло сказал Рольф, — Кайл, послушай…

Беннинг не слушал. Он убил звезду и теперь на нем бремя космической вины и ему было невыносимо видеть их лица и слушать их голоса. Он прошел мимо них, проковылял по коридору в каюту и закрыл иллюминатор, чтобы не видеть там, позади, дело своих рук.

Он сидел, ни о чем не думая и не пытаясь думать. Крейсер мчался вперед. Казалось, прошли долгие годы, прежде чем открылась дверь и вошла Тэрэния.

— Кайл, Кайл!

Он поднял взгляд. Ее лицо было бледным и странным, вся ненависть, весь гнев куда-то исчезли. Он вспомнил, что должен поговорить с ней.

— Тэрэния… Рольф и Хорик, и все остальные…

— Да, Кайл?

— Они пошли за мной. А я обманул их ожидания, уничтожил их единственную надежду.

— Они должны понять, что ты не мог поступить иначе! Ты сделал это для своей Галактики!

— Знаю. Но я был их вождем. Я хочу кое-что предложить. Ты и Джоммо перейдете на корабль вашего флота, который ждет нас там. Я пойду с вами. А всем остальным — полное прощение.

— Пусть будет так, Кайл.

— Тэрэния, скажи об этом Рольфу сама.

Она вышла из каюты. Когда она вернулась, с ней были Рольф, Джоммо, Сомхсей. Рольф быстро взглянул на Беннинга и вздохнул.

Тэрэния заговорила с ним и брови Рольфа сдвинулись.

— Пощада нам и смерть Валькару? Нет!

— В своих мыслях она не желает смерти Валькару, — шепнул Сомхсей.

— Нет, — сказала Тэрэния. — О, нет!

Беннинг посмотрел на нее. Он в первый раз за это время разглядел ее лицо и увидел в нем то, что показалось ему невероятным.

— Могут ли минувшие годы, может ли человек из прошлого вернуться обратно, Тэрэния?

В ее глазах появились слезы, но голос остался твердым.

— Не человек из прошлого, не Кайл Валькар. Его я не смогла бы полюбить снова, но…

Джоммо вздохнул.

— Ну что ж… — он отвернулся с опечаленным лицом, потом повернулся обратно и протянул руку. — Я ненавидел Валькара. Но я сделал его другим человеком и думаю, что с этим человеком я смог бы сотрудничать.

Рольф изумленно смотрел на них — на Беннинга, на Тэрэнию.

— Но я думал, что в лучшем случае вы отправите его обратно на Землю!

— Оставим пока Землю, — сказала Тэрэния. — Когда-нибудь — не так уж долго осталось ждать — Империя придет туда с дружбой. Но не сейчас. И не Валькар. Он человек звезд, как и все вы. И добро пожаловать, если возвратитесь к себе домой, в Империю. Не в Старую Империю, не в Новую Империю, а просто в Империю.

— Клянусь небесами! — воскликнул Рольф. — Так, значит, Валькар все же может сесть на трон?

Старая имперская гордость вспыхнула в глазах Тэрэнии.

— Не на трон, нет! — На ее лице, обращенном к Беннингу, было написано волнение.

Беннинг взял Тэрэнию за руку. Они не были влюбленными, пока они были лишь незнакомцами, ведь теперь он не тот человек, которого она когда-то любила. Но, может быть, новый человек, Беннинг-Валькар, сможет завоевать то, что завоевал и отбросил Валькар.

Какими далекими казались теперь Земля и годы, проведенные там! Эти годы изменили его и, как он думал, не в худшую сторону. Но здесь, в сияющих межзвездных просторах, была его родина, его будущее, его дом.

Г.Диксон

ДИКИЙ ВОЛК

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Бык нападать не желал.

Джеймс Кейл выставил ногу и закричал, но зверь оставался неподвижным, хотя должен был нападать. Вернее на этой стадии боя у него должно было оставаться еще немного сил.

Ничего не поделаешь. Самые точные анализы не могли точно определить вероятной выносливости и храбрости быка. Этот уже устал. Значит, надо было заколоть его сейчас.

Джим сделал шаг к быку, вновь выставил ногу вперед и закричал, вынуждая усталого зверя к атаке. Когда рог промелькнул мимо, едва не скользнув по бедру и талии, он быстро втянул живот, чувствуя невольный холодок, пробежавший по его спине.

Как и у быка, у человека была своя программа, и пока они действовали по этим программам, он находился в безопасности. Но он стал тореадором только после шести месяцев усиленных тренировок, и у него была свободная воля — то, чего не было у быка, а свободная воля давала ему возможность нарушать программу и делать ошибки.

Но если он сделает ошибку, бык убьет его.

И потому он был очень осторожен — даже сейчас, когда силы быка были на исходе. Он сделал несколько осторожных пассов и, выхватив шпагу, сделал молниеносный выпад.

Бык упал на колени, заваливаясь на бок, когда Джеймс уже вытащил клинок. Пока он бесстрастно смотрел на агонию животного, перед упавшим быком на песке арены появилась женщина.

Он повернулся к ней. Это была принцесса Афуан, из рода Высокородных — глава делегации Высокородных, которые занимали официальную ложу у края арены.

Афуан была высокого роста. Одеждой ей служило, если можно было это назвать одеждой, своеобразное подобие белого облака, закрывающее все тело от шеи до пят. Руки ее оставались обнаженными, а ноги обрисовывались только при ходьбе. Над этим облаком одежды виднелась белая кожа, но совсем не такая белая, как у землянина Джима.

Кожа Афуан была цвета слоновой кости, и Джим мог легко видеть ее синие вены, чуть пульсирующие у основания шеи. У нее было узкое лицо и огромные глаза неожиданно желто-лимонного цвета под белыми веками и ресницами; их разрез чем-то напоминал кошачий, хотя в ее облике не было ничего восточного. Она была прекрасна, как скульптура, и ее рост ничуть не уступал росту Джима — шесть футов и шесть дюймов.

— Очень забавно, — сказала она, — обращаясь к Джиму на языке Империи, с едва уловимым шипящим акцентом. — Да, мы, конечно, возьмем тебя с собой, ах… Как называют твой мир, Дикий Волк?

— Я — землянин, Высокородная, — ответил Джим.

— Да, да…приходи к нам на корабль, землянин, Тронный Мир будет рад твоему присутствию, — сказала она.

Афуан бросила мимо него взгляд на остальных членов квадрильи.

— Этих твоих помощников нечего брать на корабль. Как только ты прибудешь в Тронный Мир, мы предоставим тебе все, что необходимо.

Она стала поворачиваться, чтобы уйти, но в это время Джим заговорил:

— Извини меня, Высокородная, — сказал он. — Ты можешь дать мне новых помощников, ноты не сможешь дать боевых быков. Они являются результатом генетического отбора нескольких поколений. Здесь в стойлах осталось шесть быков. Я хотел бы взять их с собой.

Принцесса остановилась и посмотрела на него. Лицо ее оставалось совершенно бесстрастным. На мгновение Джиму показалось, что он рассердил Афуан своей речью и сейчас рухнет кропотливая пятилетняя работа, она не возьмет его с собой. Но тут Афуан заговорила:

— Очень хорошо, — сказала она. — Кто бы ни взял тебя на борт корабля, скажи ему, что надо погрузить этих животных. Так я сказала — быть по сему!

Она вновь повернулась, уже окончательно, к лежащему на песке быку. Как будто это движение было сигналом, рядом возникли остальные члены ее свиты и тоже стали разглядывать быка, костюмы и вооружение тореро.

Рост женщин был не более чем на дюйм или два меньше, чем у Афуан, рост ловких белокожих мужчин — от шести футов десяти дюймов до семи футов.

В отличие от Высокородных женщин мужчины носили короткие юбки и туники. Почти во всех случаях цвет их одежды был белым, за исключением серебристых полосок, нашитых спереди или сзади.

Никто не выразил желания осмотреть Джима, все рассматривали остальных членов квадрильи. Он повернулся и пошел прочь, пряча шпагу в ножны, направляясь между трибунами в широкий проход, стены которого светились сами по себе — одно из удивительных изобретений Империи, которыми пользовались гуманоиды Альфа Центавра, даже не задумываясь, как это происходит.

Он открыл дверь и вошел в свою комнату. Там не было ни одного окна, но зато целых два сюрприза,

Первым был Макс Холланд, человек из специального комитета при ООН. Вторым — два чемодана, которые Джим запаковал заранее в надежде, что его мечта о путешествии в Тронный Мир станет реальностью. Точнее не сами чемоданы, а то, что их содержимое было разбросано по всей комнате.

— Что это означает? — спросил Джим, останавливаясь и глядя на маленького человека сверху вниз.

Лицо Холланда потемнело от злобы.

— Не думайте… — начал он, ломающимся от ярости голосом, но тут же взял себя в руки и заговорил спокойно. — То, что Афуан согласилась взять вас с собой, еще не значит, что вы возьмете в Тронный Мир все эти вещи!

— Значит, вы уже знаете, что я приглашен?

— Я хорошо умею читать по губам, — самодовольно ответил Макс, — и я наблюдал за вами в бинокль с самого начала поединка.

— И поэтому вы решили наведаться сюда раньше меня и осмотреть мой багаж? — спросил Джим.

— Вот именно! — заявил Холланд.

Он резко обернулся и взял в руки две вещи, лежавшие на кровати: шотландскую юбку, у пояса которой в ножнах висел небольшой кинжал и наплечную кобуру с пистолетом двадцать пятого калибра. Макс начал трясти вещами перед самым носом Джима.

— Вы отбываете в Тронный Мир человеческой Империи, цивилизации которой сотни тысяч лет. Мир, где все эти примитивные орудия применялись так давно, что о них, вероятно, уже никто не помнит.

— Именно поэтому я беру их с собой, — ответил Джим. Он выхватил юбку и кобуру с пистолетом из рук Макса так быстро, что тот на секунду даже не понял, куда они делись. Джим отнес все обратно на кровать. Затем он принялся аккуратно запаковывать вещи.

— Зачем это?! — взревел позади него Макс. — Джим, по-моему, вы иногда считаете, что кроме вас в проекте никого не существует! Разрешите мне напомнить — потребовалась работа тысяч специалистов, несколько миллионов долларов, разрешение ста шестидесяти правительств, чтобы подготовить из вас тореадора для ублажения Тронного Мира.

Джим, не отвечая, сложил юбку и положил ее в один из открытых чемоданов.

— Послушайте меня! — продолжал Макс за его спиной. Он схватил Джима и попытался повернуть его. Джим послушно развернулся. — Вы не возьмете эти штуки!

— Возьму, — спокойно сказал Джим.

— А я говорю, что нет! — заорал Макс. — Кого вы из себя корчите? Вы всего-навсего человек, которого Земля выбрала для того, чтобы он отправился в Тронный Мир и наблюдал. Вам понятно?! На-блю-дал!!! Не резал бы людей ножами или убивал их из пистолета… И вообще не делал бы вещей, которые могут привлечь больше, чем следует, внимания Империи к Земле. Вы — антрополог, играющий тореадора, а не шпион с ножом в зубах!

— Я — и то, и другое, и третье, — ответил Джим коротко. Лицо Макса медленно побледнело.

— Боже! — сказал маленький человечек. Он убрал руку С плеча Джима. — Десять лет назад мы и не подозревали о существовании огромной Империи, в составе которой тысячи обитаемых миров — от Альфа Центавра до самого галактического центра.

Пять лет назад вы были еще просто именем в длинном списке претендентов.

Я мог вычеркнуть вас карандашом, и вас бы здесь не было. Даже год назад я мог бы поднять вопрос и я его поднял! Ваши тренировки… Но именно тогда вы показали себя с лучшей стороны, и никто меня не послушал, а сейчас оказывается я был прав. Империя тысячи миров и крохотная Земля. Они когда-то позабыли о нас и могли бы позабыть о нас снова. — Для этого решено было послать в Тронный Мир наблюдателя, и выбор пал на вас. Но вы решили действовать с Высокородными так, как считаете необходимым сами… — Макс поперхнулся и замолчал. Потом глубоко задышал и выпрямился. — Ладно, забудьте об этом, — спокойно сказал он. — Вы никуда не едете. Я отменяю приказ под свою ответственность. Земля пусть делает со мной что угодно, но после того, как их корабль улетит.

— Макс, — почти нежно произнес Джим, — сейчас уже поздно останавливать меня. Я был приглашен принцессой Афуан. Ни вам, ни руководителям проекта, ни даже всей Земле не удастся отменить это приглашение. Неужели вы думаете, что она разрешит вам это? — Макс молча стоял, глядя на Джима, и глаза его наливались кровью.

— Мне очень жаль, Макс, но мы должны были прийти к этому рано или поздно. Сейчас мне нет ровным cmwdm никакого дела до проекта. С этой секунды я буду руководствоваться только собственными суждениями.

— Вашими суждениями? — вместе с этими словами холодное дыхание коснулось шеи Джима. — Вы так уверены в своих суждениях? По сравнению с такими Высокородными, как Афуан, вы так же невежественны, так же примитивны, так же дики, как все остальные на Земле. Возможно, Земля их забытая колония. Или вдруг это просто совпадение, что мы принадлежим к той же самой расе — так же, как аборигены, обнаруженные нами на Альфа Центавра. Кто знает? Я не знаю, и ни один землянин не знает. И вы тоже не знаете! Джим, не говорите мне о своих суждениях, когда все будущее Земли зависит от того, что вы сделаете, оказавшись там, в Империи!

Джим пожал плечами. Он опять почувствовал руку Макса на плече, когда вновь начал укладывать вещи. Тот попытался повернуть его к себе. На этот раз Джим повернулся быстро и бесшумно. Он освободился от захвата, слегка ударив ребром ладони по кисти Макса, а его правая рука была уже на плече Холланда — большой палец мягко упирался в шею Макса чуть ниже подбородка.

Холланд побледнел, судорожно начав хватать ртом воздух, и, коротко вздохнув, попытался отступить назад, но Джим легко удержал его на месте.

— Вы… Вы дурак! — прохрипел Макс. — Вы меня убьете…

— Если понадобится, — спокойно ответил Джим, — и поэтому я именно тот человек, который должен туда ехать.

Он отпустил Холланда, отвернулся, аккуратно сложил оставшиеся вещи, и, подняв два увесистых чемодана, вышел из комнаты.

Автомобиль уже ждал его на улице. Он слышал, как кто-то кричит ему вслед. Обернувшись, он увидел Макса в конце коридора,

— Наблюдайте! — изо всех сил прокричал Макс. — Если у Земли возникнут неприятности с Высокородными, мы убьем вас, как бешеную собаку!!!

Джим не ответил. Он вышел в яркий солнечный день Альфа Центавра и сел в открытую, похожую на земной джип, машину, которую прислали за ним Высокородные.

2

Шофер был членом земной торговой делегации. Кроме нее, на Альфа Центавра были еще две торговые делегации с других планет, тоже стремившиеся показать Высокородным Империи свои достижения. Каждая делегация таила надежду, что Высокородные обратят внимание именно на нее. Но у Земли было немного больше шансов заинтересовать Высокородных, ведь, возможно, эта планета была потерянной и вновь найденной частью Империи. И вот Высокородные предпочли отвезти в Тронный Мир такую новинку искусства, как бой с быками.

Шофер вез Джима и его багаж через весь город к открытому космодрому — бескрайней гладкой площадке. Уже был виден похожий на гигантское яйцо корабль Высокородных. У звездолета автомобиль остановился.

— Вам помочь? — спросил шофер.

Джим вежливо отказался. Он вытащил из машины свои чемоданы и подождал, пока шофер развернул машину и умчался обратно в город. Постепенно автомобиль превратился в миниатюрную игрушку и вскоре исчез совсем.

Джим поставил чемоданы и повернулся к кораблю. Он удивился, не увидев ничего, даже отдаленно напоминавшего входной шлюз. Казалось, что никто на борту не заметил Джима. Он уселся на один из чемоданов и решил ждать.

Примерно в течение часа ничего не происходило. Затем внезапно, все также сидя на чемодане, он очутился не на бетонной площадке, а в полукруглой комнате с зелеными стенами, темно-зеленым ковром и круглыми подушками всех цветов и размеров — от шести дюймов до шести футов в диаметре. Рядом с Джимом стоял его второй чемодан.

— Ты долго ждал, Дикий Волк? — спросил приятный женский голос. — Извини. Я возилась с другими приемышами.

Он встал и, оглянувшись, увидел ее. По стандартам Высокородных она была небольшого роста, не больше пяти футов десяти дюймов. Ее кожа, хоть и напоминала белизну оникса, как у принцессы Афуан, была все же темнее, как бы покрытая легким весенним загаром.

Глаза у нее были темно-золотыми с красными искорками, а не желто-лимонными, как у принцессы. Лицо не было так вытянуто, как у Афуан. Она улыбалась, что никогда бы не позволила себе гордая принцесса Высокородных. И когда она улыбалась, маленькие морщинки-лучики появлялись на ее щеках. Волосы, распущенные как у всех Высокородных, были с желтоватым оттенком, а не кристально-белые и уложены не прямо, а завивались и струились густыми волнами.

Улыбка внезапно исчезла и лицо потемнело от прилившей крови. Она просто покраснела, и Джим с изумлением увидел этот признак смущения у одной из Высокородных.

— Гляди на меня сколько хочешь! — сердито сказала она. Мне нечего стыдиться!

— Стыдиться? — спросил Джим. — Чего?

— То есть как… — внезапно она замолчала. Краска отхлынула от ее щек, и она удивленно посмотрела на него.

— Извини. Ну, конечно, ведь ты — Дикий Волк. Ты даже не заметил разницы, верно?

— Очевидно, нет, — ответил Джим. — Но только потому, что я не понимаю, о чем идет речь!

Она засмеялась слегка печально, как ему показалось, и неожиданно прикоснулась к его руке, легко, почти незаметно.

— Скоро узнаешь, — сказала она. — Даже если ты и Дикий Волк. Видишь ли, я регрессивна. Какой-то из моих генов сохранил память о прошлом нашей расы… О, мой отец и мать были такими же Высокородными, как и все в Тронном Мире, не считая королевской линии, и Афуан никогда не выгонит меня из своего окружения. Но, с другой стороны, она почти не обращает на меня внимания. Вот и вожусь я для нее со всякими приемышами… Сейчас я привела на корабль тебя…

Она взглянула на чемоданы.

— Здесь твоя одежда и снаряжение? — спросила она.

— Я перенесу их.

В ту же секунду вещи Джима исчезли.

— Секундочку, — сказал Джим.

Она взглянула на него несколько изумленно.

— И ты не хочешь, чтобы я их сейчас убрала?

Чемоданы уже стояли у его ног.

— Да нет, — ответил Джим, — просто мне надо захватить с собой кое-что еще. Я объяснил принцессе Афуан, что мне понадобятся быки — животные, с которыми я даю представления. В городе шесть быков. Она обещала, что я смогу их взять, и велела передать тому, кто примет меня на корабле, что ее разрешение имеется.

— О, — сказала девушка задумчиво. — Нет, не надо мне рассказывать. Просто представь себе то место, где они находятся.

Джим представил быков в специальном боксе, который находился позади здания Земной Торговой Делегации, Вдруг он почувствовал себя немного странно — как будто его оголенного мозга коснулось легкое перышко. И тут же вместе с девушкой оказался перед шестью большими контейнерами, в каждом из которых покоилось замороженное тело быка.

— Хорошо, — кивнула она… и они снова очутились в другом месте.

Они стояли в гигантском помещении с металлическими стенами, возле одной из которых на одинаковом расстоянии друг от друга стояли те же контейнеры, которые мгновение назад были в боксе. Джим нахмурился. Температура на складе была довольно высокой — градусов двадцать.

— Эти животные заморожены, — сказал он, — и они должны остаться…

— О, не беспокойтесь об этом, — прервала она его и улыбнулась, как бы извиняясь за свою бестактность. — Ровным счетом ничего не изменится. Я оставила задание механизмам корабля.

И улыбнулась еще раз.

— Подойди, — предложила девушка, — протяни руку и убедись.

Джим подошел к ближайшему контейнеру. Никакого изменения температуры не было заметно, но, прикоснувшись к металлу, он неожиданно почувствовал, как его пронзил холод… Холод не мог исходить от контейнеров — они были великолепно изолированы, Джим отдернул руку.

— Понятно, — сказал он. — Хорошо. — Я не буду беспокоиться о животных.

— Вот и отлично.

В туже секунду они переместились куда-то еще… Не в полукруглую комнату, а в другую, светлую, просторную, одна стена которой казалась сделанной из стекла, а за стеной был виден пляж… полоса прибоя… и океан, расстилавшийся до горизонта. Но океан на борту звездолета не очень удивил Джима. То, что находилось в этой комнате со стеклянной стеной, удивило его гораздо больше!

Здесь находились создания природы сотен миров — от маленькой рыженькой белочки до странного, высокого, покрытого мехом зверя, явно более высокоразвитого, чем обезьяна, но еще не человека.

— Это остальные мои приемыши, — услышал он голос девушки и взглянул в ее улыбающееся лицо.

— То есть, конечно, они принадлежат Афуан, я за ними только ухаживаю. Вот, — она приласкала маленькую белочку, которая изогнулась под ее рукой, как ангорская кошка. Животные не были ни к чему привязаны, их ничто, казалось, не удерживало, но тем не менее они держались друг от друга на расстоянии.

— Вот это, — повторила девушка, — ифин.

Внезапно она замолчала и остановилась.

— Извини, Дикий Волк, — сказала она. — У тебя ведь есть имя? Как тебя зовут?

— Джеймс Кейл, — ответил он, — зови меня Джим.

— Джим, — повторила она, склонив голову и стараясь правильно выговаривать его имя. На языке Империи звук «М» звучал долго, и краткая форма от имени «Джеймс» получалась у нее более мелодичной и музыкальной, чем английская.

— А как твое имя? — спросил Джим.

Она вздрогнула и посмотрела на него удивленными глазами.

— Но ты должен звать меня Высокородной, — холодно сказала она. Но в следующее мгновение поборола себя. Ее природная доброта взяла верх.

— У меня, конечно, есть имя. И даже не одно, а много, много имен. Но, как правило, у нас одно общепринятое имя. Меня обычно зовут Ро.

— Благодарю тебя, Высокородная.

— О, ты можешь называть меня Ро… — она вдруг замолчала, как будто испугавшись своих слов, и добавила: По крайней мере, когда мы одни. Ведь ты же человек, Джим, хотя и… Дикий Волк.

— Это тебе тоже придется объяснить мне, Ро, — заметил Джим. — Почему все Высокородные называют меня Диким Волком?

Она изумленно посмотрела на него.

— Но ведь ты… Ну, конечно же, ты поэтому и не понимаешь…

Она еще раз покраснела, и Дикий Волк удивился. Такая реакция у взрослой женщины?…

— Это… не очень привлекательное имя. Оно значит… значит, что ты человек, но затерянный когда-то в лесах и воспитанный зверями и… это значит, что ты не имеешь представления о настоящем человеке.

И она покраснела еще сильнее.

— Извини, — сказала она, глядя в пол. — Мне не надо было тебя называть так, но я не подумала. Я буду всегда звать тебя Джимом.

Джим улыбнулся.

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет, — зло ответила она, быстро поднимая голову и в упор глядя на него. — Я знаю, что такое оскорбление, и не позволю называть моих… приемышей Афуан кличками!

— Ну что ж, благодарю тебя, — нежно сказал Джим.

Она ласково прикоснулась к его руке.

— Пойдем, посмотрим на моих приемышей…

Джим пошел за ней. Все животные, казалось, были совершенно свободны, но не могли подойти друг другу ближе, чем на 5–6 футов Их разделял невидимый барьер. Разумных существ не было. Любопытно, что все животные напоминали земных, как современных, так и вымерших миллион лет назад. Это было интересно, потому что подтверждало теорию о том, что люди Империи и люди Земли одной крови, но когда-то люди Земли затерялись в дали веков и были снова найдены Тронным Миром на окраине Галактики. Хотя возможно, что планеты, населенные разумными существами, просто развивались параллельно. Да, могло быть и так…

Джим заметил нечто необычное в поведении животных, когда к ним приближалась Ро. Почти все животные радовались, когда она заговаривала с ними или ласкала их. Она без колебаний подходила к громадным хищникам. Правда, некоторые животные не обращали внимания на ее ласки, но и не трогали Ро. Гибкое животное размером с ягуара и чем-то его напоминающее — могучая бестия с массивной, похожей на лошадиную, головой, позволяя себя гладить, зевала и упорно не замечала Ро. Обезьяноподобное существо, покрытое густыми черными волосами, наоборот, печально ластилось к ее руке и заглядывало в глаза Высокородной.

Когда они отошли от обезьяны, Ро повернулась к Джиму.

— Ты их всех увидел, — сказала она. — Может быть, ты иногда будешь мне помогать за ними ухаживать? Они требуют внимания. Афуан иногда месяцами не вспоминает о них. Но с тобой, я думаю, этого не случится… — она внезапно прервала свою речь. — Ты понимаешь? Ты дашь представление в Тронном Мире для самого Императора, когда мы вернемся. И, как я уже сказала, ты не животное!

— Благодарю, — тихо пробормотал Джим.

Она посмотрела на него и рассмеялась. Потрепав его по руке привычным жестом, она продолжила:

— Сейчас ты увидишь свою комнату.

И они оказались в комнате, где до сих пор не были. Здесь, как и в зоопарке, была стеклянная стена, и за ней бушевал океан — волны бились о берега в 30 футах от Джима и Ро. Иллюзия это или реальность?

— Здесь ты будешь жить, — сказала Ро. Джим огляделся. Дверей не было.

— Может, ты расскажешь бедному Джиму, — спросил он, — как перебраться из этой комнаты в следующую?

— В следующую? — удивленно переспросила она, и внезапно Джим понял, что она восприняла его слова буквально.

— Прости, — поспешил исправиться он. — Я хотел сказать, из этой комнаты в любую другую. Ну, если уж на то пошло, что находится здесь, за стеной? — он указал на непрозрачную стену напротив стеклянной.

Она уставилась на стену, нахмурившись, и покачала головой.

— Но… я не знаю, — сказала она. — Какая разница? Ты можешь пойти туда, куда хочешь. И… знать, как расположены комнаты, незачем!

Джим запомнил это.

— Но мне надо знать, как перемещаться из комнаты в комнату.

— О, — сказала она. — Конечно, ты же не знаешь. Все это делает корабль — тебе только надо наладить с ним контакт, и он исполнит любое твое приказание. — Она вдруг улыбнулась. — Хочешь посмотреть, как выглядит наш корабль? — спросила она. — Я покажу тебе. А пока отдохни, освойся, разгрузи свои чемоданы. Когда мне вернуться?

Джим ненадолго задумался и назвал ей время в единицах Империи — примерно пятнадцать земных минут.

— Хорошо, — сказала Ро, улыбаясь. — Я приду.

И она исчезла.

Оставшись один, Джим осмотрел комнату. Везде лежали ковры и подушки всех размеров, как в той комнате, где он впервые встретился с Ро. В углу находился невысокий, около фута, подиум шириной немногим больше четырех и длиной около восьми футов. Рядом были приоткрыты дверцы дверного шкафа. Джим решил, что это кровать. Пока еще не было ясно, где находится ванная, ничего похожего не было.

Обойдя комнату, Джим подошел к чемоданам и представил себе, что все его вещи висят в шкафу — он хотел попробовать установить связь с кораблем. И все вещи внезапно очутились там. Висели они так, как он себе представил, но только не на вешалках, а в воздухе, на чем-то невидимом.

Довольно кивнув, Джим уже хотел закрыть дверцу, но передумал и взял из шкафа шотландский костюм с юбкой и кинжалом.

Одевшись, он повесил на место снятую одежду.

Шкаф закрылся, и Джим хотел отойти от него, когда в центре комнаты из ничего возник гость, Это был мужчина — Высокородный, с белой, как у сфинкса, кожей, семи футов росту.

— Вот ты где, Дикий Волк, — сказал Высокородный. — Пойдем, Мекон позвал тебя.

В тот же момент они переместились в комнату, которую Джим до сих пор не видел. Это был большой прямоугольный зал, и они стояли в центре. В дальнем конце зала, на невысоком ложе из подушек лежало животное, похожее на кошку. Приемыш Ро?… Когда они появились в центре комнаты, ягуар поднял голову и пристально взглянул на Джима.

— Подожди здесь, — сказал Высокородный, — Мекон присоединится к тебе через минуту.

Он исчез. И Джим остался наедине с огромной кошкой, которая лениво встала и медленно, через всю комнату, двинулась к нему.

Джим смотрел на ягуара, Раздался удивительно пронзительный звук, настолько тонкий, что Джим никогда бы не поверил, что его может издавать такой мощный зверь. Короткий хвост ягуара поднялся вертикально. Тяжелая голова опустилась, и нижняя челюсть чуть не коснулась пола, пасть широко раскрылась, и обнажились огромные острые клыки,

Животное постепенно приближалось к Джиму. Мягко, почти неслышно, мощные лапы ступали по упругому ковру.

Вой не умолкал ни на минуту. С клыков стекала слюна. Звук становился все громче и громче, переходя в грозное пение.

Джим ждал.

Ягуар был уже совсем близко. В двенадцати ярдах от землянина он остановился и замер. Хвост бил по полу, как метроном, а рев, вырывающийся из глотки, заполнил всю комнату. Казалось, ягуар стоял очень долго. Джим ждал. Вдруг вой резко прервался, и гигантская кошка взвилась в воздух, прямо к горлу Джима.

3

Зверь мелькнул у его лица… и исчез… Джим так и не пошевелился. На мгновение он остался один в прямоугольной комнате, но через секунду рядом с ним стояло трое Высокородных.

У одного из них на тунике был вышит дракон. Второй был коротышкой по стандартам Высокородных — всего на три дюйма выше Джима. Третий мужчина был выше своих товарищей — гибкий, с благородной осанкой. Джим сразу узнал Оловиеля, которого не раз видел в свите принцессы Афуан. Он смотрел на Джима и улыбался.

— Говорю тебе, что они храбрецы, эти Дикие Волки, — сказал Оловиель коротышке. — Твой трюк не сработал, Мекон.

— Храбрость! — зло сказал человек, которого назвали Меконом, — слишком уж это было гладко, чтобы быть правдой. Он даже не повернулся, можно подумать, что его…

Мекон осекся и торопливо взглянул на собеседника.

— Продолжай, продолжай, Мекон, — процедил Высокородный.

В его тоне чувствовалась угроза.

— Ты собирался что-то сказать. Может быть… его предупредили?

— Подождите. Мекон ведь не хотел сказать ничего плохого, — вмешался ранее молчавший Высокородный, вставая между Меконом и Оловиелем,

— Я бы хотел услышать это от него, Трахи, — тихо сказал Оловиель.

— Я… ну конечно, я вовсе не это имел в виду, я даже не помню, что я собирался сказать, — пробормотал Мекон.

— Значит, — сказал Оловиель, — я выиграл? И один Пункт Жизни в мою пользу?

— Один… признание буквально застряло у Мекона в горле. Лицо его потемнело. Он задыхался от ярости. — Один Пункт Жизни в твою пользу…

Оловиель рассмеялся.

— Не надо переживать, друг, — сказал он. — У тебя есть шанс отыграться. Предложи что-нибудь благородное для спора.

Мекон опять покраснел.

— Ну, хорошо, — резко сказал он, — Я проиграл тебе Пункт. Но мне все-таки хотелось бы знать, почему Дикий Волк не шевельнулся, когда зверь бросился на него. Здесь что-то неестественное.

— Почему бы тебе не спросить его самого? — сказал Оловиель.

— Я его и спрашиваю! — заорал Мекон,

— Говори, Дикий Волк! Почему ты не испугался?

— Принцесса Афуан взяла меня в Тронный Мир, чтобы показать Императору, — спокойно ответил Джим. — Сомневаюсь, что меня стоило показывать, разорванного на мелкие кусочки. Следовательно, кто бы ни был ответственен за эту прелестную кошку, он должен был позаботиться о том, чтобы я не пострадал,

Оловиель довольно расхохотался. Но Мекон рассвирепел.

— Вот как! — прорычал он. — Ты думаешь, что до тебя и дотронуться нельзя, Дикий Волк? Сейчас!

Внезапно между разъяренным Высокородным и Джимом появилась Ро.

— Что вы с ним делаете? — воскликнула она. — Ему велено находиться со мной! Он здесь вовсе не для того, чтобы остальные играли с ним и…

— Еще и ты, грязнолицая! — взревел Мекон. Рука его потянулась к маленькой черной палочке, которая висела у него на поясе. — Где моя трубка!

Он схватился за палочку, и через мгновение она была выдернута из-за пояса, но Ро перехватила ее и не давала Мекону прицелиться.

— Пусти, ты, маленькая…

Мекон поднял руку и, сжав пальцы в кулак, хотел ударить Ро, но Джим внезапно сделал шаг вперед. Высокородный взвыл, спустил трубку и схватился за правую руку. Начиная от предплечья и примерно до локтя на его руке появилась тонкая красная полоска, а кинжал Джима был уже в ножнах, В комнате наступила мертвая тишина. Трахи, великолепно владеющий собой Оловиель и даже Ро, в руке которой осталась трубка, стояли и смотрели на кровь, струившуюся по руке Мекона. Если бы стены корабля рухнули, они бы, наверное, удивились меньше.

— Он… Дикий Волк, поранил меня, — прошептал Мекон, изумленно глядя на кровоточащую руку. — Вы видели, что он сделал?

Мекон пристально посмотрел на Трахи и Оловиеля.

— ВЫ ВИДЕЛИ, ЧТО ОН СДЕЛАЛ? — заорал Мекон, — дайте мне трубку! Перестаньте стоять! Дайте мне трубку!

Трахи сделал едва заметное движение, как будто хотел приблизиться к Ро, у которой была трубка Мекона, но Оловиель удержал его.

— Нет, нет, — прошептал он. — Наша маленькая игра перестала быть игрой. Если ему нужна трубка, пусть берет ее сам!

Трахи остановился. Внезапно Ро исчезла.

— Проклятье! — крикнул Мекон. — Я припомню тебе все, Трахи! Я сказал — дай мне трубку!

Трахи побледнел и медленно покачал головой.

— Трубку? Нет… Нет, Мекон! Оловиель прав. Ты должен сделать это сам!

— Я убью его! — Мекон исчез.

— Ты храбрый человек, Дикий Волк, — сказал Оловиель. — Разреши мне дать тебе совет. Если Мекон предложит тебе трубку, не бери ее.

Трахи хотел что-то добавить, но Оловиель пристально посмотрел на него.

— Ты хотел возразить против того, что я советую Дикому Волку? — спросил он. Трахи отрицательно покачал головой, и неприязненно посмотрел на Джима.

Внезапно появился Мекон, рука его все еще кровоточила. Он держал две черные трубки. Одну из них он протянул Джиму.

— Бери, Дикий Волк! — приказал он.

Джим отказался. В его руке сверкнул миниатюрный кинжал.

— Благодарю! — произнес он. — Я обойдусь собственным оружием.

Лицо Мекона посветлело от радости.

— Очень хорошо, — и он бросил трубку, которую предлагал Джиму через всю комнату. — Для меня это не имеет значения.

— Но это имеет значение для меня!

Говорила женщина. Джим обернулся и быстро отступил, так, чтобы видеть всех, кто находился в комнате. В комнате появились Ро и еще одна Высокородная, в которой Джим узнал принцессу Афуан. За женщинами возвышался мужчина, который был, наверное, выше Оловиеля на дюйм или два.

— Ну? — спросила Афуан. — Разве все изменилось так, что ты решил уничтожать моих питомцев без ведома своей принцессы, Мекон?

Тот застыл на месте. Казалось, его парализовали слова принцессы. Ярость и изумление исказили его лицо.

Необычайно высокий мужчина ухмыльнулся. Его улыбка напоминала ленивую улыбку Оловиеля, но в ней были могущество и жестокость.

— Боюсь, что ты оскорбил ее Величество, Мекон, — сказал он. — Это обойдется тебе дороже, чем потеря нескольких Пунктов Жизни, Людей ссылали в колониальные миры и за меньшее.

— Но, пожалуй, не в таком деле, как это, — произнес Оловиель. — Дикий Волк первым напал на Мекона и, конечно, такой Высокородный, как Галиан должен понять реакцию человека на подобный поступок.

Взгляды Оловиеля и Галиана скрестились. Они глядели друг на друга с нескрываемой неприязнью.

Когда-нибудь, говорили эти взгляды, мы поборемся, но не сейчас.

Принцесса Афуан заметила ссору и немедленно перевела разговор на другую тему.

— Глупости, сказала она, — это всего лишь Дикий Волк, в конце концов. Ты выглядишь омерзительно, человек! — последняя фраза была обращена к Мекону. — Залечись!

Мекон внезапно очнулся и взглянул на раненую руку. Джим увидел, как порез медленно начал затягиваться. Несколько секунд и рана исчезла, на белой коже не осталось даже шрама, только высохшая кровь напоминала о случившемся. Но Мекон провел здоровой рукой по красной полоске, и кровь исчезла. Рука была чиста.

— Вот так лучше, — сказала Афуан. Она повернулась к Высокородному Галиану. Займись этим делом. Пусть Мекон будет наказан.

Принцесса исчезла.

— Ты тоже можешь идти, девушка, — произнес Галиан, обращаясь к Ро. — Мне, к сожалению, не довелось видеть этого Дикого Волка на планете. После разговора с Меконом, я хочу поговорить с ним.

Ро замялась. Она чуть не плакала,

— Иди, — тихо, но твердо повторил Галиан. — Я не причиню твоему Дикому Волку вреда. Он скоро вернется к тебе.

Через секунду Ро исчезла, но в последний момент бросила на Джима умоляющий взгляд, предостерегая его от неосторожных поступков.

— Пойдем со мной, Дикий Волк, — сказал Галиан и исчез. Через секунду он снова появился.

— Ведь ты не знаешь, как передвигаться по кораблю, — заметил Высокородный. — Ничего, Дикий Волк. Придется мне взять тебя с собой.

И Джим очутился в большой овальной комнате с низким потолком и желтыми плитами, висевшими в воздухе, на которых сидели три человека, не Высокородные и занимались какой-то работой. Двое из них — коричневые гуманоиды — напоминали хорошо загоревших белых людей Земли. Их рост был не больше пяти с половиной футов. Но третий был гораздо выше и на сотню фунтов тяжелее. Он был широк в плечах и силен. У маленьких людей были прямые белые волосы, почти как у Высокородных женщин, а высокий атлет был абсолютно лыс. Серая кожа туго обтягивала большой череп, который был так велик, что рот, нос и уши казались точками. Как только появился Галиан, человек вскочил.

— Нет, нет, все в порядке, Реас, — сказал Галиан, — можешь спокойно работать.

Атлет, не возразив не слова, сел и принялся изучать какую-то карту.

— Реас, — объяснил Галиан, махнув в его сторону рукой и глядя на Джима, — нечто вроде моего телохранителя. Хотя мне совершенно не нужен телохранитель, так же, как и любому Высокородному, Это тебя удивляет?

— У меня слишком мало знаний, чтобы удивляться или не удивляться, — ответил Джим.

Галиан кивнул Джиму, как бы соглашаясь с ним.

— Ну, конечно, нет, — сказал он и присел на ближайшую подушку. — Покажи мне свое оружие. Оружие, которым ты ранил Мекона.

Джим вытащил кинжал из ножен и протянул его Галиану рукояткой вперед. Тот осторожно взял нож, ухватив его большим и указательным пальцами, поднес кинжал поближе к глазам и нежно дотронулся до конца лезвия, а потом отдал его Джиму.

— Я думаю, что таким оружием можно убить обычного человека, — произнес он.

— Да, — подтвердил Джим.

— Очень интересно. — Он задумался на минутку. Потом взглянул на Джима.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что тебе нельзя ходить по кораблю и причинять вред Высокородным.

Джим промолчал. Галиан усмехнулся как обычно — немного безразлично, немного жестоко.

— Ты заслуживаешь внимания, Дикий Волк, — задумчиво начал он. — Да, Но ты, кажется, не понимаешь, что существуешь, как насекомое в ладони любого из Высокородных. Тому же Мекону достаточно было сжать ладонь в кулак и ты бы умер. Он, кстати, и хотел это сделать, когда я и Афуан остановили его. Но я не из тех Высокородных, к которым принадлежит Мекон. Я не похож ни на одного Высокородного, кроме Императора. Мы братья, поэтому то не удивительно. И потому я не собираюсь сжимать руку в кулак, Дикий Волк, Я собираюсь поговорить с тобой, как с Высокородным.

— Благодарю, — сказал Джим.

— Тебе не надо благодарить меня, Дикий Волк, — мягко продолжал Галиан. — Тебе надо не благодарить меня. Когда я говорю, ты должен слушать только и всего! Когда я спрошу, ты должен ответить! А сейчас начнем. Как ты попал в комнату, где были Трахи, Оловиель и Мекон?

Джим рассказал Высокородному все коротко и бесстрастно.

— Понятно, — Галиан обхватил длинными руками колени и чуть откинулся на подушку, глядя Джиму прямо в глаза. — Значит, ты полностью полагался на то, что принцесса решила показать тебя Императору и поэтому никто не осмелится причинить тебе вреда? Даже если так, Дикий Волк, ты проявил удивительное самообладание, ведь зверь прыгал прямо тебе в лицо.

Он замолчал, как будто предоставляя Джиму возможность что-нибудь сказать, но землянин не проронил ни слова. Галиан неодобрительно прошептал:

— Я разрешаю тебе говорить.

— Что я должен сказать? — спросил Джим.

— Да-а-а. Ты не обычный Дикий Волк. Правда, я видал не так уж много Диких Волков, чтобы быть справедливым судьей в этом вопросе. Ты высок и крепок, почти как Высокородные. Скажи, остальной твой народ похож на тебя?

— В среднем, нет, — сказал Джим.

— Значит, среди вас есть и более высокие мужчины?

— Да.

— Как Высокородные? — спросил Галиан. — Есть лет среди вас люди моего роста?

— Да.

— Но не много? — глаза Галиана сверкали. — Ведь их очень мало, не так ли? Это редкость?

— Это так, — подтвердил Джим.

— И, — продолжал Галиан, легко поглаживая свое колено, — только будь абсолютно откровенным… Можно сказать, что они изгои?

— Приблизительно так.

— Да, так я и знал. Видишь ли, Дикий Волк, мы, Высокородные не изгои, не отщепенцы в своем мире. Напротив, мы единственная аристократия Галактики. Мы превосходим остальные расы во всем — и физически и эмоционально, и умственно. Это факт, который ты еще, вероятно, не понял, и похоже, жизнь предоставила тебе случай убедиться в этом, причем не безболезненно. Но я заинтересовался тобой.

Высокородный повернулся к Реасу.

— Принеси мне несколько трубок.

Мускулистый телохранитель оторвался от своей карты, пересек комнату и вернулся. Он нес две черные трубки, точно такие же, как и трубка Мекона. Еще одна трубка висела у Реаса на поясе.

— Спасибо, — сказал Галиан, забирая оружие и поворачиваясь к Джиму.

— Я уже говорил тебе, что я не похож на остальных Высокородных. Я абсолютно свободен от всяких предрассудков по отношению к маленьким человеческим расам, но не потому, что я сентиментален, а потому что я практичен, ясно? А теперь я покажу тебе кое-что.

Он повернулся и подал знак человеку с белыми волосами. Тот вскочил и подошел к Реасу. Галиан протянул ему черную трубку.

— Реас, как я уже говорил, не только специально подготовлен, он рожден для того, чтобы быть телохранителем. А сейчас посмотри, как он управляется с трубкой по сравнению с соперником.

Реас и коричневый человек стояли друг против друга на расстоянии четырех футов.

— Я дважды хлопну в ладоши, сказал им Галиан. — Первый хлопок — сигнал для нападения, но Реас не дотрагивается до своей трубки, пока не услышит второй хлопок. Смотри, Дикий Волк.

Галиан поднял руки и два раза мягко хлопнул в ладоши с интервалом примерно в полсекунды. После первого хлопка маленький человек выхватил трубку из-за пояса и уже направил ее узкий конец на Реаса, когда раздался второй хлопок и телохранитель неуловимым движением выхватил трубку.

В ту же секунду нечто среднее между дугой электросварки и зарядом статистического электричества вырвалось из оружия маленького человека. Пламя рванулось к груди Реаса, но не достигло цели. Трубка Реаса приняла нужное положение и контрразряд встретил и обезвредил пламя так, что два разряда поднялись кверху…

— Очень хорошо, — усмехнулся Галиан.

Огонь исчез. Два человека опустили оружие и повернулись к Высокородному. Галиан забрал у коричневого человека трубку и махнул ему рукой, приказывая вернуться на место и продолжать свою работу.

— А сейчас смотри внимательно, Дикий Волк, — сказал Галиан. Он сунул трубку в петлю на поясе и, как бы отвечая на невидимый сигнал, Реас сделал тоже самое. — Сейчас Реасу разрешено стрелять в любое время, когда он захочет.

Телохранитель шагнул вперед и очутился на расстоянии вытянутой руки от Высокородного. Реас на мгновение застыл, бросил взгляд в противоположный угол комнаты и его рука скользнула к поясу.

Короткий щелчок. Трубка Галиана касалась трубки Реаса, еще и наполовину не вытащенной из-за пояса. Высокородный довольно улыбнулся и отпустил трубку. Потом он отдал Реасу оружие и телохранитель отнес его в хранилище.

— Понял? Рефлексы любого Высокородного быстрее любого человека другой расы, поэтому Мекон отправился за двумя трубками. Он хотел заставить тебя драться. И в этом поединке у тебя не было шансов. Как я уже говорил — мы единственная настоящая аристократия Галактики. Но я не только быстрее Реаса. Моя память лучше, мой ум изощренней, мои чувства намного острее чувств любого из существующих людей… даже Высокородных. Но несмотря на все это, у меня служит больше низкорослых, чем у любого Высокородного. Они делают для меня очень много. Я заставил их работать. Тебя не удивляет, зачем я делаю это, если я могу все что угодно делать сам гораздо лучше?

— Я считаю, — сказал Джим, — по той простой причине, что ты не можешь находиться в двух местах одновременно.

Глаза Галиана сверкнули.

— Ты неплохо соображаешь, Дикий Волк, — похвалил он. — Да, другие люди мне полезны, хотя они и ниже меня. И я подумал, что ты и твое маленькое оружие, ранившее Мекона, может быть, когда-нибудь мне пригодитесь. Ты удивлен?

— Нет, — мягко ответил Джим. — Вы потратили на меня очень много времени.

Галиан откинулся на пуховую подушку, опять обхватив колено.

— Все лучше, и лучше, — прошептал он. — У этого Дикого Волка есть мозг — сырое серое вещество, не больше. Но тем не менее, мозг! Я не ошибся. Да, возможно, ты пригодишься мне, Дикий Волк — и знаешь почему ты согласишься?

— Ты как-нибудь отблагодаришь меня? — спросил Джим.

— Точно, — кивнул Галиан. — Мы, Высокородные, не любим говорить, сколько лет мы прожили. Я просто скажу тебе, что я немолод. Но я хорошо знаю, как подчинять себе людей иных рас. Я всегда даю им желанное как награду или как законный заработок.

Он замолчал. Джим спокойно ждал,

— Ну, что ж, Дикий Волк, — сказал Галиан через минуту, — скажи, чего ты хочешь больше всего? Если бы ты не был Диким, я бы уже знал, чего ты желаешь. Но я плохо знаю Диких Волков. Что они ценят, как свою жизнь?

— Свободу.

Галиан усмехнулся,

— Ну, конечно. Все дикие звери хотят или думают, что хотят свободы. В твоем представлении свобода — это право уходить и приходить куда хочешь и когда хочешь, Ведь так?

— Это основа.

— В особенности уходить… — задумчиво повторил Галиан и продолжил:

— Несомненно, ты никогда не задумывался над этим, Дикий Волк, но факт остается фактом. Если мы тебя взяли в Тронный Мир, ты уже не вернешься на родину. Понимаешь? Никогда не вернешься!

Джим уставился на него.

— Черт возьми! Я думал, что смогу вернуться домой.

— У тебя нет выхода, — сказал Галиан, — но если ты будешь мне полезен, я смогу возвратить тебя на родину.

Галиан встал.

— Сейчас ты вернешься к Ро, — произнес он, глядя на Джима сверху вниз. — Пусть та мысль, которую я постарался вложить в твой мозг, останется с тобой. Твоя последняя надежда на возвращение — я. Высокородный Галиан.

…И Джим оказался в комнате, где размещались питомцы принцессы,

Ро сидела в углу и плакала над телом гигантской кошки. Вторая кошка жалобно выла. Тело ягура почти надвое раскроила молния.

4

Джим направился к девушке. Она не подозревала о его присутствии, пока он не подошел и опустился на ковер рядом с ней. Она испуганно вздрогнула, обернулась и, увидев землянина, прильнула к нему.

— С тобой все в порядке? Хоть с тобой все в порядке… — прошептала она сквозь слезы.

— Откуда? — коротко спросил Джим, указывая на мертвую кошку.

И Ро, всхлипывая, рассказала ему о том, что произошло. Этот ягуар — подарок Афуан Мекону. Мекон научил его нападать по приказу…

— Но когда я видел эту кошку в последний раз, она была жива, — перебил ее Джим. — Как и почему ее убили?

— Разве ты не слышал? — спросила девушка. — Афуан велела наказать Мекона. Галиан решил, что наказанием будет…

Она всхлипнула и указала на тело животного.

— Странное наказание, — удивился Джим.

— Странное? — переспросила Ро. — Ведь от Галиана ничего другого и нельзя было ожидать! Он — дьявол! Кто-нибудь другой, если бы ему приказала принцесса, наказал бы Мекона лишением определенных ценных услуг. Но Галиан выбрал вместо этого несчастное животное. Потеряв подарок принцессы, Мекон теряет один Пункт. О, не Пункт Жизни! Галиан слишком умен, чтобы так сурово © бойтись с таким человеком, как Мекон. Он теряет годовой Пункт. Но Мекон утратил уже многое… Он встревожен., Его могут изгнать,

— Изгнать?

— Конечно. Изгнание из Тронного Мира… — внезапно она замолчала и вытерла мокрые от слез глаза, потом медленно встала и посмотрела на мертвого ягуара. В то же мгновение тело ягуара исчезло. — Я все забываю, что ты ничего не понимаешь, — сказала она Джиму. — Я еще многому научу тебя. Все Высокородные играют в Пункты. Эту игру не может запретить никто, даже сам Император. Когда Высокородный теряет определенное число Пунктов, он покидает Тронный Мир навсегда. Подробности я тебе объясню позже. А пока я научу тебя перемещаться из комнаты в комнату.

— Подожди минуточку, — попросил Джим, вспомнив слова Галиана. — Скажи мне, Ро, я бы мог сейчас выйти в город по одному важному делу?

— Нет! — Ро печально покачала головой. — Я думала, ты знаешь. Наш корабль давно покинул колониальный мир. В Тронном Мире мы будем через три дня по корабельному времени.

— Понятно, — угрюмо сказал Джим.

Вдруг Ро побледнела и схватила его за руки.

— Не смотри так! Чтобы не случилось — никогда не смотри так!

Джим с трудом подавил ярость, внезапно охватившую его.

— Хорошо, — проговорил он. — Обещаю, ты меня больше таким не увидишь.

Ро все еще держала его за руки.

— Ты странный, — сказала она. — Почему ты так посмотрел?

— Галиан сказал мне сейчас, — заметил Джим. — что я уже никогда не вернусь на Землю.

— Но… но ведь ты не собираешься обратно. — Ро искренне удивилась. — Ты не видел Тронного Мира. Еще ни один человек не захотел покинуть его добровольно. Там могут жить только Высокородные, еще не потерявшие много Пунктов в Игре и слуги. Даже управляющие Колониальными Мирами если прибывают туда, то не надолго…

— Понятно…

Она нахмурилась и, опустив его руки, сделала шаг назад.

— Ты почти такой же мускулистый, как Старкиен, — удивленно сказала она. — И слишком высок для Низкорослого. Все люди твоего мира похожи на тебя?

Джим грустно улыбнулся.

— В десять лет я уже был таким, — ответил он. Ро вопросительно взглянула на него, и он объяснил: — Это детский возраст, примерно половина до начала юности.

— И тогда ты перестал расти? — спросила девушка.

— Наши врачи провели на мне кучу опытов, — горько сказал Джим, — потому что я был слишком велик для 10 лет. Они не нашли никаких отклонений от нормы, но все же решили дать мне питуктарный экстракт гланд и мой рост был остановлен… Я перестал расти! А в остальном я развивался как нормальный ребенок. Да это все не важно! — Джим резко оборвал разговор. — Ты хотела показать мне, как перемещаться из комнаты в комнату.

— Это… и еще кое-что!

Она вскочила, и в эту минуту, как показалось Джиму, стала выше, и в глазах ее появился решительный блеск.

— Они могут уничтожить моих животных, но тебе не причинят вреда. Когда я обучу тебя, ты будешь знать достаточно… Ты выживешь! Может моя кожа и темновата, но я такая же Высокородная, как и они! Даже Император не может изгнать меня из Тронного Мира без причины! Все, чем владеют Высокородные — мое по праву! Пойдем, я покажу тебе, что значит быть гражданином Тронного Мира!

Сначала Ро провела его в секцию корабля, в которой Джим еще не был. Огромный зал, высокий и просторный. Металлические стены, на одной из них играли лучи переливаясь всеми цветами радуги. В зале находился только маленький коричневый человек. Как потом узнал Джим, он управлял кораблем, точнее, он лишь наблюдал за работой механизмов, устраняя малейшие неполадки.

Корабль, по существу, саморегулировался. Он снабжал людей мощностью, необходимой для перемещения, исполнял любое желание. Как послушный пес, он подчинялся любому капризу принцессы, и, хотя и в меньшей степени, готов был исполнять приказания других людей.

— Сейчас, — приказала Ро Джиму, — просто стой здесь и расслабься. Корабль установит с тобой контакт.

— Он со мной? — удивился Джим. Он решил, что она говорит о телепатии и попытался спросить ее об этом, но не нашел аналогичного понятия в языке Империи. Ро, однако, поняла его и, удивляя Джима, стала подробно объяснять ему принцип действия корабля.

Корабль изучал электрическую активность каждого мозга и основывался на этом при исполнении желаний человека. Мысли, которые вызывают достаточно яркие образы, говорила Ро, возбуждают моторную субъективность тела, или проще говоря, физически соответствуют им на определенном уровне воображения, как будто мысль человека исполнилась. Корабль сопоставляет желание человека с образом и переносит его в то место, которое возникло в воображении.

Этот же принцип используется и в космической навигации, когда корабль преодолевает световые годы за несколько дней. Он как бы перемещается в пространстве подобно перемещению человека в самом корабле. Был предмет расстояний, но количество перемещений было неограниченно, и парсеки не имели никакого значения.

— Корабль не движется, он изменяет свои координаты, — объясняла Ро… и перешла к узко техническим подробностям, которых Джим не понял.

После нескольких неудачных попыток самостоятельных перемещений у Джима вдруг возникло уже знакомое ощущение легкого прикосновения к обнаженному мозгу. Затем пришла уверенность, что следующая попытка будет удачной. Сначала он переместился из одного угла в другой, потом, почувствовав уверенность в своих силах, спокойно миновал комнаты, в которых уже побывал.

Увидев, что Джим освоил перемещения, Ро пригласила землянина к себе и принялась обучать его социологии Тронного Мира. Джим был способным учеником и это удивило Высокородную.

Джима, в свою очередь, поразила обширность и глубина знаний девушки. Никогда в жизни ей не приходилось стоять за приборной доской и следить за механизмами межзвездного корабля. Но в случае необходимости она могла бы сама построить такой корабль, имея нужные орудия и материалы.

Ро долго не могла поверить в способности Джима.

— Ты уверен, что все запомнил? — то и дело спрашивала она. — Только Высокородные могут запоминать все с первого раза.

Джим в ответ цитировал несколько параграфов, слово в слово. Опровергнутая, но не убежденная, она продолжала свои объяснения, рассказывая все больше и больше. И Джим узнавал все больше о Тронном Мире, обществе Высокородных и Империи.

Постепенно перед ним вырисовывалась яркая картина жизни Империи, так иногда при решении кроссворда несколько известных слов дают возможность отгадать другие неизвестные.

Высокородные не были прямыми потомками людей, которые когда-то жили на Тронном Мире, создавали, Империю и управляли ею. Те, кто сейчас властвовал над Галактикой, добились этого, будучи скорее слабыми, чем сильными.

Правда в самом начале Тронный Мир пытался контролировать захваченные и колонизированные планеты. Но этот замысел вскоре провалился, отчасти из-за того, что прошло много времени, отчасти из-за недостаточного уровня развития космического транспорта.

Новые миры стали независимыми, и экспансия человека продолжалась до тех пор, пока не были достигнуты границе! Галактики. Тронный Мир был почти забыт и о нем иногда вспоминали, только как о колыбели человечества.

Но вскоре Колониальные Миры поняли, что нужно централизованное управление общей организацией. Нужна была планета с номинальной властью, где концентрировались бы достижения науки и искусства. Тронный Мир вновь приобрел огромное значение и стал Вселенской библиотекой и информационным центром. Все это — хотя тогда никто ни о чем не догадывался — и дало начало новой династии Высокородных.

В Тронный Мир неизбежно стремились лучшие умы науки и искусства Колониальных Миров. Здесь сосредоточивалась интеллектуальная элита человеческой Вселенной, и именно здесь было наиболее выгодно жить людям творческого труда. Через тысячи лет, а это в масштабах Вселенной небольшой срок, иммиграция достигла такого уровня, что его пришлось регулировать. Тем временем Тронный Мир, будучи источником самых последних научных и технических достижений, стал неизмеримо богаче и могущественнее любого из Колониальных Миров.

И вот за последние десять столетий, когда Империя еще расширила свои границы, элита Тронного Мира превратилась в Высокородных. Специальный контроль за рождаемостью придал им физические признаки аристократизма — белая, как оникс, кожа, лимонно-желтые глаза, белые волосы, брови и ресницы — это все, как узнал Джим было специально генетически подобрано, чтобы жители Колониальных Миров чувствовали превосходство Высокородных.

Люди Тронного Мира еще искали гениев среди низших рас, но отбор был чрезвычайно строг и сами отобранные не входили в элиту, а могли только надеяться, что в результате генетического отбора их дети станут белокожими — и высокими господами великой Империи.

— Видишь ли, — сказала Ро Джиму, когда корабль подошел к границе системы Тронного Мира. — Всегда есть шанс даже для такого Дикого Волка, как ты. О, они конечно, попытаются разорвать тебя на мелкие кусочки, эти Высокородные, стоит им только заподозрить, что ты можешь присоединиться к ним. Но если ты образован и готов ко всему, они не смогут ничего сделать. Мы еще посмотрим кто кого!

В ее глазах сверкнула искра торжества. Джим улыбнулся и переменил тему, спросив, когда они покинут корабль. Ро помрачнела.

— Не знаю. Афуан ничего мне не сказала. Но я знаю, что она покажет тебя Императору как можно скорее.

После такого многообещающего разговора Джим готов был ко всему. Примерно через час после беседы с Ро, корабль приземлился. Вскоре стены его комнаты исчезли и он увидел арену. Чемоданы лежали у его ног, а перед ним стояла вся квадрилья — бандерильерос, пикерос, лошади — точная копия квадрильи, с которой он работал на Альфа Центавра. Правда, люди, в отличие от землян, все были одинаково маленького роста и с коричневой кожей. В дальнем углу арены стоял бык.

— Этот зверь — искусственный, — он обернулся и увидел Афуан. — Ты будешь с ним тренироваться. Искусственный зверь и искусственные люди должны повторить представление, которое ты дал на Альфа Центавра. Работай с ними, пока они не усвоят, что надо делать.

Принцесса исчезла. Вероятно, она решила, что сказала достаточно. Джим огляделся. Арена была точной копией арены, на которой он уложил быков перед Афуан.

Правда, амфитеатры, которые там были сделаны из коричневого, похожего на бетон, материала, здесь блистали кристально белым мрамором. Здесь все было белым, даже песок на арене выглядел как снег.

Джим наклонился, открыл чемодан и вытащил оттуда только плащ, мулету и шпагу, решив не облачаться в боевой костюм. Потом он отнес чемоданы за барьер. Внезапно как бы из воздуха полилась музыка и, двигаясь с ней в такт, Джим пошел перед квадрильей, ведя ее к сектору мест, обитых красным бархатом.

С точки зрения Джима это было почти невероятно, длинноволосые маленькие человечки не только с профессиональной легкостью, но и точно повторяли движения землян на Альфа Центавра. Были скопированы даже бесполезные детали. Очевидно, все это запомнила Афуан или кто-то из ее окружения, и ими была создана программа, управляющая людьми в бою с быками.

Там, где человек прислонялся к барьеру, чтобы отдохнуть, его двойник повторял это движение с точностью до дюйма. Но когда Джим вышел на работу с плащом, он увидел еще больше. Высокородные предоставили ему быка запрограммированного, как и квадрилья, но они еще не знали, что программа получилась двойной. Первый убитый Джимом на Альфа Центавра бык был запрограммирован биологической наукой Земли на точно такие же движения. Джим усмехнулся.

Когда шпага вонзилась в загривок быка, тот послушно рухнул, как и его собрат на Альфа Центавра. Не столько работая с быком, сколько наблюдая за действиями квадрильи, Джим отметил, что маленькие человечки двигались легко и уверенно. Но их жесты были несколько скованы, потому что мышцы еще не привыкли к нагрузке. Но программу они старались выполнять добросовестно, и получалось у них это неплохо.

Джим отрепетировал все представление еще два раза, прежде чем закончить тренировку. И хотя его движения уже давно были отработаны до автоматизма, Джим сильно устал. Тем не менее следующие четыре дня он без устали повторял все снова и снова, до тех пор, пока его помощники окончательно усвоили все, что требовалось. У них появился опыт.

Во время одной из первых тренировок он догадался, что может управлять быком, представляя его действия так, как научила его Ро на корабле. Где-то в Тронном Мире был источник энергии, выполняющий все его приказания.

На шестой день он продемонстрировал своей квадрилье совершенно новый вариант боя. Тонкость заключалась в том, что каждый из шести привезенных быков был запрограммирован по-своему, чтобы никто не заподозрил, что они вообще запрограммированы. Джим знал все эти схемы и заставил своих помощников работать по программе быка в последней клетке, надеясь, правда, что ему не придется с ним сражаться перед Императором.

В его распоряжение были предоставлены несколько комнат в бесконечном одноэтажном зданий. Эти комнаты имели двери и коридоры, и Джим мог ходить куда вздумается. Но хотя он осмотрел не только комнаты, но и двор, сады, он не встретил ни одного Высокородного. Здесь жили только слуги — мужчины и женщины.

Ро к нему не приходила. Несколько раз его навещала Афуан, коротко спрашивала как идут тренировки, и вновь исчезала. Она не торопила его, но когда Джим сообщил, что все готово, принцесса явно обрадовалась.

— Великолепно, ты выступишь перед Императором… на днях! — воскликнула она и переместилась. Но, появившись на следующее утро, она объявила, что бой начнется на арене через… несколько имперских единиц времени, в переводе на земные через сорок минут.

— Я не смогу так быстро оживить быка! — возразил Джим.

— Об этом уже позаботились, — успокоила его Афуан и исчезла.

Джим стал торопливо натягивать боевой костюм. Вообще говоря, для этого ему требовался ассистент, но сейчас он не мог выбирать. Ему удалось наполовину одеться, когда юмор создавшегося положения заставил его рассмеяться.

— Почему тебя нет рядом, когда ты мне так нужна, Ро? — добродушно спросил он у белых стен комнаты.

И немедленно, как джин из сказки, перед ним возникла Ро. Джим удивился.

— Что мне делать? — спросила девушка. Джим рассмеялся.

— Только не говори мне, что ты услышала.

— А как же иначе? — удивленно спросила она. — Я велела чтобы мне дали знать, когда ты меня позовешь, но ты ни разу…

Он опять рассмеялся.

— Я бы позвал, если бы знал об этом.

Ро покраснела.

— О, я действительно хотела помочь тебе, — сказала она. — Но тебе, вероятно, не нужна была моя помощь.

— Боюсь, что просить помощь не в моих привычках.

— Хорошо, хорошо, — энергично сказала она. — Чем я могу помочь тебе сейчас?

— Помоги мне одеться.

Она хмыкнула, и Джим удивленно посмотрел на нее.

— Нет, нет, все в порядке, — произнесла Ро, — просто обычно это работа слуг, людей низших рас.

Она подняла его шляпу.

— Это куда?

— Никуда, пока что. Это в последнюю очередь. — Она послушно отложила шляпу и стала помогать ему. Когда Джим оделся, она с интересом взглянула на него.

— Ты выглядишь странно, но красиво, — сказала она.

— Разве ты не видела меня на Альфа Центавра?

Она покачала головой.

— Я была занята, и. к тому же не думала, что это будет так занятно.

Ро удивленно посмотрела на Джима, когда он взял плащ и мулету.

— Это зачем?

— Небольшие куски материи должны привлекать быка, а шпагой его убивают, — он немного вытащил ее из ножен и показал девушке обнаженный клинок, — в самом конце.

Ро побледнела и отступила назад. Глаза ее расширились.

— В чем дело? Что случилось? — с недоумением спросил Джим.

— Ты мне не говорил… — она, наконец, справилась с волнением и заговорила, — что собираешься убить его!

Она всхлипнула, отвернулась и исчезла. Джим уставился на то место, где только что стояла Ро. Неожиданно раздался женский голос:

— Да! — Это была принцесса Афуан, и он, резко обернувшись, очутился с ней лицом к лицу. — Оказывается даже ты, Дикий Волк, совершаешь ошибки. Я думала, что ты понял, что слабое место Ро — это животные.

— Ты права, — бесстрастно сказал Джим, — мне не следовало забывать о том…

— Разве что… — задумчиво произнесла она, минуту помолчала, ее лимонно-желтые глаза встретились с его глазами, — ты хотел вывести ее из себя. За такое короткое время я стала думать о тебе очень хорошо, Дикий Волк! У тебя появился и верный друг — маленькая Ро и могущественный враг — Мекон. Тобой заинтересовался не только Оловиель, но и сам Галиан.

Афуан пристально посмотрела на него.

— Ты меня видишь?

— Конечно, — сказал Джим. И внутренне весь напрягся, хотя по лицу и фигуре этого не было заметно.

Афуан изменилась… И это даже нельзя было назвать изменением, ведь даже выражение ее лица осталось тем же. Но она стала совсем другой.

Внезапно эта высокая, с матовой кожей, желтыми глазами и белыми волосами женщина стала привлекательной. Нет, не просто привлекательной, невыразимо желанной и Джим с трудом сдерживал себя. От нее исходила не просто чувственная привлекательность, она вся горела желанием…

Только долгие годы полного одиночества и изоляции помогли Джиму сопротивляться. Он понял, что она пытается пробить его защиту, заставить его предать все, что найдено в далеких исканиях души и ума, там, где ум и душа никогда не бывали раньше — только это помогло ему стоять равнодушно и спокойно.

И снова неожиданно, без физической перемены Афуан превратилась в холодную и далекую принцессу Высокородных, ошеломляющую, но не привлекательную по земным стандартам.

— Удивительно, — мягко сказала она, — просто невероятно, в особенности для Дикого Волка. Но я думаю, что ты теперь ясен мне, Дикий Человек. Что-то, когда-то, давным-давно сделало тебя честолюбивым, и это честолюбие больше самой Вселенной.

Через секунду Джим был на арене. Когда он появился там, трибуны были уже заполнены одетыми в белое Высокородными. Свободных мест не было, даже в императорской ложе находилось шестеро мужчин и четыре женщины.

Зазвенела музыка, и Джим во главе квадрильи двинулся к центру арены. Когда он подошел ближе, то узнал находящихся в ложе Афуан и Галиана, рядом с ними сидел широкоплечий пожилой мужчина с чуть желтоватыми бровями.

И только остановившись напротив сидящих, Джим понял свою ошибку. Человек в центре лишь напоминал Галиана, но сходство было поразительным. Он вспомнил, что Галиан брат Императора. Землянин стоял перед властелином Империи.

Он был выше Галиана. Он возвышался над остальными Высокородными, и его взгляд ведал что-то необычное для Высокородных — был честным и открытым. Император улыбнулся Джиму, разрешая начать бой. Глаза Афуан довольно сверкнули.

Джим обычно посвящал убитого быка кому-нибудь из публики — убивал его прямо перед этим человеком. Он повернул квадрилью и повел ее в сражение. Его люди отлично работали, несмотря на то, что бык вел себя не так, как искусственный, Вероятно, быка выбирала Афуан, или кто-нибудь из ее свиты просто наугад? К счастью, каждый бык имел отличительный знак, и Джим имел возможность вспомнить программу быка, как только тот вышел на арену.

Но несмотря на это, он должен был показать все, что умеет. К тому же его тревожили слова Афуан о честолюбии. У принцессы был трезвый и хитрый ум…

Бой близился к концу. Бык атаковал до последнего момента. Джим уложил его точно напротив императорского ложа. Вытащив шпагу, он повернулся и сделал несколько шагов к Императору. Во-первых, ему было интересно, как тот отреагирует на увиденное, во-вторых, так, по словам Ро, требовал этикет. Джим подошел к барьеру и посмотрел на Императора, который улыбался ему.

Улыбка Императора становилась все шире. Из уголка рта стекала тонкая струйка слюны. Он облизнул губы и обратился к Джиму.

— Ус сууу, — произнес Император, улыбаясь, — уссуу…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Джим застыл. По поведению окружающих он не мог понять, как поступать. А Высокородные в императорской ложе, как и все остальные Высокородные, видимо намеренно не обращали внимания на припадок своего повелителя. Джим решил действовать подобно зрителям. Афуан и Высокородные, находящиеся в императорской ложе, спокойно сидели, как будто Властелин вел с Диким Волком частную беседу. И все это как-то завораживало. Джим вспомнил о гипнотических способностях Афуан, но сейчас, похоже, все пытались убедить не только землянина, но и самих себя, что ничего не произошло, что все в порядке.

…Внезапно все изменилось… Струйка слюны исчезла с подбородка Императора, стертая невидимой рукой…

— …более того, нам будет очень интересно узнать о тебе побольше, — неожиданно заговорил Император, как бы продолжая беседу. — Ты первый Дикий Волк, которого мы видим за долгие годы. Когда отдохнешь, приходи к нам, и мы побеседуем.

Улыбка Императора была открытой, искренней и дружелюбной.

— Благодарю тебя, Оран, — ответил Джим.

Ро наставляла его, чтобы при разговорах с другими нужно говорить о Властелине как о третьем лице — Император, но при личной встрече обращаться только по имени.

— Буду очень рад тебя видеть, — сказал Император, весело улыбаясь.

Он исчез и через секунду трибуны были пусты. Джим представил свою комнату и перенесся в нее. Немного посидел, вспоминая прошедшее, потом стал раздеваться. Он как раз снял тугой жакет, когда почувствовал, что сзади ему кто-то помогает. Оглянувшись, Джим увидел Ро.

— Я думаю, что это ужасно, — прошептала она, — но раньше я не понимала…

И она неожиданно посмотрела ему в глаза.

— Джим, этот зверь действительно пытался убить тебя?

— Да, — сказал Джим, испытывая невольное чувство стыда — ведь бой был нечестным. — Это на самом деле так…

— Как бы то ни было, — решительно сказала Ро, — если нам повезет, ты оставишь это занятие. Тебе повезло — Император сразу заинтересовался тобой. И… ну-ка, догадайся, что еще?

Она перестала помогать Джиму, и он, наполовину раздетый, удивленно уставился на нее.

— Что? — спросил он.

— Я нашла тебе поручителя, — взволнованно выпалила она. — Оловиель! Ты ему тогда понравился… Он хочет иметь тебя среди знакомых. Ты понимаешь? Понимаешь, что это значит?!

Ро замолчала и взглянула на него, требуя ответа. Джим покачал головой. На занятиях они этого не проходили.

— Теперь ты уже не слуга! — воскликнула Ро. — Я очень надеялась найти тебе поручителя — но не так быстро. Я не хотела тебе всего рассказывать — ты мог бы разочароваться… Но Оловиель сам пришел ко мне.

— Да?

Джим насторожился, хотя лицо его оставалось спокойным. Он не хотел, чтобы Ро видела его беспокойство. Возможно, Оловиель поступил так из-за визита Афуан, а возможно он сделал это из-за разговора Джима с Галиеном. Кто знает? Джим уже собирался расспросить Ро о визите, но в последний момент передумал. Он не хотел рассказывать Ро о встрече с Афуан, по крайней мере сейчас.

И тут он заметил, что Высокородная почти раздела его. Вероятно, даже не заметила этого, но ему показалось, что Ро раздевает его совершенно безразлично, так богатый хозяин чистит свою лошадь перед выездом.

— Спасибо, — сказал он, отодвинувшись. — Дальше я справлюсь сам.

Он разделся, потом натянул шотландскую юбку и рубашку с короткими рукавами. Ро следила за ним с гордым обожанием.

— Расскажи мне о поручительстве, — попросил Джим, — для чего оно служит?

— Ну как же, — удивилась Ро. — Конечно же, для усыновления Тронным Миром. Разве ты не помнишь? Я ведь говорила тебе, что даже сейчас иногда гениальным людям из колоний разрешают оставаться, Правда, они не являются истинными Высокородными, но могут надеяться, что их внуки или правнуки станут Высокородными. Это и называется — усыновление Тройным Миром. И начинается усыновление с поручительства.

— Ты хочешь, чтобы я стал Высокородным?

Ро буквально светилась от радости.

— Ты будешь под поручительством, пока Император не утвердит его или откажет тебе. Но пока еще никому не отказывали. И вряд ли ты станешь исключением. Вряд ли ты совершишь преступление, наказуемое изгнанием из Тронного Мира… Раз Оловиель поручился за тебя, ни один Высокородный не имеет права обращаться с тобой, как со слугой. Теперь твоя жизнь вне опасности. Даже Афуан и Галиан ничего с тобой не сделают. Им придется подавать жалобу Императору, чтобы тебя убрать.

— Понятно, — задумчиво сказал Джим, — скажи, а мне надо говорить, что Оловиель поручился за меня при разговоре с Императором?

— С Императором? — девушка засмеялась, похлопав Джима по плечу. — Извини, мне не стоило смеяться. Но дело в том, что ты можешь прожить всю жизнь и ни разу не поговорить с Императором.

— Тогда я должен буду скоро умереть, — улыбнулся Джим, — после боя быков Император пригласил меня к себе.

— Ты не понимаешь, Джим, — добродушно сказала она. — Он просто пригласил! Никто не приходит сам к Императору. Это может быть шуткой или комплиментом, понимаешь?

Землянин улыбнулся.

— Боюсь, ты ошибаешься. Я повидаю Императора. Где он может быть сейчас?

— Во дворце, конечно., Но… Джим, ты действительно хочешь пойти туда? Ты не можешь…

— Объясни мне, как туда добраться.

— Нет, — решительно сказала Ро. — Он прикажет Старкиенам убить тебя! Возможно, они убьют тебя, даже не дожидаясь его приказа.

— О! Интересно, зачем это Старкиены будут убивать нашего Дикого Человека? — неожиданно послышался голос Оловиеля.

— После боя Император сказал ему, чтобы он отдохнул и пришел к нему, — объяснила Ро. — А сейчас Джим требует, чтобы я сказала, как попасть во дворец Императора. Я никогда не сделаю этого!

Оловиель рассмеялся.

— Почему? Пойти к Императору! — повторил он. — Пойти к Императору… Почему же ты не скажешь? Если ты не скажешь, скажу это я.

— Ты?! — взъярилась Ро. — Ты сказал, что будешь его поручителем!

— Правильно, — согласился Оловиель. Я так и сделаю. Я восхищен Диким Волком! О, какое лицо будет у Галиена, когда я расскажу ему все. Но если, как ты сказала, Джим желает во что бы то ни стало погибнуть, пока поручительство не оформлено, кто я такой, чтобы вмешиваться в его дела?

Он взглянул на Джима.

— Ты действительно хочешь пойти?

Джим зло ухмыльнулся.

— Я Дикий Волк, — сказал он. — И я не передумаю.

— Ладно, — согласился Оловиель, не обращая внимания на бешеные попытки Ро заставить его замолчать. — Я пошлю тебя к Вотану и Императору — и как они поступят — ты увидишь сам!

И он переместил Джима. Огромный зал… прозрачный потолок, белые облака в голубом небе и шесть человек…

Увидев возникшего из воздуха землянина, Император прервал разговор с пожилым широкоплечим Высокородным, который сидел рядом с ним в амфитеатре. Неизвестный Джиму Высокородный обернулся посмотреть, что заставило самого Императора замолчать. Остальные трое, мускулистые, серокожие, были телохранителями — копьями телохранителя Галиана. У широких поясов их набедренных повязок висели трубки, а тело было прикрыто чем-то, напоминающим металлические ленты, прилегавшие так плотно, что Джим решил — эластичная ткань. Увидев землянина, они выхватили трубки и прицелились. Только громкий окрик Императора остановил их.

— Нет! Это…

Он уставился на Джима и вдруг радостно усмехнулся.

— О, да это Дикий Волк!

— Вот именно! — резко сказал старик. — Что он здесь делает? Племянник, тебе лучше…

— Нет, нет, — прервал его Император, направляясь к Джиму и улыбаясь. — Я пригласил его. Разве ты не помнишь, Вотан? Я пригласил его после смерти животного.

Теперь Император стоял между телохранителями и Джимом.

— И ты поспешил прийти к нам, не так ли? Ты не мог заставить нас ждать?

— Да, Оран, — ответил Джим.

Старик по имени Вотан, бывший, по-видимому, дядей Императора, спешил к ним и стал рядом с племянником. Из-под седых бровей сверкнули лимонно-желтые глаза.

— Племянник, ты должен наказать этого дикого человека за его проступок, — сказал он. — Если правила будут безнаказанно нарушены один раз, их нарушат тысячу раз!

— Ну, ну, Вотан, — сказал Император, улыбаясь старому Высокородному. — Разве в Тронном Мире много Диких Волков, не знающих всех этих правил? Нет, я пригласил его! Если мне не изменяет память, я даже сказал, что хочу поговорить с ним и я думаю, что я не ошибся! Садись, Дикий Волк, — продолжал Оран, опускаясь на подушки. — И ты, дядя, садись, и ты Лорава.

Он взглянул на третьего Высокородного, молодого худощавого человека.

— Давайте все сядем и поговорим с нашим Диким Волком. Откуда ты, Дикий Волк? Верно, с края Галактики?

— Да, Оран, — ответил Джим.

Он уже тоже сидел, и недовольный Вотан опустился рядом с Императором. Молодой Высокородный по имени Лорава торопливо пристроился около него.

— Забытая колония… забытый мир… — пробормотал Император. — Там есть дикие звери?

— Да, — сказал Джим, — на нашей планете еще много диких зверей, но люди любят убивать…

— Люди любят иногда убивать и зверей, — сказал Император. По его лицу скользнула тень, как будто он вспомнил печальную историю из своей жизни. Джим осторожно наблюдал за ним. Трудно было поверить, что этот человек совсем недавно был перед ним на арене.

— А мужчины в твоем мире… и женщины похожи на тебя? — спросил император, пристально посмотрев на Джима.

— Все мы отличаемся друг от друга.

— Ну, конечно! — засмеялся Император. — И без сомнения вы, здоровые дикие люди, отмечая эту разницу, не пытаетесь уравнять всех… Так же, как и мы, высшая нация, Высокородные Тронного Мира!

Ирония внезапно исчезла из его голоса.

— Расскажи, как мы нашли вас через тысячи лет?

— Не вы нашли нас, — сказал Джим. — Наш корабль наткнулся на один из дальних миров Империи.

Все внезапно замолчали и вдруг Лорава рассмеялся.

— Он лжет, — воскликнул юноша, — они нас нашли? Если они нашли, как же они могли потеряться?

— Молчать! — взревел Вотан. Он повернулся к Джиму. Лицо его было серьезно. — Ты хочешь сказать, что твой народ, забыв все об Империи, вернулся в дикое состояние и прошел путь цивилизации от начала и до конца? Ты хочешь сказать, что вы способны совершать космические полеты?

— Да, — лаконично ответил Джим.

Вотан угрюмо посмотрел на Джима, потом обратился к Императору.

— Это дело требует расследования, Оран, — сказал он.

— Расследовать, да… — прошептал Император, но мысли его были далеко. Он смотрел сквозь Джима, на его лице появилось грустное выражение. Вотан взглянул на него и вскочил, приказав Дикому Волку встать.

Джим поднялся с подушек. Вотан отвел Императора и Лораву в дальний конец комнаты.

— Я позову тебя позже, Лорава, — нетерпеливо бросил он.

Высокородный кивнул ему и исчез.

Вотан повернулся к Джиму.

— Оловиель поручился за тебя, — коротко сказал Вотан, — к тому же, насколько мне известно, ты прибыл на корабле принцессы Афуан и на борту говорил с Галианом. Правильно?

— Да.

— Понятно.

Вотан на секунду задумался. И неожиданно его взгляд стал резким и пронзительным.

— Кто-нибудь предлагал тебе сейчас пойти к Императору?

— Нет, — ответил Джим. Он улыбнулся высокому широкоплечему старику. — я решил пойти к Императору сам, потому что он меня пригласил и сказал об этом Оловиелю и Ро.

— Ро? — Вотан нахмурился, — А, маленькая девчонка Афуан. Ты уверен, что это не она предложила тебе пойти сюда?

— Абсолютно уверен, — сказал Джим. — Она не пускала меня. Что касается Оловиеля, когда я сказал ему, что собираюсь отправиться к Императору, он рассмеялся,

— Рассмеялся? — недоверчиво спросил Вотан. — Посмотри мне в глаза, Дикий Волк!

Джим взглянул в два лимонно-желтых глаза под густыми бровями, и они, сверкнув невыносимо ярко, поплыли по лицу Высокородного навстречу друг другу…

— Сколько у меня глаз? — услышал землянин грохочущий голос Вотана.

Два глаза приближались, как два сверкающих солнца, пытаясь соединиться. Джим почувствовал такое же давление, как и тогда, у себя в комнате, перед боем быков… Он весь напрягся, и глаза разделились.

— Два, — с трудом произнес землянин.

— Ты ошибаешься, Дикий Волк, — гремел голос, — один, только один.

— Нет, — сказал Джим. — Два глаза так и не слились в один. Я вижу два глаза.

Вотан пробормотал что-то и его взгляд перестал жечь Джима. Гипнотическое воздействие внезапно исчезло.

— Что ж, значит, я так и не добьюсь ответа, — пробормотал Вотан скорее себе, чем Джиму. — Но я полагаю, ты понимаешь, что мне очень легко узнать правду.

— Я в этом уверен.

— Да… — Вотан задумался. — Здесь что-то кроется… Конечно, Император просто может общаться с тобой, как с человеком… другом Оловиеля. Но мне кажется, надо сделать кое-что… — И Вотан резко приказал воздуху. — Лорава!

Возник молодой Высокородный.

— Император назначает этого Дикого Волка офицером Старкиенов. Его должны назначить на пост во дворце. Проследи! И пришли ко мне Мелиеса.

Лорава исчез. Через три секунды перед ними материализовался человек, худощавый, в обычной белой тунике, рыжеволосый. Кожа его была белой, но с желтоватым оттенком, маленькие черные глаза смотрели хитро, очень хитро… Он явно не был Высокородным, но от него исходили уверенность и властность. Он был уверен в себе больше, чем Старкиен.

— Мелиес, — сказал Вотан, — этот человек — Дикий Волк, который недавно устроил представление на арене.

Мелиес кивнул.

— Император назначает его офицером Старкиенов дворцовой охраны. Я приказал Лораве проследить за формальностями, а ты должен объяснить ему все. И пусть его обязанности будут малы, насколько это возможно.

— Да, — голос у Мелиеса был сильный, — я позабочусь о нем. Он исчез. Вотан посмотрел на Джима.

— Мелиес — мажордом дворца, — объяснил он. — Фактически, он господин всех Низкорослых Тронного Мира. Если у тебя возникнут затруднения, обращайся к нему. А сейчас возвращайся к себе. И жди, пока тебя не позовут.

Джим снова был в своей комнате. Ро бросилась к нему и на мгновение прижалась щекой к его плечу. Оловиель улыбнулся.

— Итак, ты вернулся, — медленно произнес он. — Я почему-то так и думал. Я даже предложил Ро поспорить на Пункт, но она не любит эту игру. Что там случилось?

— Меня назначили офицером Старкиенов, — голос землянина был бесстрастным. — И Вотан сказал мне, что Император поддерживает твое поручительство.

Ро изумленно посмотрела на него. Оловиель с не меньшим удивлением поднял брови.

— Джим, — недоуменно спросила девушка, — что случилось?

И он кратко рассказал все. Оловиель был восхищен.

— Извините, но у меня появился отличный шанс выиграть несколько маленьких споров, пока Тронный Мир не знает…

И он исчез. Джим заметил, что Ро обеспокоена.

— Джим, — неуверенно начала она, — скажи, как обо мне спросил Вотан? Не я ли это предложила тебе нарушить правила и пойти к Императору? Вопрос был задан после того, как он вспомнил, что я придворная Афуан?

— Да. Интересно, не правда ли?

Ро вздрогнула.

— Нет, — тихо сказала она, — недобрый знак! Я могла бы обучить тебя и помочь выжить, если бы все было нормально, но в твою судьбу вмешиваются другие Высокородные… — она охрипла от волнения.

Джим молча смотрел на нее. Потом спросил:

— Ро, скажи мне, Император болен?

— Болен? Ты хочешь сказать, нездоров? — девушка рассмеялась. — Джим, ни один Высокородный никогда не болеет.

— Здесь что-то не так, я не думаю, что этот недуг Императора долго будет секретом, если то, что произошло на арене, происходит часто. Ты видела, как он изменился после того, как я убил быка?

— Изменился? — искренне удивилась девушка. — Изменился? Как?

— Разве ты не видела его лица и не слышала, как он выл? А, правда, ты сидела далеко.

— Но, Джим! — она привычно положила ему руку на плечо. — Вокруг арены установлены фокусирующие установки. Когда ты убил быка, — девушка задрожала, но вскоре, справилась с собой, — я видела, как ты стоял перед Императором, как он говорил с тобой, и если бы что-нибудь случилось, я бы заметила.

Он уставился на нее.

— Ты не видела? — недоверчиво спросил Джим после минутного молчания.

Ро честно выдержала его взгляд, но Джим понял, что она насторожилась. Она говорила правду, но что-то беспокоило ее, и Джим увидел это. Тянулись секунды и внезапно он понял, что еще немного, и девушке станет плохо.

Джим отвернулся, ни вдруг перед ним появилась фигура серокожего, бритоголового Старкиена.

Джим резко спросил его:

— Ты кто?

— Меня зовут Адок-1. Я — это ты!

Джим нахмурился и недоуменно посмотрел на Старкиена.

— Ты — это я? — переспросил он. — Не понял.

— Ну же, Джим, — вмешалась Ро. — Он заменяет тебя. Ты ведь не настоящий Старкиен. Взгляни на него и взгляни на себя.

— Высокородная совершенно права, — сказал Адок. — У него был глубокий голос, ровный и равнодушный. — Когда человек, по рождению и воспитанию не Старкиен, награждается офицерским чином — к нему всегда приставляют замену.

— Ты как бы мой заместитель, да? — осведомился Джим, — Тогда как к тебе обращаться в официальной обстановке?

— Я уже говорил. Я — это ты, — ответил Адок. — Официально меня зовут Джеймс Кейл, я — Дикий Волк с планеты… — язык Старкиена начал заплетаться, и он не смог выговорить нужного слова — Земля.

— Мне показалось, что ты назвал себя Адок-1, — напомнил Джим.

Старкиен был так серьезен, что землянину страшно захотелось рассмеяться, но он сдержался.

— Неофициально для тебя, Джим, я — Адок-1. Твои знакомые, например Высокородные леди, могут звать меня и Джеймс Кейл, и Адок-1 — это не имеет никакого значения.

— Я буду звать тебя Адок-1, а ты можешь звать меня Ро, — сказала девушка.

— Я запомнил, Ро, — заявил Старкиен, как будто повторил приказ.

Джим удивленно покачал головой и заговорил с охранником. Этот человек, казалось, не понимал юмора до тупости, был послушен и мог погибнуть за хозяина, в то же время он фамильярно называл Джима по имени. Адок-1 испытывал рядом с Джимом ощущение одновременно превосходства и неполноценности. Совершенно ясно было, что Старкиен ни на минуту не допускал, что землянин сможет выполнять свои обязанности. С другой стороны, он беспрекословно подчинялся Джиму.

«Получше исследовать характер Адока можно будет и позже, а пока надо заняться более важными делами», — подумал Джим.

— Хорошо, — сказал он. — И что мы теперь будем делать?

— Мы всегда будем вместе, Джим, — заявил Старкиен и взглянул на Высокородную, — Если Ро позволит, я немедленно начну инструктаж. Ты узнаешь, что буду выполнять я, а что придется делать тебе.

— Мне в любом случае пора к приемышам, — отозвалась Ро. — Я приду к тебе позже, Джим. — Она легонько дотронулась до его плеча и исчезла.

— Ну ладно, — Джим повернулся к Адоку. — С чего начнем?

— Сначала посетим помещения, которые ты обязан знать, — сказал Адок. — Если ты разрешишь мне указать путь, Джим…

— Валяй, — и они внезапно очутились в бескрайнем помещении с высоченными потолками.

— Где мы? — спросил Джим. Вдалеке виднелось несколько человек.

— Мы в зале парадов… — губы Адока скривились и землянин неожиданно понял, что Старкиен удивлен.

— Мы под землей… — и Адок назвал расстояние, соответствующее приблизительно полумиле. — Это тебя не тревожит? Все Высокородные беспокоятся, но слуги обычно ничего не замечают.

— Нет, меня ничего не тревожит.

— Если тебя что-то испугает, ты должен сказать мне. Можешь не говорить больше никому, но я должен знать все, чтобы защитить тебя и поддержать.

Джим усмехнулся, ему определенно начинал нравиться Адок-1.

— Не беспокойся, — ответил он. — Обычно я ничего не боюсь. Но если что-либо произойдет, обещаю сообщить.

— Хорошо, — серьезно продолжил Старкиен. — Должен тебе сказать, что на парадах я не могу заменять тебя. Иногда мы будем здесь вместе. Теперь ты видел этот зал и сможешь в любое время вернуться сюда. А сейчас пойдем на склад, где хранится оружие и ты запомнишь, где он находится.

Комната, в которую они переместились, была ярко освещена и похожа на узкий длинный коридор. На стенах висели связки серебристых лент, одну из которых молча взял Адок. Сразу после этого они переместились в казарму — ряды комнат, похожие на квартиру Джима, только поменьше.

Потом были осмотрены классы обучения, обеденный зал, подземный парк, освещенный искусственным солнцем и, наконец, торговый центр.

И внезапно, без предупреждения они перенеслись на поверхность в зал, подобный дворцу Вотана.

— Кто? — спросил было Джим, но прежде, чем он успел получить ответ, перед ним появился господин слуг Мелиес и посмотрел не на землянина, а на Старкиена.

— Я все показал ему. Потом привел к тебе, как ты говорил.

— Хорошо, — кивнул Мелиес. — Император принял поручительстве для твоего дальнейшего усыновления, — повернулся он к Джиму. — Я говорю это для того, чтобы ты понял свое положение. Как кандидат для усыновления, ты теоретически-вероятный Высокородный, следовательно ты превосходишь меня. С другой стороны, ты офицер Старкиенов низшего ранга и пока еще — Дикий Волк, — я поэтому твой господин.

Джим молча кивнул головой.

— Здесь существует противоречие, — резко сказал Мелиес, — своеобразное раздвоение личности. Все твои действия, как Высокородного, мне не подотчетны. В то же время, как офицер — Старкиен — ты подчиняешься мне. В личной жизни ты тоже можешь быть как слугой, так и господином, хотя я сомневаюсь, что выберешь роль слуги.

— Я с вами согласен, — спокойно ответил Джим.

— Следовательно, — продолжал Мелиес, — у меня нет физической власти над тобой. Но если будет необходимо, я отстраню тебя от должности офицера-Старкиена и подам жалобу Императору. И я думаю, что Император обратит на нее внимание.

— Я понимаю.

Мелиес пристально взглянул на него и исчез.

— Джим, — сказал Адок, дотрагиваясь до его локтя, — если хочешь, вернемся в казарму, я покажу тебе, как пользоваться оружием.

— Хорошо.

И они вернулись в казармы. В одной из пустых комнат Старкиен одел на Джима все ленты и пояса, взятые на складе.

— Существует два вида оружия, — сказал Адок, когда Джим оделся. — Вот это… — он дотронулся до маленькой черной трубки, висевшей на поясе, — имеет свой источник энергии и всегда используется охранниками в Тронном Мире.

Затем он аккуратно прикоснулся к серебряной полоске, опоясывающей бицепс левой руки Джима.

— А вот это, так сказать, оружие высшей ступени. В данный момент оно абсолютно бесполезно, его надо подключать к общему источнику энергии. Каждая лента является одновременно оружием и усилителем…

— Усилителем?

— Да. Лента ускоряет твои реакции, увеличивает силы. Это очень важно для не Высокородных. Позднее мы поработаем с этим оружием, когда тебе разрешат отправиться на полигон и испытать его.

— Понятно, — сказал Джим, ощупывая серебряные полосы. — Значит, эта штука делает меня чем-то вроде супермена?

— Обученный Старкиен при полном комплекте оружия высшей ступени является эквивалентом двух или трех частей армии колониального мира.

— Разве на колониальных мирах нет своих Старкиенов?

Адок был шокирован.

— Старкиены служат только Императору, и только ему одному!

— На корабле я разговаривал с Высокородным по имени Галиан. И у него был телохранитель — по меньшей мере удивительно похожий на Старкиена.

— Все правильно. Император дает своих Старкиенов всем Высокородным, если они им требуются. Но при этом они остаются слугами Императора и подчиняются в первую очередь только его приказам.

— Ну, хорошо, — сказал Джим, — а подземные помещения Тронного Мира занимают только слуги?

— Да.

— Раз уж я нахожусь здесь на экскурсии, я хотел бы увидеть побольше. Какова площадь всех подземных помещений?

— Под землей комнат столько же, сколько и наверху. Возможно, и больше. Я не знаю.

— А кто знает? — на секунду Джиму показалось, что Адок просто пожмет плечами, но Старкиен удержался.

— Ну… может быть… Мелиес.

— Да, — задумчиво сказал Джим. — Конечно, Мелиес.

Несколько раз в месяц Джим принимал участие в подземных смотрах. Его обязанности заключались в том, что он стоял перед отрядом в семьдесят восемь Старкиенов.

Первый парад запомнился ему на всю жизнь. Весь огромный подземный зал был забит полками безразличных, наголо бритых мускулистых людей.

До этого Джиму казалось, что Старкиены составляли незначительную часть населения Тронного Мира. Впоследствии он произвел несложные вычисления с помощью Адока и установил, что на параде присутствовало двадцать тысяч человек.

И это был всего лишь один из пятидесяти парадов, проводимых в разных концах Тронного Мира.

Да, с такими войсками Высокородные действительно могли не опасаться нападения Колониальных Миров, даже объединенных.

2

Серебряные полосы пока не были для Джима оружием — он еще не умел или управлять. Но они уже действовали как усилители. Адок, для начала, давал командиру простые упражнения — бег, прыжки. После первой тридцатиминутной серии упражнений, Старкиен нежно перенес Джима в казармы, и, заставив лечь на огромную подушку, которая служила постелью, осторожно снял ленты.

— А сейчас, — сказал он, — ты должен отдохнуть не менее трех часов.

— Зачем? — спросил Джим, с любопытством глядя на широкоплечего, мускулистого Старкиена.

— Эффект воспринимается телом не сразу. Помни, твои мускулы работали быстрее, чем обычно. Природа не подготовила их для таких усилий. Ты и сейчас чувствуешь недомогание, но это ничто по сравнению с тем, что будет с тобой через три часа. Лучший способ свести к минимуму боль — спокойно пролежать некоторое время. Постепенно тело привыкнет к другому режиму и тебе не придется отдыхать даже после долгой работы.

Адок выключил свет и исчез. Лежа в полумраке, Джим задумчиво изучал белый потолок. Он не чувствовал ни недомогания, ни усталости. Но, как сказал Старкиен, боль появится через три часа. Поэтому Джим пролежал положенное время, не шелохнувшись.

Но и потом он не почувствовал недомогания и запомнил эту особенность, как запоминал все, что касалось Тронного Мира.

То, что он узнал сейчас, не совсем вписывалось в картину загадочного общества суперлюдей, но ему помогло то, что еще с детских лет проведенных в молчании и одиночестве, он привык к безграничному терпению. Ничего, что ему пока не удалось расшифровать все, когда-нибудь он узнает больше, а пока… Адок сказал, что через три часа усталость выведет его из строя, значит все должны поверить, что именно так и случилось.

Джим никак не мог понять, наблюдают за ним или нет. Поэтому он заставил себя лежать. И вскоре заснул.

Кто-то дернул его и Джим проснулся. Перед ним стояла Ро.

— Галиен хочет, чтобы ты встретился с одним человеком. Он передал мне это через Афуан. Ты должен встретиться с губернатором Колониальных Миров Альфа Центавра.

Минуту он смотрел на нее, растерянно моргая, но неожиданно, осознав важность ее слов, сбросил сон.

— Зачем мне нужен губернатор Альфа Центавра? — Джим резко сел на кровати.

— Но ведь он твой губернатор, — сказала девушка. — Разве ты не помнишь? Любой новый Колониальный Мир отдается под власть ближайшего губернатора.

— Нет, — Джим встал. — Никто, никогда, ничего не говорил мне. Я должен выразить ему почтение?

— Видишь ли… — Ро заколебалась. — Теоретически он может забрать тебя из Тронного Мира в любой момент, ведь ты его подданный. Но поручительство для усыновления уже утверждено Императором. Когда он узнает это, вряд ли он захочет ссориться с вероятным Высокородным. К тому же престиж его Миров поднимается в несколько раз, если человек одного из них останется в Тронном Мире. В общем он не может причинить тебе вреда, ты же вежливо, но твердо, можешь отказать ему во всем.

— Понятно, — хмуро сказал Джим, — значит, они прислали тебя за мной?

Кивнув, Ро протянула руку и он взял ее в свою. Это был самый легкий способ переместиться в то место, где он еще не бывал. Его предупреждали раньше, что требуется большое умственное напряжение, чтобы переправить человека в место, где он ни разу не был. Гораздо проще это было сделать, имея физический контакт с сопровождающим.

Адок, а первое время и Ро, вел себя исключительно корректно — он лишь слегка дотрагивался до плеча Джима. Но теперь, когда нужно было куда-то попасть, землянин и девушка просто брались за руки.

В ту же секунду они очутились в небольшой комнате, и Джим узнал рабочий кабинет Галиана.

За плавающими в воздухе досками сидели знакомые ему слуги, а рядом стоял все тот же Старкиен-телохранитель. Вместе с Высокородным Галианом стоял человек, одетый в торжественный костюм жителей Альфы Центавра, очень похожий на ритуальные наряды южно-африканских индейцев. Губернатор был высок — почти пять футов десять дюймов — на три-четыре дюйма выше самого высокого аборигена Альфа Центавра.

— Вот и вы, — повернувшись к ним, сказал Галиан. — Джим, я думал, тебе приятно встретиться с районным губернатором — Уик Веном с Альфы. Уважаемый Уик Вен — это Джеймс Кейл, за которого было предложено поручительство на Тронном Мире.

— Хорошо, — улыбнулся губернатор. Он немного картавил. — Я хотел увидеть тебя и пожелать тебе счастья. Твоя планета только вошла в наш Колониальный Мир, и я очень горд тем, что ты сейчас здесь.

Уик Вен счастливо улыбался — казалось он не замечал, что Ро недовольна. Галиан ухмыляется, а землянин не обращает внимания на его слова.

— Да… я просто хотел поздравить тебя. Не буду больше занимать твое драгоценное время, — бойко выпалил Уик Вен.

Джим пристально посмотрел на него. Марионетка, которую дергают за ниточки веселья и гордости. Зачем Галиан устроил это представление?

— Еще раз спасибо, — сказал Джим. — Сейчас же, к сожалению мне надо идти к Старкиену-заместителю. Тренировка, — он взглянул на Ро.

— Рад был видеть тебя, — медленно сказал Галиан.

Было ясно, что чего бы ни ожидал он от этой встречи, он получил все. Но не к чему выяснять отношения… Джим протянул руку девушке и они перенеслись в его комнату.

— Что это значит? — спросил Джим.

Ро недоуменно пожала плечами.

— Не знаю… А когда в Тронном Мире происходят непонятные вещи, это опасно. Я постараюсь кое-что разузнать. До свидания.

Высокородная исчезла.

Оставшись один, Джим вспомнил сцену свидания с Уик Веном. Его насторожила быстрота происходящих событий. Он уже просто не успевал анализировать обстановку.

Землянин громко сказал в пространство:

— Адок?!

Через три секунды возник Старкиен.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Тебе не…

— Ничего, — оборвал его Джим. — Скажи мне, под землей есть библиотека?

— Библиотека?… А, ты имеешь в виду центр обучения… Да, я могу тебя туда переместить. Правда, я никогда там не был, но знаю, где она находится.

Адок дотронулся до руки Джима и они очутились в подземном парке, в котором были раньше. Старкиен задумался и свернул налево.

— По-моему, здесь, — сказал он.

Вскоре они подошли к широким каменным ступеням, ведущим в открытый холл. Было много людей — почти все слуги. Ни одного Старкиена. Землянин внимательно наблюдал за посетителями. И он был вознагражден. Когда они с Адоком поднимались в библиотеку, навстречу им шел черноглазый, желтокожий человек, похожий на Мелиеса. Он взглянул на темноволосого человека, который лениво наложил ладонь на талию, чуть выше пояса. Не останавливаясь, желтокожий дотронулся двумя пальцами правой руки до бицепса левой.

И без единого слова, даже не посмотрев друг на друга, эти люди разошлись.

— Ты видал? — тихо спросил Джим Старкиена, когда они вошли в храм. — Жесты? Что они значат? Адок долго молчал.

— Странно, — наконец сказал он сам себе. — Это уже было раньше. Немой язык…

— И что они сказали? — настаивал Джим. Адок покачал головой. — Я не знаю. Это очень древний язык. Высокородные узнали о нем только после первого восстания слуг, тысячи лет назад. Слуги его всегда использовали. Но нам, Старкиенам, никогда ничего не говорили, потому что мы преданы Императору…

— Понятно, — Джим задумался…

Они вошли в зал, который был заполнен вращающимися светящимися шарами. Адок остановился и указал на миниатюрное солнце.

— Это один из архивов. Они сконструированы не для нас, а для молодых высокородных. Но направо есть комнаты, в которых ты можешь получить информацию.

Они вошли в комнату, Джим сел на стол, у самого края которого находилось несколько черных ручек. Адок дотронулся до одной из них, и поверхность парты превратилась в белый экран, на котором было написано «Готов».

— Говори прямо в экран, — сказал Старкиен.

— Мне надо посмотреть документы о всех экспедициях Империи к Альфа Центавра.

Слово «готов» исчезло с белого экрана и появились строчки медленно ползущие слева направо.

Джим стал читать, информация была не совсем той — общие сведения об экспедициях в тот район, а он хотел найти открывшую Землю, если она была. Но для этого следовало посмотреть множество материалов, и на это ушли бы дни, а возможно, и недели…

— Скажи, можно ускорить чтение?

Адок повернул ручку. Строчки задвигались быстрей. Старкиен убрал руку, но Джим потянулся к рукоятке и начал поворачивать, пока она не остановилась, достигнув ограничителя. Адок удивленно хмыкнул.

— Что с тобой? — спросил Джим.

— Ты читаешь, почти как Высокородный…

Джим не ответил. Он неотрывно смотрел на экран, полностью отключившись от окружающей обстановки времени. Но когда одна часть документов кончилась, и перед появлением второй части наступил короткий перерыв; он почувствовал, что его мускулы затекли.

Он выпрямился, выключил машину и огляделся. Старкиен все еще неподвижно стоял позади него. Видимо, он за это время ни разу не шелохнулся.

— Ты ждал меня? — спросил Джим. — Долго я читал?

Адок назвал ему единицу имперского времени, равную четырем земным часам. Немного отдохнув, Джим опять сел за стол и включил экран, затребовав сведения по немому языку.

И на экране появилась информация не об одном немом языке, а о пятидесяти двух. Вероятно, слуги восставали пятьдесят два раза.

Джим решил, что посмотрит эти сведения, когда снова придет в библиотеку. Видимо, после каждого восстания, Высокородные проводили исследования, но к следующему разу все изменялось. И в разное время совершенно различные знаки, например, поглаживание подбородков или скрещенные пальцы имели одинаковый смысл. Главное было — понять знак, а не увидеть его.

Джим выключил экран и встал.

Примерно час они ходили по улицам подземного города, заходили в магазины и всюду наблюдали за слугами. Джим видел множество сигналов, но ни один из них не наполнил ему предыдущих версий. Тем не менее, он запомнил их все и условия, при которых был подан тот или иной сигнал.

Потом Джим вернулся в свою комнату. Но он пробыл один не более пяти минут, когда появились Ро и Оловиель.

Джим отметил про себя, что необходимо будет спросить у Ро, как она узнала о его возвращении и существует ли система наблюдения за помещениями.

Приветствуя гостей, он заметил, что девушка чем-то озабочена, а на лице Оловиеля застыла хмурая усмешка.

— Что-нибудь случилось? — осведомился Джим. — Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься, — сказал Оловиель. — Император утвердил меня твоим поручителем и Галиан предложил устроить небольшой вечер в твою честь. Я и не подозревал, что он твой друг. Как ты думаешь, почему Галиан сделал это?

— Император будет присутствовать на вечере?

Оловиель удивленно поднял брови. Он явно был недоволен, что существо низшей расы задало ему не совсем понятный вопрос.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что Мелиес очень умный человек.

3

Оловиель нахмурился.

— Ну, хорошо, Дикий Волк, — едва сдерживая себя, ответил он. — Хватит, мы уже достаточно наслышались этих игр в вопросы и ответы!

— Джим., — предупреждающе начала Ро.

— Мне очень жаль, — твердо сказал Джим, — но объяснение затрагивает интересы Императора. Поэтому я ничего не скажу. И вы не заставите меня. Во-первых, вам это просто не удастся, а во-вторых это невежливо с вашей стороны, ведь вы мой поручитель.

— Поверьте мне! — настойчиво продолжал землянин, — если бы я мог вам ответить, я бы все рассказал. Вечером вы получите подтверждение от Императора или от Вотана. Если же нет, то я отвечу на любой вопрос. Договорились?

Внезапно Оловиель расслабился, на его губах появилась ленивая улыбка.

— Знаешь, здесь ты поймал меня, Джим, — протянул он. — Я ведь действительно не могу устроить допрос с пристрастием человеку, за которого поручился. Тем более, что скрыть это мне все равно не удастся. Похоже, что если тебя когда-нибудь усыновят, ты будешь отчаянно спорить на Пункты. Ну ладно, храни свой секрет… до вечера. И Высокородный исчез.

— Джим, — сказала Ро, — я за тебя боюсь.

Ее слова прозвучали довольно серьезно и важно. Он быстро взглянул на нее и понял в чем дело. Девушка сочувствовала ему как равному.

Он был глубоко тронут. Ни один человек-мужчина или женщина — не беспокоились о нем.

— Ну мне-то ты можешь сказать, почему Галиан решил устроить вечер только из-за того, что Мелиес очень умный человек? — спросила она. — Похоже ты намекаешь, что брат Императора и господин слуг чем-то связаны. Но этого не может быть. Высокородный и Низкорослый…

— …ты и Дикий Волк, — продолжил Джим, вспомнив неожиданную нотку в ее голосе. Ро покраснела…

— Я — это совсем другое дело, — быстро ответила девушка. — Но Галиан — один из самых важных Высокородных высокопоставленных чиновников как по рождению, так и по положению.

— Но он всегда любит говорить, что любит использовать людей низших рас…

— Верно… — Ро задумалась, потом посмотрела на него.

— Ты еще ничего не объяснил…

— Здесь все просто, — начал Джим, — кроме того, дело касается самого Императора, а не меня. Я сказал, что Мелисс очень умный человек, так как люди ошибаются не только от лишней глупости, но и от лишнего ума, когда пытаются что-то сделать. Адок привел меня к господину слуг, и тот попытался сделать так, чтобы я понял, что он разъярен моим назначением.

— Почему?

— Причины этому, конечно, есть, — Джим жестом пригласил Ро присесть. — Например, то, что я, Дикий Волк, нашел поручителя для усыновления, а такой человек, как он, не имеет ни единого шанса на это — слишком уж Мелиес хороший слуга. Но в то же время, Мелиес достаточно умен, чтобы скрыть злобу, зачем ему ссориться с возможным Высокородным?

— Тогда почему он не сделал этого?

— Вероятно, он решил, что я шпион, которого Высокородные послали изучить мир слуг и показал мне, что недоволен одним… скрывая остальные карты…

— Но зачем тебе следить за ним? — спросила Ро.

— Еще не знаю.

— И ты думаешь, в этом замешаны Император и Галиан?

Джим улыбнулся.

— Ты хочешь много знать… Ты хочешь знать даже больше меня… А теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я не говорил про это с Оловиелем?

Ро серьезно посмотрела на него.

— Джим, — неожиданно спросила она. — Чем ты занимался? Я имею в виду на Земле, среди своего народа.

— Я был антропологом. Бою быков меня научили позднее.

Девушка недоуменно нахмурилась. Слова «антрополог», насколько он знал, не существовало в языке Империи, и поэтому Джим просто перевел два латинских корня — «человек-наука».

— Я изучал прошлое человечества, примитивные культуры, их происхождение.

— А ты говоришь о «…», — Ро назвала слово, которого не знал он. Внезапно лицо ее смягчилось и девушка прикоснулась к его руке. — Джим! Бедный Джим, неудивительно!

Он хотел улыбнуться, но сдержался — уж что-что, а бедным он себя не считал.

— Не удивительно?

— Я хочу сказать, не удивительно, что ты всегда такой холодный и держишься на расстоянии от Высокородных. Империя и Высокородные положили конец всему, что ты изучал, да? И ты убедился, что люди твоей расы не намного отличаются от обезьян? Твоя работа была напрасна?

— Не совсем.

— Джим, разреши мне кое-что сказать тебе. То же самое случилось и с нами — я говорю о нации Высокородных. Мы думали, что были аборигенами Тронного Мира, но в конце концов пришлось признать ошибки. Животные формы были схожи на всех планетах, освоенных нами. Они все потомки какой-то исходной флоры и фауны. Есть почти неопровержимые доказательства, что существовали разумные сверхсущества, превосходящие нас во всем и рассеявшие жизнь на тысячах планет. Видишь, и у нас были разочарования.

Джим позволил себе улыбнуться.

— Не беспокойся. Какой бы шок я не получил, узнав об Империи, он уже прошел. — И Джим решил, что разубедил Высокородную.

Праздник поручительства Оловиеля должен был состояться через три недели. Почти все это время Джим провел, осваивая с помощью Адока тактику и стратегию Старкиенов. Иногда он бывал в центре обучения.

Когда Джим был свободен, он бродил по подземному городу и запоминал тайные сигналы, составляя каталог и постепенно расшифровывая их.

Ему помогали два обстоятельства. Во-первых, будучи антропологом, он знал, что любой знак развивается на примитивной основе простейших желаний. Как говорил его друг — чтобы жить среди эскимосов, не надо изучать их язык, он и так совершенно ясен. Угрожающий жест, призыв, знак голода — когда человек указывает сначала на рот, а потом гладит себя по животу — это ясно и понятно. Во-вторых, язык сигналов с помощью руки ограничен. Послания на таком языке — это несколько фраз, а следовательно, основные знаки должны повторяться очень часто.

В конце концов Джим добился успеха. Через две недели он уже знал знаки приветствия — большой палец дотрагивался до указательного. И тогда он начал постигать смысл остальных сигналов.

Но поиски в библиотечных архивах сведений об экспедиции, открывшей Землю, не увенчались успехом.

Возможно, они и были. Но метод исключения, которым приходилось руководствоваться Джиму, затрагивал огромное количество материала. Практически ему приходилось просматривать всю библиотеку.

— Кроме того, — заметил Адок, когда землянин рассказал ему о своих неудачах, — ты должен помнить, что среди доступных материалов можешь даже не найти упоминания об экспедиции.

Джим остановился и взглянул на Старкиена.

— То есть как это? — удивленно произнес он. — Ты, кажется, думаешь, что в библиотеке разрешают просматривать только часть данных?

— Извини, — сказал Адок, — я, конечно не знаю, секретная ли это экспедиция, но, может быть, я прав…

— Да… я не учел, что отдельные эпизоды истории Тронного Мира могут быть засекречены, — пробормотал Джим. — Он секунду помолчал. — Как бы то ни было… а кому разрешен доступ ко всей информации?

Всем Высокородным разрешен доступ к любой информации и ты можешь пойти в Центр обучения наверху…

Неожиданно он замолчал.

— Нет, — тихо сказал Старкиен. — Я забыл. Все равно, это тебе ничего не даст.

— Ты хочешь сказать, что Высокородные не позволят мне войти туда? — спросил Джим. Он уже давно наблюдал за телохранителем. В Тронном Мире ни в чем нельзя быть уверенным, кроме, казалось, неподкупной честности Адока. Если Старкиен сейчас скажет ему, что запрещено использовать Центр обучения Высокородных, это будет уже вторым препятствием на его пути. Но Адок только покачал головой.

— Нет, тебя пропустят, — ответил он, — ты просто не сможешь пользоваться экранами надземных Центров — они приспособлены для молодых Высокородных, которые читают слишком быстро для обычного человека.

— Ты видел, как я читаю. Разве они читают быстрее?

— Да, быстрее. Намного, намного быстрее.

— Ладно, — сказал землянин, — ладно. Сведи меня в один из этих центров!

И они очутились в помещении, напоминающем греческий храм — крыша, пол и колонны. Между колоннами виднелись зеленые лужайки и светилось лазурное небо. Чуть возвышаясь над полом, на равном расстоянии друг от друга сидели на подушках дети Высокородных. Перед ними медленно проплывали экраны. Как только ребенок менял позу, экран самостоятельно передвигался, так, чтобы Высокородному было удобно. Никто не обратил внимания на Джима и Адока. Их просто не заметили.

Землянин остановился за спиной десятилетнего мальчика, который уже был ростом с него, хотя и намного тоньше. Перед ним на экране бежали строчки и Джим пристально смотрел, пытаясь разделить их на отдельные слова.

Он не мог читать!

Джим разозлился. Ведь пока он делал все, что делали другие, и тело его не подводило никогда. Джим был уверен — он может различать слова в этой строчке, как и любой Высокородный! Но его мозг отказывался воспринимать так быстро поступавшую информацию.

Последняя отчаянная попытка!

Вокруг него перестали существовать и колонны, и крыша, и пол, и даже мальчишка перед экраном. Он полностью сконцентрировался на строчке, и только на строчке. Голова раскалывалась от напряжения. Нагрузка на мозг возрастала все больше и больше…

И он почти добился своего. На секунду ему показалось, что строчки расслаиваются на символы и он понял, что речь идет об организации Старкиенов. И тогда он расслабился, его мозг и тело не могли долго выносить такого напряжения.

Внезапно мальчик-Высокородный заметил его. Ребенок перестал читать и уставился на Джима.

— Ты кто?

Землянин не ответил. Дотронувшись до руки Адока он переместил себя и Старкиена в свою комнату.

Глубоко вздохнув, Джим сел на подушку и дал знак Адоку — отдыхай. Через минуту дыхание Джима стало ровным и он улыбнулся.

— Почему ты не скажешь «ведь я тебе говорил», — спросил он.

Адок покачал головой, совершенно ясно давая понять, что не его дело говорить хозяину о таких вещах.

— Что ж, ты прав, но меня остановило то, что я плохо знаю язык Империи. На родном языке я прочел бы все. — Джим задумался, и отвернувшись от Старкиена, произнес в пространство. — Ро?

Но девушка не появилась перед ним. Это не было удивительным, ведь Ро — Высокородная и у нее есть свои обязанности и занятия, совсем не так, как у Адока, который должен был приходить по малейшему желанию Джима.

Землянин переместился в комнату Ро, никого не застал и оставил записку с просьбой прийти, как только она освободиться.

Через два с половиной часа девушка возникла в комнате землянина.

— Вечер будет очень торжественный. Там будут все. Придется использовать зал Встреч. Должно быть кое-кто прослышал, что это будет не совсем обычный вечер и… — неожиданно она замолчала что-то припоминая.

— Ах, да, я забыла. Ты хотел меня видеть, Джим?

— Да. Скажи, ты можешь установить у себя экран Центра Обучения?

— Что?… Ну, конечно! Но если он тебе нужен, я попрошу установить его здесь.

— Я бы не хотел, чтобы было известно, что я им пользуюсь. Ведь, если ты поставишь его у себя — это вполне обычная вещь?

— Да, — сказала Ро. — Я все устрою. Но зачем? Джим рассказал ей о неудачной попытке в Верхнем

Центре, когда он пробовал читать со скоростью молодого Высокородного.

— И ты считаешь, что обучение повысит твои возможности? — спросила девушка и улыбнулась. — Я не думаю, что ты можешь особенно надеяться…

— А я и не надеюсь… — перебил ее Джим.

Через полчаса экран был установлен в комнате Ро и теперь все свободное время, которое он раньше проводил в Центре Обучения под землей, Джим сидел у девушки.

Через неделю он добился определенного успеха, но дальше дело не продвинулось, и он бросил эту затею. Последние дни, оставшиеся до вечера, Джим бродил среди слуг вместе с Адоком, наблюдая за немым языком.

Он уже свободно понимал его, но пока это были только сплетни и слухи. Но иногда и слухи полезны…

Из последней такой экспедиции Джим вернулся примерно за час до начала вечера и увидел, что его ждет Лорава.

— Тебя хочет видеть Вотан, — сообщил Высокородный.

И Джима без предупреждения переместили. Рядом с ним стояли Адок и Лорава.

Вотан сидел на подушке перед невесомым пультом, касаясь цветных рукояток, как будто он небрежно играл, но лицо его было серьезно — он занимался чем-то важным. Тем не менее, при появлении гостей, он встал и подошел к Джиму.

— Я вызову тебя позже, Лорава, — сказал он. Юноша исчез.

— Дикий Волк, на вечере будет сам Император.

— Я не верю, что вечер устраивается в мою честь. Пожалуй, это вечер Оловиеля.

Вотан недовольно махнул рукой.

— Официальной причиной являешься ты, — грубовато сказал он. — И только из-за тебя там будет присутствовать Император. Он хочет поговорить с тобой.

— Императору для этого не нужен вечер, — сказал Джим. — Я могу прийти в любое время по его зову!

— Император должен блистать в обществе! — повысил голос Вотан. — Но это не так важно. Важно то, что на вечере Император обязательно заговорит с тобой. Он безусловно отведет тебя в сторону и задаст много вопросов.

Вотан заколебался.

— Я буду рад ответить на любой вопрос Императора, — сказал Джим.

— Да… именно так, — пробормотал Вотан. — О чем бы тебя не спросили — отвечай! Понятно тебе? Он — Император и даже если он не заметит твои ответы, говори, пока он не прервет тебя. Понятно?!

— Да, — сказал землянин, и его глаза на секунду встретились с лимонно-желтыми глазами Высокородного.

— Да… Хорошо, — сказал старик, усаживаясь за пульт. — Это все. Уходи.

И Джим с телохранителем очутились а своей комнате.

— Какие ты сделал выводы? — спросил Джим Адока.

— Выводы? — удивился Адок.

— Да, — Джим внимательно взглянул на Старкиена. — Странный разговор, не так ли?

— Все, что имеет отношение к Императору, не может быть странным, — сказал Адок, но говорил он неуверенно. — Высокородный Вотан велел тебе отвечать на все вопросы Императора. Это все.

— Да, — произнес Джим. — Скажи, тебя ко мне приставили заместителем… Или ты продолжаешь принадлежать Императору?

— Как я уже говорил, все Старкиены всегда принадлежат Императору вне зависимости оттого, где они находятся!

— Я помню.

Джим начал снимать с себя металлические ленты — оружие Старкиенов. Потом облачился в белый костюм мужчины-Высокородного.

Как только он привел себя в порядок, появилась Ро, и Джим снова решил, что за ним следят. Но сейчас у него не было времени разбираться с этим.

— Надень, — задыхаясь, сказала девушка и протянула ему узкую белую ленту. Он заколебался, и тогда Ро обернула его левое запястье, не дожидаясь согласия.

— У меня то же самое, — Высокородная показала Джиму левую руку, на которой чуть пульсировала тонкая белая полоска. Одета она была как всегда — белое облако окутывало ее тело.

— Что это? — спросил Джим.

— Это?… Ну, да, ты не знаешь. Когда устраиваются вечера, особенно большие, люди перемещаются так часто, что за ними просто невозможно уследить. Но когда мы надели сенсоры, ты можешь просто представить меня и тут же очутишься рядом. Ты увидишь… — Девушка рассмеялась. — На таких вечерах все путается!

И когда через несколько минут он и Адок переместились в Зал Встреч, Джим понял, что имела в виду Ро. Гигантский зал раскинулся по меньшей мере на шесть квадратных миль. Блестящий черный пол… Воздушные белые колонны… «Прекрасно» — подумал землянин.

Среди Высокородных сновали слуги, разносившие напитки и еду. Все постоянно исчезали и вновь появлялись. У Джима даже зарябило в глазах.

— Адок, — сказал он, поворачиваясь к Старкиену. — Я хочу чтобы ты кое-что сделал. Попытайся найти слугу. Я не знаю, как он будет выглядеть, но, во-первых, он будет стоять не двигаясь, во-вторых, стоять так, чтобы его мог видеть любой слуга с любого конца зала. За ним надо будет постоянно наблюдать. Ты не мог бы заняться сейчас поиском этого человека.

— Да, Джим, — сказал Старкиен и исчез.

— Зачем тебе какой-то слуга? — удивленно спросила Ро и прижалась к Джиму.

— Я скажу позже.

Он увидел, что девушка опять хочет задать ему вопрос, но в этот момент появились Император и Вотан.

— А вот и мой Дикий Волк! — весело воскликнул Император. — Подойди и поговори со мной, Дикий Волк!

Ро и другие придворные переместились, и Джим, Вотан и Император остались в центре круга примерно пятидесяти футов в диаметре, где можно было спокойно говорить, и их никто не мог услышать. Император повернулся и взглянул на старика Высокородного.

— Иди, повеселись хоть немного, Вотан. Со мной все будет хорошо.

Через секунду Вотан исчез.

— Ты мне нравишься… Как тебя там зовут, Дикий Волк? — спросил Император.

— Джим, Оран.

— Ты мне нравишься…

Император чуть наклонился и положил длинную руку на плечо землянина, опираясь на него, как усталый человек. Он медленно зашагал взад и вперед и Джиму пришлось идти рядом с ним.

— Джим, твой мир очень дикий?

— Примерно полвека назад он еще не знал настоящей цивилизации.

Они прошли вперед двенадцать шагов, потом столько же назад и всю беседу Император и Джим так и ходили — двенадцать шагов вперед, двенадцать назад — как в клетке.

— Вы покорили мир за пол века? — удивленно спросил Высокородный.

— Нет, Оран. Мы покорили планету давно. Но за последние пятьдесят лет мы научились властвовать над собой.

— Да, человечность — самое трудное… — сказал Император как бы сам себе. — Знаешь, мой брат, Галиан, увидев тебя, немедленно бы подумал «какие прекрасные слуги из них получатся!». И, вероятно, он прав… но…

Они вновь повернули и Император взглянул на него.

— …я так не думаю. У нас слишком много слуг. — Оран перестал улыбаться. Минуту они молчали.

— У вас свой язык, — прошептал Император, — и искусство, и музыка, и история, и легенды?

— Да, Оран.

— Тогда вы заслуживаете большего, — Император ослепительно улыбнулся.

— Я знаю, что ты, по крайней мере, заслуживаешь большего. Я не удивлюсь, если когда-нибудь вдруг прикажу тебя усыновить.

Джим промолчал. Через минуту, когда они вновь повернули, Император искоса посмотрел на него.

— Ты не хочешь стать Высокородным?

— Еще не знаю, Оран.

— Честный ответ, — прошептал Император, — да, честный ответ… Ты знаешь, вероятность говорит нам, что все события произойдут, рано или поздно…

— Вероятность?

Но Император продолжал.

— Я ощущаю вероятность существования мира, в котором ты — Император, а твой народ — Высокородные. А я — Дикий Волк, которого привезли, чтобы показать свое варварское искусство тебе и твоим придворным.

Он сильно сжал плечо землянина, Джим взглянул на него и увидел, что глаза Орана стали спокойны, как вода в горном озере, хотя он и подталкивал его, сильно нажимая на плечо. Создалось впечатление, что Император ослеп и хочет, чтобы его вели по дороге, по которой он сам недавно вел Джима.

— Ты когда-нибудь слышал о голубом звере?

— Нет, Оран.

— Нет… — прошептал Император. — Я тоже не слышал. Я просмотрел записи легенд всех народов — нигде нет упоминания о голубом звере. Но… если он никогда не существовал, почему я вижу его, Джим?

Его руки, словно тиски, сдавили плечо землянина, но голос оставался тихим, как будто он мечтал о чем-то вслух.

Для стоявших вдалеке Высокородных их беседа оставалась нормальной.

— Я не знаю, Оран.

— Я тоже не знаю, Джим, — сказал Император, — и я боюсь… Три раза он возникал в дверях, преграждая мне дорогу. Знаешь… когда я возвращаюсь после этого в наш мир… мой ум проясняется… Я чувствую острее, чем любой Высокородный. Я смотрел на тебя после боя с быком и внезапно все изменилось — ты уменьшился, но я видел множество деталей… их не видел никто… Ты можешь стать Высокородным, но можешь и отказаться, как хочешь. Это не имеет значения… Я видел это в тебе… Остальное не имеет значения!

Император толкнул Джима вперед.

— Вот так со мной всегда, — снова заговорил он, — все для меня ясно…, иногда… и тогда я понимаю, что иду на шаг впереди остальных Высокородных. Мы стремились к этому многие поколения, но еще не в состоянии сделать шаг… Понимаешь?

— Да, Оран.

— Но иногда, — продолжал Император, — как только я пытаюсь вглядеться в мир — все расплывается и превращается в туман. И я теряю чувство… внутреннего зрения… и начинаются сны — днем и ночью. Три раза приходил Голубой Зверь…

Император остановился и Джим подумал, что это остановка перед дальнейшей беседой, но внезапно рука Высокородного упала с его плеча. Джим остановился и повернулся. Оран весело улыбался.

— Ну что ж, я не должен задерживать тебя, Дикий Волк, — сказал Император совершенно нормальным голосом. — Вечер принадлежит тебе и ты — почетный гость! Радуйся! Познакомься, если хочешь с кем-нибудь. Мне надо найти Вотана. Когда я один, он очень беспокоится.

Император исчез.

Джим остался стоять. Постепенно его окружили Высокородные и слуги. Он оглянулся, но Ро нигде не было.

— Адок! — тихо позвал он.

И Старкиен появился.

— Извини, — сказал он, — я не знал, что Император уже закончил аудиенцию. Я разыскал слугу.

— Перенеси меня так, чтобы я видел его, но он не мог видеть меня, — сказал Джим. И они очутились в полумраке, между двумя колоннами. Джим разглядел коричневого маленького слугу, который стоял между висящими в воздухе подносами. Землянин и Старкиен расположились позади него.

Джим запомнил это место и перенес себя и Адока туда, где только что разговаривал с Императором.

— Слушай, — сказал он. — Я бы хотел все время видеть Императора. Ты же не должен терять меня из виду. Как только я исчезну, подойди к Вотану и передай ему, что он мне нужен, как важный свидетель. Потом перемести его поближе к тому слуге с подносами.

— Да, — бесстрастно согласился Старкиен.

— А сейчас — как мне найти Императора?

— Я могу отправить тебя к нему. Все Старкиены могут найти своего Императора в любом месте.

И они оказались рядом с Императором — всего в нескольких футах от него. Оран разговаривал и смеялся с двумя Высокородными. Около него, чем-то рассерженный, стоял Вотан.

Джим старался двигаться в таком темпе, чтобы находиться от Императора примерно на одном и том же расстоянии. Дважды Оран неожиданно исчезал и землянину приходилось прибегать к помощи Адока, выбирая новую позицию для наблюдения. Высокородные не обращали на него внимания, они, казалось, не желали замечать Дикого Волка, в честь которого был устроен вечер, и, вероятно, просто принимали его за одного из слуг.

Время тянулось медленно. Джим уже начал сомневаться в своем плане, когда внезапно увидел то, что ожидал. Император застыл.

Джим торопливо шагнул в сторону, чтобы увидеть лицо Орана. Император смотрел мимо Высокородного, с которым только что разговаривал. Его взгляд был четким и ясным, но зрачки остановились, лицо исказилось, и струйка слюны потекла из уголка рта.

И… никто ничего не заметил. Но Джим не терял времени даром. Он обернулся и увидел слугу с подносом, на котором лежало что-то похожее на пирожки. Слуга стоял совершенно спокойно.

И еще трое Низкорослых застыли как статуи, а вокруг них замерли фигуры Высокородных, но Джим не стал ожидать дальнейших событий. В ту же секунду он переместился к колоннам.

Человек с подносом…

Джим, согнувшись почти вдвое, бесшумно приблизился к слуге и схватил его — одной рукой за горло, возле самой головы, а второй подмышкой.

— Одно слово и я сломаю тебе шею, — прошептал Джим.

Человек попытался вырваться, но землянин успокоил его, сжав немного руку, которой держал того за горло.

— А сейчас делай то, что я прикажу,

Джим оглянулся. В тени колонны виднелись силуэты Старкиена и Высокородного.

— Положи два пальца левой руки на бицепс правой, — прошептал Джим слуге.

Человек не двинулся. И тогда, прячась за его спиной, Джим хладнокровно надавил на его шею большим пальцем. Низкорослый еще секунду сопротивлялся, потом резко, как робот, поднял левую руку и положил два пальца на бицепс правой.

Окаменевший слуга, который стоял ближе всех, внезапно ожил и пошел, пришли в себя и ничего не понимающие Высокородные, находившиеся около него. Джим быстро закрыл рот заговорщику и, чуть приподняв его, потащил в тень.

— А сейчас, — хмуро начал Вотан. — Я…

Слуга внезапно захрипел, тело его бессильно повисло на руках Джима…

— Да, они не могли оставить этого слугу в живых, — сказал Вотан. — Я не сомневаюсь, что даже его мозговая структура разрушена.

Он взглянул на Джима. Высокородный уже многое понял.

— Ты знаешь, что за этим кроется?

Джим отрицательно покачал головой.

— Но ты все предвидел, — прошептал Вотан. — Ты был так уверен, что даже пригласил меня. Кстати, почему?

— Ты — единственный Высокородный, который понимает, что ум Императора затуманен.

Вотан побледнел. Только через несколько секунд он снова мог говорить.

— Как ты узнал об этом… этом… о том, что задумали слуги?

— Я не мог знать все, — сказал Джим. — Но, изучив под землей немой язык слуг, я понял, что они что-то затевают. Вспомнив о вечере и… о рассудке Императора, я решил — игра будет разыграна только здесь. Адок нашел то, о чем я подозревал. Дальше ты все знаешь.

При упоминании о «рассудке Императора», Вотан опять насторожился, но к концу речи Джима расслабился.

— Ты хорошо поработал, Дикий Волк, — после паузы произнес он. — С этого момента я займусь остальным. И нам лучше будет убрать тебя ненадолго из Тронного Мира, — Вотан задумался. — Император повысит тебя в чине, раз уж твое поручительство подписано, и ты, возможно, станешь Высокородным. Он назначает тебя командиром полка и посылает на усмирение восстания в одном из Колониальных Миров.

Он отвернулся от Джима, Адока и мертвого слуги, вероятно, чтобы переместиться, но неожиданно изменил свое решение и, повернувшись, пристально посмотрел на землянина:

— Как тебя зовут?

— Джим.

— Джим… Ну что ж, ты хорошо поработал, Джим. Император оценит это. И я — тоже.

Вотан исчез.

4

Планета Атила, на которую послали Джима, Адока, десять частей Старкиенов и Гарна — бывшего командира полка — была населена маленькими коричневыми черноволосыми людьми. Губернатор — волосатый коротышка, не говорил о восстании ни слова и настоял на том, что будут проделаны все церемонии приветствия, прежде чем начнется разговор о деле.

Но он не мог вечно увиливать от объяснений. В конце концов, Джим, Адок и Гарн оказались в приемной губернатора. Коротышка приказал принести подушки поудобней и освежающие напитки, но Джим прервал его…

— Все это не имеет значения. Расскажите нам о восстании — где оно происходит, сколько людей принимает в нем участие, каким оружием они располагают?

Губернатор внезапно расплакался.

На мгновение Джим был ошеломлен. Он подумал, что мужчины всех обитаемых миров никогда при людях не ревели так громко, как сейчас плакал губернатор.

Джим немного подождал и снова повторил свои вопросы.

Коротышка и не пытался ответить.

— Я никогда не думал, что они пришлют не Высокородного. Я хотел сдаться на его милость, Но ты не Высокородный…

Он чуть было не расплакался, и Джим заговорил с ним по-другому, чтобы привести его в чувство.

— Встать!

Губернатор мгновенно повиновался.

— Да будет вам известно, что за меня поручились перед усыновлением Высокородные. Но не в этом дело. Кого бы ни прислал сюда Император — вы должны быть довольны!

— Я… я… — губернатор даже поперхнулся, — я… солгал. Это не просто восстание. Все семьи планеты объединились. Даже мой брат Клуф с ними. Мало того — он их главарь. Они собрались, чтобы убить меня и посадить его на мое место.

— Яснее!

Джим знал, что Колониальные Миры скопировали со столицы Империи свою организацию. Элита этих миров состояла из самых благородных семейств, управляемых семьей губернатора, который являлся маленьким местным Императором.

— Как вы могли такое допустить? — сурово спросил Гарн. — Почему вы не использовали колониальные войска раньше, чтобы пресечь мятеж в зародыше?

— Я… я… — губернатор растерянно взмахнул руками. У Джима не осталось ни малейших сомнений в том, что произошло. Занятия в подземном центре обучения и на экране Ро дали ему четкое представление не только об обществе Тронного Мира, но и о Колониальных Мирах.

Вероятно, губернатор позволил этому делу зайти так далеко, потому что был уверен в своих возможностях, но переоценил себя. Потом, когда мятеж перерос в революцию, он побоялся сообщить об этом в столицу и попросил меньшее число Старкиенов, чем требовалось. Возможно, губернатор предполагал, что восстание можно будет потушить, заключив какой-нибудь договор.

— Сэр, — сказал Гарн.

Они отошли в другой конец комнаты, где их не могли подслушать, Адок последовал за ними и губернатор остался один.

— Сэр, — повторил Гарн, как только они отошли на достаточное расстояние, — я настоятельно советую ничего не предпринимать и обратиться в Тронный Мир за помощью. Если хотя бы половина того, что говорит Низкорослый, правда, восставшие люди уже захватили контроль над всеми вооруженными силами планеты. Полк Старкиенов может сделать очень много, но мы не можем победить армию. Мы не можем терять людей из-за чьей-то глупости.

— Конечно, — ответил Джим. — Конечно, нет. Но с другой стороны, нам следует сначала лучше разобраться в ситуации. Пока мы говорили только с губернатором. Все может быть не так плохо, как ему кажется.

— Сэр, — в голосе Гарна зазвучал металл, — я возражаю! Каждый Старкиен очень дорогой и ценный человек. Опыт и вооружение! Нельзя рисковать в безнадежном деле, и, как бывший командир, я вынужден довести до вашего сведения, что не честно и несправедливо так рисковать моими парнями.

— Сэр, — тихо сказал Адок (с тех пор, как они покинули Тронный Мир, телохранитель соблюдал военный этикет), — адъютант-командир совершенно прав.

Джим взглянул на Старкиенов. Их слова напоминали ему, что хотя он и является фактическим командиром полка, но настоящий боевой опыт у Гарна.

— Я ценю ваши возражения и советы, адъютант, но потребую сначала уладить все сам!

— Есть сэр!

Лицо Гарна осталось непроницаемым. Джим отвернулся и подошел к губернатору, который при его приближении беспомощно взглянул на него.

— Мне нужно задать вам достаточно много вопросов, — сказал Джим, — но сперва скажите, почему люди пошли за вашим братом?

Губернатор опять собрался заплакать, но, встретив холодный взгляд землянина, моментально передумал.

— Я не знаю… не знаю! Ходили слухи о каком-то покровителе, — запнулся он и замолчал.

— Продолжайте, — приказал Джим.

— Покровителе из… Тронного Мира.

— Покровительстве Высокородного?

— Я никогда не слышал в точности! — воскликнул побледневший губернатор. — Только слухи!

— Не бойся! Послушай меня. У твоего брата несомненно есть войска. Где они расположены и сколько их?

Когда тема разговора перешла от Высокородных к делам его планеты, губернатор ожил, как увядший цветок, омытый водой. Его узкие плечи расправились, голос стал увереннее и он повернулся, указывая на стену своего кабинета,

— К скверу отсюда, — он назвал расстояние в единицах Империи — примерно шестьдесят земных миль, — лагерь на равнине, окруженной холмами. На каждом холме пост и часовые — лучшие солдаты нашей армии. Три… три четверти… — запинаясь, продолжал губернатор, — может быть.

— Более девяносто восьми процентов всех вооруженных сил, — вставил Гарн, выразительно посмотрев на губернатора, — если он говорит о трех четвертях.

— Почему они до сих пор не захватили столицу? — спросил Джим.

— Я… я сказал им, что должны прибыть вы… Я даже согласился начать переговоры, когда вы прибудете на планету.

— Единственно возможные переговоры и условия, — сказал Гарн, — это безоговорочная капитуляция. Сколько это примерно людей — девяносто восемь процентов от ваших вооруженных сил?

— Три дивизии, — пробормотал губернатор, — примерно сорок тысяч вооруженных солдат.

— От шестидесяти до семидесяти тысяч, — уточнил Гарн, посмотрев на Джима.

— Очень хорошо, — кивнул Джим. — По местному времени скоро зайдет солнце. У вас есть луна? — добавил он, обращаясь к губернатору.

— Целых две, — начал губернатор, но Джим перебил его.

— Одной будет достаточно. Как только стемнеет, пойдем посмотрим на этот лагерь.

Губернатор улыбнулся.

— Ты тоже пойдешь с нами, — сказал Джим, и коричневый человечек сразу погрустнел.

Через четыре часа, когда первая ранняя луна — оранжевый пылающий круг — осветила низкие холмы на горизонте, небольшой вертолет поднялся с площадки и полетел в черном небе, чуть выше нависающих облаков в направлении, указанном губернатором. Пятнадцать минут — и он опустился ниже, приблизившись к холмам.

Вертолет приземлился у холмов, покрытых редким кустарником и трехфутовой травой. Они замаскировали его и пошли пешком. Впереди, на некотором расстоянии друг от друга пробирались Старкиены. Они двигались абсолютно беззвучно, но Джим шел точно так же, благодаря своему богатому охотничьему опыту, полученному на Земле. Бесшумно шел и губернатор, который, казалось, чувствовал себя, как дома. Когда Джим убедился, что маленький человечек не выдаст себя неосторожным движением, он отошел от него ярдов на пятнадцать.

На вершине холма Старкиены внезапно упали на траву. Прошло несколько минут, и неожиданно прямо у ног Джима поднялся из травы Адок.

— Все в порядке. Можно идти.

Часовые спали.

Джим и губернатор встали и последовали за Старкиеном. На самой вершине холма находился наблюдательный пост, огражденный проволокой. В его центре, под большим навесом должен был сидеть часовой. Но его нигде не было видно.

— Лагерь там, — сказал Гарн, протягивая руку над проволокой и указывая в сторону одного из холмов. — Сейчас все тихо. Вы можете пройти под проволокой, сэр. Никто ничего не увидит и не услышит.

Джим подошел к ограждению и взглянул вниз. Он увидел настоящий небольшой город.

— Подойдите сюда и посмотрите. Вы не находите ничего подозрительного в этом лагере? — спросил Джим у губернатора.

— Сэр, — Гарн отозвался раньше, — этот лагерь построен согласно обычным военным законам. Каждый квартал охраняет определенное количество людей.

— Да, но они уже выстроили здание Совета! Вы только посмотрите!

— Где? — спросил Джим.

Губернатор показал на гигантский купол, возвышавшийся справа от геометрического центра лагеря.

— Только губернатор имеет право созывать совет среди войск! — вздохнул человечек. — Они поторопятся. Как будто меня уже сместили, или я умер…

— Вы что-то подозреваете, сэр? — повернулся Гарн к Джиму. Тот пожал плечами:

— Я не уверен, но… скажите, каким оружием владеет организация Старкиенов?

— У нас великолепные индивидуальные защитные экраны. Каждый наш воин обладает оружием, равным по мощи огня целой батарее колониальных войск.

— Значит, у вас такое же точно оружие, как у них, только лучше и эффективнее. Так?

— Сэр! Самое величайшее оружие Старкиенов — это сами Старкиены! Они…

— Я знаю! — недовольно сказал Джим. — А как насчет… — он попытался подобрать нужное слово и перевести его на язык Империи. — … насчет больших орудий? Массовое уничтожение?

— Ни одной колонии не разрешают иметь ядерное оружие. Возможно, они построили дальнобойные орудия, но вряд ли. Что же касается антиматерии, нет… Это абсолютно исключается!

— Одну минуту. А Старкиены на Тронном Мире имеют доступ к антиматерии?

— Конечно. Но они не используют ее уже сотни веков, — сказал Гарн. — Вы хоть примерно представляете себе, сэр, что это такое?

— Немного, — хмуро сказал Джим. — Небольшая частица антиматерии при соприкосновении с материей вызывает грандиозные разрушения, — он минуту помолчал, потом резко спросил: — Ну так как, Гарн? Вы видели, как обстоят дела? Нужно ли просить Тронный Мир о помощи?

— Нет, сэр, — покачал головой Старкиен. — Если они оставили всего одного часового, значит у них немного солдат. Их лагерь расположен удобно для воинов, но для обороны почти не пригоден. Я не вижу патрулей на улицах, нет часовых в секторах, и, что удивительно, никакой сигнальной системы. Эти люди, похоже еще не поняли, что такое война!

— Продолжайте!

— Сэр, сопоставив все, что я вам сейчас говорил с фактом, что все их руководители собраны в одном здании, я предлагаю следующее: прямо сейчас послать Адока за нашими людьми, и как только они подойдут, вышлем небольшую группу для захвата их лидеров. Потом атакуем их всеми силами — без командования они не смогут защищаться. Главарей отправим в столицу на суд.

— А что, если слухи справедливы и мятежники имеют друга среди Высокородных?

— Сэр, — Гарн был удивлен. — Невозможно! Ну, ладно, допустим, что такой покровитель существует, все равно он не сможет остановить нас. Старкиены подчиняются только Императору!

— Да, — задумчиво сказал Джим. — И все же, пожалуй, я не последую вашему совету.

Он отвернулся от Гарна и взглянул на маленького губернатора.

— Ваши знатные семьи всегда соперничают, не так ли?

— О!.. Они постоянно плетут интриги против меня и соперничают между собой! — Человечек неожиданно захихикал. — Да, я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, командир. Они все время дерутся. И, честно говоря, это мне очень помогает управлять планетой. Да, да, они всегда обвиняют друг друга во всех смертных грехах и вечно лезут на место получше.

— Естественно, — буркнул Джим сам себе. Французы называли это «нойо».

— Сэр? — переспросил Гарн. Маленький губернатор тоже был удивлен. Научный термин на языке Земли ничего не говорил им.

— Неважно. Есть ли среди них хоть один человек, которого так ненавидит ваш брат?

— С кем Клуф…? — губернатор задумался. Он смотрел на посеребренную траву, — …с кем Клуф… А да, Нотрал!.. Да, если с кем-нибудь у него и возникали трения, то только с Нотралом.

Он указал на лагерь.

— Видите? Люди Клуфа расположены вон там, а люди Нотрала почти в противоположном конце. Чем дальше они друг от друга, тем больше это им нравится.

— Гарн, Адок, — сказал Джим, поворачиваясь к двум Старкиенам, — у меня есть для вас задание. Тихо спуститесь вниз и приведите человека, живого и невредимого, из отрядов Нотрала!

— Есть! — ответил Гарн.

— Прекрасно. Не забудьте завязать ему глаза. И завяжите потом, когда отпустите. А сейчас, губернатор, покажите еще раз расположение отрядов Нотрала.

Губернатор вытянул руку, и оба Старкиена, переглянувшись, исчезли так неожиданно, что Джим вспомнил перемещения в Тронном Мире.

Прошло полчаса, прежде чем послышался шорох. Джим сидел на земле, а губернатор стоял рядом с ним, как того требовал этикет, причем, даже стоя, он был ниже Джима.

Адок прополз на пост часового первым. За ним с земли поднялся коричневый юноша, за которым стоял Гарн. Солдат колониальных войск мелко дрожал от страха.

— Подведите его, — приказал Джим, стараясь подражать шипящему акценту Высокородных Тронного Мира. Он сидел спиной к луне, и ее свет освещал лицо солдата, Джим при этом оставался в тени.

— Знаешь ли ты, кого я выбрал вашим последним и великим вождем? — спросил Джим и голос его был жесток.

Зубы солдата стучали, Он не мог говорить и только принялся изо всех сил трясти головой. Джим выругался.

— Ладно, неважно, — резко сказал он. — Ты знаешь, кто контролирует площадь за Советом?

— Д-д-да…

— Пойдешь к нему. Скажешь, что я переменил свои планы. Он должен взять власть в свои руки и причем немедленно.

Юноша задрожал, но ничего не сказал.

— Ты меня понял? — заорал Джим. Пленник судорожно кивнул.

— Хорошо. Адок, отведи его в сторону. Мне нужно отдать распоряжение прежде, чем вы уйдете.

Адок оттащил солдата за проволоку. Джим приказал Гарну и губернатору приблизиться.

— Покажи территорию Клуфа.

Губернатор задрожал — испуг пленника как бы передался ему. Потом указал пальцем на один из секторов. Гарн задал ему несколько уточняющих вопросов, потом повернулся к Джиму.

— Вы хотите, чтобы я отвел нашего пленника туда, сэр?

— Да, и побыстрее!

— Есть!

На этот раз они вернулись позже, примерно через час. Когда Джим понял, что, отпустив юношу, они услышали, как его окликнули и подобрали солдаты Клуфа, он приказал всем уходить с холма к вертолету.

Они быстро пошли вниз, но Джим окончательно успокоился только тогда, когда вертолет взлетел. Адок сидел за пультом управления и землянин попросил его отвести аппарат как можно дальше от лагеря, но так, чтобы за ним можно было наблюдать по экранам. Примерно через восемь минут они очутились милях в десяти от лагеря. Вертолет завис на высоте пятнадцати тысяч футов, как облако в безветренный день.

Джим внимательно смотрел на мерцающий экран, и Гарн тоже смотрел, хотя и не понимал, чего они ждут.

Иногда Джим сдвигал рукоятки, переводя фокус на отдельные улицы и здания. Темно… Внезапно на экране мелькнула полоска света, не ярче вспышки фонаря, почти в самом центре лагеря, у здания Совета.

— Я думаю… — начал было Джим, но Гарн рванулся к пульту и перехватил управление… Вертолет метнулся вверх. Адок, опытный солдат, только в первую секунду пытался удержать рычаги, но почти сразу же уступил место старшему.

Джим тихо спросил Гарна:

— Антиматерия?

Тот молча кивнул.

Через минуту вертолет закувыркался, когда его достигла ударная волна.

Старкиен вскоре выровнял корабль. Отделались они сравнительно легко — несколько стекол было разбито и губернатор в бессознательном состоянии лежал на полу, из его носа шла кровь. Джим помог Адоку пристегнуть маленького человека к креслу. Ни один из них не догадался использовать ремни чуть раньше, хотя они и ожидали ударной волны.

— Стоит возвращаться? — спросил Джим. Гарн отрицательно покачал головой.

— Там ничего не осталось, Разве что кратер.

— Сколько антиматерии было использовано?

— Я не эксперт, сэр, — сказал Гарн, — общий объем… примерно… примерно., вы могли бы спрятать в кулаке. Но это сравнение только для удобства. Действующий элемент не больше, чем песчинка. Сэр?…

— Да.

— Я хотел бы вас спросить, как вы догадались, что в лагере антиматерия?

— Простое умозаключение, основанное на фактах, собранных здесь и в Тронном Мире, — улыбнулся Джим.

— Значит, это была ловушка, — спокойно констатировал его собеседник Гарн. — Ловушка для меня и — прошу прощения, сэр — для ваших Старкиенов. Они хотели, чтобы мы вошли в открытую дверь — поэтому этот район и не охранялся. Весь полк моих парней был бы уничтожен… — он умолк.

— Но, — удивился Адок, — ведь колониальные войска должны были знать, что погибнут?

— С чего ты взял? Тот, кто снабдил их антиматерией не хотел оставлять лишних свидетелей.

После минутного молчания Гарн спросил у Джима, что такое «нойо».

— Социальные группы, — сказал Джим. — Семейные группы, занимающиеся грабежами, оскорблениями и войнами по любому поводу.

— Эти… — Гарн кивнул в сторону губернатора. — Эти составляют «нойо»?

— Только главные семьи, — объяснил Джим, — Они занимаются этим, потому что им скучно. «Нойо» никогда не доверяют друг другу. Когда этот солдат, пойманный на территории Клуфа, был допрошен, брат губернатора тут же решил, что его предал кто-то в Тронном Мире. Он попробовал захватить антиматерию, и какая-то случайность погубила его. Я, правда, предполагал, что моя попытка приведет к расколу в лагере, и тогда мы бы спокойно разгромили Клуфа и забрали антиматерию.

— Я понимаю, сэр, — сказал Гарн. — А что сейчас?

— Сейчас мы должны как можно скорее вернуться в Тронный Мир.

Потом все молчали. Только пришедший в себя губернатор тихо плакал, шепча: «Клуф… Клуф…» и жалобно всхлипывал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Корабль, на котором Джим и Старкиены прилетели на Атилу, был миниатюрной копией корабля Галиена и Афуан. В нем хватало места, он был простым и экономичным, как и все у Высокородных. Капитан просто представлял себе место его назначения, а все расчеты, вплоть до самых сложных, проделывал сам корабль. Когда они вылетали из Тронного Мира, корабль направлял Гарн, так как Джим не знал его места назначения. Но сейчас, когда они возвращались, ему не нужна была помощь. Он мог просто вспомнить любое место в Тронном Мире — хоть свою комнату, и корабль оказался бы там.

Перед самым приземлением Джим отозвал Гарна и Адока в сторону.

— Я хочу, чтобы полк пока оставался на корабле. Вам пока не надо возвращаться в казармы и посылать рапорт о прибытии. Подождите…

— Это против правил, — задумчиво сказал Гарн. — Скажите, это приказ?

— Приказ!

— В таком случае его выполнению могут воспрепятствовать только личные приказы Императора. Но после того, что случилось на Атиле: я не думаю, что данный приказ противоречит желаниям Императора.

— Поверьте мне, Гарн. Я забочусь только о благополучии Императора. Оставайтесь на корабле.

— Сэр! — спросил, кивнув, Старкиен. — Вы возвращаетесь к себе?

— Да. Со мной пойдет Адок, — и он дотронулся до руки Старкиена.

В его квартире никого не было. Джим немедленно отправился к Ро.

Девушка была у себя — она возилась с приемышами. Увидев землянина, Высокородная отбросила инструменты и вскочила.

— Джим! — вскрикнула она. — О, Джим!

Он прижал ее к себе, но только на мгновение.

— Прости, — нежно сказал Джим, — но нам надо спешить.

— О, ты уже в форме Старкиена, — заметила Ро. — Какой ты в ней большой! Скажи, эти ленты еще заряжены?

— Да.

— Да? — она рассмеялась. — Сокруши эту стену! — Она внезапно замолчала. — Нет! Нет! Что я такое говорю? — она виновато взглянула на него. — Что случилось, Джим? Ты испуган?

— Нет, но… Скажи мне, Ро, что в Тронном Мире голубого цвета?

— Голубого? Ты имеешь в виду голубой цвет? — переспросила она.

— Да.

— Но… мы обычно носим белые одежды. Ты это знаешь. Не думаю, что в Тронном Мире ты найдешь сейчас что-нибудь голубое, за исключением разве сувениров из других миров.

— Подумай. Постарайся вспомнить.

— Но ведь действительно ничего… О! Может быть, ты хочешь, — прервала она себя, — чтобы я перечислила обычные вещи. У нас голубое небо, голубая вода… и, — она улыбнулась — есть у нас еще Голубой Зверь Императора, если уж тебе все хочется знать.

— Голубой Зверь?

Голос Джима так изменился, что Ро побледнела.

— Ну, да, — испуганно сказала она. — Это ничего ни значит. Это была его игрушка. Потом ему стали сниться кошмары и ее спрятали. Я не знаю, кто ее спрятал и куда, и думаю, что сейчас этого уже никто не знает. Потом его стал раздражать голубой цвет. Где бы ни был Император — теперь он никогда не увидит ничего голубого. Это важно?

— Мне нужен Вотан. Как его найти?

— Джим, что случилось? — девушка по-настоящему испугалась. — Вотан с Императором, и ты не можешь туда пройти. О, я знаю, что тебе это удалось один раз… Но не сейчас! В особенности сейчас!

— Почему в особенности? — спросил Джим.

— Не надо… — неуверенно сказала девушка.

Землянин успокоился.

— Ну хорошо. А теперь объясни — почему именно сейчас?

— Просто сейчас начались эти неприятности в Колониальных Мирах, — сказала Ро. — Вотан все время посылает Старкиенов на помощь губернаторам низших рас, и сейчас в Тронном Мире мало солдат. У него нет ни одной свободной минуты.

Внезапно она замолчала.

— Джим, в чем дело?

Он не расслышал ее. Он смотрел в прозрачное море, омывавшее песчаный берег. И здесь тоже песчаный берег и океан? И эта мысль вернула его к действительности.

— Мне нужен Оловиель, — Джим пристально посмотрел на нее. — Потом мы вчетвером — ты, я, Адок и Оловиель — должны найти Вотана во что бы то ни стало, с Императором он или нет.

— Ты сошел с ума, Джим! — Ты не можешь пойти к Императору в энергетических лентах, ни один человек не имеет права носить при Императоре больше одной трубки. Его Старкиены убьют тебя в ту же минуту чисто инстинктивно. Если ты решил так рисковать, так хоть сними ленты. И ты тоже, Адок.

И девушка принялась стаскивать энергетические ленты с Джима. Ро несомненно была права и он стал помогать ей. Через минуту Джим остался без оружия, не считая черной трубки, висевшей на поясе. Оглянувшись, он увидел, что Адок уже снял свои ленты.

— А сейчас к Оловиелю. Ты должна его найти. Девушка прикоснулась к его руке и они переместились.

— Оловиель! — крикнул Джим. Никто не ответил.

— Его здесь нет, — сказала Ро. — И нет смысла искать его по всему Тронному Миру. Так мы никогда его не найдем. Думаю, что самое лучшее — подождать его здесь.

— Подождать? — спросил Джим. — Ждать — нет это недоступная для нас роскошь. Может быть…

Он замолчал, потому что перед ним возник Оловиель.

— Здравствуй! Ты первый вернулся домой с победой. Я слышал, что твой корабль приземлился, но тебя не было дома. В комнате Ро лежала целая куча энергетических лент. Вот я и вернулся, надеясь, что есть от вас известие, а вы сами здесь.

Он улыбнулся и вежливо пригласил Ро и Джима сесть. На Адока он не обратил ни малейшего внимания.

— Хотите выпить? Поесть? Могу вам предложить…

— Ничего! — перервал его Джим. — Скажите мне, Оловиель, вы верны своему Императору?

Оловиель удивленно поднял брови.

— Мой дорогой Дикий Волк, — протянул он, — ВСЕ Высокородные верны своему Императору.

— Есть верность и ВЕРНОСТЬ, — резко сказал Джим. — Я не спросил тебя, лоялен ли ты формально. Я тебя спросил, верен ли ты, как например, Старкиен?

Высокородный насторожился.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. Маска безразличия исчезла.

— Ты мне не ответил.

— А стоит ли отвечать?… В конце концов, я Высокородный, а ты — всего лишь бывший Дикий Волк, существо низшей расы, и я… да я отвечу! Я верен, Джим!

Голос его внезапно стал жестоким.

— А сейчас говори, в чем дело? Мне нужен прямой и быстрый ответ.

— Мой полк Старкиенов на Атиле, — сказал Джим, — пытались заманить в ловушку. Там была антиматерия!

— Антиматерия? — лицо Оловиеля на секунду от изумления как бы затвердело, потом он быстро расслабил мускулы. Он поверил в невероятное утверждение и теперь анализировал причины и следствия. Через несколько минут Высокородный посмотрел на Джима.

— Да, ты прав. Нам надо повидать Вотана.

— Именно это я и собирался сделать. Я ждал только тебя, Пойдем с нами.

— С нами? — Оловиель взглянул на Адока. — Мы пойдем вдвоем. Этого вполне достаточно.

— Мне нужен Адок как свидетель. Ро тоже пойдет с нами. Так безопаснее.

— Разве? А, да… я понимаю. Ты хочешь сказать, что ее могут взять как заложницу и использовать против нас. Хорошо, Старкиен!

Оловиель подозвал Адока и они переместились.

Переместились в зал со сценой. Светло-зеленые стены вздымались ввысь. В центре зала на полу был установлен странный вращающийся конус, создававший переливающуюся радугу. На потолке сияли все цвета радуги, кроме голубого. Император полусидел, полулежал на подушке, наслаждаясь игрой красок,

Рядом стояли Старкиены, вооруженные трубками и энергетическими лентами. Вотан сидел за пультом, передвигая разноцветные рукоятки. Джим один раз уже видел все это.

— Непрошеные гости! — Старкиены молниеносно выхватили черные трубки, но Вотан, быстро подняв голову, заметил Оловиеля и махнул рукой, приказывая телохранителям убрать оружие.

— Мне не сказали, что твой полк вернулся в казармы. И я не могу использовать их, — обратился он к Джиму.

— Именно поэтому я приказал им не возвращаться, — ответил землянин.

Вотан нахмурился.

— Что? Кто дал тебе право, — он замолчал — перед ним возник маленький коричневый слуга, похожий на Мелиеса. Слуга держал небольшую белую коробочку.

— Это было переслано принцессе Афуан через губернатора… — слуга назвал имперское слово, означающее Альфа Центавра — для тебя, Вотан.

— Хорошо, — сказал Высокородный. Слуга исчез. Вотан положил сверток на стол и, помедлив секунду, развернул его.

— Что это значит? — недовольно спросил он. Вотан хотел было что-то добавить, но его прервали:

— Обожди, Вотан! — Император встал с подушки и подошел к столу. Он нетерпеливо вытащил кусок красного гранита, грубо обработанный, примерно трех дюймов в диаметре.

— Здесь записка… — он расправил кусок бумаги. — Читаю — «По просьбе моего доброго друга, Джеймса Кейла, посылаю тебе этот образец с его родной планеты, как сувенир для Высокородного Вотана».

Император, широко улыбаясь, взглянул на старика.

— Это подарок тебе, Вотан, — весело сказал он, — от нашего бывшего Дикого Волка. Возьми!

Император бросил камень Высокородному и Вотан поймал его.

И в ту же секунду вокруг Вотана ослепительно засверкал голубой ореол, сияющий свет исказил линии его фигуры и превратил ее во что-то страшное, звериное.

Император громко застонал и отпрянул назад, прикрывая лицо руками.

— Племянник… — загремел искаженный голос старика. Вотан поднял голубые руки, похожие теперь на звериные лапы, шагнул к Орану.

Император вскрикнул, и попятившись назад, споткнулся о подушку, но устоял.

— Голубой зверь! — завопил он. — Убейте его! УБЕЙТЕ ЕГО!

Если Старкиены и колебались, то секунду, не больше. Три трубки были выхвачены одновременно, и ослепительный голубой силуэт Высокородного исчез в белом пламени.

Старик споткнулся. Сияние потускнело и небольшой обломок красного гранита покатился по ковру. Вотан рухнул на ковер, лицо его было не тронуто, но тело страшно обуглилось.

Наступила мертвая тишина. Император посмотрел на труп Вотана.

— Дядя? — раздался дрожащий и неуверенный голос. — Дядя? Он медленно шел к Вотану, и чем ближе подходил, тем больше горбились его плечи, а лицо бессильно дергалось, как будто его пытали огнем. Император нерешительно взглянул на лицо Высокородного. Лицо Вотана не изменилось, глаза и рот были закрыты, мускулы расслаблены… спокойное, безмятежное лицо…

— Дядя… — снова послышался тоскливый голос Императора. И вдруг он застыл, чуть склонившись над Вотаном, свесив бессильно длинные руки и невероятно сгорбившись. На секунду Джиму показалось, что в такой позе невозможно сохранить равновесие, но Оран замер, как статуя на пьедестале.

— Оран… — сказал Оловиель. Внезапно в дальнем конце комнаты раздался довольный смех. Старкиены выхватили оружие…

Раздались три выстрела и Джим, повернув голову, заметил, как медленно падают телохранители. Они лежали на полу, такие же спокойные, как Вотан.

У зеленых занавесей стоял Галиан. В его правой руке была черная трубка, а в левой — странное, похожее на пистолет, устройство, с длинным закрученным стволом. Из-за спины Галиана выглядывали Афуан и Мелиес.

Когда Джим повернулся к ним, Галиан небрежно, почти презрительно, бросил «пистолет», который, звеня, покатился по ковру и мягко ударился о ногу мертвого Старкиена.

Галиан пошел вперед. Афуан и Мелиес последовали за ним. Каблуки Высокородного стучали по полированному полу. Он ухмыльнулся.

— А ты, оказывается, опасен, Дикий Волк, — обратился он к Джиму. — Ты не только умудрился вернуться назад живым, но и заставил меня поволноваться. Но все обошлось хорошо.

Потом Галиан пронзительно посмотрел на Оловиеля.

— Нет, — жестко сказал он. — Нет! Не «Оран», а «Галиан». нам следует научить тебя говорить — «Галиан»!

2

Слова Галиана поразили их. Джим увидел, что Оловиель весь напрягся и выпрямился. Галиан был самым высоким Высокородным, за исключением Императора, но Оловиель был почти так же высок. Два человека, каждый больше семи футов ростом, в упор смотрели друг на друга.

— Тебе никогда не удавалось научить меня чему-нибудь, Галиан, — сухо сказал Оловиель. — Я бы и не пытался на твоем месте.

— Не глупи, — заговорила Афуан, но Галиан быстро оборвал ее.

— Неважно. Кто мы такие, чтобы указывать ему! Ведь он сказал, что мы никогда не сможем обучить его!

— Мы?! — Оловиель горько улыбнулся. — Ты же стал употреблять множественное число, как Император, Галиан?

— Разве я сказал «мы»? — едко улыбнулся Галиан. — Ну, это просто оговорка.

— Значит ты не убьешь его? — Оловиель кивком головы указывал на сгорбленную фигуру Императора.

— Убивать его? — удивленно переспросил Галиан. — Ну конечно, нет. Заботиться о нем, вот моя главная задача. Вотан никогда не мог по-настоящему ухаживать за ним. Он же немного нездоров, ты знаешь?

— А ты? — Джим сделал шаг вперед. Глаза Галиана сверкнули.

— Будь терпелив, мой маленький Дикий Волк! — прошептал он. — Твое время придет. Сейчас я забавляюсь с Оловиелем.

— Забавляюсь? — угрюмо сказал Оловиель. — Ты лучше придумай объяснение, как погиб Вотан.

Галиан ухмыльнулся.

— Вотана убили императорские Старкиены, по императорскому же приказу. Ты сам все видел.

— А кто убил Стракиенов?

— Ты, конечно, — довольно сказал Галиан. Ты был возмущен, когда увидел, что Вотана убили ни за что.

— Ну да. А как насчет искажателя света? Джим никогда не просил губернатора Альфа Центавра посылать этот камень Вотану.

Галиан дал знак Мелиесу, который торопливо поднял откатившийся камень и положил его в карман.

— Как, ты говоришь, искажатель света? — поинтересовался Галиан.

— Понятно… — Оловиель вздохнул. — Но ведь я, конечно, не убивал Старкиенов.

— Я бы на твоем месте не говорил этого другим Высокородным. Теперь, когда умер Вотан, к Императору нужно приставить человека, и этим человеком буду Я! И если ты будешь рассказывать всякие сказки, Оран вполне может отослать тебя из Тронного Мира или изолировать для твоего же блага.

— Да. Но если даже я промолчу, сразу видно, что эти три Старикиена убиты из тяжелого ручного интерпрессора. И все вернувшиеся Старкиены будут удивлены, как это я ухитрился убить из трубки сразу троих, ведь на них были одеты энергетические ленты полной мощности. И я могу доказать, что не появлялся на складе интерпрессоров больше года.

— Не сомневаюсь, — сказал Галиан. — Но вот возвратятся ли Старкиены? Нет! Они не вернутся!

Оловиель взглянул на Джима. Джим кивнул.

— Значит, наш Дикий Волк принес вести о маленьких ловушках в Колониальных Мирах, вот как? — спросил Галиан.

В ответ Оловиель рассмеялся и вытащил из-за пояса Адока трубку.

Галиан презрительно улыбнулся.

— Ты действительно сошел с ума? Мы с тобой фехтовали мальчишками. У тебя быстрая реакция, но у меня самая быстрая во всем Тронном Мире, кроме… — он показал на Императора.

— Но потом мы никогда не пробовали играть в эту забавную игру, — Оловиель уже не улыбался. — К тому же я, признаться, устал от пустых слов и забав Тронного Мира. Мне кажется… Да, я очень хочу убить тебя!

Он шагнул вперед. Галиан поспешно отступил назади медленно вытащил трубку.

— Может быть, лучше поспорим, — предложил он. — Давай спорить на Пункты Жизни. На пятьдесят Пунктов. Кто бы ни проиграл, ему этого вполне хватит, чтобы отправиться в изгнание.

— Не говори мне об этих игрушках, — сказал Оловиель медленно шаг за шагом подвигаясь вперед, в то время, как Галиан также медленно отступал. — Мне кажется, я потерял всякий интерес к спорам.

Они стояли в центре зала. Между ними было не более двенадцати футов, но из-за высокого роста, высоких плеч, чуть поданных вперед, вытянутых трубок, казалось, что они находятся друг от друга на расстоянии вытянутой руки.

Внезапно оружие Оловиеля сверкнуло белой молнией, а сам он отклонился назад и в сторону, чтобы ударить сбоку, Галиан нырнул под пламя, ударившее в то место, где секунду назад была его голова и, повернувшись на каблуках, оказался лицом к лицу с Оловиелем.

Сделай он это чуть быстрее и линия огня, направленная мимо первого выстрела Оловиеля, поразила бы его. Но пока Галиан поворачивался, его противник успел опустить оружие, заряд Галиана столкнулся с зарядом Оловиеля и белый огонь рассыпался искрами.

За первым страшным ударом — а Джим достаточно практиковался с Адоком в фехтовании на трубках, чтобы понять насколько опасной была борьба — оба Высокородных обменялись обычными нападением и защитой. Это было фехтование на шпагах, если предположить, что длина шпаги произвольно увеличивается и уменьшается.

Длина огненного лезвия варьировалось от 10 футов до шести дюймов. Один заряд полностью уничтожался другим, а все остальное зависело от ловкости и быстроты противников.

Оловиель и Галиан передвигались по полированному полу, избегая стен. Между ними струилось пламя, неожиданно взрывавшееся фонтаном искр. На лице Галиана застыла улыбка, но он был серьезен. Оловиель же после первой атаки полностью расслабился. Он, казалось, о чем-то мечтал, как будто это был не смертельный поединок, а незначительное спортивное состязание, где рисковали небольшими ставками.

Несколько недель назад Джим решил бы, что это своеобразный танец, участники которого держат в руках римские свечи, демонстрируя грацию человеческого тела и красоту фейерверка. Сейчас же понимал он, каким ужасным будет конец. Как ни был быстр и изящен Оловиель, Галиан несколько раз чуть не опередил его. Рано или поздно, но все искусство Оловиеля не поможет ему отразить роковой удар.

У Галиана была лучше реакция. А в таких дуэлях — это самое главное.

Внезапно Галиан резко откинулся назад и влево, высоко ударил языком пламени и подпрыгнул под контрудар Оловиеля, выпрямившись, полоснул огнем по левому бедру и руке противника.

— Конец… — подумал Джим.

Оловиель упал на правое колено, левая рука безжизненно свисала. Его оружие упало и покатилось по паркету, но он нашел в себе силы, чтобы рассмеяться прямо в лицо Галиану.

— Тебе смешно? Хорошо, я сотру эту улыбку.

И Галиан, подняв трубку, направил ее в лицо Оловиеля.

— Стой! — крикнул Джим и бросился вперед.

Галиан услышал звук шагов и повернулся быстро, как кошка.

Джим выхватил из-за пояса трубку. У него только и оставалось времени, чтобы выхватить ее и ударить первым. Высокородный успел обезвредить удар. Взметнулись искры,

Джим сбил пламя, летевшее в грудь. Галиан расхохотался.

— Дикий Волк, Дикий Волк… Ты так по-настоящему ничего и не понял, кто такой Высокородный. Но я тебе дам урок.

— Джим! — воскликнул Оловиель. — Не надо. У тебя нет шансов! Беги!

— Вы оба ошибаетесь, — возразил Джим. Он был спокоен.

Вокруг Галиана и Джима сыпались искры, и вскоре Высокородный удивленно поднял голову.

— Неплохо! — сказал он. — Я даже сказал совсем неплохо для Высокородного и просто бесподобно для такого дикого человека, как ты. Я буду очень огорчен, потеряв тебя, Дикий Волк!

Джим не ответил. Он дрался абсолютно спокойно, стараясь чтобы его пламя всегда немного опережало заряд Галиана. Кружа по залу, стараясь держаться в центре, он боялся, что Галиан припрет его к стене. Если бы у него не было богатого опыта сражений на шпагах, саблях и эспадронах, Джим никогда бы не смог научиться бою на трубках за две недели практики с Адоком. Но опыт и хорошая реакция помогали ему. Он двигался все увереннее.

— Да и вообще, зачем мне убивать тебя, — сказал Галиан, когда они опять столкнулись. Белая кожа Высокородного блестела от пота. — Будь разумным, Дикий Волк! Оловиель все равно умрет. Но для тебя я строил великие планы. Я хотел, чтобы ты стал командиром моих новых Старкиенов!

Джим не ответил. Он упорно атаковал.

Сбоку раздались шаги и голос Ро:

— Назад!

Землянин не осмелился оглянуться, но через несколько секунд они поменялись с Галианом местами и Джим увидел Ро, которая держала под прицелом принцессу Афуан. Мелиес лежал у ног Адока и было похоже, что у господина всех слуг сломана шея. Только Император, склонившийся над трупом Вотана, был неподвижен.

— Что ты о себе воображаешь? — внезапно прохрипел Галиан. Когда я говорю с тобой, ты должен отвечать, Дикий Волк!

Джим парировал удар в голову и молча отступил.

— Ну, хорошо, — Высокородный улыбнулся. — Мне это надоело! Я играл с тобой, надеясь, что ты одумаешься! Хватит! Я убью тебя!

Галиан неожиданно атаковал, искры сыпались со всех сторон, и Джим понял, что борется за свою жизнь. У Высокородного были огромные преимущества перед ним: рост, широкий шаг, длинные руки — и он использовал это. Джим успевал парировать его удары, но медленно отступал. Галиан возвышался над ним. Землянин пытался развернуться, но путь уже был отрезан ослепительными молниями. Высокородный бил чаще и чаще. Джим прикинул в уме пройденный путь и понял, что сейчас его спина упрется в стену. А если это удастся Галиану, дуэль кончится быстро.

Зубы Высокородного были обнажены в злобной усмешке, с подбородка стекали капли пота. Его длинные руки мешали Джиму уйти влево, или вправо. Скоро отступать будет некуда.

Был только один способ вырваться из тюрьмы пламени — остановить атаку Галиану и атаковать самому, заставить его отступить. Только скорость могла спасти его. Джим должен был быть быстрее Высокородного.

Дальше колебаться не было смысла. Джим отразил очередной удар и атаковал. При первых яростных выпадах Высокородный остановился, удивленно отступил назад, но вскоре оправился.

Галиан коротко хохотнул, хотел что-то сказать, но решил не тратить дыхание. И ему, и Джиму не хватало воздуха. Противники в течение десяти секунд не уступали друг другу ни дюйма.

Скорость была убийственной. Ни один землянин не мог бы выдержать такого напряжения, однако Джим держался. Галиан изумленно взглянул на него сквозь огонь и дождь искр.

— Ты не можешь этого… не можешь… не можешь… — выдохнул он.

— Могу… — устало прошептал Джим.

Красивое лицо Галиана исказила гримаса ярости. Он отрезал удар землянина и немедленно провел огнем круг — земные фехтовальщики называли этот прием «мулине».

Высокородный пытался сбить пламя с самого конца трубки противника. Если бы Галиану удалось это, у него было бы в запасе несколько мгновений для маневра. Круги огня бежали с бешеной скоростью, и вскоре Джим перехватил инициативу.

Пламя его трубки описало огненную дугу, землянин резко поднял луч точно за линией огня противника и нанес удар в незащищенную грудь Высокородного.

Трубка Галиан полоснула огнем по правому боку Джима и внезапно глубоко под ребрами землянин ощутил пустоту и холод. Высокородный покачнулся и распростерся у ног противника.

Пот заливал Джиму глаза, но он разглядел, что Оловиель уже стоит, хотя и опирается на плечо Ро. Землянин несколько раз глубоко вздохнул и медленно отошел от мертвого.

— Джим, — сказал Оловиель, удивленно посмотрев на него. — Кто ты?

— Дикий Волк. Зачем ты поднялся?

Оловиель невесело рассмеялся.

— Наши раны исчезают быстро. Ты ранен?

— Со мной все будет в порядке. Но за мной остались трупы, займись этим. Мне пора домой.

— Домой?

— На Землю, в мир, из которого я пришел, — сказал Джим… Чем меньше шума, тем лучше для Императора. Никто не заметит, что меня нет. Скажешь, что Галиан убил Вотана и Старкиенов в припадке безумия и ты застрелил его, защищая Императора, — Землянин взглянул на Афуан. — Если, конечно, она будет молчать.

— Принцесса не захочет огорчить меня. — сказал Оловиель. — Галиан предупреждал, что если я не соглашусь с ним, то Император отправит меня в изгнание или же изолирует в моих же собственных интересах. Сейчас это относиться к ней.

Он отвернулся от Афуан, и чуть прихрамывая подошел к Императору. Ро и Джим последовали за ним.

Оловиель прикоснулся к руке своего повелителя.

— Оран… — мягко сказал он.

Через несколько секунд Император медленно выпрямился и тепло улыбнулся.

— Оловиель! — сказал он. — Как хорошо, что ты так быстро пришел. Знаешь, я нигде не могу найти Вотана. Он недавно был здесь и я могу поклясться, что никуда не выходил, но его нет!

Император смотрел на паркет, на стену, на ковер, на игру света на потолке. Но его глаза ни разу не остановились на убитом.

— Я видел сон, Оловиель, — продолжал Император. — Это было сегодня ночью или, может быть, раньше… Мне снилось, что Вотан мертв. Галиан мертв и все мои Старкиены мертвы. И когда я пришел во дворец Тронного Мира, чтобы рассказать об этом Высокородным, я никого не встретил. Я был совсем один. А ведь это нехорошо?

— Пока я жив, я буду с тобой, Оран!

— Спасибо, — Император снова осмотрел комнату и голос его стал тревожным. — Но я хотел бы знать, что случилось с Вотаном.

— Ему пришлось ненадолго уйти, — ответил Оловиель, — Он велел мне остаться с тобой, Оран, пока…

Оран улыбнулся.

— Ну, тогда все в порядке! — счастливо сказал он.

Император обнял Оловиеля за плечи и снова осмотрел комнату.

— А, здесь Афуан… и маленькая Ро, и бесстрашный Дикий Волк, бывший Дикий Волк, я бы сказал.

Улыбка Императора сменилась немного торжественным, немного грустным выражением.

— Ты ведь покидаешь нас, да?… Джим, мне показалось, что ты так сказал недавно.

— Да, Оран. Мне надо идти.

Император кивнул.

— Да, я действительно это слышал. Я ведь иногда понимаю кое-что лучше любого Высокородного. Хорошо. Возвращайся на свою планету, Джим.

Рука Императора соскользнула с плеча Оловиеля. Он шагнул вперед.

— Ваш мир полон молодой энергии, Джим. А ведь мы здесь очень устали, очень устали. С тобой и твоими Дикими Волками все будет хорошо. Я вижу, что ты знаешь об этом. Иногда все передо мной… — желто-лимонные глаза Императора, казалось, заволоклись туманом. — Да. Все хорошо. Что-то говорит мне, что ты оказал мне большую услугу. Мне бы хотелось утвердить усыновление. С этой минуты ты — Высокородный, Джеймс Кейл. — Оран улыбнулся. — Хотя я не даю тебе ничего нового, ты имеешь все…

Император повернулся к Оловиелю:

— Что мне делать сейчас? — спросил он.

— Я думаю, отослать домой Афуан. Пусть она пока остается там.

— Да.

Принцесса, взглянув на Оловиеля, неожиданно крикнула:

— Грязнолицая! Дикарь! Убирайтесь в кусты и размножайтесь там!

Джим хотел ее ударить, но Ро удержала его руку.

— Нет! — гордо сказала она. — Разве ты не видишь? Она ревнует! Ревнует!

Девушка взглянула на него.

— Я иду с тобой, Джим. Иду в твой мир.

— Да, — неожиданно согласился Император. — Это правильно. Так я все и видел. Да, маленькая Ро должна пойти с ним.

— Афуан! — резко скомандовал Оловиель.

Принцесса исчезла.

Джим покачнулся и с трудом удержался на ногах.

— Идем быстрее, — проговорил он. — Я пришлю своих Старкиенов, Оловиель. Они должны охранять Императора пока из Колониальных Миров не вернутся остальные Если ты прикажешь им возвращаться немедленно, возможно, не все погибнут в ловушках Галиана.

— Я сделаю это. До свидания, Джим! — отозвался тот. — Спасибо!

— До свидания, Джим, — сказал Император.

Землянин пожал руки Высокородным.

— Кстати, Адок, — повернулся к Старкиену Император. — У тебя есть семья?

— Нет, — бесстрастно ответил Старкиен. — Мой сын вырос, а жена ушла в женское поселение.

— Хочешь пойти с Джимом?

— Я… — Адок запнулся. — Я… не привык хотеть чего-то… Я служу… Импе…

— Если я прикажу тебе сопровождать Джима и Ро и оставаться с ними до конца, тебе будет приятно? — спросил Оран.

— Да.

— Адок будет с тобой, — сказал Император. — Он тебе пригодится.

— Благодарю, Оран, счастливо, Оловиель! — сказала Ро и взяла землянина под руку.

В ту же секунду они переместились на космодром. Гарн стоял у входа в корабль, как часовой, Он быстро повернулся к Джиму.

— Рад видеть вас, сэр!

Все закружилось, поплыло перед глазами, и Джим напряг все силы, чтобы не упасть. Как сквозь сон он услышал, как Адок докладывает Гарну.

— Высокородный Вотан и принц Галиан убиты. Погибло три Старкиена. Высокородный Оловиель занял место Вотана. Вам с отрядом надо немедленно явиться к Императору.

— Да! — подтвердил Джим.

— Есть! — Гарн исчез.

Внезапно они очутились на корабле. Ро, Джим и Адок. Джим опять покачнулся. Девушка уложила его на подушку.

— Что?… это… Адок?! — услышал он голос Ро, доносившийся из длинного коридора, по которому Джим неудержимо скользил в пропасть все быстрее и быстрее. Сделав огромное усилие, он представил космопорт Альфа Центавра и путь до Земли. Это было последнее усилие — дальше корабль отправится сам.

Джим не сомневался, что скоро они будут дома, на родной Земле…

Перестав сопротивляться, он снова почувствовал, что скользит вниз. Сил удержаться у него уже больше не было.

— …Галиан ранил меня перед смертью, — тихо прошептал он. — Я умираю… Расскажи все… там., на Земле… Скажи им все…

— Ты не умрешь! — Ро заплакала и обняла его. — Ты не умрешь! Ты не…

Но он уже падал в бездну и тьму.

Когда Джим открыл глаза и увидел свет после долгого блуждания во тьме, он с трудом вспоминал образы и формы вещей, окружавших его. Ему казалось, что он восстал из мертвых. Но постепенно Джим стал лучше видеть, вернулись чувства. Он понял, что лежит на чем-то твердом, а не на подушке и что потолок белый с неприятным серым оттенком. И уж очень низкий.

С трудом Джим повернул голову и увидел небольшой столик, несколько стульев и больничный экран. Через окошко, в дальнем конце струился свет. Он видел небо, голубое небо с белыми облаками. Джим лежал, смотрел на родное земное небо и пытался сообразить, что же произошло.

Он был на Земле, следовательно, по меньшей мере пять дней он был без сознания. Но, если это Земля, то почему он здесь? Где же Ро? Где Адок? Где корабль?

Он спокойно лежал и думал. Через полчаса он вспомнил о своей ране. Джим откинул простыни, задрал голубую пижаму и исследовал бедро. На нем не было даже шрама.

Джим чувствовал себя неплохо, но тело его ослабело, как будто он долго спал. На маленьком столике стоял стакан с холодной водой и коробка с салфетками. Значит, это больница… Действительно, ведь он был ранен Галианом…

Джим продолжил осмотр помещения. Под верхней крышкой стола находилась полка. Там стоял телефон. Он поднял трубку и прислушался, но никаких гудков не последовало. Набрал наудачу несколько цифр — ничего. Джим положил трубку на место и внезапно заметил у аппарата кнопку, рядом с которой значилось «СЕСТРА».

Он нажал на кнопку. Ничего не произошло. Подождав минут пять, он нажал на кнопку еще раз.

Дверь распахнулась, но вошла не девушка в белом халате, а мускулистый молодой человек, чуть полнее и ниже Джима, с широкими плечами.

Он подошел к кровати, посмотрел на больного и взял его за левое запястье. Подняв кисть, он начал считать пульс Джима, наблюдая за электронными часами.

— Я здоров. Что это за больница? — спросил Джим.

Мужчина-санитар не ответил. Закончив считать, он положил руку больного на кровать и повернулся.

— Эй, подождите! — Джим сел.

— Лежать! — хрипло крикнул человек и, выскочив из палаты, торопливо закрыл дверь.

Джим откинул простыни и вскочил с постели быстро и уверенно. Подбежав к двери, он дернул за ручку, но пальцы только соскользнули по гладкому неподвижному металлу.

Джим еще раз потряс ручку, потом отступил на шаг. Сначала он хотел стучать в дверь, пока кто-нибудь не придет, но, подумав, решил этого не делать.

Палата, в которой Джим находился, была похожа на помещение для буйных. Он подошел к окну, и это только подтвердило закравшиеся подозрения. Его закрывала невидимая с постели толстая решетка. Если у человека не было никаких инструментов, он не мог ее взломать.

Под окном раскинулась зеленая лужайка, чуть дальше вздымались высокие сосны.

Джим немного подумал, и вскоре подойдя к постели, лег и укрылся простыней.

С терпением, которое уже стало его вторым «Я», он приготовился ждать…

3

Через несколько часов без предупреждения дверь открылась, и вошел все тот же санитар. За ним следовал маленький пожилой человек в белом врачебном халате, с узким неприятным лицом и абсолютно лысым черепом, в белом врачебном халате. Он посмотрел на Джима и бесцветным голосом сказал.

— Все в порядке. Вы мне больше не нужны.

Санитар вышел и прикрыл дверь. Врач взял Джима за руку, сосчитал пульс.

— Да… — пробормотал он.

Отпустив руку Джима, врач откинул простыни, поднял вверх пижаму, исследовал правый бок. Его пальцы нажимали то тут, то там, и внезапно Джим весь напрягся.

— Больно?

— Да, — спокойно сказал Джим.

— Гм… это интересно… если это правда…

— Доктор, со мной все в порядке?

— Да, все в порядке, — ответил врач, одернув пижаму и поправив простыни. — Но я не могу в это поверить. Ваш правый бок в полном порядке…

— Во что вы не верите?

— Я не верю, что в этом месте у вас была выжжена огнем рана, по меньшей мере, два дюйма в ширину и шесть в длину, — сказал доктор. — Да, я видел по телевизору ваш корабль и мне много рассказывала девушка, но я все равно не верю. Во-вторых, с такой раной вы умерли бы раньше, чем долетели до Земли. А в-третьих, там не осталось даже шрама. Вы никогда не убедите меня, что после большой раны не остается следов!

— А зачем вас убеждать?

— Не надо меня убеждать. Следовательно, на мне нет ответственности! Я могу только дать заключение — вы сейчас абсолютно здоровы. Я так им и передам!

— Им?

Врач уставился на него.

— Доктор, — спокойно сказал Джим, — у вас обо мне плохое мнение, но это ваше дело. Но, кажется, не говорить пациенту, где он находится и кто в этом принимает участие — просто неэтично! Вы говорили о девушке, Скажите, она не ждет сейчас за дверью?

— Нет, — сказал врач. — Что же касается ваших вопросов, я могу сказать, что вас сюда поместили люди из Мирового Правительства. Меня предупредили, чтобы я не говорил с вами ни о чем, кроме вашей болезни. Лечение вам больше не требуется, следовательно, мне не о чем с вами больше говорить.

Он встал и, подойдя к двери, остановился, потом посмотрел на Джима.

— К вам пришлют человека, когда я доложу, что вы здоровы, и тогда вы сможете задать любой вопрос.

Он отвернулся и нажал на ручку, но дверь была заперта. Тогда врач ударил по ней кулаком и закричал. Через минуту дверь осторожно открыли и он проскользнул в щель. Щелкнул замок. Джим остался один.

***

На этот раз ждать пришлось недолго. Через двадцать минут хлопнула дверь, и в комнате появился загорелый мужчина лет на десять моложе врача. Он был одет в серый костюм. Строго кивнув Джиму, новый посетитель сел на один из стульев у его кровати.

— Я — Даниель Вилькоксин, — сказал человек, — но, если хотите, можете называть меня Дэн. Правительство собирает Комиссию по рассмотрению вашего дела, Я назначен адвокатом.

— А если мне не нужен адвокат?

— Тогда, конечно, я уйду, но должен вам сообщить, что предстоящее расследование не имеет ничего общего с судебным процессом. Судебный процесс начнется, если его разрешит комиссия. Поэтому вас никто не может заставить принять мои услуги. С другой стороны, если вы откажетесь от меня, другого адвоката Комиссия вам, скорее всего, не предоставит, поскольку это не судебный процесс, и формально адвокат вам не нужен.

— Понятно, — сказал Джим, — разрешите задать вам несколько вопросов.

— Валяйте.

— Где я?

— Пожалуй, вот этого я не могу вам сказать. Это правительственная больница, в которой держат людей, если их дела требуют большой секретности. Я сам приехал сюда в закрытом автомобиле… Если вам это поможет — я ехал полчаса от здания правительства, где находится моя контора.

— Где мой корабль? Где женщина и мужчина, сопровождавшие меня?

— Ваш корабль на правительственном космодроме, — сказал Вилькоксин. — Он окружен солдатами, которые держат любопытных на расстоянии примерно в четверть мили, Ваши товарищи пока на борту, за что вы можете поблагодарить губернатора Альфа Центавра. Он на Земле. Когда правительство просило их сойти, чтобы впустить на корабль ученых и охрану, губернатор отговорил их. Кажется, женщина, которую вы привезли, Высокородная. А губернатор прямо-таки дрожит перед любым Высокородным. И я не могу упрекнуть его в… — Вилькоксин с интересом посмотрел на Джима, — Насколько я понимаю, Высокородные правят Империей?

— Да. Зачем меня держат здесь?

— Эта леди — Высокородная…

— Ее зовут Ро, — перебил Джим.

— Так вот, Ро встретилась с представителями Правительства, как только корабль приземлился. Там были высокопоставленные лица, так как губернатор Альфа Центавра, гостивший на Земле, сказал, что корабль принадлежит Высокородным. В конце концов Ро впустила их и рассказала впечатляющую историю. Там было и то, что вы на дуэли уложили принца императорской крови. Она сказала, что вам намного лучше, но не возразила, когда Правительство предложило поместить вас в земную больницу для лечения. Наверное, они сказали ей, что земные препараты быстрее поставят вас на ноги.

— Да, — прошептал Джим, — Она доверчива,

— Да, очевидно, все так и было. Девушка разрешила забрать вас, и Комиссия начнет расследование, как только вы поправитесь. Как я понял, доктор уже дал положительную оценку вашему здоровью, поэтому предварительное слушание начнется, вероятно, завтра утром…

— Что это будет за расследование?…

— Видите ли., в том-то все и дело. Расследование не имеет ничего общего с судебной процедурой. Теоретически Комиссия создана для того, чтобы получить информацию. В действительности, и я думаю, вы уже поняли это, они хотят открыть судебное дело, обвинив вас в предательстве и измене,

— Вы сказали, «как я уже понял это», — повторил Джим спокойно. — Почему вы решили, что я должен ожидать нечто подобное, возвратившись на Землю?

— Но… — Вилькоксин на секунду умолк и быстро взглянул на Джима. — Когда вы вместе с Высокородными улетели с Альфа Центавра, на Землю вернулся Макс Холланд, который доложил, что вам наплевать на приказы и вы будете действовать по своему собственному плану и попытаетесь поднять в Тронном Мире чуть ли не мятеж. Естественно, Холланд скажет это на заседании Комиссии. Разве вы не говорили этого?

— Нет. Я сказал, что в Тронном Мире буду руководствоваться только своими суждениями.

— Для Комиссии это то же самое.

— Похоже на то, что ваша Комиссия уже признала меня виновным… В чем там… в предательстве?

— Пожалуй, да. Тогда я буду вас защищать. И я бы не сказал, что мне все это нравится, опять-таки, как вашему защитнику. Вас выбрали из тысячи кандидатов, потратили много денег. Вас обучали лучшие специалисты и все это для того, чтобы вы могли вести наблюдения в Тронном Мире. Правительству надо было решить, действительно ли мы забытая часть Империи, или мы развивались самостоятельно. Правильно?

— Да.

— Значит, с этим вы согласны? Очень хорошо. Но если поверить рассказу Ро, вместо того, чтобы вести спокойно наблюдения, вы затеяли драку с Высокородными, как только ступили на борт корабля и ранили одного. Потом вы и ваш телохранитель ввязались в какую-то придворную интригу, в которой погибли дядя Императора и его брат. Были убиты и охранники. Правильно?

— Данную ситуацию трудно понять, следуя только фактам, тем более в таком изложении. Они искажают истину.

— Вы хотите сказать, что Ро лгала? — требовательно спросил Вилькоксин.

— Я хочу сказать, что ее не так поняли, — ответил Джим, — она это рассказала вам или это просто пересказ?

Вилькоксин задумчиво поскреб свой подбородок.

— Это пересказ, — признался он. — Но если человек, который мне все это рассказал, выступит так же убедительно на Комиссии, то вам будет плохо.

— Значит, Комиссия предубеждена против меня?

— Пожалуй…

Вилькоксин задумался, потом внезапно вскочил и зашагал взад и вперед по комнате.

— Скажу вам честно, я был не в восторге, когда меня назначили вашим адвокатом. Может быть, я и сам был немного предубежден. Я говорю так, не потому что вы переубедили меня, — торопливо сказал он, — Но возможно, вы говорите правду!

Вилькоксин вновь сел у постели Джима.

— Но, что ж давайте послушаем ваш рассказ. Итак, вы покинули Альфа Центавра.

— Я отправился в Тронный Мир, чтобы выяснить, посещали ли Высокородные нашу планету или нет. Все, что случилось там, было следствием моих поисков и наблюдений!

— И это все, что вы хотите мне рассказать? — удивленно спросил Вилькоксин.

— Пока что да. Я выступлю перед Комиссией и все подробно расскажу, если они, конечно, выслушают меня.

— Но вы же должны понимать, что без исчерпывающей информации я не могу быть полезен вам.

— Да, если быть откровенным, я вам не доверяю. Пожалуй, вы просто не поймете мой рассказ, не побывав в Тронном Мире.

— Да, но ведь… в Тронном Мире не побывал еще ни один землянин.

— Совершенно верно. Никто из землян не поможет мне, особенно, если Макс Холланд собирается свидетельствовать против меня перед Комиссией, которая уже заранее решила передать меня суду за измену.

— В таком случае, я не могу быть вам полезен.

Вилькоксин вскочил и направился к двери.

— Подождите. Возможно, вы не поможете, как защитник, но помогите, как человек.

— Как?

Вилькоксин повернулся, но его рука осталась на дверной ручке.

— Начнем с того, что я попрошу вас считать меня невиновным, пока не будет доказано обратное.

Адвокат минуту постоял у двери, потом его рука опустилась, и он медленно подошел к Джиму.

— Извините. Ну хорошо. Что я могу сделать для вас?

— Видите ли, я думаю, вы можете пойти со мной завтра на заседание Комиссии, как мой защитник. А пока я буду рад, если вы ответите мне на несколько вопросов. Во-первых, почему Комиссия, правительство и весь народ так хотят обвинить меня в предательстве, когда я всего лишь вернулся из Тронного Мира живым и привез ценнейший звездолет, Высокородную и Старкиена? Я просто не понимаю, как это согласуется с мнением о моей измене. Конечно, есть Макс Холланд, который обвиняет меня во всех смертных грехах. Но если у них имеются только его показания, я думаю, беспокоится нечего.

— Как вы не понимаете? — Вилькоксин нахмурился. Все разговоры начались потому, что они боятся мести Высокородных, которые могут сделать с Землей все что хотят.

— Почему?

Адвокат даже поперхнулся.

— Да, потому что брат и дядя Императора мертвы. Разве Империя не будет мстить за них?

Джим ухмыльнулся.

— Вам смешно?! — удивился Вилькоксин,

— Нет. Просто, теперь я понял, почему меня решили обвинить в предательстве, Ведь насколько я знаю, измена карается смертью.

— Иногда… но причем здесь это…?

— Боюсь, что не смогу вам все объяснить, — ответил Джим. — Скажите, могли бы вы встретиться с Ро?

Вилькоксин покачал головой.

— Я пытался сделать это раньше, но мне не разрешили даже приблизиться к кораблю.

— А передать ей записку?

— Возможно, хотя я и не знаю, доставят ли мне ответ.

— Это не обязательно, — сказал Джим. — Она отдала меня земным врачам без протеста. Следовательно, Ро доверяла им. Отсюда вывод — она не знает, что собирается эта Комиссия сделать со мной завтра… Ей надо рассказать о расследовании,

— Пожалуй, да. — сказал Вилькоксин. Потом добавил: — Я передам ей все. Если не будет выхода, я позвоню завтра утром… Они, несомненно, вызовут ее, чтобы она повторила рассказ для Комиссии, Ро будет присутствовать на заседаниях.

— Если вам удастся поговорить с ней вечером, я буду вам очень благодарен.

— Посмотрим. Но чем она вам поможет? Ведь она не даст других показаний.

— Я не это имею в виду,

— Но вы сказали, что ни один человек на Земле не может вам помочь. Следовательно, только она и еще тот мужчина могут выручить вас, — заметил Вилькоксин. — Но разрешите мне предупредить вас, — продолжал адвокат, — они главные свидетели обвинения.

— Может быть, а может и нет, — улыбнулся Джим. — Ведь вы забыли о губернаторе Альфа Центавра!

— Ах, да! О нем я не подумал. Вы правы, он заступился за Ро, когда девушка не захотела уйти с корабля. — Возможно, он и нас завтра защитит… Если хотите, я свяжусь с ним.

— Нет, предоставьте его мне.

— Не понимаю, — прошептал адвокат. — Просто ничего не понимаю. Но я с вами! Что-нибудь еще?

— Нет. Извините, если сможете.

— Хорошо, — Вилькоксин встал. — Я приду сюда за полчаса до того, как они должны будут отправить вас на Комиссию. Таким образом, я поеду туда вместе с вами, не возражаете?

— Нет.

Вилькоксин подошел к двери, подергал за ручку и крикнул:

— Откройте!

Через несколько секунд дверь открылась — адвокат посмотрел на Джима.

— Спокойной ночи тебе, Джим. До завтра.

— Благодарю.

Хлопнула дверь. Джим лег на кровать и закрыл глаза, На мгновение мозг затуманил страх, но он быстро взял себя в руки и вскоре уснул. Он спал спокойно, как солдат перед боем.

4

Даниель Вилькоксин разбудил Джима ровно в восемь пятнадцать. Вскоре они уже сидели в закрытом автомобиле, который мчался в Правительственный Центр.

Расследование началось в 9.00. Джим спросил адвоката, удалось ли поговорить ему с Ро. Вилькоксин кивнул.

— Мне не разрешили подняться на корабль, но я поговорил с ней по телефону, установленному на посту оцепления. Я задал ей множество вопросов, ответы на которые мне, якобы нужны для защиты, и постарался передать ей все, что вы просили, так сказать, между строк.

— Хорошо, — сказал Джим.

После этого он не проронил ни слова и игнорировал все вопросы, заданные адвокатом. В конце концов, Вилькоксин толкнул его локтем.

— Послушайте, ответьте же мне наконец! Через полчаса я теоретически должен вас защищать. Вы должны мне ответить! Не забывайте, ради вас я связывался с Ро, а это было непросто. Кроме полевого телефона, других способов связи с кораблем нет.

Джим взглянул на него.

— Правительственный Центр в девяти милях от космодрома. Верно?

— Но… Да… — удивленно ответил адвокат.

— Если бы я находился в Правительственном Центре, мне не понадобились бы ваши услуги, чтобы передать Ро всю информацию. На таком расстоянии я мог бы сам спокойно говорить с кораблем.

Вилькоксин недоверчиво посмотрел на него.

— Я говорю это для того, чтобы вы поняли — мне нет смысла терять драгоценное время на ответы, все равно вы их не поймете. Разве что поверите на слово… Обвинения Макса Холланда и других меня абсолютно не интересуют. После того, как вы передали Ро информацию, я попрошу вас только об одном — сидите тихо и не мешайте мне думать.

Джим погрузился в раздумья и Вилькоксин больше не мешал ему.

Они подъехали к зданию суда. Джима отвели в маленькую комнату, где он должен был ждать членов Комиссии. Потом его и адвоката проводили в уже переполненный зал.

Их усадили за стол напротив приподнятой сцены, где должны были разместиться шесть членов Комиссии. Джим увидел, что в первом ряду, в стороне от толпы, сидит Старик Якобсон — руководитель проекта, тренировавший его перед экспедицией в Тронный Мир, Высокородная Ро, Макс Холланд. За ними он увидел многих своих учителей, рангом поменьше.

Ро, поймав его взгляд, побледнела. Девушка выглядела взволнованно. Она была одета в простую белую блузку и юбку, не очень отличавшиеся от земных нарядов, но тем не менее, выделялась из окружающей толпы.

Глаза Джима привыкли к высокому росту, природной грации и красоте Высокородных. Неожиданно земляне показались ему некрасивыми и маленькими…

Ро еще раз посмотрела на него.

На сцену вышло семь человек и по залу пробежал взволнованный гул, так как среди них все увидели маленького коричневого человечка, который занял место рядом с Хэйнманом, представителем могущественного Европейского Сектора.

Джим посмотрел на губернатора и слабо улыбнулся. Тот взглянул на него печально и торжественно.

Все успокоилось. Началось расследование.

— Пусть во всех записях будет отмечено, — сказал Хейнман в микрофон, — что губернатор Альфа Центавра любезно согласился присутствовать в зале на заседании Комиссии, чтобы помочь расследованию опытом и знаниями.

Хейнман постучал по столу председательским молотком и предложил официальному представителю правительства выступить и описать дело.

Представитель произнес прекрасную речь. Он тщательно избегал слова «Предательство», но ухитрился выставить все в таком свете, что у публики не осталось сомнения в том, что Мировое Правительство возбудит против Джима дело по обвинению в измене.

Потом вызвали свидетеля Старика Якобсона. Его спросили, как Джима готовили к экспедиции в Тронный Мир и почему выбрали именно его.

— Джеймс Кейл, — спокойно ответил Якобсон, — был необычайно талантлив и был великолепно развит физически. Ведь нам нужен был тореадор. К тому же Джим имел научные степени по химии, истории и антропологии, он показал себя знатоком искусства и социальных наук.

— Не хотите ли вы сказать, — уточнил Хейнман, — что он выделялся среди ваших учеников?

— Он был яркой индивидуальностью, но, в конце концов, все они таковы, — сухо сказал Якобсон.

Руководитель Проекта был седым высоким датчанином. Ему было примерно 60 лет. Джим вспомнил, что Якобсон всегда отличался тем, что относился к нему с симпатией.

Якобсон продолжил:

— …это было одним из требований, которые мы предъявляли к Избранникам…

И он по списку перечислил остальные требования. Сюда входили: хорошее физическое состояние, развитой ум, эмоциональное равновесие и широкий диапазон знаний.

— А как насчет эмоционального равновесия? — вновь вмешался Хейнман. — Не был ли Кейл несколько… скажем… антисоциальным? Не сторонился ли он людей? Не пытался ли он сделать все в одиночку?

— Да, — ответил Якобсон. — Но опять-таки нам нужен был именно такой человек. Ведь он должен был попасть в совершенно незнакомую обстановку и чужую культуру. Мы хотели, чтобы он был замкнут в себе, немногословен, насколько это возможно.

Якобсон не уступал. Хейнман задавал довольно коварные вопросы, но седой датчанин держался крепко. Он утверждал, что Джим был не менее и не более, а как раз таким человеком, которого и должны были послать по Проекту. Но речь Макса Холланда, который выступал вслед за старым учителем, была откровенно враждебной.

— …остальные члены Проекта, — сказал Холланд, потушив тлеющую сигарету, — никогда не пошли бы на такой риск — ведь это угрожало всей Земле. Наш мир по сравнению с Империей все равно, что цыпленок по сравнению со слоном. Цыпленок так мал, что на него не обращают внимания и он в безопасности, разве что по ошибке попадает под ногу слона. Тогда у него не остается никакой надежды! Мне кажется, что Проект в основном не удался и к тому же поставил нас под удар — мы можем попасть под ногу слона-Империи из-за ошибок Кейла…

Холланд, как и Якобсон, был допрошен Хейнманом и другими членами Комиссии, но в отличие от датчанина помогал им и с удовольствием чернил Джима.

Холланд утверждал, что Джим был крайне антисоциален, вплоть до паранойи, эгоистичен и полностью уверен в своей непогрешимости. Потом, очень холодно он пересказал содержание беседы в раздевалке под трибунами арены на Альфа Центавра, когда Джим сказал, что будет действовать самостоятельно.

— Вы считаете, — спросил Хейнман, — этот человек еще до отлета в Тронный Мир решил игнорировать задание Проекта?

— Да.

Холланд сел на место.

Следующей должна была выступить Высокородная, но ее просто попросили послушать магнитофонную запись ее рассказа о Джиме, начиная с драки на корабле и заканчивая приземлением на космодроме Правительства.

Когда прозвучало последнее слово, Хейнман прокашлялся и наклонился, как бы намереваясь заговорить с ней. Но губернатор Альфа Центавра что-то прошептал ему на ухо и представитель Европейского Сектора ничего не спросил.

Девушка была тут же отпущена комиссией.

Сидевший рядом с Джимом Вилькоксин до сих пор был абсолютно спокоен, но теперь он испугался и возбужденно сказал Джиму:

— Послушайте! Мы, по крайней мере, можем использовать право перекрестного допроса. Губернатор Альфа Центавра допустил ошибку, когда посоветовал Хейнману отпустить ее просто так. Вероятно, они проявили к ней внимание, но вам-то это ничем не поможет. Ро даст показания в вашу пользу и я уверен, что ее ответы произведут прекрасное впечатление.

Джим покачал головой, да и спорить уже не было времени — его вызвали, Хейнман рассказал немного о его личных качествах и быстро перешел к допросу.

— Возникали ли у вас когда-нибудь сомнения в правильности Проекта?

— Нет.

— Но перед отлетом в Тронный Мир у вас, кажется, возникли все-таки подобные соображения? — Хейнман переложил несколько листов и, наконец, нашел нужный. — Вот, смотрите — мистер Холланд докладывает о разговоре на Альфа Центавра, я цитирую: «Макс, уже поздно вмешиваться. С данного момента я все решаю сам». Это так?

— Нет.

— Нет? — Хейнман нахмурился.

— Я сказал так, — ответил Джим. — «Мне очень жаль, Макс, но это должно было случиться рано или поздно. Проект в данной ситуации не может быть руководством. Теперь я буду следовать только своему суждению».

Хейнман нахмурился еще сильнее.

— Не вижу никакой разницы!

— Пожалуй, ее не заметил и Макс Холланд. Но разница есть.

Джим чувствовал, как его изо всех сил дергают за рукав под столом.

— Полегче, прошептал адвокат. — Полегче! Ради всего святого!

— Ах, значит вы ее видите? — ехидно спросил Хейнман.

Он посмотрел на членов Комиссии.

— И вы отрицаете, что брали на Тронный Мир пистолет и нож, несмотря на возражения мистера Холланда?

— Нет.

Хейнман сухо откашлялся, вынул белый платок и вытер рот, затем спрятал платок в карман.

— Ну что ж, с этим, кажется, все.

Представитель Европейского Сектора вытащил еще один листок из кипы бумаг и сделал отметку карандашом.

— Сейчас вы услышали рассказ мисс… Высокородной Ро о ваших действиях. Можете ли вы добавить что-нибудь?

— Нет.

И еще раз он почувствовал, как его дергают за рукав. Джим не ответил адвокату ничего.

— Никаких замечаний, — проговорил Хейнман, — то есть вы не хотите объяснить свои поступки в Тронном Мире, абсолютно противоречащие программе Проекта?

— Этого я не говорил, — возразил Джим, — рассказ Высокородной Ро правдив. Но вы неправильно поняли его. Так же ошибочно и ваше глубокое убеждение, что мои действия в Тронном Мире шли в разрез с Проектом.

— В таком случае, я думаю, вам лучше все объяснить нам, как вы считаете, мистер Кейл? — сказал Хейнман.

— Именно это я и пытаюсь все время сделать.

Ответ заставил председателя Комиссии покраснеть, но он решил не обращать внимания на вызов. Хейнман махнул подсудимому рукой, приглашая его продолжать.

— Объясняю достаточно просто. Высокородные Империи Тронного Мира, я уверен, губернатор Альфа Центавра со мной согласен, высшие существа не только по сравнению с низшими расами колониальных миров, к которым относится сам губернатор, — Джим взглянул на маленького человечка, но тот явно не хотел смотреть на него, — но и по сравнению с людьми Земли. Следовательно, какие бы тщательные планы не подготавливались нами, все равно они не смогли бы правильно направить мои действия в абсолютно чуждой культуре, где самый заурядный человек в сотни раз выше гениев Земли. В самом начале я понял, что мне придется приспосабливаться у ситуации в Тронном Мире соответственно обстоятельствам и самостоятельно принимать решения.

— Но вы не сказали об этом, когда обучались, — перебил его Хейнман.

— Да. Если бы я сказал об этом на ранних стадиях обучения, меня безусловно бы заменили.

Вилькоксин дернул Джима за рукав.

— Ну конечно, — вежливо согласился Хейнман. — Продолжайте, мистер Кейл.

— Следовательно, — вел дальше Джим, — прибыв в Тронный Мир, я понял, что отстаивать интересы Земли можно только в окружении Императора. Император был болен. Припадки болезни обостряли все его чувства и позволяли заглядывать в будущее. Вместе с тем каждый припадок приближал его к сумасшествию. Его брат Галиан организовал заговор, чтобы стать его советником — фактически властелином Империи — вместо дяди Императора Вотана. Для этого нужно было уничтожить Старкиенов и Вотана. Потом Галиан легко бы занял место Вотана и удержал бы полный контроль над Тронным Миром и Империей. Он, естественно, хотел создать новых Старкиенов, преданных уже не Императору, а советнику, то есть ему лично. Что такое Старкиены? Это специально выведенный тип людей, созданный контролем над генами. Эта работа ведется веками, и Галиан знал, что вывести новую расу воинов и телохранителей он сможет в течение двух поколений, если у него будет сырьевой материал, И этот материал он собирался брать с… Земли!!!

5

Прошло несколько секунд после речи Джима, прежде чем слова его дошли до сознания земной аудитории. Потом зал взорвался.

Председатель даже вскочил с кресла, остальные члены Комиссии тоже.

— Что это значит, мистер Кейл? — требовательно спросил Хейнман, перекрикивая шум. — Вы обвиняете принца Галиана, которого убили, в том, что он хотел изменить нас генетически и превратить в… тупых и верных телохранителей?

— Я его не обвиняю, — ответил Джим абсолютно спокойно. — Я просто констатирую факт. Он сам все рассказал мне. Я не думаю, что вы его поймете, — первый раз за все это время в голосе Джима послышалась ирония, — но Высокородные Тронного Мира одобрили бы эту идею. Ведь в конце-концов, низшие расы Колониальных Миров веками существовали для того, чтобы служить Высокородным. А мы знали еще меньше. Мы для них — Дикие Волки, дикие мужчины и женщины!

Хейнман шепотом обратился к губернатору Альфа Центавра. Джим стоял молча, пока их беседа не закончилась. Председатель Европейского Сектора вновь повернулся к подсудимому.

— Немного раньше вы обронили замечание, — сказал он, — что Высокородные Тронного Мира — высшие существа. Как это сочетается с бесчеловечными планами, которые вы приписываете принцу Галиану? Не говоря уже о том, что он планировал занять место советника Императора, убив его дядю? И затем фактически занять место Императора. Губернатор Альфа Центавра согласен с вами, что Высокородные выше нас, следовательно, как же мог такой цивилизованный человек, как принц Галиан, планировать такие варварские убийства?

Джим рассмеялся.

— Я все-таки думаю, что ни вы, ни члены Комиссии не понимаете отношений между Высокородными и низшими расами. План заговора против Императора с точки зрения любого Высокородного был вершиной предательства и злодейства. Но в то же время любой Высокородный сказал бы, что мы должны быть счастливы, ибо нас удостоили внимания принц крови. Ведь сделав нас Старкиенами, он избавил бы нас от болезней и мы стали бы здоровой и всегда довольной, обновленной расой.

— Вы хотите сказать, мистер Кейл, — произнес Хейнман, — что в Тронном Мире вы действовали не только на благо Императора, но и землян? Так?

Хейнман требовал честного ответа.

— Да, — ответил Джим.

— Я бы хотел вам верить, но мне кажется, вы хотите, чтобы мы слишком многое приняли без объяснений. Например, как вы узнали о планах принца Галиана, ведь он, наверное, держал их в строжайшем секрете.

— Вы правы. Но некоторые дворяне Колониальных Миров, — Джим взглянул на губернатора Альфа Центавра, — должны были знать о его планах уничтожения императорских Старкиенов. Принцесса Афуан и Мелиес, господин над слугами, вероятно, знали остальные части плана.

— Ну а как о них узнали вы? — спросил маленький толстый член комиссии, имени которого Джим не запомнил.

— Я антрополог. Я изучаю человеческие культуры во всех их проявлениях и вариантах. Существует определенный предел для человеческой культуры, вне зависимости от ее развития. Социальные отношения знати Колониальных Миров были скопированы с Тронного Мира. Высокородные говорили, что это самый высокий уровень культуры. Фактически и Высокородные, и подражавшие им дворяне Колониальных Миров были разделены на маленькие группки и искусственные клики, подобные «нойо».

Джим остановился и подождал, пока его не спросят, что такое «нойо». Спросил его об этом Хейнман.

— Французский этомолог Жан-Жак Петтер дал название «нойо» обществу, раздираемому противоречиями. Несколько позже Робер Ардлей охарактеризовал данное понятие как «соседство территориальных властителей, связанных дружественно-враждебной зависимостью». Примером «нойо» является обезьяна Каллицебус. Каждая семья Каллицебус проводит свое свободное время, угрожая владениям другой семьи. Все это, заменив территорию властью, а угрозы — интригами, можно отнести и к обществу Тронного Мира. Единственным исключением из «нойо» была Ро и подобные ей Высокородные. Они отстали от других Высокородных по физическим данным. Словам Ро никто не придавал значения и зря!

Минута молчания… потом Хейнман заговорил:

— Раньше вы сравнивали Высокородных с богами, а теперь с обществом обезьян. Как это понять? Ведь не могут они быть и теми и другими?

— Почему же, — ответил Джим, — Ардлей утверждал — «нации дают героев, а «нойо» — гениев». Но в данном случае, был обратный процесс. Гении создали общество «нойо». Обезьяны Каллицебус живут, так сказать, в Утопии. На деревьях есть и пища, и питье. Высокородные Тронного Мира создали себе Утопию сами — ведь их технология заботится о выполнении малейшего желания. Естественно, в таких условиях они когда-нибудь ослабнут и станут добычей человеческих рас Колониальных Миров, положение которых намного хуже. Это — исторический процесс развития общества.

— Но ведь с Высокородными так не получилось?

— Да, им удалось создать нечто уникальное — вечную аристократию. Империя начала с того, что собрала на одной планете лучшие умы и впоследствии эта планета стала Тронным Миром. Но и после этого туда продолжали приезжать самые талантливые люди Колониальных Миров. Приток свежей крови, понимаете? Кроме того аристократия Тронного Мира заставила каждого Высокородного знать все о технологии Империи. Другими словами, Высокородные не просто гении — они знающие гении! Девушка Ро, которая сейчас сидит рядом с вами, если вы ей дадите время, материалы и орудия производства сможет воссоздать на Земле всю технологию Империи.

Хейнман нахмурился.

— И все же я не вижу связи между ними и «нойо».

— Бесконечно обновляющаяся вечная аристократия контролирует исторический процесс человеческой эволюции, — продолжал Джим. — В результате создается исключительно искусственная ситуация, при которой и происходит социальная, а следовательно, и индивидуальная революция. Такая аристократия, если не будет уничтожена снаружи, просто разрушит сама себя. У Высокородных когда-нибудь наступит упадок.

Губернатор наклонился и что-то настойчиво шептал Хейнману, но тот отстранил его рукой.

— Как только я понял это, то увидел — зерна разрушения уже посеяны. Свидетельством упадка служила культура «нойо», до которой деградировали их общественные отношения. — Джим все время внимательно смотрел на губернатора. — Вероятно через несколько веков Империя станет разваливаться и тогда Высокородным будет уже не до Земли. К счастью, я узнал о планах Галиана, который хотел захватить власть. Но не все Высокородные удовлетворены «нойо». Некоторые индивидуалисты, такие, как Галиан, Оловиель, Вотан, жаждали действия и настоящего риска. Игра в Пункты не была их призванием. Галиан был особо опасен. Он, как и их Император, был «ясновидящим», но дело в том, что принц мог применить это, в отличие от брата, если бы удался его заговор. У Галиана были большие планы относительно Земли. Он бы втянул нас в гибель Империи.

Джим замолчал. Внезапно ему захотелось взглянуть на Ро и посмотреть, какое впечатление произвели на нее эти слова, но он не решился.

— Итак, — заключил он, — передо мной стояла ясная цель — остановить или уничтожить Галиана. И я сделал это.

Члены комиссии, губернатор, публика — никто не проронил ни слова. Все ждали продолжения речи Джима. Наконец Хейнман сказал:

— Мы внимательно выслушали ваши объяснения. Вы сделали все, чтобы спасти Землю от Сумасшедшего. Но как вы могли все это узнать? Не понимаю…

— Я скажу вам, — сказал Джим и мрачно улыбнулся. — Я нашел в их архивах сведения, что Земля уже была колонизирована экспедицией Империи и там было несколько Высокородных. И… — он заколебался, но внезапно заговорил медленно и спокойно:

— Я ПОТОМОК ВЫСОКОРОДНЫХ-ЗЕМЛЯН. ПОТОМОК БОЛЕЕ ЗДОРОВОЙ И РАЗВИТОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ И АРИСТОКРАТИИ, ЧЕМ В ТРОННОМ МИРЕ. И ТОЛЬКО ПОЭТОМУ Я СМОГ УБИТЬ НА ДУЭЛИ ГАЛИАНА.

Джим повернулся и посмотрел прямо на губернатора.

Коричневый человечек застыл, рот его был слегка приоткрыт, маленькие глазки испуганно моргали.

Джим почувствовал, что аудитория симпатизирует ему, но симпатия сменялась недоверием.

— Высокородный? Вы? — удивился Хейнман.

Было похоже, что Председатель спрашивает сам себя. Но вскоре он взял себя в руки и успокоился. Представитель Европейского Сектора вспомнил, кто он!

— В это трудно поверить! — сказал Хейнман, и в его словах прозвучала ирония. — Чем вы можете доказать это?

Джим показал на губернатора Альфа Центавра.

— Он хорошо знает Высокородных. Он видел меня в Тронном Мире. Он знает многое. Поверите ли вы в его свидетельство?

— Я думаю, да! — сказал Хейнман и громко спросил:

— Мистер Кейл утверждает, что он — Высокородный. Как вы считаете, губернатор?

Губернатор взглянул на Джима, он хотел что-то сказать, заколебался, но через минуту заговорил, искажая земные слова:

— Нет… нет…, он не Высокородный! Он не может быть Высокородным! Нет… НЕТ!

Позади Джима раздался тысячный вздох разочарованной публики. И тогда Джим медленно встал и скрестил руки на груди.

— Сядьте, мистер Кейл! — крикнул Хейнман.

Но Джим не обратил на его слова ни малейшего внимания.

— Адок! — громко позвал он. Перед ним появился Старкиен. Его могучее тело слегка блестело при электрическом свете, серебристые полосы энергетических лент выделялись на смуглом теле.

Аудитория снова вздохнула, на этот раз с трепетом. Наступила тишина.

— Адок, — спокойно сказал Джим, — видишь эту стену. Открой ее. Без шума, без повышения температуры, без обломков. Сделай все аккуратно. Исполняй!

Адок чуть повернулся к стене, которую показал Джим. Внезапно вспыхнул белый свет, ослепительный огонь и раздался хлопок. В стене зияло отверстие неправильной формы, десяти футов в высоту и пятидесяти в длину, с оплавленными краями.

По голубому небу, видимому в проеме, плыли маленькие облака, и Джим произнес:

— Пусть небо будет чистым!

Раздалось пять глухих ударов, и небо стало чистым.

Подсудимый медленно поднял руку и указал на губернатора Альфа Центавра,

— Адок… — начал он.

Маленькая коричневая фигурка внезапно спрыгнула со сцены и, подбежав к Джиму, упала не колени и попыталась поцеловать ему ладонь.

— Нет, нет, Высокородный! — на языке Империи воскликнул губернатор. Потом он в полном отчаянии перешел на английский.

— Не-е-е-т!

Его голос гремел в оглушительной тишине зала.

— Я ошибался! Он — Высокородный! Говорю вам — он Высокородный! — губернатор почти визжал.

Члены Комиссии с ужасом и недоверием смотрели на него.

— Нет! Нет! — кричал губернатор. — Говорю так не потому, что указали на меня. Нет! Старкиен! Вы не понимаете! Старкиены подчиняются только Императору и Высокородным! Я ошибался! Это правда! Он действительно Высокородный! Вы должны обращаться с ним, как с Высокородным!

— ОН — ВЫСОКОРОДНЫЙ!

Зарыдав, губернатор повалился на пол.

Джим почувствовал, как кто-то пожал его руку. Обернувшись, он увидел Ро.

— Да, — сказала Высокородная, глядя в зал. Она говорила на английском языке правильно, но по-своему строя фразы. — Я Высокородная и я говорю вам, что Джим — тоже. Император усыновил его. Джим рисковал жизнью и он привел меня и Адока, чтобы мы помогли вашему народу когда-нибудь стать наследниками Империи.

Она указала на губернатора.

— Этот человек, должно быть, участвовал в заговоре Галиена, он послал Императору камень с Земли от имени Джима. Но это был не камень, а фокусирующее устройство, проецировавшее на Вотане голубой цвет. И Император, подумав, что видит перед собой Голубого Зверя своих кошмаров испугался и приказал убить Вотана. Голиан так и планировал. Я думаю, это губернатор предложил вам судить Джима.

— Я лгал… я сказал, что принцесса Афуан скоро сметет Высокородного Оловиэля и будет мстить Земле, за то, что сделал в Тронном Мире Джим… — простонал губернатор, закрывая лицо руками. — Но я ошибался… ошибался! Он — Высокородный!.. Я был не прав… не прав…

Лицо Хейнмана было похоже на лицо человека, только что вышедшего после долгого скитания по темному туннелю к дневному свету, настолько яркому, что приходилось щуриться.

Джим спокойно посмотрел ему в глаза:

— Теперь вы понимаете, что Империю нельзя было допустить на Землю? Любой ценой.

Представитель Европейского Сектора Совета улыбался…

У.Ле Гуин

ГОНЧАРНЫЙ КРУГ НЕБА

1

И Конфуций и ты — вы оба лишь сон. Я, утверждающий, что ты сон, сам — тоже сон. Таков парадокс. Завтра, может быть, мудрец объяснит его. Но это завтра не наступит и через десять тысяч поколений.

Чуанг Цзе II

Несомая течением, колеблемая волной, увлекаемая мощью всего океана, медуза покачивается в подводной пропасти. Свет проходит сквозь нее, тьма входит в нее. и несет из ниоткуда в никуда, потому что в глубине моря нет направления, нет ближе и дальше, выше и ниже. Медуза покачивается, в ней что-то пульсирует.

Раскачивается, пульсирует это самое невещественное и уязвимое существо. Но на его защиту встает вся мощь океана, которому она доверила свое существование.

Но вот упрямо поднимаются континенты.

Скалы храбро высовываются из воды в воздух, в сухое, ужасное пространство света и нестабильности, где для жизни нет никакой поддержки.

И вот течение изменило, волны предали, нарушили свой бесконечный бег, они бьются о скалы, пенятся, разбиваются.

Что будет делать существо, рожденное морем, на сухом песке при свете дня, что, проснувшись, будет делать утром мозг?

Веки у него сгорели, и он не может закрыть глаза, и свет врывается в его мозг. Он не может повернуть голову, потому что его прижимают обломки бетона, стальные прутья зажали голову. Но вот это все исчезает. Он может двигаться. Он может сесть. Он на цементных ступенях, рядом с его рукой, в щели между плитами растет одуванчик. Чуть погодя он встает и тут же чувствует ужасную тошноту. Он знает, что это лучевая болезнь. Дверь всего лишь в двух футах от него.

Он открывает дверь и выходит. За ней тянется бесконечный покрытый линолеумом коридор, тянется милями, слегка поднимается и опускается, а туалет далеко, где-то бесконечно далеко. Он идет по коридору, держась за стену, но держаться не за что: стена превращается в пол.

— Спокойней.

Лицо лифтера висит над ним, как бумажный фонарь, бледное, обрамленное седыми волосами.

— Радиация, — говорит он.

Но Мэнни, по-видимому, не понимая, повторяет:

— Спокойнее.

Он в постели в своей комнате.

— Выпил?

— Нет.

— Болеешь?

— Да.

— О чем ты говорил?

— Не сумел подобрать, — отвечает он.

— Он хочет сказать, что пытался закрыть дверь, через которую проходят сны, но не сумел подобрать ключ.

— С пятнадцатого этажа идет врач, — говорит Мэнни.

Его слова едва слышны сквозь морской прибой.

Он говорит и слышит с трудом. На кровати его сидит незнакомец, держит шприц и смотрит на него.

— Это поможет, — говорит незнакомец. — Он приходит в себя. Плохо? Еще бы. Приняли все за раз?

Он показывает семь пластиковых оберток.

— Дикая смесь барбитурата и декседрина. Что вы хотели с собой сделать?

Дышать трудно, но тошнота прошла, осталась только слабость.

— Все помечены этой неделей. — продолжал врач.

Это молодой врач с каштановым хвостом на голове и плохими зубами.

— Следовательно, вы их получили не по своей карточке. Я вынужден говорить об этом. Мне это не нравится, но я получил вызов и у меня нет выбора. Но не беспокойтесь. Это не уголовное преступление. Вы должны будете вернуться в полицию и вас отправят в Медицинскую школу или клинику для обследования. Там вас пошлют к врачу или назначат ДТЛ — добровольное терапевтическое лечение. Я уже заполнил бланк с помощью вашей идентификационной карточки. Теперь мне нужно знать только, давно ли вы превышаете норму использования наркотиков.

— Несколько месяцев.

Врач что-то записал на листочке, положив его на колено.

— У кого вы заняли фармокарточку?

— У друзей.

— Назовите имена.

Немного погодя врач сказал:

— Одно имя, по крайней мере. Пустая формальность. Это никому не причинит неприятностей. Они лишь получат замечание от полиции, и в течение года их фармокарточка будет под контролем. Простая формальность. Одно имя.

— Не могу. Они хотели мне помочь.

— Послушайте, если вы не назовете имена — это неповиновение. Вас посадят в тюрьму или подвергнут принудительной терапии в институте. Во всяком случае легко можно проследить вашу карточку, на это нужно только время. Давайте, назовите хоть одно имя.

Он закрыл лицо руками, чтобы спастись от невыносимого яркого света, и сказал:

— Не могу.

— Он пользовался моей карточкой, — сказал лифтер. — Да. Мэнни Аренс, 247-602-6023.

Перо врача заскрипело.

— Я никогда не пользовался твоей карточкой.

— Ничего, проверять не станут. Теперь все пользуются чужими карточками, а все проверить невозможно. Я отдал взаймы свою, а пользовался чужой, и так все время. У меня их целая коллекция. Я принимаю такое, чего нет в моей карточке. Спокойнее, Джордж.

— Не могу.

Он хотел сказать, что не позволит Мэнни лгать из-за него.

— Через два-три часа вам будет легче, — сказал врач. — Но сегодня никуда не ходите. Все равно забастовка водителей, поезда ведут национальные гвардейцы, и вообще сплошная путаница. А мне придется идти в государственный комплекс, в десяти минутах отсюда, черт побери.

Он встал, и кровать подпрыгнула.

— В этом комплексе двести шестьдесят детей больны квашноркортом. Голод. Не хватает протеина. Что я могу для них сделать? Я уже затребовал для детей минимального протеинового рациона и ничего не получил. Сплошная красная лента и извинения. Они вполне могут сами купить себе пищу. Так мне сказали. Конечно, могут. Но где ее взять? Делаю им уколы витамина «С» и пытаюсь не замечать голод…

Дверь хлопнула. Мэнни присел на кровать.

Слабый сладковатый запах, как от свежескошенной травы, Он закрыл глаза и из тьмы послышался отдаленный голос Мэнни:

— А хочешь быть живым?

2

Вход к богу — несуществование.

Чуанг Цзе II

Из кабинета доктора Уильяма Хабера не было видно гору Маунт-Худ. Кабинет помещался внутри Восточной Башни Вильяметты на шестьдесят третьем этаже, и из него вообще ничего не было видно. Но на одной из лишенных окон стен кабинета висела большая фотография горы Маунт-Худ, и доктор Хабер смотрел на нее, разговаривая с медсестрой по коммутатору.

— Кто этот Орр, Пеппи? Истерик с симптомами проказы?

Сестра сидела всего лишь в трех футах от стены, но внутренний коммутатор, подобно диплому на стене, внушает пациентам почтение, впрочем, как и доктору. Не годится психиатру открывать дверь кабинета и кричать:

— Следующий!

— Нет, доктор, истерик — это мистер Грин. Он придет завтра в десять. А этого к нам направил доктор Уотерс из Университетской медицинской школы. Случай ДТЛ.

— Приверженность к наркотикам. Верно. История болезни уже у меня. Ладно, пришлите его ко мне, когда он появится.

Тут же он услышал, как остановился лифт, открылась дверь, затем шаги, неуверенные; открылась дверь в приемную.

Прислушавшись, доктор мог услышать хлопанье дверей, стук пишущих машинок, голоса, шум воды в туалетах по всей башне над ним и под ним. Хитрость заключалась в том, чтобы не слышать этого всего. Единственная прочная стена — в голове.

Пеппи заполняла карточку, как обычно при первом посещении пациента. Ожидая, доктор Хабер снова взглянул на фотографию и подумал, когда ее могли снять. Синее небо, снег с подножия до вершины. Несомненно, много лет назад, в шестидесятые или семидесятые. Эффект нарастал постепенно, и Хабер, родившийся в 1962 году, ясно помнил голубое небо своего детства.

Сейчас вечные снега сошли с гор всего мира, даже с Эвереста и Эльбруса.

Но, конечно, вполне могли раскрасить современную фотографию, нарисовать голубое небо и белую вершину. Сказать наверняка невозможно.

— Добрый день, мистер Орр, сказал доктор Хабер.

Он встал и улыбнулся, но руки не подал, потому что у многих пациентов был выработан прочный страх физического контакта.

Пациент неуверенно отдернул протянутую руку, нервно поправил галстук и сказал:

— Здравствуйте.

Галстуком служила обычная длинная цепочка из посеребренной стали. Одет обычно, по стандарту клерка, консервативная прическа — волосы до плеч, короткая борода. Светлые волосы и светлые глаза, низкорослый, легкое недоедание. Хорошее состояние здоровья, от двадцати восьми до тридцати двух лет. Неагрессивный, спокойный, мягкий, традиционный. Хабер часто говорил, что самый ценный период взаимоотношений с пациентом — первые десять секунд.

— Садитесь, мистер Орр. Вот так. Курите? С коричневым фильтром — транквилизирующие, с белым — безникотиновые.

Орр не курил.

— Что же, давайте займемся вашим случаем. Контроль желает знать, почему вы пользовались фармокарточками своих друзей, нарушая установленную для вас квоту наркотиков и снотворного. Верно? Поэтому вас направили к парням на холме, а те рекомендовали добровольную терапию и послали вас ко мне. Все верно?

Он слышал собственный искренний добродушный голос, хорошо рассчитанный, призванный вызвать доверие пациента. Но этот пациент был далек от доверия, Он часто моргал, поза у него была напряженная. Он кивнул так, будто в тот же момент глотнул.

— Хорошо. Прекрасно. С этим пока все. Если бы вы хранили таблетки, собираясь продать их наркоманам или совершить убийство, тогда бы вы были в тяжелом положении. Но поскольку вы только принимали их, ваше наказание — всего лишь несколько встреч со мной. Ноя, конечно, хочу знать, почему вы их принимали. Тогда вместе мы придумаем что-нибудь, чтобы вы, во-первых, в дальнейшем придерживались квоты, во-вторых, вообще избавились бы от привычки к наркотикам.

Его взгляд скользнул по страницам досье, присланного из медицинской школы.

— Вы начали с барбитуратов в течение нескольких недель, затем перешли на дектроамфетамин, потом опять вернулись к барбитуратам. Бессонница?

— Я сплю хорошо.

— Но вам снятся дурные сны?

Пациент испуганно взглянул на врача. Простой случай.

— Что-то в этом роде, — хрипло сказал он.

— Мне было легко догадаться, мистер Орр. Ко мне обычно направляют людей, жалующихся на кошмары.

Он улыбнулся.

— Я специалист по снам. Буквально — онейрологист. Сон и сновидения — вот моя область, Хорошо, выскажу следующую догадку. При помощи фенобарбитала вы пытались подавить сны, но обнаружили, что привычка к наркотикам все более снижает их эффект, а затем и вовсе устраняет его. То же самое с дексадрином. Поэтому вы чередовали их. Верно?

Пациент напряженно кивнул.

— Почему промежутки между приемами дексадрина становились все меньше?

— Я стал нервным.

— Я думаю. А последняя комбинация чуть не свела вас с ума. Сама по себе она не опасна. Но все равно, мистер Орр, вы занимались опасным делом.

Он помолчал, желая усилить эффект.

— Вы лишили себя снов.

Пациент снова кивнул.

— Пытались ли вы лишить себя пищи или воды, мистер Орр? Пытались ли вы не дышать?

Он продолжал говорить добродушным тоном и пациент в ответ грустно улыбался.

— Вы знаете, что вам необходим сон не меньше, чем еда, вода и воздух. Но понимаете ли вы, что просто сна недостаточно, и что вы нуждаетесь также и в сновидениях? Лишенный сновидений, ваш мозг начинает подводить вас. Вы делаетесь раздражительным, не способным сосредоточиться — знакомо вам это? И дело не только в дексадрине. Замедленная реакция, забывчивость, безответственность, склонность к параноидным фантазиям и, в конечном счете, все-таки сны! Наркотики не в состоянии избавить вас от сновидений, они, разве что, убьют вас. Например, крайний алкоголизм ведет к состоянию, называемому центральным мчелиполизисом. Оно смертельно. Так вот, такое же повреждение подкорки вызывается отсутствием сновидений. Заметьте, не отсутствием сна! От отсутствия специфической стадии сна, периода сновидений, стадии «J». Но вы не алкоголик и не погибли, следовательно, я заключаю, что наркотики подействовали на вас лишь частично. Поэтому: а) вы в плохой физической форме от частичной потери сновидений и б) вы зашли в тупик. Так что же завело вас в тупик? Страх дурных снов, вернее то, что вы называете дурными снами. Можете вы мне рассказать что-нибудь об этих ваших снах?

Орр колебался.

Хабер открыл рот и снова закрыл его.

Уж слишком часто он знал, что собирается сказать человек, и мог сказать это за него.

Но они должны были делать шаг. Он не может делать его за них. И в конце концов, весь разговор был лишь предварительным. Рудимент счастливых дней анализа, единственная цель разговора — помочь принять решение, что делать с пациентом.

— Я думаю, у меня кошмаров не больше, чем у других, — заговорил Орр.

Он глядел на руки.

— Ничего особенного. Я боюсь снов.

— Дурных снов?

— Любых.

— Понятно. А знаете ли вы, с чего начался у вас этот страх? Или чего именно вы боитесь, стараетесь избежать?

Орр не ответил. Он продолжал смотреть на свои руки, угловатые красные руки, неподвижно лежащие на коленях. Хабер решил чуть подтолкнуть его.

— Вас смущает иррациональность, необъяснимость сновидений? Может, их аморальность?

— Да, как будто… Но по особой причине. Видите ли, я…

«Вот где собака зарыта, — думал Хабер, глядя на эти напряженные руки. — Бедняга. Несуразные, может быть, непристойные сны, и комплекс вины из-за них».

— Вы мне не верите.

Случай тяжелее, чем он считал.

— Человек, изучающий сновидения, не очень связан с понятием веры или неверия, мистер Орр. Я не пользуюсь этими категориями. Они мне не подходят. Поэтому не обращайте на них внимания и продолжайте. Я заинтересован.

Не слишком ли покровительственный тон? Он посмотрел на Орра и на мгновение встретился с ним взглядом. «Какие прекрасные глаза», — подумал Хабер и удивился, потому что красота тоже не принадлежала к числу используемых им понятий. Зрачки голубовато-серые, чистые, почти прозрачные. На мгновение Хабер забылся и посмотрел в эти ясные, ускользающие глаза, но только на мгновение, так как странность этого поступка не была зафиксирована его сознанием.

— Ну, — нерешительно начал Орр, — я вижу сны, которые влияют на… мир. На реальный мир.

— Мы все видим такие сны, мистер Орр.

Орр удивился. Исключительно прямодушный человек.

— Эффект сна j-стадии, текущей непосредственно перед пробуждением. Его воздействие на эмоциональный уровень может быть выражено…

— Нет, я не это имел в виду.

Слегка запинаясь, он продолжал:

— Когда я вижу что-нибудь во сне-оно осуществляется.

— В это не трудно поверить, мистер Орр. Я говорю совершенно серьезно. На нынешнем уровне развития науки мало кто сомневается в возможности этого феномена. Пророческие сны…

— Это не пророческие сны. Я ничего не предвижу. Я просто изменяю мир.

Руки его были плотно сжаты. Неудивительно, что парни из медшколы прислали его сюда. Всех спятивших, с кем сами не могут справиться, направляют к Хаберу.

— Может приведете пример? Ну, когда вы в первый раз видели такой сон? Сколько вам тогда было?

Пациент долго колебался и наконец сказал:

— Я думаю — лет шестнадцать.

Он был по-прежнему спокоен. Он явно боялся, но не проявлял никакой враждебности к Хаберу.

— Хотя не уверен.

— Расскажите о первом случае, в котором вы уверены.

— Мне было семнадцать. Я жил еще дома, но с нами жила сестра моей матери. Она развелась и не работала, а получала пособие. По-своему она была добра. Мы жили в обычной трехкомнатной квартире, и она всегда была с нами. Она часто доводила мою мать. Она была не слишком деликатной, эта Этель. И… она играла со мной, играла лишь отчасти. Она приходила ко мне в спальню в прозрачной пижаме… ну и так далее. Ей было около тридцати. Я нервничал. Тогда я еще не знал женщин. Вы понимаете. Парня легко соблазнить. Я отказался. Ведь она была моей теткой.

Он посмотрел на Хабера, чтобы убедиться, понял ли доктор, от чего он отказался, и одобряет ли его поступок. Вседозволеность конца двадцатого столетия вызывала массу сексуальных комплексов и страхов. Точно также, как чопорность конца девятнадцатого века. Орр боялся, что доктор Хабер будет шокирован его нежеланием спать с теткой. Хабер постарался сохранить спокойствие и заинтересованное выражение лица. И Орр продолжал:

— Ну, мне снились тревожные сны и в них всегда присутствовала тетя. Обычно в ином виде, как бывает во снах. Однажды она оказалась белой кошкой, но я знал, что это была Этель. Как-то она заставила меня повести ее в кино и захотела, чтобы я обнял ее и все такое, а когда мы вернулись домой, она пришла ко мне в постель и сказала, что родители спят. И вот, когда мне удалось выпроводить ее, я увидел тот сон, очень живой сон. Проснувшись, я его отчетливо помнил. Мне снилось, что Этель погибла в автомобильной катастрофе в Лос-Анжелесе. Об этом пришла телеграмма. Мама плакала, готовя ужин. Мне было ее жаль, я хотел что-нибудь для нее сделать, но я не знал что. Вот и все. Только когда я встал и пошел в гостиную, тетя Этель не спала на диване. Ее не было в доме. Только родители и я. Мне не нужно было спрашивать. Я помнил. Я знал, что тетя Этель погибла в автомобильной катастрофе в Лос-Анжелесе. Мы получили об этом телеграмму. Ожил мой сон. Но я знал, что до моего сна она жила в гостиной с нами и спала на диване до самой последней ночи.

— Но ведь никаких доказательств не было.

— Нет. Никаких. Никто не помнил, чтобы она жила у нас, кроме меня.

Хабер рассудительно кивнул и погладил бороду. Простой, на первый взгляд, случай наркомании превратился в серьезное отклонение. Но раньше ему не приходилось встречаться с таким четким изложением иллюзорного мира. Возможно, Орр — шизофреник, но у него нет внутреннего высокомерия таких людей, а к ним Хабер был очень чувствителен.

— А почему вы считаете, что ваша мать не заметила изменения?

— Ну, ведь она не видела таких снов. Я хочу сказать, что мой сон действительно изменил реальность. Он создал иную реальность, ретроспективную, и мать оказалась ее частью. Будучи в этой реальности она ни о чем другом не могла помнить, а я помнил обе реальности, потому что… присутствовал в момент изменения. Я знаю, что это бессмысленно, но иначе не могу объяснить. Мне пришлось создать объяснение, иначе бы я подумал, что сошел с ума.

Нет, этот парень не шизофреник.

— Что ж, мистер Орр, я доверяю фактам, а то, что происходит в мозгу, поверьте мне, тоже факт. Когда видишь запись снов другого человека на энцефалографе, как я видел десятки тысяч раз, не будешь говорить о сне, как о «нереальном». Они существуют и они реальны, они оставляют следы. Я полагаю, что вы видели и другие сны, имевшие такой же эффект?

— Да. Не часто. Только при напряжении. Но, кажется, они учащаются. Я боюсь.

— Чего?

Орр молча смотрел на него.

— Чего вы боитесь?

— Я не хочу изменять действительность, — как бы утверждая нечто самоочевидное, заявил Орр. — Кто я такой, чтобы изменять мир? Мир меняет мое подсознание, безо всякого контроля разума. Я пробовал самогипноз, но ничего хорошего это не дало. Они, сны, бессвязны, эгоистичны, иррациональны и аморальны, как вы сказали. Они исходят, по крайней мере, отчасти, из сути человека. Я не хотел убивать бедную Этель. Я просто хотел, чтобы она не приставала ко мне. А во сне это приняло такую форму. Сны выбирают кратчайший путь. Я убил ее в автомобильной катастрофе за тысячу миль шесть недель назад. Я несу ответственность за ее смерть. Хабер снова погладил бороду.

— Вот почему наркотики, подавляющие сны, — медленно сказал он. — Чтобы избавиться, избежать дальнейшей ответственности.

— Да. Наркотики не давали снам сделаться яркими. А ведь только очень яркие, живые сны делаются…

Он поискал слово.

— …эффективными.

— Хорошо. Посмотрим. Вы неженаты, служите чертежником энергостанции Ренвиль-Уматилла. Вам нравится ваша работа?

— Очень.

— Как с вашей сексуальной жизнью?

— Однажды вступил в испытательный брак. Через несколько лет он прервался. Прошлым летом.

— Вы разорвали или она?

— Оба. Она не хотела ребенка. Брак не был окончательным.

— И с тех пор?…

— Ну, у нас в конторе есть девушка. Я не очень в них нуждаюсь.

— Ну а вообще отношения с другими? Как вам кажется, вы установили нормальные отношения с окружающими, нашли свою пищу в эмоциональной экологии окружающей среды?

— Мне кажется, да.

— Итак, в вашей жизни все нормально. Так? Хорошо. Теперь скажите мне, вы серьезно хотели избавиться от пристрастия к наркотикам?

— Да.

— Хорошо. Вы принимали наркотики, чтобы не видеть сны. Но не все сны опасные, только самые яркие. Вам снилась ваша тетя Этель в виде белой кошки, но наутро она не стала белой кошкой, верно? Итак, некоторые сны безопасны.

Он подождал подтверждающего кивка Орра.

— Теперь подумайте. Не хотели бы вы все это еще раз проверить и, может быть, узнать, как видеть сны безопасно и без страха? Позвольте мне объяснить. Вопрос о сновидениях вы слишком нагрузили эмоционально. Вы буквально боитесь своих снов, потому что некоторые из ваших снов обладают способностью воздействовать на реальную жизнь, причем без контроля с вашей стороны. Возможно, это сложная и полная значения метафора, при помощи которой ваше подсознание пытается сказать вашему сознанию что-то о реальности, вашей реальности, вашей жизни, — которую рационально вы не в состоянии воспринять. Но мы можем воспринять метафору буквально, попытаться перевести ее в рациональные термины. В настоящее время ваша проблема такова: вы боитесь снов, но в то же время нуждаетесь в них. Вы пытаетесь подавить их наркотиками — не подействует. Прекрасно. Попробуем обратное. Вы будете спать преднамеренно. Вы будете видеть сны, интенсивные и яркие, но под моим присмотром, в контролируемом состоянии. Вы получите контроль над тем, что вам кажется неконтролируемым.

— Как же я смогу видеть сны по приказу? — спросил Орр с недоверием.

— Во дворце сновидений доктора Хабера сможете! Вас подвергнут гипнозу! Вас ведь подвергали гипнозу?

— Да, при лечении зубов.

— Хорошо. Вот система. Я погружаю вас в гипнотический транс и предлагаю вам уснуть, видеть сон и указываю, какой именно сон. Пока вы спите, я слежу за вами все это время — и непосредственно, и через ЗЭГ. Потом я бужу вас и мы говорим о вашем сне. Если все пройдет благополучно, быть может, к следующему сну вы отнесетесь спокойней.

— Но у меня не получится здесь эффективного сна: он бывает раз из десятка или даже из сотни снов.

— Вы можете здесь увидеть любой сон. Хорошо подготовленный гипнотизер может почти полностью контролировать содержание сновидений. Я делаю это уже десять лет. К тому же на вас будет шлем. Приходилось вам надевать его когда-нибудь?

Орр покачал головой.

— Но вы знаете, что это такое?

— Он посылает через электроды сигнал, который стимулирует мозг…

— В общих чертах верно. Русские пользовались им пятьдесят лет, израильтяне открыли его заново. И наконец мы занялись его массовым производством для профессионального пользования. При их помощи успокаивают больных и внушают сон типа «альфа». Несколько лет назад у меня была тяжело больная в Линктоне. ОТЛ — обязательное терапевтическое лечение. Подобно многим депрессивным, она мало спала, и особенно ей не хватало j — стадии сна. Как только она входила в j-стадию, она тут же просыпалась. Порочный круг: сильнее депрессия — меньше сна, меньше сна — сильнее депрессия. Как разорвать его?

Лекарства не увеличивают значительно j-стадию. ЭСМ — электронная стимуляция мозга. Но это означает вживление электродов, очень глубокое, до центров сна. Операция нежелательна. И я использовал шлем, чтобы улучшить сон. Что, если использовать низкочастотный сигнал более эффективно, направить его точно на специфическую область внутри мозга? О да, конечно, Хабер, ты молодец! Занявшись дальнейшими исследованиями, я и создал свою машину. Я пытался воздействовать на мозг пациента записью мозговых волн здорового человека в соответствующем состоянии, экспериментировал с различными стадиями сна и сновидений. Без особого успеха. Сигнал от другого мозга может вызвать у пациента ответную реакцию, а может и не вызвать. Пришлось изучать сотни записей обобщать и выводить среднее. Работая с пациентами, я снова искал специфику. Когда мозг поступал так, как я хотел, я записывал этот момент, усиливал его, делал продолжительное повторение снова и снова и заставлял мозг пациента повиноваться здоровым импульсам. Это потребовало огромного числа анализов, и в результате простой ЗЭГ плюс шлем переросли вот в это.

Он жестом указал на электронный лес за Орром.

Большая часть приборов скрывалась за пластиковой перегородкой, потому что большинство пациентов либо боялись электроники, либо слишком доверяли ей, и все же машина занимала большую часть кабинета.

— Это Машина Снов, — сказал Хабер и улыбнулся. — Или пользуясь прозаическим термином, усилитель. Он позволит нам видеть сон нужной интенсивности и продолжительности. Кстати, пациентка, о которой я вам рассказывал, полностью выздоровела.

Он наклонился вперед.

— Ну, хотите испробовать?

— Сейчас?

— А чего ждать?

— Но я не могу уснуть днем.

Хабер порылся в ящике стола и извлек листок бумаги — согласие на гипноз в определенной форме. Орр взял предложенную Хабером ручку и подписался.

— Хорошо. Теперь, Джордж, скажите, ваш дантист пользовался лишь записью или сам гипнотизировал вас?

— Запись. Я третий по шкале восприимчивости.

— Как раз посредине. Ну, начнем с предположения, что для хорошего сна нужен транс. Нам нужен настоящий естественный сон. Усилитель снабдит нас им. Но чтобы избежать долгих часов подготовки, используем индукцию типа «в-к». Приходилось пользоваться?

Орр покачал головой. Он казался подавленным, но не возражал. В нем была какая-то пассивность, казавшаяся женственной и даже детской. Хабер распознал в себе покровительственную реакцию по отношению к физически слабому и больному человеку. Над ним так легко господствовать. Покровительствовать ему — почти непреодолимое стремление.

— Я пользуюсь этим методом с большинством пациентов. Он быстрый, безопасный и безотказный — лучший метод гипнотического внушения и причиняет меньше всего хлопот и гипнотизеру и пациенту.

Орр, несомненно, слышал вздорные рассказы о пациентах, сошедших с ума или погибших от слишком уж длительной или неумело примененной в-к индукции. Бояться нечего, но Хабер должен был успокоить пациента, иначе тот будет сопротивляться индукции. Он продолжал болтать, описывая пятидесятилетнюю историю в-к индукции, затем перешел на общие проблемы гипноза.

— Мы должны преодолеть пропасть между бодрствованием или состоянием гипнотического транса и стадией сновидений. Эта пропасть имеет обычное название — сон. Нормальный сон, s-стадия. Грубо говоря существует четыре стадии: бодрствование, транс, s-сон и j-сон. Последние три имеют нечто общее: сон, сновидение и транс высвобождают подсознание, в то время как бодрствование, в первую очередь рационально. Но посмотрите на ЗЭГ — записи всех четырех стадий. Здесь вы найдете общее у бодрствования, транса и j-стадии, в то время s-стадия совершенно отлична. Невозможно перейти непосредственно от транса к j-стадии. Между ними обязательно должна быть s-стадия — сон. Обычно, j-стадия наступает всего пять или шесть раз за ночь, каждый час или два, и длится каждый раз не более пятнадцати минут. В остальное время ночи мы находимся в состоянии нормального сна. В это время могут снится сны, но очень неяркие, смутные, какая-то мешанина мыслей и образов. Вам же нужны яркие, эмоциональные сны, запоминающиеся сновидения j-стадии. Гипноз плюс усилитель дадут необходимое, позволят миновать нейрофизиологическую и темпоральную области обычного сна, перейти прямо к сновидениям. Вам нужно лечь на кушетку. Я многое заимствовал у Демента, Азеринского, Бергера, Освальда, Хартмана и других, но кушетка будет идти прямо от папы Фрейда. Но мы ее используем для сна, а он против этого возражал. Для начала сядьте на край кушетки. Да, вот так. Вам придется провести здесь некоторое время, так что устраивайтесь поудобнее. Вы говорите, что пробовали самовнушение? Прекрасно, используйте и сейчас ту же технику. Глубокое дыхание. Вдох на счет «десять", задержка на «пять». Вот так, верно. Смотрите на потолок, прямо над головой. Хорошо.

Как только Орр послушно закинул голову, Хабер, стоявший за ним, быстро и уверенно нажал за ушами, одновременно правой рукой нажав на горло, как раз под мягкой светлой бородкой, где проходит сонная артерия. Он ощутил пальцами гладкую кожу, ощутил протестующее движение и тут же увидел, как закрылись ясные глаза. Хабер наслаждался своим искусством, своим умением мгновенно овладеть пациентом, продолжая быстро и негромко говорить:

— Вы сейчас уснете. Закройте глаза, расслабьтесь, спите. Вы расслабились, вы засыпаете…

Орр, как мертвый упал на кушетку, его правая рука вяло свесилась.

Хабер, наклонившись, поднял его руку, ни на мгновение не прерывая потока слов:

— Вы сейчас в трансе, не во сне, а в глубоком гипнотическом трансе и не выйдете из него, не проснетесь, пока я не скажу. Вы в трансе, вы все более погружаетесь в транс, но слышите мой голос и следуете моим указаниям. Впоследствии, как только я коснусь вашего горла, как делаю сейчас, вы немедленно впадете в транс.

Он повторил инструкции и продолжал:

— Когда я прикажу вам открыть глаза, вы их откроете и увидите в воздухе перед собой хрустальный шар. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на нем и, сделав так, вы еще глубже погрузитесь в транс. Теперь откройте глаза и скажите, когда увидите хрустальный шар.

Светлые глаза со странным напряжением уставились сквозь Хабера в ничто.

— Вижу, — негромко сказал загипнотизированный.

— Хорошо. Продолжайте смотреть на него, дышите ровно, вы продолжаете погружаться в транс…

Хабер взглянул на часы. Все дело заняло несколько минут. Хорошо. Он не любил тратить время зря, нужно сразу добиваться результата. Орр продолжал лежать, глядя на свой воображаемый хрустальный шар. Хабер надел на него модернизированный шлем, тщательно приладил электроды, поместив их на череп под густыми каштановыми волосами. Он продолжал негромко говорить, повторяя свои указания и изредка задавая вопросы, чтобы Орр не погрузился в обычный сон, а оставался в трансе. Надев шлем, он включил ЗЭГ и некоторое время смотрел на экран, определяя тип мозга.

Восемь электродов посылали информацию в ЗЭГ, восемь перьев внутри машины выписывали кривые, регистрируя электрическую активность мозга. На экран, куда смотрел Хабер, непосредственно проецировались импульсы — дергающиеся белые зигзаги на темно-сером фоне. Он по желанию мог изолировать и усилить любой из них или наложить один на другой. Хабер никогда не уставал от этой картины — кино, длящееся всю ночь, передача по центральному каналу.

Никаких признаков шизоидной личности не было. В общем, рисунок, если не брать во внимание разнообразия, производил впечатления нормального. Простой мозг производит относительно простые линии и склонен повторять их. Но это вовсе не простой мозг. Компьютер усилителя проанализирует эти линии, но пока, не получив этого анализа, Хабер не смог выделить ни одного необычного фактора, кроме общей сложности.

Приказав пациенту перестать видеть хрустальный шар и закрыть глаза, он почти немедленно получил сильный и чистый альфа-ритм в двенадцати циклах. Хабер еще немного поиграл с мозгом, считывая показания мозга на компьютер и испытывая глубины транса, а затем сказал:

— Теперь, Джордж… через минуту вы уснете. Это будет здоровый сон со сновидениями. Но вы не уснете, пока я не скажу: «Антверп». Когда я скажу это слово, вы уснете и будете спать, пока я трижды не назову вас по имени. Заснув, вы увидите сон, не приятный, но очень живой и яркий. Проснувшись, будете его помнить. Сон будет о…

Он на мгновение запнулся. Он не планировал заранее, полагаясь на вдохновение.

— О лошади. Большая гнедая лошадь скачет по полю, бегает вокруг. Вы можете поймать лошадь, а можете просто смотреть на нее. Но сон будет о лошади. Яркий. Какое слово вы использовали? — эффективный сон о лошади. Больше ничего. Когда я трижды назову ваше имя вы, проснетесь спокойным и хорошо отдохнувшим. А сейчас я усыплю вас. Я говорю… Антверп.

Линии на экране начали послушно меняться. Они ускоряли и замедляли свое движение. Скоро начал появляться сонный цикл стадии «z» и наметки на глубокие дельта-ритм стадии «y». Со сменой мозговых ритмов изменилась и их материальная оболочка: руки Орра свесились, лицо стало спокойным.

Усилитель записывал все данные о мозге в трансе, теперь он будет изучать рисунок s-сна, он уловит схему и сможет посылать ее обратно в мозг пациента усиленную. Может, уже сейчас он это делает.

Хабер подумал, что придется немного подождать, но гипнотическое внушение в комплексе с длительным отсутствием сновидений у пациента тотчас вызвали у него j-стадию.

Медленно двигавшиеся линии на экране качнулись раз, другой. Они все ускоряли свое движение, приобретали ускоренный несинхронизированный ритм. Пальцы пациента шевельнулись, глаза под закрытыми веками задвигались, губы разошлись, выпустив глубокий вздох, Спящему что-то снилось. Было семнадцать часов шесть минут.

В семнадцать одиннадцать Хабер нажал кнопку усилителя «выключено». В пять двенадцать, увидев появление s-стадии, он наклонился над пациентом и трижды отчетливо произнес его имя.

Орр вздохнул, широко развел руки, открыл глаза и проснулся. Хабер несколькими искусными движениями отсоединил электроды и снял с него шлем.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Хорошо.

— Вы видели сон? О чем он был?

— О лошади, — хрипло сказал Орр, все еще не вполне проснувшись.

Он сел.

— Это был сон о лошади. Вот этой.

Он указал на большую фотографию, украшавшую кабинет доктора Хабера — скачущая кобыла на травянистой лужайке.

— Что же вы видели? — спросил довольный Хабер.

Он не был уверен, что внушение так хорошо подействовало на первом же сеансе.

— Я шел по полю, а она была далеко. А потом она поскакала прямо на меня. Я не испугался. Я подумал, что смогу поймать ее за узду или даже сесть на нее верхом. Я знал, что она не сможет повредить мне, потому, что это лошадь с вашей картины, а не настоящая. Все это как игра, доктор Хабер. Не кажется ли вам эта картина необычной?

— Что ж, некоторые находят ее не вполне подходящей для кабинета медика. Символ жизни прямо против кушетки!

Он рассмеялся.

— Была ли она здесь час назад? Разве здесь не висел вид на Маунт-Худ, когда я пришел к вам, прежде чем мне приснился сон о лошади?

Боже, тут была Маунт-Худ, этот человек прав. Не было Маунт-Худ, не могла быть Маунт-Худ, лошадь была, лошадь.

— Была гора.

— Была лошадь.

Он смотрел на Джорджа Орра. Нужно сохранить спокойствие, внушить уверенность.

— Джордж, вы помните, что здесь висело изображение Маунт-Худ?

— Да, — печально, но спокойно ответил Орр. — Помню. Гора, покрытая снегом.

— Гм…

Хабер глубокомысленно кивнул.

Ужасный холод, охвативший все тело прошел.

Глаза неопределенного цвета, но ясные и прямые. Это не глаза психопата.

— Боюсь, что не помню. Это Тампани-Холл, копия восемьдесят девятого года. Я ее пропустил, к сожалению. Конечно, лошадь — анахронизм, но мне нравится эта картина. В ней энергия, сила. Это идеал, к которому стремится психиатр, своего рода символ. Конечно, предлагая вам содержание сна, я случайно взглянул на картину. Конечно, это была лошадь.

Хабер искоса взглянул на картину.

— Послушайте. Если хотите, спросим мисс Кроч. Она проработала здесь два года.

— Она скажет, что здесь всегда была лошадь, — спокойно, но печально сказал Орр. — И она действительно всегда была. После моего сна. Я подумал, что, возможно, поскольку вы сами предложили содержание сна, то у вас, подобно мне, должна сохраниться двойная память. Не получилось.

И снова посмотрел в глаза Хаберу своим ясным, умоляющим взглядом.

Он болен. Его нужно лечить.

— Я хочу, чтобы вы пришли снова, Джордж. Завтра, если возможно.

— Я работаю…

— Уходите с работы на час раньше и приходите сюда к четырем. Вы подвергнетесь ДТЛ. Скажите об этом хозяину. Тут нечего стыдиться. Восемьдесят два процента населения подвергаются ДТЛ, а тридцать два — ОТЛ. Так что будьте к четырем и мы поработаем. Нужно что-то сделать. Вот рецепт на мепрабат, он будет держать ваши сны на низком уровне, отчасти подавляя j-стадию. Каждые три дня можете возобновлять его. Если увидите сон или вообще испугаетесь — звоните мне днем и ночью. Но я сомневаюсь, чтобы это понадобилось — с этим отличным лекарством. А если будете сотрудничать со мной, скоро вам вообще не понадобятся лекарства. Хорошо?

Он взял рецепт.

— Спасибо за лекарство.

Он улыбнулся робкой, невеселой улыбкой, впрочем, не лишенной юмора.

— Еще о лошади.

Хабер, который был на голову выше, смотрел на него сверху вниз.

— Она похожа на вас, — сказал Орр.

Хабер быстро взглянул на фото. Действительно. Большая, здоровая, волосатая, красновато-коричневая, скачущая галопом.

— Может, лошадь во сне походила на меня?

— Да, — ответил пациент.

Когда он ушел, Хабер сел и с тревогой посмотрел на фотографию Тампани-Холла.

Действительно, слишком велико для кабинета. Как ему хочется видеть и иметь кабинет с настоящим видом!

3

Тех, кому помогает небо, мы зовем сынами неба. Об этом не узнают ученые. Этого не добьешься работой. Это непостижимо для разума. Не пытаться понять то, что недоступно пониманию, великое достижение. Те, кто не сознает этого, будут уничтожены на гончарном круге неба.

Чуанг Цзе XXIII

Джордж Орр ушел с работы в три тридцать и направился к подземке. У него не было машины. Начав экономить, он смог бы купить машину и разрешение на индивидуальное пользование ею, но к чему? Нижний город закрыт для автомобилей, а он живет в нижнем городе. Он научился водить машину в восьмидесятые, но собственного автомобиля у него никогда не было. По Ванкуверской подземке он добрался до Портленда. Поезда, как всегда, были переполнены. Он не мог дотянуться до поручня или петли и стоял, поддерживаемый равномерным напором тел со всех сторон. Сосед держал газету и не мог опустить руки. Он так и стоял, задрав голову и разглядывая спортивные новости.

Внимание Орра привлек заголовок: «Атомный удар вблизи афганских границ» и ниже: «Угроза интервенции в Афганистане». Владелец газеты протиснулся к выходу, и газету сменила зеленая пластиковая тарелка с несколькими помидорами, а под тарелкой — старая леди в зеленом пластиковом плаще, которая три остановки простояла на левой ноге Орра.

Он вышел на станции Восточный Бродвей и прошел четыре квартала, протискиваясь сквозь вечернюю толпу к зданию Восточной Башни Вильяметты — огромному столбу из стекла и бетона с растительным упрямством сражавшемуся за свет и воздух со множеством таких же окружающих башен.

Очень мало света и воздуха доходило до уровня улицы.

Внизу было душно и мокро от дождя.

Дождь — старая портлендская традиция, но тепло, семьдесят градусов по Фаренгейту второго марта — вполне современно — результат загрязнения воздуха. Городские и индустриальные испарения не контролировались достаточно надежно в середине двадцатого века, так что кумулятивный эффект оказался неизбежным. Потребуется несколько столетий, чтобы в воздухе уменьшилось содержание углекислого газа, если вообще это произойдет. Нью-Йорк, по-видимому, будет величайшей жертвой реального парникового эффекта: полярная шапка продолжает таять и уровень моря поднимается, в сущности — весь Босфор в опасности.

Есть и кое-какая компенсация. Дно залива Сан-Франциско поднимается, и вскоре обнажатся сотни квадратных миль со всем, что утонуло с 1848 года. Что касается Портленда, то он в восьмидесяти милях от моря и отделен от него хребтом. Ему угрожает не поднимающаяся, а падающая с неба вода.

Западный Орегон всегда был дождливым местом, но сейчас дожди шли непрерывно, безостановочно, тепловатые дожди. Все равно, что вечно живешь в чуть теплой бане.

Новые города — Уматилла, Джон Дэй, Френч Глен — расположены к востоку от Каскадов.

Тридцать лет назад на их месте была пустыня.

Сейчас там летом страшно жарко, но осадки составляют только сорок пять дюймов в год, по сравнению со ста четырнадцатью дюймами в Портленде. Возможно, повлияло интенсивное земледелие, но пустыня зацвела. Население Френч Глен — семь миллионов. Портленд плетется позади в Марше Прогресса. В Портленде нет ничего нового. Недоедание, перенаселение, крайнее загрязнение окружающей среды для него — норма.

В старых городах больше цинги, тифа, гепатита, в новых — больше сражений банд, больше преступлений и убийств. В одних правят крысы, в других — мафия.

Джордж Орр оставался в Портленде потому, что всегда жил там и потому, что не верил в то, что в другом месте будет лучше.

Мисс Корч, незаинтересованно улыбнувшись, жестом велела ему войти. Орр считал, что кабинеты психиатров, как кроличьи норы, всегда имеют два выхода. Этот не имел, но вряд ли у пациентов есть шанс столкнуться друг с другом. В медицинской школе сказали, что у доктора Хабера маленькая практика, он преимущественно исследователь. Поэтому Орр счел его преуспевающим специалистом, а покровительственные манеры доктора подтвердили это. Однако сегодня, меньше нервничая, Орр заметил еще кое-что.

Кабинет не имел пластиково-кожаной уверенности в финансовом успехе, не чувствовалось в нем и научной заинтересованности в роскоши. Кресла и кушетки виниловые, стол пластиковый, лишь по краям отделанный деревом.

Доктор Хабер, белозубый, с гнедой гривой, большой, прогудел:

— Добрый день!

Его искренность не была ложной, только чуть преувеличенной. Тепло его было реально, но покрыто пластиком профессиональных манер, Орр чувствовал в нем желание нравиться и быть полезным. «Доктор, в сущности, не уверен, — подумал он, — что существуют другие и пытается доказать это, помогая им. Он так громко гудит «добрый день», потому что никогда не уверен, что услышит ответ».

Орр хотел сказать что-нибудь дружеское, но ничто личное не подходило, и он сказал:

— Похоже, Афганистан втянет нас в войну.

— Ну, с конца августа это на всех картах.

Он должен был понять, что доктор лучше его осведомлен в мировых делах. Сам Орр три недели как отключился от информации.

— Не думаю, что это поссорит союзников, — продолжал Хабер. — Разве что привлечет Пакистан на сторону Ирана. Тогда Индия окажет большую поддержку соседям.

— Я думаю, что речь Гунты в Дели свидетельствует, что он готов к такой возможности.

— Она расширяется, — сказал Орр.

Он чувствовал себя подавленным и несовременным.

— Война, я хочу сказать.

— Это вас беспокоит?

— А вас разве нет?

— Это к делу не относится, — сказал доктор.

Он улыбнулся своей широкой, волосатой медвежьей улыбкой, как большой медвежий 6of. Но после вчерашнего он все время был настороже.

— Да, меня это беспокоит.

Но Хабер не заслужил этого ответа. Спрашивающий не может абстрагироваться от вопроса, не может быть объективным, если отвечающий — объект исследований.

Впрочем Орр не высказал этой мысли.

Он в руках доктора, который, конечно, знает, что делать.

Орр предпочитал считать, что люди знают, что делают, может быть потому, что сам этого не знал,

— Хорошо спали? — спросил Хабер.

Он сел под левым задним копытом лошади.

— Спасибо, хорошо.

— Хотите еще раз во Дворец Снов?

Он внимательно следил за пациентом.

— Конечно, ведь я здесь для этого.

Он видел, как Хабер встал, подошел к столу, видел, как большая рука приближается к его шее — и затем ничего не случилось.

— Джордж…

Его имя. Кто звал? Голос незнакомый.

Сухая земля, сухой воздух, скрип незнакомого голоса в ушах. Дневной свет, но никакого направления. Нет пути назад.

Он проснулся.

Полузнакомая комната, полузнакомый человек в просторном халате, с белозубой улыбкой, с непрозрачными темными глазами.

— Судя по ЗЭГ сон очень короткий, но яркий, — сказал густой голос. — Посмотрим. Чем быстрее воспоминание, тем оно полнее.

Орр сел, чувствуя, как у него слегка кружится голова. Он на кушетке. Как он сюда попал?

— Не очень много. Снова лошадь. Вы велели мне снова видеть во сне лошадь, когда загипнотизировали меня?

Хабер покачал головой, не говоря ни да, ни нет, и продолжал слушать.

— Ну, на этот раз стойло. Эта комната, солома, ясли, в углу вилы и так далее. В стойле лошадь. Она…

Выжидательное молчание Хабера не позволило уклониться.

— Она произвела огромную кучу навоза, коричневого, дымящегося. Лошадиный навоз. Она была похожа на Маунт-Худ с этим небольшим пригорком на северном склоне, и вообще… Она заняла весь ковер и надвигалась на меня, поэтому я сказал: «Это только картина горы». И проснулся.

Орр поднял голову, глядя мимо Хабера на стену, где висела фотография Маунт-Худ.

Безмятежная картина в мягких размытых тонах: серое небо, красновато-коричневая гора с белыми точками ближе к вершине, туманный фон.

Доктор не смотрел на картину. Он пристально наблюдал за Орром. Когда Орр закончил, он рассмеялся, не долго, не громко, а просто немного возбужденно.

— Мы к чему-то приближаемся, Джордж!

— К чему?

Орр чувствовал себя смятым и одураченным, и голова его еще чуть кружилась от сна. Он лежал здесь спящий, может раскрыл рот от сна и храпел, а Хабер подсматривал за его мозгом и подсказывал ему, что видеть во сне.

Он чувствовал себя выжатым. И где конец?

Очевидно, доктор не помнит о фотографии лошади, не помнит разговор об этой фотографии. Он уже в новой реальности и с ней связаны все его воспоминания. Доктор расхаживал взад и вперед по комнате, говоря громче обычного:

— Итак, а) вы видите сны по приказу и поддаетесь гипновнушению, б) вы великолепно отвечаете усилителю. Поэтому мы сможем работать вместе быстро и эффективно без гипноза. Я предпочитаю работать без гипноза. То, что мозг делает сам по себе, бесконечно интереснее и сложнее, чем любой его ответ на химическое стимулирование. Поэтому я и разработал усилитель, чтобы дать мозгу возможность самостимуляции. Созидательные и терапевтические ресурсы мозга, бодрствующего или спящего, практически бесконечны. Если бы вы смогли подобрать ключи ко всем замкам. Власть одних только сновидений огромна!

Он рассмеялся своим жизнерадостным смехом.

Орр неловко улыбнулся: слишком близко к истине.

— Я уверен, что ваше лечение теперь именно в этом направлении. Нужно использовать ваши сны, чтобы победить их. Встретить ваш страх и с моей помощью покончить с ним. Вы боитесь собственного мозга, Джордж. С таким страхом не может жить ни один человек. А вы и не должны. Вы не знали, как использовать собственный мозг, как обратиться к нему за помощью, воспользоваться им для созидания. Главное для вас — не скрывать от себя свою умственную мощь, не подавлять ее, а высвободить. Мы сделаем это вместе. Разве я не прав?

— Не знаю, — ответил Орр.

Когда доктор говорил о его умственной мощи, Орр на мгновение подумал, что Хабер имеет в виду его способность изменять реальность. Но если он имел в виду это, разве он не сказал бы ясно? Зная, что Орр отчаянно нуждается в подтверждении, он не отказал бы ему.

Сердце Орра упало. Наркотики выбили его из эмоционального равновесия, он это знал и поэтому пытался контролировать свои чувства. Но разочарование было сильнее контроля. Теперь он понял, что позволил себе слабую надежду. Вчера он был уверен, что доктор знает об изменении горы на лошадь. Пока Хабер попытался скрыть свою осведомленность. Несомненно, он был не способен признаться в этом даже самому себе.

Орр сам долго не мог поверить в то, что совершает невозможное. Однако, он надеялся, что Хабер, зная содержание сна, присутствуя при нем, в самом центре, может заметить изменения, может помнить его и подтвердить.

Плохо. Выхода нет. Орр оставался там, где был уже много месяцев — в одиночестве — зная, что он безумен, и что он не безумен одновременно. Вполне достаточно, чтобы сойти с ума.

— А может вы дадите мне постгипнотическое внушение не видеть эффективных снов? Поскольку вы предположили, что я могу… так я избавился бы от наркотиков, по крайней мере, на время.

Хабер сел за стол, сгорбившись, как медведь.

— Сомневаюсь, чтобы подействовало, даже на одну ночь, — сказал он совсем просто.

И вдруг он загремел снова:

— Разве это не то же бесплодное направление, в котором вы уже двигались, Джордж? Наркотики или гипноз — все это подавление. Вы не сможете убежать от собственного мозга. Вы видите это, но не хотите согласиться. Все по порядку. Подумайте. Вы дважды вот на этой кушетке видели сны. Плохо было? Кому-то принесло вред?

Орр покачал головой, слишком расстроенный, чтобы отвечать.

Хабер продолжал говорить, и Орр старался его слушать. Доктор говорил теперь о мечтах, о полуторачасовых циклах сновидений, об их использовании и ценности. Он спросил, какой тип мечтания ближе Орру.

— Например, — сказал он, — я часто мечтаю о героизме. Я герой. Я спасаю девушку или товарища-астронавта, или осажденный город или целую обреченную планету. Мечты о добрых целях. Хабер спасает мир! Они очень забавны, пока я держу их там, где им положено быть. Всем нам надо немного прихвастнуть, пусть в мечтах, но когда мы начинаем ориентироваться на них, тогда параметры реальности становятся для нас системами. Затем есть тип мечтания — «остров Южного моря». Им предаются многие люди средних лет. И тип благородного мученика и различные романтические фантазии юности, и садомазохистские, и так далее. Большинство людей отдают дань сразу нескольким типам. Мы почти все хоть один раз смотрели на арене в глаза льва или бросали бомбу в своих врагов, или спасали девственницу с тонущего судна, или писали за Бетховена его Десятую симфонию. Так какой стиль вы предпочитаете?

— Ох… бегство, — сказал Орр.

Ему пришлось собраться и ответить этому человеку, который старается помочь ему.

— Уход.

— Уход от работы, от ежедневной рутины?

Хабер, казалось, не верил, что Орру нравится его работа. Несомненно, Хабер обладал большим честолюбием и ему трудно было поверить, что у кого-то оно может отсутствовать.

— Нет, скорее город, толпа. Слишком уж, много людей повсюду. Заголовки. Все.

— Южные моря? — спросил Хабер с медвежьей улыбкой.

— Нет. Здесь. У меня не очень сильное воображение. Я мечтаю о хижине где-нибудь за городом, может быть, на Береговом хребте, где еще остались старые леса.

— Пытались когда-нибудь купить?

— Земля, даже самая дешевая, в Заповедниках Южного Орегона стоит тридцать восемь тысяч долларов за акр, а с видом на берег возрастает до сорока тысяч.

Хабер кивнул, свистнув.

— Я вижу вы обдумываете это. Вернемся к вашим снам. Слава Богу, за них не нужно платить. Не хотите ли еще сеанс? У нас осталось полчаса.

— Не могли бы вы…

— Что, Джордж?

— Заставить меня не видеть сны?

Хабер начал один из своих красноречивых отказов.

— Как вы знаете, испытываемое под гипнозом исключает все направления, в том числе те, что обычно у людей заблокированы. Снять этот блок, означает дать вам слишком много различных направлений. Я могу руководить вашими снами, но не хочу, чтобы вы полностью отказались от снов. Я хочу, чтобы вы подробно рассказали о каждом сне. Хорошо? Вы знаете, что можете доверять мне. Я здесь, чтобы помочь вам. Я не прошу у вас слишком много. Я подталкиваю вас, но не слишком сильно или быстро. У вас не будет никаких кошмаров! Поверьте, я не менее вас хочу разобраться и понять. Вы разумный человек, с вами легко работать, к тому же вы мужественны. Мы преодолеем это. Верьте мне, Джордж.

Орр не вполне верил Хаберу, но тот был непреклонен, как проповедник, к тому же он хотел верить ему.

Он ничего не сказал, но снова лег на кушетку и подчинился прикосновению руки к своему горлу.

— Прекрасно! Вот и вы! Что вам снилось, Джордж? Подавайте горячее, на вертеле!

Орр чувствовал себя больным и глупым.

— Что-то о Южных морях, кокосовые орехи… Не могу вспомнить.

Он потер голову, почесал под короткой бородкой, сделал глубокий вздох. Страшно хотелось пить.

— А потом я видел вас. Вы шли с Джоном Кеннеди, президентом, по улице. Я думаю, что это была Олдер-стрит. Я шел за вами и что-то нес для одного из вас. Кеннеди раскрыл зонтик — я видел его в профиль, как на старых пятидесятицентовых монетах. Вы сказали: «Больше он вам не понадобится, мистер президент», и взяли у него зонтик. Он, кажется, был недоволен и сказал что-то, чего я не понял. Но дождь прекратился, вышло солнце, и тогда он сказал: «Я думаю, вы правы». Дождь кончился.

— Откуда вы знаете?

Орр вздохнул.

— Увидите, когда выйдете наружу. На сегодня все?

— Я готов продолжать.

— Я очень устал.

— Тогда все на сегодня. Послушайте, а что если назначить следующую встречу на вечер? Вы уснете нормально, а гипноз я использую только для того, чтобы внушить вам содержание сна. Вы днем будете работать, а моя работа будет большей частью по ночам. Это ускорит дело и избавит вас от всяких лекарств, подавляющих сновидения. Хотите попробовать? В пятницу вечером?

— У меня свидание, — сказал Орр и сам удивился своей лжи.

— Тогда в субботу.

— Хорошо.

Он вышел, неся дождевик на руке. В нем просто не было необходимости. Сон о Кеннеди оказался эффективным. Теперь он был окончательно уверен. Каким бы спокойным не было содержание его снов, он просыпался, отчетливо помня их и чувствуя себя разбитым, как будто приложив огромное физическое усилие. Раньше он видел такие сны не чаще раза в месяц или полтора, его поглотил страх перед ними.

Теперь, с помощью усилителя, с помощью гипнотического внушения три из четырех его снов за два дня оказались эффективными, если не считать сна о кокосах, который был скорее путаницей. Таким образом три из трех. Он был истощен.

Дождя не было. Когда он вышел из Восточной Башни Вильяметты, чистое мартовское небо высоко раскинулось над каньоном улиц. Дул восточный ветер пустыни, который изредка приносил жаркую сухую погоду в Долину Вильяметты.

Чистый воздух несколько повысил его настроение. Он расправил плечи и пошел, стараясь преодолеть легкое головокружение — вероятно, следствие усталости, тревоги, двух коротких снов в необычное время дня и спуска на лифте с шестьдесят второго этажа.

Велел ли ему доктор увидеть сон о прекращении дождя или только о Кеннеди — теперь он вспомнил, что у Кеннеди была борода Авраама Линкольна — или о самом Хабере? Он не мог сказать. Эффективность сна проявилась в прекращении дождя, в изменении погоды. Но это ничего не доказывает. Часто не самые выдающиеся или поразительные детали оказывались эффективными. Он подозревал, что Кеннеди, по причинам, известным только его подозрению, был его собственным увеличенным подобием, но не был уверен в этом.

Орр в густой толпе прошел к станции Восточный Бродвей, опустил пятидолларовую монету в билетную машину, получил билет, сел в поезд и погрузился в тьму под рекой.

Головокружение усилилось.

Двигаться под рекой — что за странная и дикая мысль!

Пересечь реку, перейти ее вброд, переплыть, воспользоваться лодкой, паромом, мостом, плыть вверх по реке или вниз по течению — все это имеет смысл, но двигаться под рекой — есть в этом что-то извращенное.

Под Вильяметтой девять железнодорожных и автомобильных тоннелей, над ней семьдесят мостов, а берега ее на протяжении двухсот семи миль закованы в бетон.

Контроль над уровнем воды в реке и ее крупном притоке Колумбии, в нескольких милях по течению, от центра Портленда, в какой-то мере усовершенствован, и река, не может подняться больше чем на пять дюймов даже во время продолжительных дождей. Вильяметта была полезной частью окружающей среды, как большое покорное тягловое животное, затянутое поводом, уздой и седлом. А если бы не было от нее пользы, закрыли бы всю бетоном, подобно сотням небольших ручьев и речек, текущих в темноте под зданиями города. Но без реки Портленд не был бы портом. По реке двигалось множество кораблей, длинные цепочки барж, большие плоты.

Поэтому поезда, грузовики и немногие частные автомобили вынуждены были двигаться под рекой. Над головами сидящих в подземке находились тонны скал и гравия, кубометры текущей воды, кили океанских кораблей, бетонные опоры мостов, группы паровых барж, груженых замороженными курами, один реактивный самолет на высоте в тридцать четыре тысячи футов и звезды на расстоянии в четыре и три десятых светового года и больше.

Джордж Орр, бледный в мерцающем свете поездных ламп, стоял, держась за петлю, и раскачивался вместе с тысячами других людей. Он думал: «Я живу в кошмаре и время от времени просыпаюсь от него в снах».

Толчея при выходе на станцию Юнион вышибла эту мысль у него из головы. Он полностью сосредоточился на том, чтобы устоять на месте. По-прежнему чувствуя головокружение, он боялся, что если выпустит петлю, то упадет.

Поезд с шумом двинулся дальше. Подземной железной дороге было всего пятнадцать лет, но она сооружалась в спешке, из подручных материалов, во время, а не до краха экономики частных автомобилей. Как горожанин, уже привыкший к подземке, Орр даже не замечал страшного скрежета. Окончания его слуховых нервов потеряли чувствительность, хотя ему было всего тридцать лет. Во всяком случае, шум был обычным фоном кошмара. Прочнее ухватившись за петлю, Орр продолжал думать.

С тех пор, как он по необходимости заинтересовался этим предметом, Орр был поражен неспособностью большинства людей запоминать содержание своих снов. Подсознательное мышление, по-видимому, недоступно сознательному воспоминанию. Но бессознательно, под гипнозом? Он ведь не спит. Почему он тогда не помнит? Это его беспокоило. Он хотел знать, что делает Хабер, когда он засыпает.

Первый сон сегодня, например. Сказал ли ему доктор снова увидеть лошадь, а сам он подсознательно добавил конский навоз? Это смущало его. Или доктор предвидел и навоз, что смущает уже в другом отношении. Возможно Хаберу повезло, что сон не кончился только большой-большой грудой дымящегося навоза на ковре в его кабинете. Вместо этого появилось изображение горы.

Орр застыл. Поезд подошел к станции Олдер-стрит. Мимо него к двери протискивались люди. «Гора, — думал он. — Он велел мне вернуть гору, значит, он знал, что она была здесь до лошади. Он знал. Он видел, как эффективные сны изменяют реальность. Он видел изменения. Он видел изменения! Он верит мне! Я не сумасшедший!»

Радость Орра была так велика, что семь или восемь пассажиров, прижатых к нему, тоже ощутили радость или облегчение.

Женщина, не сумевшая перехватить у него петлю, почувствовала, как у нее перестала болеть мозоль. Мужчина, вонзивший ему в ребра локоть, неожиданно подумал о солнечном свете. Старик, сидевший прямо перед ним, на мгновение забыл о голоде.

Орр соображал не очень быстро. Он думал медленно, не скользя по чистому льду логики, не паря на крыльях воображения. Он медленно плелся пешком по дороге существования. Он не видел связей, которые свидетельствуют о глубоком интеллекте. Он их чувствовал, благодаря своей интуиции. Конечно, он не был глупцом, но он и наполовину не использовал свой мозг. Лишь когда он вышел из подземки на станции Росс-Айленд Бридж, прошел несколько кварталов вверх по холму, поднялся в лифте на восемнадцатый этаж в свою комнату размером восемь на одиннадцать футов, положил кусок хлеба из соевых бобов в инфракрасную печь, налил кружку эрзацпива и постоял немного у окна — он платил вдвое больше за комнату с окном — тогда он, наконец, подумал: «Почему доктор Хабер не сказал мне, что знает об эффективных снах?».

Он некоторое время размышлял.

«Хабер знает, что картина дважды изменилась. Почему он ничего не сказал? Он знает, что я боюсь безумия. Он говорит, что хочет помочь мне. Мне бы очень помогло, если бы он сказал».

Глотнув пива, Орр продолжал рассуждать.

«Доктор теперь знает, что дождь прекратился. Но когда я ему сказал об этом, он не пошел проверять. Может, он боится всего этого и не хочет узнать, прежде чем сказать мне, что он об этом думает? Что ж, не могу его осуждать за это. Странно, если бы он не испугался… Но когда он привыкнет к этой мысли, что ж… Прекратит ли он мои сны, помешает мне немедленно изменять реальность или нет? Пора прекратить. Происшедшего вполне достаточно».

Он покачал головой и отвернулся от окна.

4

Ничто не длится постоянно, ничто не является точным и определенным (креме мозга педанта), совершенство — есть лишь простое отрицание той неотвратимой неопределенности, которая является загадочной внутренней сущностью Бытия.

Г. Дж. Уэллс. Современная утопия.

Адвокатская контора «Форман, Эссербен, Гудхью Ратти» размещалась в автомобильном гараже 1973 года, приспособленном для использования людьми. Многие старые здания Нижнего города в Портленде были того же происхождения. Некогда большую часть Нижнего города занимали стоянки автомобилей.

Вначале это были просто участки, расчерченные полосами, но по мере роста населения росли и они. Давным-давно в Портленде изобрели многоэтажные гаражи с лифтами, и прежде чем частные автомобили задохнулись в собственных выхлопах, появились пятнадцати и двадцатиэтажные гаражи. Но все они были разрушены в восьмидесятые годы, чтобы расчистить место для высотных зданий. Некоторые были преобразованы. Это здание номер двести девять на Юго-Западной Вервсайд, все еще неуловимо пахло бензином.

Его цементный пол носил на себе следы бесчисленных автомобилей, отпечатки шин автомобильных динозавров, некогда обитавших в его гулких залах, Полы всюду были слегка наклонены, в соответствии с общей конструкцией здания. В конторе «Форман, Эссербен, Гудхью Ратти» никогда нельзя было быть уверенным, что ты занимаешь строго вертикальное положение.

Мисс Лилач сидела за стеллажом с книгофильмами, отделявшим ее половину кабинета от половины мистера Пирла, и думала о себе, как о черной вдове.

Вот она сидит, жестокая, сияющая и ядовитая: ждет.

И жертва приходит.

— Ну, я думаю, тут дело такое, — говорит он, — вроде вторжения в частную жизнь. Но я не уверен. Поэтому мне нужен совет.

— Рассказывайте, — говорит мисс Лилач.

Жертва не может рассказывать, ее голос замолк.

— Вы под добровольным терапевтическим лечением, — говорит мисс Лилач.

Она рассматривает переданную ей мистером Эссербеном записку.

— За нарушение федеральных распоряжений относительно распределения лекарств в автоматических аптеках.

— Да, если бы я не согласился на ДТЛ, меня бы преследовали судебным порядком.

— Такова суть, — сухо говорит адвокат.

Этот человек кажется ей если не слабоумным, то до удивления простым. Она прочищает горло.

Он тоже прочищает горло, Обезьяна видит и обезьяна делает.

Постепенно, с большим количеством отступлений и запинок, он объясняет, что подвергается лечению, которое состоит в гипнотическом внушении сна. Он считает, что врач, внушая ему определенное содержание сновидений, нарушает права личности, определенные новой федеральной Конституцией 1984 года.

— Что ж, аналогичный случай рассматривался в прошлом году в Аризоне, — говорит на это мисс Лилач. — Человек под ДТЛ пытался обвинить своего врача во внушении ему гомосексуальных тенденций. Конечно, врач использовал стандартную технику, а истец был ужасным человеком: его арестовали за попытки склонения к сожительству двенадцатилетнего мальчика среди бела дня, прямо в парке Феникс. Он проходил лечение в Техакане. Я хочу сказать, что вы должны быть осторожны в предъявлении таких обвинений. Большинство врачей на правительственной службе — очень осторожные люди. Если бы вы могли предоставить какое-нибудь реальное доказательство… Простые подозрения ничего не дадут. Они могут привести вас к обязательному лечению в лечебнице для душевнобольных в Линктоне или даже в тюрьме.

— Может быть мне дадут другого врача?

— Гм. На это нужна особая причина. Медицинская школа направила вас к этому Хаберу. Там хорошие специалисты, вы знаете. И если вы обратитесь с жалобой на этого Хабера, то скорее всего, вас выслушает представитель Медицинской школы и направившей вас к Хаберу. Возможно, это будет тот самый человек. Без доказательств он поверит скорее не пациенту, а доктору. Но в таком случае…

— Душевная болезнь, — печально сказал клиент.

— Точно.

Некоторое время он молчал. Наконец, он поднял на нее глаза, чистые и ясные. Он улыбнулся и без гнева и надежды в голосе сказал:

— Большое спасибо, мисс Лилач. Жаль, что я отнял у вас время.

— Подождите, — сказала она.

Возможно он и простак, но явно не сумасшедший. Он даже не выглядит невротиком. Просто — человек в отчаянии.

— Не нужно сдаваться так легко. Я не говорю, что у вас нет причины. Вы утверждаете, что хотите избавиться от наркотиков, а доктор Хабер дает вам большие дозы фенобарбитала, больше, чем вы принимали сами. Возможно, мы организуем расследование. Хотя я очень в этом сомневаюсь. Но защита прав человека — моя специальность, и я хочу убедиться, что они здесь не нарушены. Вы ведь еще не объяснили мне ваш случай. Что делает доктор?

— Если я расскажу вам, — с печальной объективностью сказал клиент, — вы решите, что я спятил.

— Откуда вы знаете?

Мисс Лилач не поддавалась внушению — прекрасное качество в юристе — но знала, что заходит в этом слишком далеко.

— Если я расскажу вам, — тем же тоном продолжал клиент, — что некоторые из моих снов воздействуют на реальность, а доктор Хабер это обнаружил и использует мою способность в своих целях без моего согласия, вы решите, что я спятил, не так ли?

Мисс Лилач некоторое время смотрела на него, опираясь подбородком на руку.

— Что ж, продолжайте, — наконец, сказала она резко.

Он правильно догадался, о чем она подумает, но будь она проклята, если она с этим согласится. И что с того, даже если он сумасшедший? Кто может жить в этом мире и не сойти с ума?

Он с минуту смотрел на свои руки, очевидно, стараясь собраться с мыслями.

— Видите ли, — сказал он, — у него машина, изобретение, как ЗЭГ, которое анализирует мозговые волны и руководит ими.

— Вы хотите сказать, что он безумный ученый с адской машиной?

Клиент слабо улыбнулся.

— Я так выразился? Нет, мне кажется, у него очень хорошая репутация, как у исследователя, и он искренне хочет помочь людям. Я уверен, что у него нет намерения повредить мне или кому-нибудь другому. Мотивы у него благородные.

Встретив на мгновение разочарованный взгляд Черной Вдовы, он запнулся.

— Машина… Не могу сказать, как она действует, но он использует ее, чтобы держать мой мозг в же-стадии, так он это называет. Этот термин обозначает особый сон, когда человек видит сновидения. Он отличается от обычного сна. Хабер гипнотически усыпляет меня, потом включает машину, и я сразу же начинаю видеть сон. Обычно так не бывает. Так я это понимаю. Машина обязательно заставляет видеть сны. Я думаю, она их усиливает. И затем я вижу во сне то, что он мне внушил.

— Гм. Похоже на несложный метод стандартного психоаналитика, чтобы анализировать сны. Но вместо этого он внушает вам под гипнозом содержание снов? Следовательно, я заключаю, что он по какой-то причине погружает вас в состояние, в котором вы видите сны. Установлено, что под гипнозом человек может сделать почти все, даже если бы в нормальном состоянии сознание ему не позволило бы этого. Это хорошо известно с середины прошлого века и установлено законом после дела Сомервилл против. Яроджавски в восемьдесят восьмом. Есть ли у вас основания считать, что доктор внушает вам что-нибудь опасное, что является для вас морально неприемлемым?

Клиент колебался.

— Опасное, да. Если считать, что сон может быть опасным. Но он ничего не заставляет, только видеть сны.

— Сны, которые он вам внушает, вызывают у вас отвращение?

— Он не злой человек. У него добрые намерения. Я возражаю только против того, что он использует меня как инструмент, как средство, пусть и для достижения хорошей цели. Я не могу судить его — мои собственные сны имели аморальный эффект, поэтому я и пытался подавить их наркотиками и впутался в эту историю. Я хочу выбраться из нее, избавиться от наркотиков, вылечиться. Но он не лечит меня. Он меня побуждает к новым снам.

После паузы мисс Лилач сказала:

— Побуждает к чему?

— Изменять реальность, — упрямо и безнадежно ответил клиент.

Вот он сидит, спокойный, мягкий, но теперь она уже знает, что если на него наступить, он не поддастся. Он удивителен.

Люди, приходящие к адвокату, склонны скорее к обороне, чем к нападению. Все они чего-то добиваются: наследства, собственности, судебного предписания, развода, заключения под стражу. Она не могла понять, что нужно ему, такому беззащитному на первый взгляд В его просьбе не было смысла, но все же он убеждал ее, что в ней есть смысл.

— Хорошо, — осторожно сказала она. — Но по ему плохо, что он заставляет вас видеть сны?

— Я не имею права изменять действительность, а он не имеет права заставлять меня это делать.

Боже, он верит в это. Он явно не в себе.

Все же чем-то он подцепил ее, будто она рыба, теперь болтающаяся на крючке.

— Как менять действительность? Какую действительность? Приведите пример.

Она чувствовала к нему жалость. Такое чувство вызвал бы у нее шизофреник или больной паранойей, видящий иллюзорный мир, Перед ней был еще один «несчастный случай, характерный для наших времен, испытывающих душу человека», как сказал президент Мердль в своем последнем обращении к народу.

Он немного подумал.

— Во время второго моего визита он расспрашивал о моих мечтах, и я рассказал, что иногда мечтаю о домике в дикой местности, как в старых романах, куда можно было бы уйти. Конечно, у меня не было никакой дачи. Но на прошлой неделе он, должно быть, внушил мне увидеть ее во сне, потому что теперь она у меня есть, дача в рассрочку на тридцать три года на правительственном участке в Сумолавском национальном парке возле Несковина. Я нанял летучее такси и в воскресенье летал смотреть ее. Очень хорошая дача, но…

— Почему у вас не может быть дачи? Разве это аморально? Множество людей участвуют в лотерее, чтобы получить эти участки с прошлого года. Вам очень повезло.

— Но у меня ее не было, — ответил он. — И ни у кого ее не было. Леса объявлены заповедником — вернее то, что от них осталось. Туда нельзя было даже заходить. Никаких рассрочек на дачи не было до прошлой пятницы, а когда я увидел во сне, все это появилось.

— Послушайте, мистер Орр. Я знаю…

— Я знаю, что вы знаете, мягко перебил он ее. — Я тоже знаю. Знаю, как в прошлом году решили распределить на участки остатки национального парка. Я участвовал в лотерее и получил выигрышный номер. И так далее. Но я знаю также, что до последней пятницы всего этого не было. И доктор Хабер тоже знает это.

— Значит ваш сон в прошлую пятницу ретроспективно изменил всю реальность в штате Орегон, воздействовал на решение в Вашингтоне, принятое в прошлом году, и стер воспоминание об этом из памяти всех, кроме вас и доктора? — насмешливо сказала она. — Один сон! И вы его помните?

— Да, — печально, но твердо ответил он. — Сон о даче и о ручье перед ней. Я не жду, что вы мне поверите, мисс Лилач. Я даже не думаю, что доктор Хабер по-настоящему поверил в это. Если бы было так, он был бы более осторожен. Видите ли, вот как это действует. Если он предложит мне под гипнозом увидеть розовую собаку, я ее увижу. Но в реальности такой собаки быть не может. Что же произойдет? Либо в комнате окажется большой пудель, почему-то выкрашенный в розовый цвет, либо, если доктор будет настаивать, что должна быть подлинно розовая собака, мой сон так изменит реальность, что она будет включать розовых собак. Повсюду. Окажется, что собаки всегда были черные, белые, коричневые и розовые. И одна из этих розовых собак часто бывает в кабинете. Допустим, это любимая колли доктора. Ничего чудесного, ничего неестественного. Каждый сон полностью скрывает все следы изменения. Когда я полностью проснусь, в кабинете будет самая обычная розовая собака, с вполне естественной причиной быть именно здесь. И никто не будет знать о двух реальностях, кроме меня и его. Я помню обе реальности, доктор Хабер тоже. Он был здесь в момент изменения и помнит содержание сна. Он не признается, что знает, но я знаю, что он знает. Для всех остальных розовые псы существовали всегда. Для меня и для него они были — и их не было.

— Двойной ход времени, альтернативные вселенные, — сказала мисс Лилач. — Вы часто смотрите фантастические фильмы?

— Нет, — сухо ответил клиент. — Я не прошу вас поверить мне. Конечно, вы не поверите мне без доказательств.

— Да! И слава Богу!

Он улыбается. У него доброе лицо. Она ему, как будто, нравится.

— Но послушайте, мистер Орр, как я могу получить доказательства? Если вы всякий раз сами уничтожаете все доказательства изменения и так далее?

— Можете ли вы, действуя как мой адвокат, добиться разрешения присутствовать на одном из сеансов? — с внезапной надеждой спросил он.

— Гм. Возможно. Можно добиться, если найти весомую причину. Но если вы в качестве свидетеля пригласите адвоката, тем самым вы абсолютно разрушите отношения между врачом и пациентом. Ведь вы должны доверять ему, а он — вам. Вы зовете к нему адвоката, потому что хотите выбросить его из головы. Что он делает? Вероятно, пытается помочь вам.

— Да. Но он использует меня в экспериментальных…

Орр не закончил. Лилач застыла: паук наконец увидел добычу.

— В экспериментальных целях? Да? Машина, о которой вы говорили экспериментальная? Подписали ли вы согласие на что-либо, кроме общей формы ДТЛ? Ничего? Похоже, мы нашли повод для жалобы, мистер Орр.

— Вы сможете присутствовать на сеансе?

— Возможно, Мы будем говорить о гражданских правах.

— Вы понимаете, что я не хочу причинять доктору Ха-беру неприятностей? — беспокойно сказал он, — Я знаю, что он желает мне добра. Просто я хочу, чтобы меня лечили, а не использовали.

— Если его мотивы благородны, но он использовал на человеке экспериментальное оборудование, особых неприятностей у него не будет. Я дважды занималась такими делами по поручению медицинского департамента. Первый случай — испытания индуктора гипноза в Медицинской школе. Он не работал. Второй — демонстрация того, как по внушению развивается агрофобия, и люди чувствуют себя счастливыми в толпе. Это устройство действовало, но не получило одобрения. Мы решили, что оно попадает под действие закона о промывке мозгов. Вероятно, я смогу получить в медицинском департаменте ордер на проверку этого… как бишь его? Что использует ваш доктор? Так вы не будете затронуты. Я вовсе не буду вашим адвокатом. В сущности, я даже не буду с вами знакома. Я — официальный представитель департамента. Если я ничего не добьюсь, у вас с доктором сохранятся прежние отношения. Остается только добиться доступа именно на ваш сеанс.

— Он мне сам говорил, что я единственный пациент, на котором он испытывает Усилитель. Он сказал, что совершенствует его.

— Значит, он действительно экспериментальный, что бы доктор с вами не делал. Хорошо. Теперь я знаю, что нужно делать. Мне потребуется неделя для формальностей.

Он выглядел обескураженным.

— Вы ведь не вычеркнете меня из действительности за неделю, мистер Орр?

— Ни за что, — ответил он с благодарностью.

Нет, это не благодарность. Она ему нравится. И он ей нравится. Она протянула ему свою руку, он встретил ее…

5

Когда Великий Путь потерян, мы обретаем благожелательность и праведность.

Лао Цзе XVIII

С улыбкой Уильям Хабер поднялся по ступеням Орегонского Онейрологического Института и через высокую дверь из поляризованного стекла вошел в сухое прохладное помещение с кондиционированным воздухом.

Было только двадцать четвертое марта, но снаружи — как в сауне, внутри же было прохладно, чисто и строго. Мраморный пол, приличная мебель, стол секретаря из полированного хрома, эмалированный секретарь.

— Доброе утро, доктор Атвуд!

В холле мимо него прошел Атвуд, красноглазый и усталый. Он в лаборатории ночью следил за спящим больным. Теперь большую часть этой работы выполняет компьютер, но иногда необходимо присутствие незапрограммированного мозга.

— Доброе утро, шеф, — пробормотал Атвуд.

«Доброе утро, доктор!» он услышал также и от мисс Кроч в его собственном кабинете. Он был рад, что взял с собой Пенни Кроч, когда в прошлом году занял кресло директора института. Она была умна и предана, а глава такого большого исследовательского института нуждается в умной, преданной женщине в своей приемной.

Он вошел в святилище.

Бросив портфель и папки на диван, доктор потянулся и, как всегда, входя в кабинет, подошел к окну. Большое угловое окно выходило на восток и север, и из него было далеко видно: изгиб перекрытой множеством мостов Вильяметты у холмов, бесчисленные башни города, молочные в весеннем тумане, по обе стороны реки пригороды, уходящие за пределы видимости, и горы: Маунт-Худ, огромная, недалекая, с вершиной, затянутой тучами; севернее — далекий Адамс, как коренной зуб, и чистый конус Святой Елены.

Вдохновляющий вид. Доктор Хабер не уставал им восхищаться. К тому же, после недели сплошных дождей барометр поднялся, и над речным туманом появилось солнце.

Прекрасно зная по тысячам записей ЗЭГ о связи между атмосферными явлениями и состоянием мозга, он почти чувствовал, как свежий сухой ветер поднимает его настроение. «Нужно сохранить и улучшить этот климат», — подумал он быстро, почти поверхностно. В его мозгу формировалось сразу несколько цепочек мыслей, и это мысленное замечание не было частью ни одной из них. Оно было сделано быстро и столь же быстро отодвинулось в глубины памяти. Хабер включил диктофон и начал диктовать одно из множества писем, написание которых входит в занятие руководства большим правительственным институтом. Конечно, это литературная поденщина, но ее нужно сделать, а он человек долга. Он не возражал против этой работы, хотя она отнимала у него много времени, необходимого для исследований. Теперь он проводил в лаборатории всего пять-шесть часов в неделю и сохранил только одного пациента, хотя, конечно, присматривал и за лечением нескольких других.

Одного пациента он все же сохранил. В конце концов, он — врач. Доктор Хабер занялся исследованием снов и онейрологией, чтобы совершенствовать терапевтические средства, создавать новые. Его не интересовало отвлеченное знание, наука для науки: незачем исследовать что-нибудь, если это нельзя использовать. Уместность была его пробным камнем. Он всегда будет иметь хоть одного пациента, чтобы помнить об этом фундаментальном обязательстве, чтобы сохранить контакт с человеческой реальностью, потому что нет ничего важнее людей.

Человек существует постольку, поскольку он соотносится с другими людьми, и мораль — бессмысленное слово, если только не определишь его по отношению к другим, как проявление своей социальной сущности в целом.

Его нынешний клиент, Орр, придет в четыре. Они отказались от ночных сеансов.

Мисс Корч напомнила, что сегодня на сеансе будет присутствовать инспектор Департамента Здравоохранения. Он хочет убедиться, что нет ничего незаконного, аморального, вредного, злого и так далее в операциях с Усилителем. Будь прокляты эти правительственные ищейки!

Так всегда было с сеансами и сопутствующей им публичностью, общественным любопытством, профессиональной завистью, соперничеством различных направлений. Если бы он оставался частным исследователем и второсортным врачом в Восточной башне Вильяметты, вероятно, никто и не заметил бы его Усилитель, пока он не решил бы, что аппарат готов для рывка, и он продолжал бы спокойно исследовать и совершенствовать свое изобретение. Теперь же, когда он занят самой тонкой работой — психотерапией, правительство присылает юриста, который не поймет и половины увиденного, а остальное поймет неверно.

Юрист пришел в пятнадцать сорок пять, и Хабер вышел в приемную, чтобы встретить его — ее, как оказалось, — и сразу же установить теплые и дружественные отношения. Лучше, если инспектор сразу увидит, что ты не боишься, готов отвечать на любые вопросы и настроен сердечно… Многие врачи проявляют свое возмущение, когда приходит инспектор: такие врачи редко получают правительственные субсидии.

Не так-то просто установить сердечные теплые взаимоотношения с этим инспектором.

Она щелкала и звенела. Тяжелые медные застежки сумки, тяжелые медные и латунные украшения, щелкающие каблуки туфель, большое серебряное кольцо с уродливой африканской маской, нахмуренные брови, твердый голос, щелк, хлоп, бряк… Через десять секунд Хабер заподозрил, что все это щелканье — маска, как на кольце: много звуков и резкость маскируют робость. Однако это не его дело. Он никогда не узнает женщину под маской, да и не в ней дело. Главное — только суметь произвести на мисс Лилач, как на инспектора, нужное впечатление.

Если не очень сердечно, то и не плохо — она компетентна, занималась этой работой и раньше и подготовилась заранее к этому случаю. Она знала, о чем спрашивать и как слушать.

— Этот пациент, Джордж Орр, — сказала она, — он не наркоман, верно? После трех недель лечения можно ли его характеризовать как тревожную личность или как психически больного?

— Как тревожную личность, в том значении, в котором употребляет это слово Департамент Здравоохранения. Глубоко тревожную, с искусственно изменяемой ориентацией на реальность, но его состояние улучшается.

У нее с собой был карманный диктофон, и она все записывала, каждые пять секунд, как и требовал закон, прибор издавал негромкое «ти-ин».

Не расскажите ли о средствах лечения (ти-ин). И какую роль в нем играет эта машина? Не объясните ли мне (ти-ин), как она устроена? Это есть в вашем отчете, но что она делает? (Ти-ин). Например, чем она отличается от устройства ЭЛЕКТРОСОН и обычного шлема?

— Этот прибор, как вы знаете, генерирует разнообразные низкочастотные импульсы, которые стимулируют нервные клетки головного мозга. Эти сигналы можно назвать неопределенными. Их воздействие на мозг в целом напоминает воздействие стереоскопического света в критическом режиме или слуховых стимулов, типа барабанного боя. Усилитель выбирает определенный сигнал, воздействует на специальную специфическую область коры головного мозга. Например, субъекта можно научить производить альфа-ритмы по своему желанию. Усилитель делает это без всякого обучения, даже если пациент в таком состояние которое обычно не позволяет производить альфа-ритмы через электроды, размещенные соответствующим образом. Через несколько секунд мозг воспринимает нужный ритм и производит их сам так устойчиво, как дзен-буддист в трансе. Точно так же можно вызвать любую стадию сна, с ее типичными циклами и региональной активностью.

— Стимулирует ли он центр удовольствия или резервные центры?

О, блеск в глазах, при одном только упоминании центра удовольствия! Хабер сдержал иронию и раздражение и ответил с дружеской искренностью:

— Нет. Это не электростимуляция и не химическая стимуляция любого центра. Усилитель не вторгается в особые зоны мозга. Он просто подталкивает к изменениям всю мозговую активность, заставляет перейти на другую, тоже естественную стадию. Как навязчивый мотив, заставляющий вас двигаться в такт. Мозг входит в нужное для терапии состояние и сохраняет его, сколько нужно. Я назвал прибор Усилителем, чтобы подчеркнуть, что он ничего не создает, ничего не приносит извне. Сон, внушаемый Усилителем — это самый нормальный, естественный сон. Разница между усилителем и устройством «электросон» та же, что между костюмом, сшитым на заказ, и массовым пошивом. А разница с методом вживления электродов — о, черт! — как между скальпелем и кузнечным молотом.

— Но как вы создаете стимулы, которыми потом (ти-ин) пользуетесь? Записываете ли, например альфа-ритмы здорового человека, чтобы использовать на больном (ти-ин)?

Он избегал этого пункта. Он не собирался лгать, конечно, но просто нет смысла говорить о незавершенном исследовании, пока оно не испытано. На неспециалиста это может произвести дурное впечатление. Хабер отвечал, сам с радостью слушая собственный голос, вместо ее щелканья, звона и стука, — любопытно, как только он слышит ее слова!

— Вначале я использовал набор усредненных стимулов, записанных от разных субъектов. Пациент, упомянутый в отчете, с успехом подвергался такому лечению. Но я чувствовал, что этот эффект случаен. Я начал экспериментировать на животных: конечно же, на кошках. Мы, исследователи снов, любим кошек: они так много спят! И вот, работая с животными, я заметил, что наиболее перспективны стимулы, записанные у того же субъекта. Нечто вроде автостимуляции. Видите ли — специфика. Мозг отвечает на собственные альфа-ритмы немедленно. Конечно, наряду с исследовательскими открываются и терапевтические возможности. На ритм пациента можно постепенно накладывать несколько иной ритм, более здоровый, записанный ранее оттого же субъекта или от иного. Это может оказаться весьма перспективным и в случаях повреждения нормальных функций мозга, при мозговых травмах. Тем самым мы поможем мозгу восстановить старые связи по новым каналам. Самому по себе, мозгу это гораздо труднее. Можно попытаться «научить» неправильно функционирующий мозг новому умению и так далее. Однако все это предварительные рассуждения, а как только я займусь непосредственными исследованиями, я тут же зарегистрирую их в Департаменте.

Это было абсолютной правдой. Не было необходимости упоминать, что он все время занимается исследованиями, поскольку они были незаконченными и могли быть неверно поняты.

— Можно сказать, что стимулирование, которым я пользуюсь, воздействует на пациента только во время работы машины — от пяти до десяти минут.

Он больше знал об особенностях работы инспектора, чем она о его работе. Он видел, как она слабо кивнула в ответ на последнюю фразу. Так и должно быть.

Потом она сказала:

— Что же она делает, эта машина, сданным пациентом?

— Я перехожу к этому, — ответил Хабер.

Он быстро сменил тон, так как в нем явственно начало проступать раздражение.

— В данном случае у нас субъект, боящийся сновидений — онейрофобия. Мое лечение заключается в совмещении традиционной и современной психотерапии. Пациент усыпляется здесь в контролируемом состоянии. Нужное содержание сна достигается гипнозом-внушением. Пациента учат спать и видеть безопасные сны, чувствовать удовольствие и так далее. Это со временем избавит его от комплексов. Усилитель — идеальный инструмент для этой цели. Он усиливает типичную j-активность пациента. Обычно требуется от часа до полутора, чтобы пациент миновал стадию обычного сна и вступил в j-стадию. На дневных сеансах такая трата времени непозволительна. Больше того, во время глубокого продолжительного сна гипнотическое внушение слабеет и может быть совершенно стерто. Это нежелательно. Очень важно, чтобы на сеансах у пациента не было дурных снов, не было кошмаров. Усилитель одновременно и экономит мое время и является фактором безопасности. Терапию можно проводить и без него, но на это, вероятно, потребуется много месяцев. С ним же я ожидаю выздоровления в течение недель. Возможно, это не менее ценное средство, чем гипноз в психоанализе и терапии.

— Ти-ин, — произнес диктофон инспектора.

— Бонг, — ответил ему коммуникатор негромким, богатым и авторитетным голосом.

Слава Богу!

— Вот и пациент, Сейчас, мисс Лилач, вы с ним встретитесь и, если хотите, можете немного побеседовать. А потом вы сядете в это кожаное кресло в углу и постараетесь быть незаметной. Хорошо? Ваше присутствие не должно отразиться на пациенте, но если ему об этом постоянно напоминать, его реакции могут замедлиться. Видите ли, он в очень беспокойном состоянии, с тенденцией интерпретировать все происшествия как угрозу для себя и вырабатывать соответствующую защиту. Увидите сами. О да, выключите запись. Терапевтические сеансы не для записи. Верно? Вот так, хорошо. Да, здравствуйте Джордж, входите! Это мисс Лилач, работник Департамента Здравоохранения. Она хочет посмотреть Усилитель в действии.

Эти двое неловко и напряженно пожали друг другу руки. Бряк-бряк — браслеты инспектора. Контраст поразил Хабера — резкая женщина и мягкий, бесхарактерный мужчина. У них не было ничего общего.

— Теперь, — сказал он, — я предлагаю приступить к делу.

Он радовался началу сеанса.

— Если только вы, Джордж, не хотите предварительно о чем-нибудь поговорить.

Говоря это, он настойчиво рассаживал их на свои места: Лилач на стул в углу комнаты, Орра на кушетку.

— Прекрасно. Начнем. Все будет записано, и Департамент убедится, что Усилитель не лишает вас чувств, но заставляет отвердеть ваши эмоции, не ухудшает работу мозга и, вообще не имеет никаких побочных эффектов, разве что легкое компенсирующее уменьшение стадии j-сна сегодня ночью.

Закончив фразу, он небрежным жестом положил руку на горло Орра.

Орр уклонился от контакта, будто никогда не подвергался гипнозу.

— Простите. Вы подошли так внезапно.

Необходимо было полностью загипнотизировать клиента, используя индуктивный метод. Он абсолютно законен, конечно, но довольно драматичен, и Хабер не хотел бы пользоваться им в присутствии представителя Департамента. Он сердился на Орра, чувствуя в последних сеансах его нарастающее сопротивление. Добившись подчинения пациента, он снова включил запись со скучным повторением все углубляющегося транса и постгипнотическим внушением для сеанса:

— Вам удобно, вы расслабились, вы глубже погружаетесь в транс…

И так далее.

Пока шла запись, Хабер отошел к столу и с серьезным видом и спокойным лицом принялся сортировать бумаги, игнорируя присутствие Лилач. Она смотрела в окно, на башни города, и молчала, зная, что нельзя прервать сеанс гипноза.

Наконец, Хабер остановил запись и надел на голову Орра шлем.

— А теперь поговорим о вашем будущем сне, Джордж. Хотите?

Медленный кивок пациента.

— В последний раз мы говорили о том, что вас беспокоит. Вы сказали, что работа вам нравится, но не нравится ездить в подземке. Вы сказали, что толпа угнетает вас. Вы чувствуете, что как будто нет достаточного пространства, нет свободы.

Он помолчал, и пациент, который в гипнозе становился особенно молчалив, сказал:

— Перенаселение.

— Гм, да, вы используете это слово. Это ваше слов©, ваша метафора для этого ощущения несвободы. Давайте обсудим это слово. Вы знаете, что в восемнадцатом веке Мальтус нажал кнопку тревоги о росте населения, а тридцать-сорок лет назад был второй приступ паники и все равно население растет. Но все ужасы, которые рисовались воображению, не наступили. Сейчас совсем не так плохо, как предсказывали. Нам всем вместе хорошо живется в Америке, и если наши жизненные стандарты в чем-то уступают предшествующим поколениям, то в других отношениях, они их намного превосходят. Но допустим, страх перед перенаселением действует не внешне, а внутренне, на состояние мозга. Если вы чувствуете себя стесненным множеством людей, когда этого на самом деле нет, что же это значит? Может быть, что вы боитесь контактов с людьми, боитесь соприкосновения с ними. И именно так вы находите повод держать реальность на некотором удалении.

ЗЭГ действовала. Продолжая говорить, Хабер подключил Усилитель.

— Теперь, Джордж, мы еще немного поговорим. А когда я произнесу слово «Антверп», вы уснете. Проснувшись, будете чувствовать себя отдохнувшим и полным энергии. Вы не вспомните то, что я вам сейчас говорю, вы запомните свой сон.

Вам будет снится то, что вас беспокоит — перенаселение. Во сне вы убедитесь, что в сущности не это вас беспокоит. Люди не могут жить в одиночестве. Оказаться в одиночестве — худший вид наказания. Нам нужны окружающие, чтобы помогать нам, чтобы мы им помогали, соперничали с ними, чтобы наш мозг работал.

И так далее. Присутствие инспектора мешало Хаберу: приходилось пользоваться абстрактными словами, вместо того, чтобы прямо изложить содержание сна.

Конечно, он не фальсифицировал свой метод, чтобы обмануть наблюдателя, его метод просто еще не имел вариантов. Он кое-что менял от сеанса к сеансу, ища способ внушить наиболее полно желаемое содержание сна, и всегда он наталкивался на сопротивление, которое иногда несло в себе сверхтрудный мыслительный процесс, а иногда — упрямство самого Орра. Во всяком случае, сон никогда не получался точно таким, каким его планировал Хабер, и это отвлеченное рассуждение может подействовать не хуже других. Возможно, оно вызовет меньшее подсознательное сопротивление Орра.

Хабер жестом подозвал мисс Лилач и показал на экран ЗЭГ, на который она поглядывала из угла, а сам продолжал:

— Вы увидите сон, в котором не будет чувства перенаселения. Весь мир будет перед вами, вся свобода.

Наконец он сказал:

— Антверп!

Он указал на экран, чтобы Лилач увидела почти немедленную перемену.

— Видите, как замедляются все движения, — пробормотал он. — Вот пик высокого напряжения, вот другой… всплеск сна. Он уже во второй стадии ортодоксального сна s-стадии, как вы его назовете. Это сон без ярких сновидений, он длится между периодами j-сна всю ночь. Но я не позволю ему задерживаться здесь, поскольку нам нужны сновидения. Включаю Усилитель. Следите за этими линиями. Видите?

— Похоже, будто он просыпается, — с сомнением пробормотала она.

— Верно. Но он не просыпается. Посмотрите на него.

Орр лежал навзничь, голова его откинулась, так что короткая светлая бородка торчала кверху. Он крепко спал, но рот был напряжен. Вот он вздохнул.

— Видите, как двигаются у него глаза под веками. Так в 1930 году установили этот феномен, его назвали «быстрое движение глаз спящего». Но это не только движения глаз. Это третья стадия существования. Все его автономные системы полностью мобилизованы, как в напряженные моменты бодрствования. Но мышечный тонус нулевой. Большие мышцы расслаблены глубже, чем при s-сне. Кора, подкорка, мозжечок, средний мозг — все активны, как при бодрствовании, в то время как при с-стадии они пассивны. Дыхание и давление крови на уровне бодрствования или даже выше. Пощупайте его пульс.

Он взял запястье Орра.

— Восемьдесят или восемьдесят пять. Он парень — что надо.

— Значит он видит сон?

— Да.

— И все его реакции нормальны?

— Абсолютно. Каждую ночь мы все четыре-пять раз бываем в таком состоянии, примерно по десять минут каждый раз. Это совершенно нормальная j-стадия на экране ЗЭГ. Единственная странность — вот эти редкие пики, какая-то мозговая буря. Никогда раньше ничего подобного я не наблюдал. Такие пики наблюдаются в ЗЭГ человека, занятого напряженной творческой работой: создание картин, скульптур, стихотворений, даже чтение Шекспира. Я еще не знаю, что в данный момент делает его мозг, но Усилитель дает мне возможность регулярно наблюдать эти эффекты, а затем изучать их.

— А может этот эффект вызван машиной?

— Нет.

Он уже пытался стимулировать мозг Орра, посылая запись одного из таких пиков, но в результате получилась мешанина прежних снов. Во время этого пика Усилитель зафиксировал пик и нынешнего. Но не было необходимости упоминать о неудачных экспериментах.

— Теперь, когда он глубоко погрузился в свой сон, я выключаю Усилитель. Можете ли вы определить, когда я его выключил?

Она не смогла.

— Мозговая буря продолжается. Смотрите на эти линии. Так бывает и у других пациентов, ничего нового. Вы видели исследовательские возможности Усилителя? Никакого влияния на пациента, кроме приведения его мозга в нужное врачу состояние. Видите?

Она, конечно, пропустила пик. Наблюдение за ЗЭГ требует практики.

— Он все еще видит сон и потом расскажет нам его содержание.

Больше Хабер не мог говорить. Он чувствовал: движение, приход, изменение.

Женщина тоже чувствовала это. Она выглядела испуганной. Сжимая тяжелое медное ожерелье, как талисман, она в ужасе и отчаянии смотрела в окно.

Этого он не ожидал. Хабер считал, что только он сможет ощутить изменение.

Но Лилач слышала, как он внушал Орру содержание сна, она, как и он, была в центре, стояла рядом с видящим сон и подобно ему видела, как исчезают башни и как рассеиваются огромные пригороды — как туман, как дым. И город Портленд, который до чумы населял один миллион человек, теперь, в годы Восстановления, имеет население всего сто тысяч. Как во всех американских городах, в нем появилось множество развалин. Видны мосты над рекой, старое сорокаэтажное здание Первого Национального Банка, а далеко за ним, над всем — строгие бледные горы.

Она видела, как это произошло, а он понял, что раньше и предположить не мог, что инспектор Департамента тоже увидит изменения. А значит, он и сам, в сущности, не верил в изменения, во влияние снов Орра. Хотя был свидетелем этого, в страхе и замешательстве, не менее десятка раз. Хотя он видел, как лошадь превратилась в гору — если можно видеть как одна реальность заменяется другой. Хотя он уже месяц испытывал и наблюдал мощь мозга Орра, но все еще не верил в происходящее.

Весь сегодняшний день, с момента прихода на работу, он ни разу не вспомнил, что неделю назад он еще не был директором Орегонского Онейрологического института, потому что такого института не было. Но с прошлой пятницы такой институт существует уже восемнадцать месяцев, а он его основатель и директор, и так оно и есть — для него, для всего персонала, для коллег из Медицинской школы, для правительства, субсидировавшего институт. Он полностью, как и все они принял эту новую реальность. Он подавил в себе воспоминания о том, что до последней пятницы все это было не так.

До сих пор это был наиболее успешный сон Орра. Начался он в старом кабинете за рекой, под проклятой фотографией Маунт-Худ, а закончился здесь, и он был при этом, видел, как меняются вокруг стены, как меняется мир, и забыл об этом, и забыл настолько прочно, что даже не подумал, что третье лицо, посторонний, тоже может увидеть это.

Что сделает эта женщина? Поймет? Сойдет с ума? Что она сделает? Сохранит ли обе памяти, как он, подлинную и новую, старую и подлинную?

Не должна. Она вмешается, при ведет других наблюдателей, полностью испортит эксперимент, нарушит все его планы.

Он должен остановить ее любой ценой.

Он обернулся к Лилач, готовый к насилию, сжимая кулаки.

Она просто стояла. Смуглая кожа посерела, рот открыт. Она была ошеломлена, не могла поверить в то, что увидела за окном. Не может и не поверит.

Напряжение Хабера несколько ослабло.

Внимательно рассматривая ее, он убедился, что она настолько поражена, что стала абсолютно безвредной.

— Он поспит еще немного, — сказал Хабер.

Голос его звучал почти нормально, немного более хрипло от напряжения мышц горла. Он понятия не имел, что скажет дальше, но продолжал говорить: все, что угодно, лишь бы нарушить молчание.

— Сейчас я оставлю ему короткий период s-сна. Прекрасный вид, не правда ли? Эти восточные ветры — божье благословение. Осенью и зимой я месяцами не вижу гор, но когда облака расходятся — они тут как тут. Прекрасное место Орегон, наименее опустошенный штат. Он не очень эксплуатировался до катастрофы. Портленд лишь начал расти. Вы местная уроженка?

Минуту спустя она ошеломлено кивнула.

— Сам я из Нью-Джерси. Загрязнение окружающей среды там становилось критическим, когда я еще был ребенком. Сколько сил пришлось вложить в очистку Восточного побережья после Катастрофы! Невероятно! Очистка еще продолжается. Здесь же перенаселение и загрязнение среды не успели принести подлинного ущерба, если не считать Калифорнии. Экосистема Орегона почти не затронута.

Опасно было затрагивать критическую тему, но он больше ничего не мог придумать, как будто его околдовали. Голова была слишком полна двумя рядами воспоминаний, двумя системами информации, одна — о реальном, больше не существующем мире с населением свыше семи миллиардов человек, увеличивавшемся в геометрической прогрессии, другая — о реальном, существующем, мире с населением менее миллиарда человек и все еще не стабилизировавшемся.

«Боже, — подумал он, — что сделал Орр?»

Семь миллиардов человек.

Где они?

Но адвокат не должна понять этого.

— Вы были когда-нибудь на востоке, мисс Лилач?

— Нет.

— Да и к чему? Нью-Йорк в любом случае обречен. Бостон тоже. Будущее страны не там. Здесь растущее начало. Кстати, вы знакомы с Льюисом Фертом в Департаменте?

— Да, — ответила она.

Она была все еще бледна, но начинала отвечать, как будто ничего не случилось.

Спазм облегчения прошел по телу Хабера. Сердце заколотилось, захотелось сесть.

Опасность миновала. Она отвергла свой невероятный опыт. Теперь она спрашивает себя: что со мной, почему я, глядя в окно, ожидаю увидеть город с тремя миллионами жителей? Я сошла с ума?

«Конечно, — подумал Хабер, — человек, увидевший чудо, скорее не поверит своим глазам, если окружающие ничего не скажут».

— Здесь душно, — сказал он с ноткой озабоченности в голосе.

Он подошел к термометру на стене.

— Люблю тепло! Привычка старого исследователя снов. Температура тела во время сна падает, а мне не хочется, чтобы у пациентов появился насморк. Но эти электронагреватели слишком эффективны — становится слишком жарко, и у меня начинается головокружение. Он скоро проснется.

Хабер не хотел, чтобы Орр отчетливо помнил свой сон, пересказал его и тем самым подтвердил бы чудо.

— Я думаю дать ему поспать еще немного. В сущности, содержание его сна меня не очень интересует, а сейчас он в третьей стадии. Пусть поспит, а мы закончим разговор. Не хотите поговорить еще о чем-нибудь?

— Думаю, что нет.

Ее побрякушки неуверенно звякнули.

Она мигнула, пытаясь сосредоточиться.

— Если вы пришлете в отдел мистера Ферта подробное описание машины, принцип ее действия, попытки использования, результаты — ну, вы знаете… на этом все будет кончено. Вы взяли патент?

— Я сделал заявку.

Она кивнула.

— Стоит.

С бряцаньем и звоном она подошла к спящему, наклонилась над ним и посмотрела со странным выражением на тонком смуглом лице.

— У вас необычная профессия, — сказала она вдруг. — Сны… следить, как работает мозг человека, внушать ему содержание снов… Вероятно, большинство исследований вы проводите по ночам?

— Я привык. Усилитель может отчасти избавить нас от этого, мы можем спать, когда захотим. Но несколько лет назад был период, когда я в течение тринадцати месяцев не ложился раньше шести утра.

Он рассмеялся.

— Теперь я хвастаюсь этим. Мой рекорд. Теперь всю работу, ускоряющую приближение к кладбищу, я оставляю своим подчиненным. Компенсация за возраст!

— Спящие так далеки, — сказала она.

Она все еще глядела на Орра.

— Где они?

— Вот здесь, — ответил Хабер.

Он похлопал по экрану ЗЭГ.

— Здесь, но без связи. Это больше всего поражает. Полная уединенность. Спящий поворачивается спиной ко всем. «Загадка индивидуальности во сне усилена», — сказал один из специалистов в моей области. Но, конечно, загадка — это проблема, которую мы еще не решили! Он сейчас должен проснуться… Джордж, проснись! Джордж!

Орр проснулся, как обычно, быстро перейдя от одного состояния к другому, без стонов и изумленных взглядов. Он сел и взглянул сначала на мисс Лилач, потом на Хабера, снимавшего с его головы шлем, встал, немного потянулся и подошел к окну.

Он стоял, глядя в город.

В его фигуре была какая-то монументальность. Он был совершенно неподвижен, как центр чего-то. Ни Хабер, ни женщина не могли произнести ни одного слова.

Орр обернулся и посмотрел на Хабера.

— Где они? — спросил он. — Куда они исчезли?

Хабер видел, как широко раскрылись глаза женщины, видел, как она напряглась, и приготовился к опасности. Он должен был говорить!

— Судя по ЗЭГ, сказал он, — у вас был очень яркий сон, Джордж, в сущности кошмар.

Он услышал собственный голос, глубокий и теплый, какой и хотел.

— Первый «дурной» сон за все наши сеансы. Верно?

— Мне снилась чума, — сказал Орр.

Он вздрогнул, как будто по всему телу прошла судорога.

— Вам пришлось нелегко. Верно? На этот раз Джордж в вашем сне было подлинное беспокойство. На этот раз под моим руководством, по моему указанию, вы приблизились к самой сути своей болезни. Это приближение нелегко и неприятно.

— Вы помните годы чумы? — спросил Орр не агрессивно, но с какой-то необычной ноткой в голосе.

Сарказм? Он украдкой взглянул на Лилач, которая отошла к своему креслу в углу.

— Да, помню. Когда началась эпидемия, я был уже почти взрослым. Мне было двадцать два года, когда в России впервые объявили, что химическое отравление атмосферы принимает форму вирулентных новообразований. На следующий день была опубликована больничная статистика Мехико. Потом определили инкубационный период, и все начали тут же считать и ждать. Начались мятежи, секты, Церковь Судного Дня, движение Яростных. В тот год умерли мои родители, а родители жены — на следующий год, потом две сестры и их дети, все, кого я знал.

Хабер развел руками.

— Да, я помню эти годы, — тяжело сказал он. — Когда должен.

— А ведь чума покончила с перенаселением, — сказал Орр. На этот раз сарказм в его голосе звучал ясно.

— Мы это сделали.

— Да. Теперь перенаселения нет. А было ли другое решение, кроме атомной войны? Теперь нет постоянного голода в Южной Америке, Африке, Азии. Когда полностью восстановят транспорт, не останется даже отдельных голодающих районов, которые еще сохранились. Говорят, до сих пор треть человечества ложится в постель на пустой желудок, но в тысяча девятьсот восьмидесятом году они составляли девяносто два процента. Теперь на Ганге не бывает наводнений из-за плотин, образованных умершими от голода людьми. Дети рабочих в Портленде не болеют рахитом, а ведь все это было до Катастрофы.

— Чума, — сказал Орр.

Хабер наклонился вперед над своим большим столом.

— Джордж, скажите мне, Земля перенаселена?

— Нет.

Хабер подумал, что Орр рассмеется и отодвинулся немного, потом понял, что глаза Орра странно блестят от слез. Орр чуть не тронулся. Тем лучше.

Если он разлетится на куски, инспектор будет менее склонна рассказывать о случившемся.

— Но полчаса назад, Джордж, вы были глубоко обеспокоены, потому что считали перенаселение угрозой цивилизации, всей земной экосистеме. Не думаю, чтобы беспокойство совсем исчезло, но качество его изменилось, поскольку вы пережили его во сне. Теперь вы знаете, что в действительности для него нет оснований. Беспокойство по-прежнему существует, но вот в чем отличие — вы теперь знаете, что оно иррационально и что оно соответствует вашему внутреннему миру, а не реальности. Это только начало, хорошее начало. Вы многого добились в этот сеанс. Понимаете? Теперь у нас есть возможность справиться с болезнью. Мы добрались до того, что угнетало вас. Теперь борьба пойдет легче, потому что вы свободный человек. Вы это чувствуете? Разве вы не чувствуете, что толпа больше вас не угнетает?

Орр посмотрел на него, потом перевел взгляд на мисс Лилач. Она ничего не сказала.

Наступила длинная пауза.

— Вы устали, — сказал Хабер.

Он хотел успокоить Орра, вернуть в нормальное состояние, в котором тому не хватает смелости сказать что-нибудь о власти своих снов в присутствии третьего лица, либо сломить его, чтобы получить явные признаки ненормальности. Но он не добился ни того, ни другого.

— Если бы не инспектор, я бы предложил вам немного виски, но сейчас лучше не превращать терапевтический сеанс в выпивку.

— Вы не хотите услышать мой сон?

— Если хотите.

— Я хоронил их в одной большой траншее. После смерти родителей я работал в погребальных войсках. Мне тогда было четырнадцать лет. Во сне все мертвые были обнажены и выглядели так, будто умерли от истощения. Целые холмы трупов. Мне нужно было их всех похоронить. Я искал вас, но вас среди них не было.

— Нет, — уверенно сказал Хабер. — Я еще не попал в ваши сны, Джордж.

— Попали. С Кеннеди. И как лошадь.

— Да, в самом начале лечения, — сказал Хабер, отметая это. — В этом сне вы использовали кое-какие реальные события.

— Нет. Я никогда никого не хоронил. Никто не умирал от чумы. Все это мое воображение. Я видел это во сне.

Будь проклят этот дурак! Он вышел из-под контроля. Хабер склонил голову, изображая терпеливое ожидание. Это было все, что он мог себе позволить, более сильное воздействие вызвало бы подозрение у адвоката.

— Вы говорите, что помните чуму. Но разве вы не помните, что никакой чумы не было, что никто не умирал от ядовитого рака, что население продолжало расти? Нет? Вы не помните этого? А вы, мисс Лилач, не помните то и другое?

Тут Хабер встал.

— Простите, Джордж, но я не могу допустить вмешательства мисс Лилач. У нее нет должной квалификации. Она не может вам отвечать. Это сеанс лечения. Она здесь для наблюдения за Усилителем и больше ничего. Я настаиваю на этом.

Орр побледнел и сжал зубы. Он сидел, глядя на Хабера, и молчал.

— Возникла проблема и, боюсь, только один способ ее разрешить. Разрубим Гордиев узел. Не обижайтесь, мисс Лилач, но, как видите, эта проблема — вы. Мы сейчас на такой стадии, когда наш диалог просто не допускает участия третьего лица. Лучше всего закончим на этом прямо сейчас. Завтра в четыре. Хорошо, Джордж?

Орр встал, но не пошел к выходу.

— Думали вы когда-нибудь, доктор Хабер, что могут существовать и другие люди, обладающие подобной способностью, что реальность все время изменяется, обновляется, только мы этого не знаем? — спросил он спокойно, но чуть заикаясь. — Знает об изменениях лишь видевший сон и те, кто знает о его сне. Если это так, я думаю, наше счастье, что мы не знаем. И так нелегко.

Хабер проводил его до двери и выпустил.

— Вы попали на критический сеанс, мисс Лилач, — сказал он.

Он закрыл за Орром дверь, вытер пот и позволил беспокойству и усталости отразиться на лице и тоне.

— Фу! И в такой день, инспектор!

— Я очень заинтересовалась, — сказала она.

Ее браслеты чуть зазвенели.

— Он не безнадежен, — сказал Хабер. — Такой сеанс даже на меня производит угнетающее впечатление. Но у него есть реальная возможность избавиться от иллюзорной сети, в которой он запутался. Беда в том, что он умен и слишком быстро сам себя запутывает. Если бы он обратился к врачу десять лет назад или хотя бы год назад, до того, как он начал активно употреблять наркотики, Но он старался и продолжает стараться и может еще победить.

— Но вы говорили, что он не сумасшедший, — с сомнением заметила мисс Лилач.

— Верно. Я говорил — тревожная личность. Если он не выдержит, конечно, он спятит, вероятно, будет случай кататонической шизофрении.

Он больше не мог говорить, слова высыхали на языке. Ему казалось, что сейчас он потеряет контроль над речью и произнесет какую-то бессмыслицу. К счастью, мисс Лилач тоже, очевидно, получила достаточно. Она встала, пожала руку, попрощалась и ушла.

Хабер прежде всего подошел к магнитофону, скрытому в стене у кушетки. На нем он записывал все сеансы. Использование записывающего аппарата без звуковых сигналов было особым правом психиатров. Хабер стер запись.

Потом он сел за свой большой дубовый стол, открыл нижний ящик, достал стакан и бутылку и налил полстакана бурбона.

Боже, полчаса назад никакого бурбона здесь не было, как не было и двадцать лет назад. Зерно стало слишком ценным, чтобы гнать из него спирт в условиях, когда нужно прокормить семь миллионов ртов. Тут было псевдопиво и иногда — для медиков — чистый спирт: вот что было в его бутылке полчаса назад.

Он выпил залпом половину, помолчал, посмотрел в окно, немного погодя встал, подошел к окну и взглянул на крыши и деревья. Сто тысяч человек. Над спокойной рекой спускался вечер, но горы были видны отчетливо.

— За лучший мир, — сказал доктор Хабер.

Он поднял стакан навстречу своему созданию и допил виски долгим глотком гурмана.

6

Нам придется научиться помнить, что наша задача — только начало, и что нам никто никогда не окажет помощи, кроме ужасного, немыслимого времени. На… придется узнать, что бесконечный водоворот рождений и смертей, из которых мы не можем вырваться, — это наше сознание, что силы, объединявшие миры, — это ошибки прошлого, вечная печаль, — это вечный голод неутоленного желания, и что выгоревшие солнца зажигаются неугасимой страстью погибших жизней.

Лавкадис Херн. О востоке.

Квартира Джорджа Орра помещалась на верхнем этаже старого дома, в нескольких кварталах вверх от авеню Корбетт в запущенной части города, где большинству домов было по сто лет и больше. В квартире было три большие комнаты, ванная и вид между крыш на реку, по которой вверх и вниз ходили суда, яхты, лодки.

Он отчетливо помнил свою другую квартиру — комнату восемь с половиной на одиннадцать футов, с конусообразной печью и надувной кроватью, с общей ванной в конце длинного, крытого линолеумом в восемнадцатой башне Корбетт-Кондеминнум, которая никогда не была построена.

На троллейбусе он доехал до Уайтекер-стрит и пошел вверх по широким темным ступеням, вошел, уронил палку на стол, а свое тело на кровать. Орр был в ужасном состоянии. Он чувствовал боль, истощение, замешательство. «Я должен что-то делать», — говорил он себе отчетливо, но не знал, что делать. Он всегда делал то, что, казалось, следует делать, не задавая вопросов, не принуждая себя, не беспокоясь. Но эта уверенность покинула его, когда он начал принимать наркотики, и теперь он был сбит с толку. Он должен действовать, должен взять свою судьбу в собственные руки.

Джордж вытянул руки и посмотрел на них, потом закрыл ими лицо. Оно было влажным от слез. «О, боже, — горько подумал он, — что я за человек? Слезы в моем возрасте! Неудивительно, что Хабер использует меня, да и как иначе? У меня нет ни силы, ни характера, я прирожденное орудие. У меня нет судьбы. Все, что у меня есть, — это сны. И теперь ими управляют другие. Я должен уйти от Хабера».

Он старался быть твердым и решительным, но в то же время знал, что не сможет. Хабер прочно держал его на крючке, и не на одном.

Хабер говорит, что такие необычные, подлинно уникальные сны представляют большую ценность для исследования, что Орр внесет большой вклад в сокровищницу человеческих знаний. Орр верил в искренность Хабера и знал, о чем говорят.

Научный подход оставался его единственной надеждой. Может, наука сумеет обратить к добру его странный и ужасный дар, извлечь хоть какую-то компенсацию за причиненный им страшный вред.

Убийство шести миллиардов несуществующих людей!

Голова Орра раскалывалась. Он налил в раковину холодной воды и на полминуты погрузил в нее голову. Вынырнул красный, слепой и мокрый, как новорожденный.

Хабер удерживал его морально, но главный крючок, конечно, закон. Если Орр прекратит ДТЛ, он будет обвинен в незаконном пользовании наркотиками и заключен в тюрьму или в сумасшедший дом. Выхода не было.

Если он успокоится, попытается не ходить на сеансы и не будет подчиняться, у Хабера найдется эффективное средство наказания: наркотики, подавляющие сновидения. Их Орр может получить только по рецепту Хабера. Теперь его больше, чем раньше тревожила мысль о спонтанных, бесконтрольных сновидениях. В своем теперешнем состоянии, привыкнув к эффективным снам в лаборатории, он и подумать боялся, каким может быть эффективный сон без контроля и гипнотического внушения. Вдруг, это кошмар, кошмар худший, чем последний сон в кабинете Хабера, в этом он был уверен и не хотел, чтобы это произошло. Он должен принимать лекарства. Он знал, что должен, но делать это можно только по разрешению Хабера, поэтому он вынужден сотрудничать с Хабером.

Он пойман. Мышь и мышеловка. Он бежит по лабиринту безумного ученого, а выхода нет.

«Но Хабер, не безумный ученый, — тупо думал Орр, — он вполне нормален. Только возможность использовать мои сны вывела его из равновесия. Он участвует в игре и наслаждается своей ролью. Он использует свою науку, как средство, но цели его благородны. Он хочет усовершенствовать человечество. Разве это плохо?»

Голова у Орра снова заболела. Он снова погрузил ее в воду, и в этот момент зазвонил телефон. Орр торопливо вытер лицо, вернулся в темную спальню, ощупью нащупал трубку.

— Орр слушает.

— Говорит Хитзер Лилач, — послышался негромкий альт.

Орра охватило необыкновенное чувство удовольствия, как будто в мозгу у него расцвел цветок.

— Алло! — сказал он.

— Хотите встретиться и поговорить?

— Да, конечно.

— Ну, я хочу сказать, что трудно найти повод для отказа от Усилителя. Похоже, тут все в порядке. Все меры предосторожности приняты, все проверки произведены, теперь прибор зарегистрирован в Департаменте. Он настоящий профессионал. Не знаю уж, кем он был, когда вы в первый раз разговаривали со мной. Человек не может занять такой пост, не достигнув совершенства в своем деле.

— Какой пост?

— Ну, он директор правительственного института.

Ему нравилось, что она часто начинает свои яростные презрительные предложения слабым примирительным «ну». Она сама выбивала почву из-под своих слов, заставляя их повиснуть без поддержки. Храбрая, очень храбрая женщина.

— О, да, понимаю, — неопределенно сказал он.

Доктор Хабер стал директором на следующий день после того, как Орр получил свою дачу. Дачу он видел во время единственного сеанса, длившегося всю ночь. Они больше этого не пробовали. Гипнотическое внушение содержания сновидения ночью оказалось неэффективным, и в три часа ночи Хабер сдался, подключил Орра к Усилителю, который весь остаток ночи питал его сны, и оба смогли отдохнуть.

На следующее утро состоялся очередной сеанс, такой сложный и путаный, что Орр так и не понял, что он изменил сам, а что навязал ему доктор Хабер. Он уснул в старом кабинете Орегонского института, а Хабер организовал себе продвижение.

Но было и еще кое-что: климат стал не так дождлив после сна, возможно, изменилось и еще что-то, но Орр в этом не был уверен.

Он возражал против такого количества эффективных снов за короткое время. Хабер немедленно согласился и разрешил пять дней отдыха без сеансов. В конце концов, доктор был добрым человеком. К тому же он не хотел убивать гусыню, несущую золотые яйца.

«Гусыня. Точно. Полностью мне соответствует, — подумал Орр. — Проклятая белая безвестная глупая гусыня». Он пропустил часть слов мисс Лилач.

— Простите, — сказал он. — Я что-то прослушал. У меня болит голова.

— Вы здоровы?

— Да. Просто я устал.

— У вас был тревожный сон о чуме. После него вы выглядели ужасно. У вас так после каждого сеанса?

— Нет, не всегда. Это был тяжелый сеанс. Вероятно, вы и сами видели. Вы организуете нашу встречу?

— Да. В понедельник. Вы ведь работаете в Нижнем городе на фабрике Бредфорда?

Со слабым удивлением он понял, что это так. Гигантский проект Гривилль-Уматилла, по которому планировалось дать воду в несуществующие города Джон Дей и Френч Глен, больше не существует. В Орегоне нет больше городов, кроме Портленда. Он не чертежник в проектном бюро, а работает в частной фирме на Старк-стрит.

— Да, — сказал он, — У меня перерыв с часу до двух. Можем встретиться у «Дэйва» на Анкенн.

— С часу до двух подходит. Итак, у «Дэйва». До понедельника.

— Подождите, — сказал. н. — Послушайте. Не скажете ли вы мне, что говорил доктор Хабер о сне, пока я был в гипнозе? Ведь вы все слышали.

— Да. Но я не могу этого сделать, Я не могу вмешиваться в лечение. Если бы он хотел, чтобы вы знали, он бы сам вам сказал. Не могу. Это не этично.

— Вероятно, вы правы.

— Да. Простите. Значит, в понедельник?

— До свидания, — сказал он.

Орра внезапно охватила депрессия и дурные предчувствия. Он повесил трубку, не слушая ее прощальных слов. Она не сможет ему помочь.

Она храбра и сильна, но не настолько.

Возможно, она видела или почувствовала изменение, но отбросила его, отказалась.

Почему бы и нет? Это тяжелый груз — двойная память, и у нее нет причин верить, что сны хаберовского пациента становятся реальностью.

Завтра суббота. Длинный сеанс у Хабера, с четырех до шести, а может и дольше. И нет выхода.

Было время еды, но Орр не чувствовал голода.

Он не включил свет ни в своей высокой светлой спальне, ни в гостиной, которую он за три года так и не обставил мебелью.

Теперь он побрел туда. Окна выходили на реку, в воздухе пахло пылью и ранней весной.

В комнате был большой камин с деревянной полкой, старое пианино с восемью недостающими клавишами, груда поленьев у камина и ветхий бамбуковый японский столик высотой в десять дюймов. Темнота легко укутывала голый сосновый пол, ненатертый, но подметенный.

Джордж Орр лег на него в темноте, вытянувшись, вдохнул пыльный запах, ощутил всем телом твердость пола. Он лежал неподвижно, но не спал. Он был где-то далеко, в месте, где нет снов. Не в первый раз он оказывался там.

Когда он встал, пора было принимать таблетку хлорпромазина и идти в постель. В эту неделю Хабер прописал ему фенстизины. Казалось, они действовали хорошо, позволяли войти в j-стадию, но ослабляли ее, так что он никогда не поднимался до эффективного уровня. Это было хорошо, но Хабер сказал, что эффект будет ослабевать, как и от других лекарств, пока совсем не перестанет действовать. Он сказал, что ничто не избавит человека от сновидений, кроме смерти.

Эту ночь, наконец, Орр спал крепко и, если и видел сны, то беглые, без веса.

Он спал почти до полудня в субботу.

Проснувшись, Орр подошел к холодильнику и некоторое время рассматривал его содержимое.

Тут было больше пищи, чем в любом частном холодильнике в его жизни, прежней жизни.

Когда живешь в мире с семью миллиардами человек, то пищи всегда не хватает. Там яйцо — роскошь, которую можно позволить себе раз в месяц. «Сегодня мы снесем яичко», — говорила его полужена, получая личный рацион. Любопытно, в новой жизни у них не было пробы брака — у него с Донной. Строго говоря, в годы после чумы пробных браков вообще не было, только полные браки. В Уте, поскольку там уровень рождаемости все еще ниже уровня смертности, даже пытались ввести полигамный брак — из религиозных или патриотических соображений. Но у них с Донной брак вообще не был заключен, они просто жили вместе. И это тоже продлилось недолго. Его внимание вернулось к пище в холодильнике.

Теперь он не тот тощий, костлявый человек, каким был в мире семи миллиардов, теперь он довольно массивный. Но на этот раз Орр съел много, как смертельно изголодавшийся человек — яйца вкрутую, хлеб с маслом, анчоусы, вяленое мясо, сельдерей, сыр и грецкие орехи, кусок палтуса, холодного с майонезом, салат, маринованную свеклу, шоколадные конфеты — все, что нашел на полках. После этой оргии он почувствовал себя гораздо лучше. А за чашкой настоящего кофе даже улыбнулся. Он подумал: «В той жизни вчера я видел эффективный сон, который уничтожил шесть миллиардов жизней и изменил ход истории всего человечества в прошедшие двадцать пять лет. Но в жизни, которую я создал, я не вижу эффективных снов. Да, я был в кабинете Хабера, я видел сон, но ничего не изменилось. Так было всегда, и мне просто приснилось, что я видел сон о чуме. Я здоров, мне не нужно лечиться».

Так Джордж еще никогда не рассуждал, и это его позабавило. Он улыбнулся, но не весело.

Он ждал, что снова будет видеть сны.

Было уже полвторого. Он умылся, нашел плащ — настоящий хлопок был роскошью в прежней жизни — и пошел в институт пешком. Предстоящая прогулка в две мили, мимо Медицинской школы в парке Вашингтона. Конечно, можно доехать на троллейбусе, но они ходят редко, а он не торопится. Приятно идти под теплым мартовским дождем по пустынным улицам. Деревья зазеленели, каштаны готовы были зажечь свои свечи.

Катастрофа, раковая чума, сократившая человечество на пять миллиардов населения за пять лет и еще на миллиард за следующие десять, до корней потрясла человечество. Но она ничего не изменила радикально, только количество.

Атмосфера по-прежнему глубоко и неисправимо отравлена. Эта отрава, накапливающаяся десятилетиями до Катастрофы, и была причиной, вызвавшей Катастрофу. Теперь она никому не вредна, кроме новорожденных. Чума в своей лейкомийной разновидности по-прежнему брала наугад одного из четырех новорожденных и убивала в течение шести месяцев.

А выжившие становились невосприимчивыми к канцерогенам. Но были и другие печали.

Ниже по реке не дымила ни одна фабрика. Ни один автомобиль не отравлял воздух своими выхлопами, а немногие оставшиеся работали на батареях или от парового двигателя.

Но не стало и певчих птиц.

Воздействие чумы было видно повсюду, оно все еще носило характер эпидемии, но все же не предотвратило войну. Война на Ближнем Востоке велась даже свирепей, чем в густонаселенном мире. Соединенные Штаты снабжали Египетско-Израильскую сторону оружием, снаряжением, самолетами и многочисленными «военными советниками». Китай, в свою очередь, оказывал поддержку Ираку, хотя еще не посылал своих солдат. Россия и Индия пока держались в стороне. Но теперь Афганистан и Бразилия начали поддерживать Ирано-Ирак, а Пакистан склонялся на сторону Египто-Израиля. Индия может запланировать соединение с Китаем, а это может испугать СССР и подтолкнуть его на сторону США. Так в конфликт вовлекаются двенадцать ядерных держав, по шесть с каждой стороны. Тем временем Иерусалим лежит в развалинах, в Саудовской Аравии и в Ираке гражданское население живет в норах, танки и самолеты посылают огонь в воздух и холеру в воду, а дети выползают из нор, облепленные напалмом.

«В Иоганнесбурге по-прежнему убивают белых», — сделал Орр вывод по газетному заголовку в витрине на углу. Уже прошло несколько лет после восстания, а в Южной Африке еще есть белые, на которых идет охота. Люди жестоки.

Орр поднимался по серым холмам Портленда, и теплый дождь мягко касался его головы.

В кабинете с большим угловым окном, за которым шел дождь, он сказал:

— Пожалуйста, доктор Хабер, перестаньте с помощью моих снов улучшать действительность. Не поможет. Это неправильно. И я хочу вылечиться.

— Это существенное условие вашего выздоровления, Джордж! Вы должны этого хотеть.

— Вы мне не ответили. Вы пользуетесь моими эффективными снами, чтобы изменить мир. Но не хотите признаваться в том, что делаете это. Почему?

— Джордж, вы должны понять, что задаете вопросы, которые с вашей точки зрения кажутся разумными, а с моей точки зрения не имеют ответа. Мы по-разному воспринимаем реальность.

— Не так уж по-разному, если у нас всегда есть о чем поговорить.

— Да, к счастью. Но не всегда можно спрашивать и отвечать. Не сейчас.

— А я могу отвечать на ваши вопросы и отвечаю. Но во всяком случае, послушайте. Вы не можете продолжать изменять мир.

— Вы говорите так, будто существует какой-то общий моральный принцип, — Хабер смотрел на Орра со своей обычной улыбкой, поглаживая бороду. — Но разве это не главная цель человека на Земле — создавать мир, изменять его, делать лучше?

— Нет!

— Какова же в таком случае его цель?

— Не знаю. У предметов нет цели. Представьте себе вселенную машиной, каждая часть которой имеет свою функцию. Какова функция галактики? Не знаю, имеет ли жизнь цель, и не думаю, чтобы это было важно. Важно, что мы ее часть. Как нить в одежде или травинка в поле. Мир существует, и мы существуем в нем. А то, что мы делаем, подобно ветру в траве.

Последовала небольшая пауза, и Хабер ответил, причем тон его не был ни искренним, ни ободряющим. Он звучал равнодушно, чуть ли не презрительно.

— У вас необыкновенно пассивный взгляд на мир для человека, выросшего на иудо-христианско-рационалистическом Западе. Вы — нечто, вроде прирожденного буддиста. Вы изучали когда-нибудь восточный мистицизм, Джордж?

Последний вопрос с его очевидным ответом был открытой насмешкой.

— Нет. Я ничего о нем не знаю. Я знаю, что нельзя изменять ход событий.

Непрозрачные, темные глаза встретили его взгляд.

— А что случилось вчера, Джордж?

Нет выхода.

И Хабер использовал пентопол, чтобы ослабить сопротивляемость Орра гипнотическим процедурам. Орр подчинился уколу, смотрел, как игла лишь мгновенной болью скользнула в вену его руки. У него нет выбора и никогда не было. Он мог лишь мечтать.

Хабер куда-то вышел, поджидая, пока средство подействует, но через пятнадцать минут вернулся, порывистый, жизнерадостный и равнодушный.

— Прекрасно! Начнем, Джордж!

Орр с ужасной отчетливостью знал, о чем пойдет речь сегодня: война. Газеты полны ею, даже мозг Орра, сопротивлявшийся всему новому, полон ею. Расширяющаяся война на Ближнем Востоке. Хабер кончит ее. А также, несомненно, убийства в Африке, потому что Хабер благожелательный человек. Он хочет сделать мир лучше.

Цель оправдывает средства. Но что если цели никогда не достигнуть? У нас есть только средства. Орр лежал на кушетке, закрыв глаза. Рука коснулась его горла.

— Вы входите в гипнотическое состояние, Джордж, — послышался глубокий голос Хабера. — Вы…

Тьма.

Во тьме.

Еще не ночь — поздние сумерки в поле.

Деревья кажутся черными и влажными. Дорога, по которой он идет, освещена последним слабым светом неба, она уходит вдаль, прямая, старая дорога с треснувшим покрытием. Перед ним, примерно в пятнадцати футах, идет гусь. Хотя видно только смутное белое пятно.

Иногда он слегка шипит.

Как маргаритки, появляются звезды. Большая звезда расцветает справа от дороги, низко над темной местностью, дрожаще-белая. Когда он снова взглянул на нее, звезда казалась больше и ярче. Она увеличивалась, постепенно краснея. Плыла перед глазами. Маленькие сине-зеленые полосы плясали вокруг нее. Обширный кремовый ореол пульсировал вокруг большой звезды.

— О, нет! — сказал он, и тут звезда взорвалась.

Он упал на землю, закрыв лицо руками, а с неба лились полосы яркой смерти. Он не мог отвести взгляд, он должен был смотреть и быть свидетелем. Земля металась, по ней проходили длинные морщины.

— Пусть будет! — громко закричал он в небо.

Орр проснулся на кожаной кушетке. Сел и закрыл лицо полными дрожащими руками. На его плечо опустилась тяжелая рука Хабера.

— Снова дурной сон? Проклятье, я думал, будет легче. Я велел вам видеть сон о мире.

— Я видел.

— Но что встревожило вас?

— Я видел битву в космосе.

— Откуда?

— С Земли.

Он кратко пересказал сон, опустив гуся.

— Не знаю, они напали на нас или мы на них.

Хабер рассмеялся.

— Хотел бы я посмотреть, что там происходит. Но, конечно, стычки происходят на таких скоростях и расстояниях, что человеческое зрение просто не годится. Ваша версия больше воображаемая, чем реальная. Похоже на хороший фантастический фильм семидесятых годов. В детстве я часто их смотрел. Но почему вы считаете, что видели сцену сражения, если темой был мир?

— Просто мир? Сон о мире? Это все, что вы сказали?

Хабер ответил не сразу. Он занялся приборами Усилителя.

— Все в порядке, — сказал он. — Сейчас в порядке эксперимента вы сравните внушение со сном. Возможно, мы поймем, почему сон получился тревожным. Я сказал… нет, давайте послушаем запись.

— Вы записывали весь сеанс?

— Конечно. Стандартная психиатрическая практика. Разве вы не знали?

«Откуда мне знать, если аппарат спрятан, не издает звуков, а вы мне не говорили об этом», — подумал Орр, но ничего не сказал.

Возможно, это стандартная практика, а возможно, высокомерие Хабера, но в обоих случаях Орр ничего не мог сделать.

— Должно быть, здесь. Вы погружаетесь в гипнотическое состояние, Джордж. Вы… Эй, не нужно, Джордж!

Орр помотал головой и мигнул. Голос Хабера звучал с ленты, а Орр был еще под действием лекарства.

— Я пропущу немного. Вот так.

Снова послышался голос Хабера, произносивший:

— Мир. Нет больше массовых убийств, нет сражений в Иране, в Аравии, в Израиле. Нет больше геноцида в Африке, нет гонки атомного и биологического вооружений, готового к использованию против других наций. Нет больше исследований, направленных на поиски путей массовых убийств. Повсюду — мир. Мир — универсальный стиль жизни на Земле. Вам приснится мир во всем мире. Теперь вы засыпаете. Когда я скажу…

Он резко остановил запись, иначе ключевое слово усыпило бы Орра. Орр потер лоб.

— Что ж, — сказал он, — я следовал инструкции.

— Вряд ли. Видеть во сне сражение в окололунном пространстве…

Хабер остановился так же резко, как запись.

— В окололунном, — повторил Орр.

Он испытывал легкую жалость к Хаберу.

— Вы не использовали это слово, когда я засыпал. Как дела в Израиле-Египте?

Это искусственное слово из другой реальности произвело шоковый эффект: как сюрреализм, оно, казалось, имело смысл и в то же время не имело.

Хабер ходил взад и вперед по кабинету. Он повел рукой по курчавой рыжеватой бороде-жест, хорошо знакомый Орру, — но, когда Хабер заговорил, Орр видел, что доктор тщательно подбирает слова, на этот раз не надеясь на импровизацию.

— Любопытно, что вы использовали защиту Земли как символ или метафору мира, конца войны. Но метафора не подходит. Только чуть-чуть. Сны бесконечно сложны. В действительности была угроза, страшная опасность вторжения некоммуникабельных, беспричинно враждебных чужаков, которая заставила нас прекратить распри, обратить агрессивную энергию наружу, объединить человечество для создания оружия против общего врага. Если бы не появились чужаки, кто знает, быть может, мы бы все еще воевали на Ближнем Востоке.

— Из огня да в полымя, — сказал Орр. — Разве вы не видите, доктор Хабер, что только это вы получаете от меня? Послушайте, я вовсе не хочу нарушать ваши планы. Покончить с войнами — прекрасная идея, я с ней полностью согласен. Я даже голосовал за изоляционистов на прошлых выборах, потому что Харрис обещал вытащить нас из Ближнего Востока. Но, вероятно, я не могу, вернее, мое подозрение не может представить себе мир без войн. Я могу только заменить вид войны другим. Вы говорили, что нет больше убийств людей людьми, поэтому мне и приснились чужаки. Ваши мысли здравые и рациональные, но ведь вы пытаетесь использовать мое подсознание, а не разум. Может быть, разумом я и смог бы представить мир без войны. Но вы пытаетесь достигнуть прогрессивной, гуманной цели при помощи оружия, которое не подходит. Кому снятся туманные сны?

Хабер молчал и никак не реагировал, поэтому Орр продолжал:

— Или, может быть, не просто подсознание, но просто иррациональная часть, все мое существо не годится для такой работы. Может быть, я слишком пассивен, как вы сказали. У меня недостаточно сильное желание. Может быть, именно поэтому мне и снятся эффективные сны. А если не так, может, существуют другие люди, обладающие этой способностью, но с более подходящим мозгом. Поищите их. А я не хочу, я не могу этого вынести. Смотрите: на Ближнем Востоке нет войны, уже шесть лет мир, прекрасно, но затем — чужак на Луне. Что если они высадятся на Землю? Каких чудовищ вы извлекли из моего подсознания во имя мира? Я даже этого не знаю!

— Никто не знает, как выглядят чужаки, Джордж, — успокаивающим рассудительным тоном сказал Хабер. — Всем нам они снятся в дурных снах. Но, как вы сказали, больше шести лет прошло с их высадки на Луну, а они не пытались появиться на Земле. Теперь наша система защиты достигла совершенства. Даже если они и попробуют прорваться, то не смогут. Опасный период составляли те несколько первых месяцев, прежде чем была создана защита на международной основе.

Орр сидел с поникшими плечами. Он хотел крикнуть Хаберу: «Лжец! Почему ты лжешь мне?». Но желание это не было глубоким. Оно никуда не вело. Насколько Орр знал, Хабер был искренен, потому что лгал самому себе.

Он, должно быть, непроходимой стеной перегородил свой мозг. Одна часть мозга знала, что сны Орра изменяют реальность, и использовала эту возможность; другая — что Хабер использует гипнотерапию, чтобы излечить шизоидного пациента, который считает, что сны изменяют реальность.

Орр с трудом воспринимал это. Его мозг так этому сопротивлялся, что в других он подобного и не замечал. Но знал, что такое возможно.

Он вырос в стране, которой правили политики, посылавшие бомбардировщики бомбить детей, чтобы дети могли расти в безопасности.

Но это было в прежнем мире, а теперь существует новый.

— Я схожу с ума, — сказал он. — Вы должны это видеть, вы психиатр. Разве вы не видите, что я разрываюсь на части? Чужаки из космоса, нападающие на Землю! Если вы прикажете мне снова видеть сон, к чему это приведет? Может, мир сойдет с ума, как продукт безумного мозга. Чудовища, привидения, колдуны, драконы, превращения, все, что мы носим в себе, все ужасы детства, ночные страхи и кошмары. Как вы удержите все это? Я не смогу этого остановить. Я не контролирую себя!

— Не тревожьтесь о контроле! Свобода — вот к чему вы идете, — шумно сказал Хабер, — свобода! Ваше подсознание не клоака ужаса и отчаяния. Это викторианское представление чрезвычайно разрушительно. Оно повредило многим выдающимся умам девятнадцатого столетия и подрезало крылья психологии всю первую половину двадцатого. Не бойтесь своего подсознания! Это не черная яма кошмаров. Ничего подобного! Это источник здоровья, воображения, созидания. То, что мы называем «злом», произведено цивилизацией, ее стрессами, ее давление м, уродующим свободное спонтанное проявление личности. Цель психотерапии в том и заключается, чтобы уничтожить беспочвенные страхи и кошмары, вывести подсознание на свет разума, изучить его объективно и доказать, что бояться нечего.

— Есть, — негромко сказал Орр.

Хабер, наконец, отпустил его. Орр вышел в весенние сумерки, минуту постоял на ступеньках института, сунув руки в карманы, сверху глядя на огни города, затуманенные вечерней дымкой. Они, казалось, двигались, как маленькие тропические рыбки в темном аквариуме. Фуникулер поднялся на вершину холма в парк Вашингтона, перед институтом. Орр сел в него.

Неуверенно и бесцельно фуникулер двинулся вниз. Он двигался как лунатик, как под властью колдовства.

7

Сон — это контакт с возможным, которое также называется невероятным. Мир ночи — это миф. Ночь как ночь есть вселенная. Темные существа неизвестного мира становятся соседями человека. Сон есть аквариум ночи.

В.Гюго

В четырнадцать десять тридцатого марта Хитзер Лилач видели на Анкенн-стрит. Она шла на юг по четвертой авеню, неся большую черную сумку с медной застежкой, и была одета в красный виниловый плащ. Следите за этой женщиной. Она опасна.

Дело не в том, что она зря ждала бедного психа, просто ей не нравилось выглядеть по-дурацки в глазах посетителей. Полчаса удерживать столик в самое обеденное время — «Я жду человека», «Простите, я кое-кого жду», — и никто не пришел. В конце концов ей пришлось сделать заказ, торопливо поесть, и теперь у нее была изжога. А также крайняя обида и апатия.

Она свернула к Моррисон-стрит и вдруг остановилась. Что она здесь делает?

Так не пройдешь к «Форману, Эссербену и Ратти». Она торопливо прошагала несколько кварталов на север, пересекла улицу, подошла к Бернсайду и снова остановилась. А что она здесь делает?

Идет в переоборудованный гараж, Бернсайд, 209. Что за гараж? Ее кабинет в Пендлтон-билдинг на Моррисон-стрит. Первое официальное строение Портленда после Катастрофы. Пятнадцать этажей, ценнский стиль.

Кто же работает в переоборудованных гаражах?

Она спустилась по Бернсайду и посмотрела. Вот он. Следы запустения.

Ее кабинет располагается на третьем этаже.

Она стояла на тротуаре, глядя на заброшенное здание с его слегка наклоненным полом и чувствовала себя очень странно.

Что случилось во время психиатрического сеанса?

Нужно увидеть этого негодяя Орра.

Хоть он и не пришел, у нее есть к нему вопросы. Она двинулась на юг — щелк-бряк — к Пендлтон-билдинг и позвонила ему из кабинета, вначале на фабрику Бредфорда.

— Нет, мистер Орр сегодня не приходил. Нет, он не звонил.

Потом она позвонила ему домой. Никто не брал трубку. Может позвонить доктору Хаберу? Но он такой шишка, правит Дворцом Снов.

И что же она: ведь Хабер не должен знать о ее знакомстве с Орром. Лжец сам роет себе могилу. Паук запутывается в собственной паутине.

Орр не поднял трубку ни в семь, ни в девять, ни в одиннадцать. Во вторник утром его на работе не было, в два часа тоже. В шестнадцать тридцать Хитзер Лилач вышла из своего кабинета, доехала на троллейбусе до Уайтеккер-стрит, пошла вверх по Корбетт-авеню, отыскала дом, шесть раз позвонила в дверь дома, который был чьей-то гордостью в 1905 или в 1912 году, который с тех пор пережил трудные времена, а теперь потихоньку, с достоинством и величием, разрушается.

Орр на звонки не отвечал. Тогда она дважды позвонила управляющему. Управляющий вышел.

Вначале он был настроен недружелюбно, но Черные Вдовы умеют располагать к себе низших насекомых. Управляющий провел ее наверх и толкнул дверь Орра. Орр не закрыл ее.

Мисс Лилач отступила. Ей показалось, что тут внутри находится мертвец. Тут ей не место.

Управляющий, не заботясь о частной собственности, вошел. Она неохотно последовала за ним.

Большие, старые, голые комнаты, темные и нежилые. Казалось, глупо думать о смерти. У Орра почти ничего не было. В квартире не было ни холостяцкой неряшливости, ни беспорядка, ни, наоборот, порядка. Вообще в комнатах не было отпечатка личности.

Впрочем, она видела, что Орр здесь жил — спокойно живущий спокойный человек. Стакан с водой на тумбочке у кровати с шерстинкой в нем. Вода испарилась на четверть.

— Не знаю, куда он ушел, — сердито сказал управляющий. — Думаете с ним что-то случилось?

Управляющий был одет в кожаный пиджак. Судя по виду одежды, он ее не менял лет тридцать. И пахло от него марихуаной.

Старые хиппи не умирают.

Хитзер посмотрела на него с добротой: запах напоминал ей о матери. Она сказала:

— Может, он уехал на дачу. Вы знаете, он нездоров, лечится. Если он не явится на сеанс, у него будут неприятности. Вы не знаете, где у него дача? Есть ли у него там телефон?

— Не знаю.

— Я могу воспользоваться вашим телефоном?

— Звоните, — сказал управляющий. Он пожал печами.

Она связалась со знакомым в Орегонском управлении парком и выяснила, какие участки Сумалавского национального парка разыгрывались в лотерею и где они расположены. Управляющий слушал, а когда она кончила, сказал

— Друзья на высоких должностях, а?

— Это помогает, — сказала Черная Вдова.

— Надеюсь, вы откопаете Джорджа. Он мне нравится. Я ему давал свою фармокарточку.

Управляющий рассмеялся. Хитзер оставила его у входа, где он подпирал старую дверь. И управляющий, и дом искали на что бы опереться, и нашли опору друг в друге.

Хитзер проехала в троллейбусе обратно в нижний Город, взяла на прокат паровой «форд» и двинулась по дороге 99-В. Она нравилась себе. Черная Вдова преследует свою добычу.

Почему она не стала детективом? Она ненавидела свою работу. В такой работе нужна агрессивность, а Хитзер совсем не агрессивна.

Маленький автомобиль вскоре выехал из города. Некогда тянувшиеся вдаль дороги теперь исчезли. Во время чумы, когда едва ли один из двадцати выживал, пригороды стали неподходящим местом для жизни. До магазинов далеко, бензина для машин нет и всюду дома, полные смерти. Ни помощи, ни пищи.

Появились стаи бродячих собак. Газоны заросли лопухом. Разбитые окна.

Кто вставит разбитые стекла? Люди сгрудились в старом центре города. Вначале пригороды были разграблены, потом сгорели. Как Москва в 1812 году — божья месть или вандализм. Они больше не были нужны, поэтому сгорели. И теперь акр за акром зарастали цветами, с которых пчелы собирают дань.

Солнце садилось, когда она пересекала реку Туалатин, текущую шелковой лентой меж крутых лесистых берегов. Немного погодя взошла луна.

Обмен взглядами с ней уже не доставлял удовольствия. Она символизировала не недостижимое, ка. к в течение тысячелетий, и не недостигнутое, а утраченное. Украденная монета, жерло орудия, круглая дыра в небе. Чужаки захватили луну. Их первым агрессивным актом — тогда земляне и не узнали о их появлении в Солнечной системе — было нападение на Лунную базу, гибель сорока человек в доме-куполе от удушья. Тогда же, в тот же день, они уничтожили космическую станцию русских — прекрасное сооружение, похожее на цветок чертополоха, летавшее над Землей. Оттуда русские собирались отправиться на Марс. Лишь через десять лет после спада чумы человечество, как Феникс, устремилось в космос, на Луну, на Марс и встретило чужаков, встретило бесформенную, молчаливую, беспричинную жестокость, глупую ненависть вселенной.

Теперь дороги содержались не так, как раньше. Они были просто усеяны выбоинами, Но Хитзер редко снижала скорость. Луна хорошо освещала дорогу. Ей пришлось пересечь несколько рек. Наконец она въехала в лес.

Древний дорожный знак. Эта земля давно оберегалась от хищных корпораций. Слава Богу, не все американские леса пошли на изготовление мебели и бумаги, кое-что осталось.

Поворот направо — Сунславский национальный парк. Не проклятая древесная ферма — сплошные пни и саженцы, а настоящий лес. Большие клены заслоняли лунное небо.

Знак, который она искала, был почти не виден в густой тени ветвей. Она снова повернула и с милю медленно проехала до первой из избитых дорог, где увидела первый дачный домик. Луна освещала черепичную крышу. Шел девятый час.

Домиков было много. Они стояли в тридцати-сорока футах друг от друга. Деревья почти не тронуты, но подлесок расчищен.

Только в одном домике было освещено окно. Ночь со вторника ранней весной — еще мало отпускников. Открыв дверь машины, она поразилась шуму ручья — вечный, непрекращающийся напев. Она пошла к освещенной даче, дважды споткнувшись в темноте, А что если этот человек не Орр, если там окажется незнакомец?

Что ж, ведь не съедят же ее. Она постучала.

Немного погодя постучала вторично.

Громко шумел ручей, в лесу было очень тихо.

Орр открыл дверь. Волосы у него были взлохмаченные, глаза покраснели, губы пересохли. Он, мигая, смотрел на нее.

Выглядел он опустившимся и погибшим.

Она испугалась.

— Вы больны? — резко спросила она.

— Нет, я… Входите.

Придется войти. К печи прислонена кочерга, ею можно защищаться. Конечно, если он не схватит первым.

Ох, да Хитзер ведь не меньше его, тем более, она в гораздо лучшей физической форме. Трусиха.

— У вас температура?

— Нет, я…

— Что с вами?

— Я не могу спать.

В комнате удивительно приятно пахло дымом и свежими дровами. Здесь находилась печь, ящик, полный дров, шкаф, стол, стул, кушетка.

— Садитесь, — сказала Хитзер. — Вы ужасно выглядите. Хотите пить? Вам нужен доктор. У меня в машине бренди. Поехали со мной, мы отыщем врача в Линкольн-сити.

— Я здоров, просто хочу спать.

— Вы сказали, что не можете спать.

Он посмотрел на нее красными, мутными глазами.

— Я не могу позволить себе спать, боюсь!

— О боже! И давно?

— С воскресенья.

— Вы не спали с воскресенья?

— С субботы… — неуверенно сказал он.

— Вы что-нибудь принимали? Таблетки?

Он покачал головой.

— Я несколько раз засыпал, — сказал он отчетливо.

На мгновение он уснул, как будто ему было лет девяносто. Она недоверчиво смотрела на Джорджа. Но он тут же очнулся и поинтересовался:

— Вы за мной?

— А за кем же еще? Вы лишили меня обеда вчера вечером.

— Ох!

Он, очевидно, пытался смотреть на нее.

— Простите. Я был не в себе.

И тут он снова стал собой, несмотря на свои безумные глаза и лохматые волосы — человеком, чье достоинство лежит так глубоко, что почти не видно.

— Ничего. Я не сержусь. Новы пропустили сеанс лечения.

Он кивнул.

— Хотите кофе? — спросил он.

Бесконечные возможности, неограниченная цельность, могучее бездействие, существо, которое, будучи ничем, только собой, является всем.

Она на мгновение увидела это, и больше всего ее поразила его сила. Он — самая могучая личность из тех, кого она знает, потому что его невозможно сдвинуть с центра, поэтому он ей и нравится. Ее тянуло к нему, как бабочку на огонь. С детства она не чувствовала нехватки внимания и любви, но не было того, на кого она могла бы опереться — люди искали поддержку в ней. Тридцать лет она мечтает встретить человека, которому не нужна ее поддержка, который сам…

Вот он, в укрытии, с налитыми кровью глазами, сумасшедший — вот ее башня силы. «Жизнь — невероятная путаница, — подумала Хитзер. — Никогда не догадаешься, что дальше». Она сняла плащ, а Орр достал из шкафа чашки и консервированное молоко. Потом принес крепкий кофе.

— А вы?

— Я и так много выпил. Слишком много.

— Как насчет бренди?

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Оно вас не усыпит, только подбодрит немного. Я схожу за ним.

Он посветил ей по дороге к машине.

Ручей кричал, деревья нависали молча.

Луна сверкала над головой, луна чужаков.

В комнате Орр налил себе немного бренди и попробовал. Вздрогнул.

— Хорошо. Он выпил.

Она одобрительно следила за ним.

— Я всегда вожу с собой фляжку, — сказала она. — Держу в отделении для перчаток, потому что если останавливают полицейские и спрашивают права, она странно выглядит в моей сумочке. Но оно всегда со мной и частенько оказывается очень кстати.

— Поэтому вы и носите с собой такую большую сумку?

— Да, угадали. Я налью себе немного кофе.

В то же время она снова наполнила его стакан.

— Как вам удалось не спать шестьдесят или семьдесят часов?

— Я не ложился. Можно задремать сидя, но трудно уснуть по-настоящему, Нужно лечь, чтобы расслабить мышцы. Я прочел об этом в книгах. Действует. Мне ничего не снилось. Невозможность расслабиться тут же будит. А позже у меня было что-то вроде галлюцинаций. Какие-то существа на стене.

— Вы не можете так продолжать.

— Да, я знаю. Просто мне нужно уйти от Хабера.

Пауза. Он, казалось, опять погрузился в дремоту, потом глуповато рассмеялся.

— Единственное решение, которое я вижу, это убить себя. Но я не хочу. Это кажется неправильным!

— Но нужно как-то остановиться.

Она не хотела понять его и не могла.

— Прекрасное место, — сказала она. — Уже двадцать лет я не ощущала запаха древесного дыма.

— Очищает воздух, — сказал он.

Он слабо улыбнулся. Казалось, он уснул, но она заметила, что он держится прямо и даже не прислоняется к стене.

Несколько раз он мигнул.

— Когда вы постучали, я решил, что это сон, потому и вышел сразу.

— Вы говорили, что увидели эту дачу во сне. Для сна она довольно скромна. Почему бы не вилла на берегу моря или замок в горах?

Он нахмурился, покачал головой.

— Это все, чего я хотел.

Он еще помигал.

— Что случилось с вами а пятницу, в кабинете Хабера на сеансе?

— Об этом я и пришла поговорить.

Тут он проснулся.

— Вы знаете…

— Вероятно, да. Я знаю, что что-то произошло. С тех пор мне все время приходится в одной машине двигаться по двум дорогам. В воскресенье в собственной квартире я налетела на стену! Видите?

Она показала синяк на лбу.

— Стена была и в то же время ее не было. Как жить с этим? Как знать, где что?

— Не знаю, — ответил Орр. — У меня все смешалось. Я не могу справиться с противоречивой информацией. Я… Вы действительно верите мне?

— Что же мне еще делать? Я видела, что произошло с городом. Я смотрела в окно. Не думайте, что я хочу поверить, я не хочу, стараюсь не верить. Боже, это ужасно. Доктор Хабер тоже не хотел, чтобы я поверила. Он начал слишком много говорить. Потом вы проснулись и сказали… И это столкновение со стеной, и на работу я иду не в тот дом. Я все думала: «А что ему снилось после пятницы?» Мир изменился, но я не знаю, как, потому что меня там не было, и я продолжаю думать, что изменилось, что реально, а что нет. Это ужасно.

— Да. Послушайте, вы знаете о войне на Ближнем Востоке?

— Конечно. Там был убит мой муж.

— Муж?

Он потрясенно взглянул на нее.

— Когда?

— За три дня до конца, за два дня до Тегеранской конференции и договора США с Китаем. Через день после того, как чужаки взорвали Лунную базу.

Он смотрел на нее в ужасе.

— А что? Это старый рубец, шесть лет прошло, почти семь. И если бы он жил, мы бы давно развелись. Неудачный брак. Слушайте, это не ваша вина.

— Я больше не знаю, в чем моя вина.

— Ну, не в этом. Джим был большим, красивым, черным несчастливым парнем. В двадцать шесть лет стал капитаном военно-воздушного флота, а в двадцать семь лет его убили. Не вы изобрели это, так бывало уже тысячу лет и с другими тоже, и до пятницы бывало, когда мир был переполнен. Жаль только, что в самом конце войны.

Голос ее дрогнул.

— Боже! Не в начале, а в самом конце. Война продолжалась…и не было чужаков?

Орр утвердительно кивнул.

— Они вам приснились?

— Он заставил меня видеть сон о мире. Мир на Земле, добрая воля среди людей. И я придумал чужаков, чтобы было с чем бороться.

— Это не вы. Это его машина.

— Нет. Я это делаю и без машины, мисс Лилач. Она просто сокращает время, сразу погружая меня в сон. Хотя сейчас она это делает лучше. Хабер все время совершенствует ее.

— Зовите меня Хитзер.

— Красивое имя.

— Ваше имя Джордж. Он называл вас так во время сеанса. Как будто вы умный пудель или обезьяна. «Ложитесь, Джордж».

Он рассмеялся. Зубы у него были белые, смех приятный.

— Это не я. Он говорил не со мной, а с моим подсознанием. Для его целей все равно что, собака или обезьяна. Оно не разумно, но его можно научить подчиняться.

Как ни ужасны были его слова, он говорил без горечи.

Неужели действительно есть люди без негодования, без ненависти, люди, которые всегда в ладу со вселенной, узнающие зло, противящиеся ему и в то же время совершенно им не затронутые.

Конечно, есть. Бесчисленные: и живые, и умершие. Люди, идущие по пути, по которому нужно идти. Жена испольщика в Алабаме, лама в Тибете, энтомолог в Перу, мельник в Одессе, зеленщик в Лондоне, пастух в Нигерии, старик, заостряющий палку у высохшего ручья в Австралии… Нет среди нас такого, кто не знал бы их. Их достаточно, чтобы мы могли идти дальше.

— Послушайте. Скажите мне, я должна это знать. После посещения Хабера у вас начались…

— Эффективные сны? Нет, раньше. Поэтому я и пошел. Я испугался, поэтому я незаконно принимал наркотики, чтобы подавить свои сновидения. Я не знал, что делать.

— Почему же вы не приняли что-нибудь в эти две ночи, вместо того, чтобы стараться не спать?

— Все, что было, я принял в ночь на пятницу. У меня нет рецепта. Но я хочу избавиться от доктора Хабера. Все гораздо сложнее, чем он думает. Он пытается использовать меня, чтобы улучшить мир, но не сознается в этом. Он лжет, потому что не хочет посмотреть прямо. Его не интересует, что правда, а что нет. Он видит только себя, свои представления о том, что должно быть.

— Ну, я ничего не могу сделать для вас как адвокат.

Хитзер отхлебнула кофе с бренди.

— В этих гипнотических внушениях нет ничего незаконного. Он просто говорит вам, чтобы вы не беспокоились из-за перенаселенности и прочего. Если он намерен скрывать, что использует ваши сновидения в определенных целях, он вполне может это сделать, используя гипноз. Он теперь будет заботиться о том, чтобы у вас не было эффективных снов, когда кто-то присутствует на сеансе. Интересно, почему он разрешил мне быть свидетелем? Я его не понимаю. Во всяком случае юристу трудно вмешиваться в отношения врача и пациента, особенно если врач большая шишка, а пациент — психически больной, который думает, что его сны становятся реальностью. Нет, я не хочу этого видеть в суде. Но слушайте. Не можете ли вы воздержаться от снов у него? Транквилизаторы, может быть?

— Пока я на ДТЛ, у меня нет фармокарты. Он выписывает мне рецепты, а Усилитель всегда заставляет меня видеть сны.

— Это нарушение прав личности, но в суде не пройдет… А что если вам во сне изменить его?

Орр смотрел на нее сквозь туман сна и бренди.

— Сделайте его более доброжелательным. Гм… Вы говорите, что он доброжелателен и хочет добра. Но он жаждет власти. Он нашел отличный способ править миром, избегая всякой ответственности. Ну, пусть он будет менее властолюбив. В вашем сне он должен быть действительно хорошим человеком. Пусть он лечит вас, а не использует!

— Но я не выбираю сны. Никто не может…

Она поникла.

— Я забыла. Как только я воспринимаю это происшествие как реальное, я думаю, что вы можете его контролировать. Но вы не можете. Вы просто делаете.

— Я ничего не делаю, — уныло сказал Орр. — Я никогда ничего не делаю. Я просто вижу сны.

— Я вас загипнотизирую, — вдруг сказала Хитзер.

Сделав такое невероятное предложение, она почувствовала облегчение. Если действуют сны Орра, то почему же ее предположение не подействует? К тому же она ничего не ела с полудня, и кофе с бренди подействовали.

Он смотрел на нее.

— Я умею. Я изучала психиатрию в колледже, еще до юридической школы. Мы все были и гипнотизерами и гипнотизируемыми. У меня хорошо получалось. Я погружу вас в гипноз и внушу содержание сна о Хабере, чтобы он стал безвредным. Я велю вам только это увидеть, ничего больше. Понимаете? Это вполне безопасно, самое безопасное из всего, что мы можем испробовать.

— Но я плохо поддаюсь гипнозу, — сказал он.

— Поэтому он и использует коротидную индукцию. Страшно смотреть. Как убийство. Я, конечно, не врач и так не смогу.

— Мой дантист пользовался гипнозаписью. Хорошо подействовало.

Он почти засыпал и говорил вяло.

Она мягко сказала:

— Похоже, вы сопротивляетесь не гипнозу, а гипнотизеру.

— Можем попробовать. И если подействует, я сделаю вам небольшое постгипнотическое внушение, чтобы вы увидели сон о Хабере, что он действительно пытается вам помочь. Как вы думаете, подействует? Хотите попробовать?

Во всяком случае мне нужно попробовать, — ответил ©н. — Я должен уснуть. Не думаю, что выдержу еще ночь. Если вы считаете, что сможете загипнотизировав меня…

— Думаю, смогу. Но послушайте, вы ели что-нибудь?

— Да, — сонно сказал он.

Немного погодя, он продолжал:

— О да, простите. Вы не ели. Добирались сюда… Тут буханка…

Он порылся в шкафу и достал хлеб, маргарин, пять крутых яиц, банку тунца и немного увядшего салата. Она отыскала тарелки, вилки и нож.

— А вы ели? — спросила она.

Он не знал.

Они поели, она сидя за столом, он стоя.

По-видимому, стоять ему было легче, и поел он с аппетитом. Они все разделили пополам, даже пятое яйцо.

— Вы очень добрый человек, — сказал он.

— Я? Почему? Потому что пришла сюда? О, я ужасно испугалась. Но это изменение в пятницу! Надо было выяснить. Послушайте, я смотрела на больницу, в которой родилась, за рекой — вы в это время спали — и вдруг ее не стало. Но ведь она всегда там была.

— Я думал, вы с востока, — сказал он, не особо задумываясь об уместности подобного замечания.

— Нет.

Она тщательно очистила банку с тунцом и облизала нож.

— Я из Портленда. Я теперь родилась дважды. В двух разных больницах, боже! Но родилась и выросла. И мои родители тоже. Отец у меня был черный, а мать белая. Это интересно. Он был подлинным воинствующим борцом, черный из семидесятых, а она — хиппи. Он из состоятельной семьи, а Альбина — дочь юриста из Портленда. Она ушла из дома: принимала наркотики и все такое прочее. Они встретились на какой-то демонстрации. Тогда еще демонстрации не были запрещены. Они поженились, но он продержался недолго. Я имею в виду всю ситуацию, а не только их брак. Когда мне было восемь лет, отец уехал в Африку, я думаю, в Гану. Он считал, что его народ оттуда, но точно он этого не знал. Они всегда жили в Луизиане, а Лилач, должно быть, фамилия рабовладельца. Это французское слово. Оно означает «трус». Я начала изучать в школе французский потому, что у меня французская фамилия.

Она хихикнула.

— Ну, он уехал, а бедная Ева осталась здесь. Это моя мать. Она не разрешала называть ее мамой, поэтому я звала ее Евой. Некоторое время мы жили в коммуне на Маунт-Худ. О боже, как было холодно зимой! Но полиция разогнала нас. Говорили, что это не по-американски. Но после этого она умудрялась зарабатывать на жизнь, служа в маленьких ресторанах и магазинах. Эти люди всегда очень помогают друг другу. Но от наркотиков она никогда не смогла отказаться. Она пережила чуму, но в возрасте тридцати восьми лет ей попалась грязная игла, и это ее прикончило. И тут ее проклятая семья подобрала меня. Я кончила колледж и юридическую школу. Я с ними встречалась ежегодно на рождество. Я их негр-талисман. Но знаете, что хуже всего? Я никак не могу решить, какого я цвета. Отец у меня был черный, настоящий черный, у неге было немного белой крови, но он был черный. А мать белая. А я — ни то, ни другое. Отец ненавидел мать за то, что она белая, но и любил ее. А она, думаю, черноту любила больше, чем его самого. Что ж мне остается? Никак не могу решить.

— Коричневое, — негромко сказал он, стоя за ее стулом.

— Цвет грязи.

— Цвет земли.

— Вы из Портленда?

— Да.

— Я не слышу вас из-за этого проклятого ручья. Мне казалось, что в дикой местности должно быть тихо. Продолжайте.

— Но у меня теперь так много детств, — сказал он. — О каком же рассказать? В одном из них родители умерли в первый год чумы, в другом никакой чумы не было. Не знаю… В них нет ничего интересного. Не о чем рассказывать. Мне удалось выжить — это главное.

— Каждый раз все страшнее. Чума, а теперь чужаки…

Он невесело рассмеялся, но лицо его оставалось жалким и усталым.

— Я не могу поверить, что они из вашего сна, просто не могу. Я так боялась их все эти долгие десять лет! Но я знаю, что это так, потому что их не было в другом… времени. Впрочем, они не хуже, чем эта ужасная перенаселенность, эта ужасная маленькая квартира, в которой я жила с четырьмя другими женщинами! И эти подземки. И зубы у меня были ужасные, ничего хорошего поесть нельзя. Вы знаете, тогда я весила сто один фунт, а теперь сто двадцать два. С пятницы я поправилась на двадцать один фунт.

— Верно. Когда я в первый раз увидел вас в вашей конторе, вы были ужасно худой.

— И вы тоже. Такой костлявый. Все были такими, только я не замечала. А теперь вы вполне упитанный мужчина. Вам нужно только поспать.

Он ничего не сказал.

— Как подумаешь все теперь выглядит лучше. Послушайте вы ведь не по своей воле. И жизнь стала немного лучше, так почему же вы чувствуете себя виноватым? Может, ваши сны — просто новый способ эволюции? Выживание наиболее приспособленных и прочее.

— О гораздо хуже, — сказал он прежним легкомысленным и глуповатым тоном.

Теперь он сидел на кровати.

— Вы помните что-нибудь об апреле четыре года назад, в девяносто восьмом?

Он несколько раз запнулся.

— Апрель. Нет, ничего особенного.

— Тогда наступил конец света, — сказал он.

Судорога исказила его лицо. Он глотнул воздуха.

— Никто не помнит.

— А что? — спросила она, явно испуганная.

«Апрель тысяча девятьсот девяносто восьмого, — думала она. — Что я помню об апреле девяносто восьмого?» — Она ничего не могла вспомнить и боялась. Его? За него?

— Это не эволюция, просто самосохранение. Не могу. Все гораздо хуже, чем вы помните. Тот же мир, который вы знали, с населением в семь миллиардов, только…гораздо хуже. Никто, кроме нескольких европейских стран, не пытался контролировать рождаемость и бороться с загрязнением страны Поэтому когда попытались контролировать распределение пищи, было уже слишком поздно. Пищи не хватало а мафия правила черным рынком. Всем приходилось покупать продукты на черном рынке, чтобы не умереть с голоду У многих вообще ничего не было. Конституцию изменили в 1984 году, это вы помните, но дела пошли так плохо, что даже претензий на демократию не осталось. Что-то вроде полицейского государства. Но и это не помогло. Все распалось. Когда мне было пятнадцать, закрылись школы. Чумы не было, но были эпидемии, одна за другой: дизентерия, гепатит, бубонная чума. Но большинство людей умирало от голода, А в девяносто третьем году началась война на Ближнем Востоке. Другая война — Израиль против арабов. Одна из африканских стран, действующих на стороне арабов, сбросила две атомные бомбы на израильские города. Мы помогли Израилю отомстить и…

Он замолчал и спустя некоторое время продолжал, по-видимому, не сознавая, что в его рассказе был перерыв.

— Я пытался уйти из города, хотел попасть в лес. Но я был болен и не мог идти. Я просто сидел на ступенях дома. На западном холме все дома горели, но ступени были цементные и, я помню, из щелей пробивались одуванчики. Я сидел и знал, что не смогу встать. Я думал о том, как поднимусь и уйду из города, но это был бред. Снова и снова я видел одуванчики и умирал. И все вокруг умирало. И тут мне приснился сон…

Голос у него охрип.

— Я был здоров, — сказал он наконец. — Мне снилось, что я дома. Я проснулся здоровым. Я лежал у себя дома в постели. Только это был не тот дом, что в прошлой жизни. Боже, я не хочу ее помнить, но не могу забыть. Много раз я говорил себе, что это сон, но это был не сон. Этот мир — сон. Он нереален. Там, правда, мы все мертвы. А перед смертью убили свой мир. Ничего не осталось, кроме снов.

Она верила ему и с яростью отрицала свою веру.

— Ну и что? Может, так и должно быть? И все это реально. Как вы считаете? Ничего не случается, когда не должно случиться. Никогда!? И какая разница, как вы это назовете, сном или явью? Оно существует. Разве не так?

— Не знаю, — ответил Орр.

Она подошла к нему и обняла, как ребенка, как умирающего.

Голова тяжело лежала у нее на коленях.

— Вы уснули, — сказала она.

Он не отрицал. Ей пришлось потрясти его, чтобы он пришел в себя.

— Я не сплю, — сказал он.

Он выпрямился.

— Нет.

Он снова обвис.

— Джордж!

Имя помогло. Он открыл глаза и взглянул на нее.

— Не засыпайте еще немного. Я хочу попробовать гипноз.

Она хотела спросить, что он хочет увидеть во сне, что внушить ему гипнотически относительно Хабера, но он был уже слишком далеко.

— Садитесь на диван. Смотрите… Да, смотрите на пламя лампы, но не засыпайте.

Она поставила лампу в центр стола, среди яичной скорлупы и объедков.

— Не отводите взгляда от лампы, и не засыпайте. Вы расслабитесь и успокоитесь, но не уснете, пока я не скажу «спите». Вы ощущаете спокойствие, вам удобно.

Чувствуя, будто играет чью-то роль, она продолжала гипнотический заговор. Он немедленно подчинился. Она не могла поверить и решила испытать.

— Вы не можете поднять левую руку, — сказал она. — Вы пытаетесь, а она слишком тяжела, не поддается… Теперь она снова легкая, можете ее поднять. Вы через минуту уснете. Вам будут сниться сны, но самые обычные, как у всех, не эффективные. За одним исключением. Один сон будет эффективным.

Она замолчала, вдруг почувствовав испуг: что она делает? Это не игра. Он в ее власти, а его мощь неисчислима. Какую ответственность она берет на себя?

Человек, который верит во всеобщий порядок, в то, что существует целое, частью которого он является, и что будучи частью, он в то же время целое, — такой человек не захочет играть в бога.

Захотят только те, кто отрицает подобный взгляд на мир.

Но она попалась и повернуть уже не могла.

— В этом сне вам приснится, что доктор Хабер желает вам добра, что он честен с вами и не пытается вредить вам.

Она не знала, что еще сказать, и добавила:

— И вам приснится, что чужаков уже нет на Луне.

Уж эту тяжесть она снимет с его плеч.

— Утром вы проснетесь отдохнувшим, и все будет в порядке. А сейчас — спите.

Боже, она забыла велеть ему лечь!

Он мягко упал вперед и набок и лежал теплой неподвижной грудой на полу.

Он не может весить больше ста пятидесяти фунтов, но для нее это все равно что мертвый слон. Вначале ноги, потом плечи, она с трудом втащила Орра на диван.

Она укрыла его спальным мешком, а он крепко спал. Пытаясь поднять его, она устала, вспотела и тяжело дышала, а он спал.

Сев за стол, она перевела дыхание и задумалась, что же делать.

Хитзер убрала со стола, нагрела воды и вымыла посуду, потом разожгла огонь в печи. Она нашла на полках несколько книг. Детективов не было. Жаль. Ей бы подошел детектив. Роман о русских. Вот что хорошо в Космическом институте: правительство США больше делает вид, что между Иерусалимом и Филиппинами ничего не существует поскольку подобная ситуация угрожает американскому образу жизни. В последние годы можно купить японский игрушечный зонтик, индийский ладан, русский роман и многое другое. Человеческое богатство — таков новый образ жизни, в соответствии с воззрениями президента Мердля.

Роман, написанный автором, чья фамилия оканчивалась на «евский», описывал годы чумы в маленьком городке на Кавказе. Не очень веселое чтение, но захватывающее.

Она читала с десяти до полтретьего.

Все это время Орр спал. Он не двигался, дышал легко и свободно. Время от времени она отрывалась от кавказского поселка и смотрела на него, на его спокойное лицо. Если ему что и снилось, то что-то легкое, беглое. В поселке все погибли, кроме городского сумасшедшего — его абсолютная пассивность перед неизбежным заставила Хитзер подумать об Орре — она подогрела кофе, но у него был вкус щелока. Она выглянула из двери и прислушалась к шуму ручья. Невероятно, но ручей журчит сотни лет, начав журчать задолго до ее рождения, и будет журчать, пока существуют горы. Самое странное — теперь, в абсолютной тишине ночи, в пении ручья появилась какая-то странная нота, как будто где-то далеко вверх по течению, сладкими незнакомыми голосами пели дети.

Она вздрогнула, закрыла дверь, чтобы не слышать голосов нерожденных детей, и вернулась в темную комнату со спящим.

Она взяла книгу о домашних плотничьих работах — должно быть, он купил ее, чтобы чем-то заниматься на даче — но от книги ей сразу захотелось спать. Почему бы и нет? Зачем ей бодрствовать? Но где же она будет спать?

Следовало оставить Джорджа на полу, он не заметил бы. А так нечестно, у него диван и спальный мешок.

Хитзер сняла с Орра спальный мешок, заменив его плащом. Он даже не пошевелился, Она поглядела на Орра, потом забралась в спальный мешок прямо на полу. Боже, как холодно и жестко! Она не погасила свет. Обязательно нужно гасить свет, это она помнит со времени коммуны. Какой именно? Ох, как холодно!

Холодно. Жестко. Ярко. Слишком ярко.

Солнце светит в окно. Пол дрожит. Над холмами воют далекие сирены.

Она села. Вой продолжался.

Солнечные лучи лились в единственное окно, скрывая все под своим ослепительным светом. Пошарив вокруг, она наткнулась на спящего.

— Джордж! Вставай! О, Джордж, вставайте! Что-то случилось!

Он проснулся и улыбнулся ей.

— Что-то случилось. Сирены… Что это?

Все еще во сне, он без выражения ответил:

— Они приземлились.

Он сделал то, что она ему велела. Она велела ему увидеть во сне, что чужаков больше нет на Луне.

8

Небо и земля не человеческие.

Лао Цзе V

Во второй мировой войне единственной частью Американского континента, испытавшей прямое нападение, был штат Орегон.

Японские воздушные шары подожгли лес на берегу. В первой межзвездной войне единственной частью Американского континента, подвергшегося вторжению, был штат Орегон.

Можно винить политиков штата: единственной функцией сенатора от Орегона было выводить из себя остальных сенаторов. Никогда на государственный хлеб не намазывалось военное масло. В Орегоне были лишь груды сена. Не было ни ракетных пусковых площадок, ни баз НАСА. Штат оказался совершенно беззащитным. Баллистические снаряды, которые должны были защищать его, поднялись с огромных подземных установок в Уолли-Уолла, Вашингтоне, Круглой долине и Калифорнии. Из Айда-ха, большая часть которого принадлежала военно-воздушным базам США, с воем понеслись на запад огромные сверхзвуковые ХХТТ, оглушая всех от Войза до Сан-Валли. Эти самолеты должны были встретить корабль чужаков, если тому удастся пробиться сквозь непробиваемую сеть защиты.

Отброшенные кораблями чужаков, на которых имелись устройства с автоматическим управлением, снаряды защиты дошли до какого-то предела в атмосфере и вернулись, опускаясь и взрываясь то тут, то там по всему Орегону.

Страшный пожар вспыхнул на сухих восточных склонах Каскадов. Золотой Берег и Дэлл были снесены огненным вихрем. Портленд не испытал прямых ударов, но заряд с ядерной боеголовкой взорвался на горе Маунт-Худ вблизи старого кратера, отчего проснулся спящий вулкан. Задрожала земля, из нее начали вырваться струи пара, и к полудню первого дня вторжения, первого апреля, на северо-западной стороне горы открылось жерло вулкана. Началось яростное извержение.

Лава лилась по белоснежным, лишенным леса склонам, угрожая общинам Зигзаг и Рододендрон. Начал образовываться конус шлака, и воздух в Портленде на расстоянии сорока миль заполнился пеплом. К вечеру, с изменением направления ветра, нижние слои атмосферы слегка расчистились и на восточном горизонте стало видно багровое пламя извержения. Небо, полное дождя и пепла, гремело от полетов ХХТТ, которые тщетно искали корабль чужаков. С восточного берега и из других держав, участниц договора, продолжали прибывать новые эскадрильи. Они часто сбивали друг друга. Земля дрожала от подземных толчков, от взрывов бомб и ударов падающих самолетов. Один из кораблей чужаков приземлился всего в восьми милях от черты города, и юго-западные пригороды тут же исчезли: бомбардировщики обрушили свой страшный груз туда, где должен был находиться корабль. Потом выяснилось, что корабля там уже нет. Но что-то ведь нужно было делать.

По ошибке, бомбардировке подвергся и сам город.

В Нижнем городе не уцелело ни единое стеклышко.

Улицы Нового города на дюйм-два покрылись мелкими осколками стекла. Беженцам из юго-западной части Портленда приходилось идти по этим осколкам. Женщины несли детей и шли, плача от боли, обувь их была изрезана.

Вильям Хабер через большое окно своего кабинета в Орегонском Онейрологическом институте видел, как поднимается и опускается пламя в районе доков, видел кровавый отблеск извержения, В его окне сохранилось стекло, поблизости от парка Вашингтона еще не было разрывов, и землетрясение, которое ниже по реке раскалывало целые дома, здесь лишь заставляло дрожать оконные рамы. Слышались отдаленные крики слонов в зоопарке. Изредка на севере, где Вильяметта впадает в Колумбию виднелись полосы необычного пурпурного цвета, трудно было разглядеть что-либо в пепельных, туманных сумерках

Большие районы города чернели из-за неполадок в энергоснабжении, в других кое-где горели огни.

В здании института больше никого не было.

Целый день Хабер пытался отыскать Джорджа Орра. Когда это не удалось, а дальнейшие поиски стали невозможны из-за истерии и увеличивающихся разрушений, он пришел в институт. Пришлось идти пешком, и от этого Хабер нервничал. Человек с его положением, чье время так дорого, не ходит пешком. Но батареи его машины сели, а добиться чего-либо в данной ситуации он не мог. Толпы беженцев заполнили улицы. Хаберу пришлось идти против течения беженцев, глядя им в лица. Это действовало угнетающе. Он не любил толпу.

Но вот толпа рассеялась. Он один шел по обширным лужайкам и рощам парка. И это оказалось еще хуже.

Хабер считал себя одиноким волком. Он никогда не хотел ни брака, ни близкой дружбы. Ему приходилось напряженно работать, в то время, когда другие спали, и вообще, он избегал затруднительных положений. Секс в его жизни сводился к знакомству на одну ночь с полупроститутками, иногда женщинами, иногда молодыми мужчинами. Он всегда знал, в какой бар, кинотеатр или клуб нужно зайти, чтобы найти желаемое. Он получал, что хотел, и тут же освобождался, прежде чем он сам или партнер мог почувствовать потребность в новой встрече. Он ценил свою независимость, свою свободную волю.

Но сейчас он понял как ужасно быть одному в равнодушном огромном парке.

Он торопился почти бежал к институту, потому что ничего больше ему не оставалось.

А там было пусто и тихо.

Мисс Кроч держала у себя в столе транзистор. Хабер достал его и включил, чтобы слышать последние новости, чтобы слышать человеческий голос.

Тут было все, в чем мог нуждаться человек: десятки постелей, пища, сандвичи, легкие напитки для работающих по ночам в лабораториях. Но Хабер не был голоден. Его охватила какая-то апатия. Радио он слушал без особого интереса. Он остался один, и все потеряло свою реальность и прочность. Ему нужен был кто-то, с кем он мог бы поговорить, кому мог бы рассказать, что он чувствует, когда видит, что все рушится. Ужас одиночества был так велик, что чуть не послал его из института к толпам, но апатия оказалась сильнее страха. Он ничего не делал, а ночь сгущалась.

Красноватый отблеск над Маунт-Худ иногда разгорался, затем спадал. В юго-западной части города что-то сильно грохнуло. Через какое-то время облака осветились отблесками. Но что это и откуда, из окна кабинета уже нельзя было увидеть, и Хабер, неся с собой радио, пошел к окнам в коридоре, чтобы посмотреть, что происходит. По лестнице поднимались какие-то люди. Но он не слышал.

— Доктор Хабер, — нарушил тишину мужской голос.

Несколько мгновений Хабер смотрел на пришедших.

Это был Орр.

— Как раз вовремя, — горько сказал Хабер пациенту. — Где вас весь день носило? Входите.

Орр хромал, левая сторона лица у него распухла и половины передних зубов не хватало. Женщина выглядела менее пострадавшей, но более истощенной. Глаза у нее остекленели, ноги подгибались, Хабер посадил ее на кушетку в кабинете и спросил громким голосом медика:

— Вы получили удар по голове?

— Нет. Просто долгий день.

— Со мной все в порядке, — пробормотала женщина.

Она чуть вздрогнула. Орр быстро и заботливо снял с нее ужасно грязные туфли и укрыл ее верблюжьим одеялом. Хабер удивился, кто она, но лишь мельком. Он снова начал функционировать.

— Пусть отдыхает. Идите сюда, умойтесь. Я целый день вас искал. Где вы были?

— На даче. Береговой хребет.

— Что с вашей ногой?

— Повредил во время аварии машины. Послушайте, они уже в городе?

— Если военные и знают, то ничего не сообщают. Сообщили только, что утром приземлились большие корабли и тут же разбились на маленькие подвижные машины типа вертолетов и разлетелись. Теперь они рассеялись по всей западной половине штата. Сообщили также, что передвигаются они не быстро. Но сбили хоть одного из них или нет — об этом нет никаких известий.

— Мы видели один.

Лицо Орра появилось из полотенца, украшенное багровым синяком, но уже не такое страшное, так как он смыл кровь и грязь.

— Должно быть, это они и были. Маленькая серебристая штука пролетела примерно в тридцати футах над пастбищем вблизи Северных равнин. Как будто подпрыгивает. Выглядит каким-то неземным… Сражаются ли чужаки с нами, сбивают ли самолеты?

— Радио ничего не сообщает. Не сообщает о потерях. Только среди гражданского населения. Выпейте кофе и поешьте. А потом у вас будет терапевтический сеанс посреди ада. Мы положим конец этой идиотской путанице, которую вы начали.

Хабер приготовил укол пентопала и теперь сделал его в руку Орра без предупреждения и извинения.

— Я для этого и пришел. Но я не знаю…

— Сможете ли вы? Сможете. Пошли.

Орр остановился возле женщины.

— Она спит, не трогайте ее. Ей нужен только сон. Пойдем.

Он дал Орру бифштекс, яйцо с томатом, два яблока, четыре плитки шоколада и две чашки кофе. Они сидели в первой лаборатории за столом, сдвинув инструменты, брошенные утром, когда прозвучали сирены.

— Вот так. Ешьте. Если вы думаете, что не в силах навести порядок, забудьте об этом. Я работал с Усилителем. Он нам поможет. Я теперь знаю модель ваших эффективных снов.

Все эти месяцы я ошибался, искал что-то единое, омега-волну. Ее нет. Есть комбинация, образуемая другими волнами, вот за несколько дней до этого, как начался этот ад, я установил эту комбинацию. Цикл длится девяносто семь секунд. Для вас это ничего не означает, хотя делает это ваш проклятый мозг. Когда вы видите эффективный сон, мозг излучает сложный синхронный набор волн, который повторяется каждые девяносто семь секунд. Эффект этого цикла так же похож на обычную j-стадию, как симфония Бетховена на песенку «Была у Мэри овечка». Набор невероятно сложный, но последовательный, и все время повторяющийся. Так вот. Я записал этот набор и могу вернуть вам его в мозг. Усилитель готов, на этот раз он полностью готов и настроен на ваш мозг. Ваш сон будет по-настоящему великим! Он остановит это безумие, перенесет нас в иной континуум, где мы сможем начать сначала. Вот что вы сделаете. Вы измените все предметы, не чью-то жизнь, вы измените весь континуум.

— Приятно говорить с вами об этом, — заметил Орр.

Он с невероятной быстротой поглощал еду, несмотря на разбитые губы и отсутствие зубов. В его словах звучала ирония, но Хабер был слишком занят своими мыслями, чтобы ее заметить.

— Послушайте. Это вторжение произошло само по себе или из-за того, что вы пропустили сеанс?

— Я увидел его во сне.

— Вы позволили себе неконтролируемый эффективный сон?

В голосе Хабера звучал гнев. Он слишком нянчился с Орром. Безответственность Орра стала причиной гибели множества людей, разрушения и паники во всем городе.

— Нет… — начал Орр.

Но в этот момент раздался сильный взрыв. Здание подпрыгнуло, зазвенело, загремело, электронные аппараты обрушились на пустые кровати, кофе выплеснулось из чашек.

— Это вулкан или бомба? — спросил он.

Хабера охватило отчаяние, но он вдруг заметил, что Орр невозмутим. Все его реакции были совершенно неправильными, ненормальными. В пятницу он готов был разорваться на куски из-за этических соображений, сейчас, в среду, среди армагеддона, этот тип холоден и спокоен. Казалось, он ничего не боится. Но ведь должен. Если Хабер боится, то и Орр должен бояться. «Должно быть, он подавил страх или считает, — вдруг подумал Хабер, — что если явился причиной вторжения, то оно для него безопасно, что оно — всего лишь сон».

А если это так?

Чей сон?

— Лучше вернуться, — сказал Хабер, вставая.

Он чувствовал нарастающее нетерпение и раздражение, возбуждение становилось невыносимым.

— Что это за женщина с вами?

— Мисс Лилач, — ответил Орр, странно глядя на него. — Адвокат. Она была здесь в пятницу.

— Как же она с вами оказалась?

— Она меня искала и приехала на дачу.

— Объясните позже, — сказал Хабер. — Нет времени на пустяки. Нужно покончить с этим взрывающимся миром.

В тот момент, когда они входили в кабинет Хабера, большое двойное стекло с резким звоном разлетелось. Обоих потащило к окну, как к устью вакуумного пылесоса.

Все побелело, оба упали.

Больше никаких звуков они не слышали.

Когда он снова мог видеть, Хабер поднялся, держась за стол. Орр стоял у кушетки и успокаивал испуганную женщину. В кабинете стало холодно, весенний холодный воздух вливался в открытое окно и пах дымом, горелой изоляцией, озоном, серой и смертью.

— Может, спустимся в подвал? — почти спокойно спросила Лилач, хотя вся дрожала.

— Идите, — сказал Хабер. — Нам нужно немного задержаться.

— Здесь?

— Здесь Усилитель. Его нельзя выключить и перенести, как портативный телевизор. Идите в подвал, мы спустимся, как только сможем.

— Вы хотите усыпить его сейчас? — спросила женщина.

Деревья на холме внезапно вспыхнули ярко-желтыми шарами пламени. Извержение Маунт-Худ сменяли новые события. Но последние несколько минут, все же, земля слегка дрожала.

— Конечно. Идите. Спускайтесь в подвал. Мне понадобиться кушетка. Ложитесь, Джордж. Послушайте, вы в подвале увидите дверь с надписью «Запасной генератор». Войдите туда, найдите рубильник с надписью «включено» и держите на нем руку. Если свет внезапно погаснет, включайте. Идите!

Она пошла, по-прежнему дрожа, но улыбаясь. Проходя мимо Орра, она взяла его за руку и сказала:

— Приятных снов, Джордж.

— Не беспокойтесь, — ответил Джордж. — Все будет хорошо.

— Замолчите, — приказал Хабер.

Он включил гипнозапись, которую продиктовал сам, но Орр не обратил на все это внимания — взрывы, гул извержения и пожаров заглушали ее почти полностью.

— Закройте глаза! — скомандовал Хабер.

Он положил руку на горло Орру и повернул регулятор громкости.

— Расслабьтесь, — загремел его собственный голос. — Вам удобно. Вы расслабились. Вы входите в…

Здание подпрыгнуло, как барашек весной, и покосилось. Что-то появилось за грязно-красным непрозрачным окном без стекла: большой предмет, прыжками двигавшийся по воздуху. Он направлялся прямо к окну.

— Быстрее!

Хабер перекрикивал собственный голос.

Вдруг он увидел, что Орр уже под гипнозом. Он выключил запись и наклонился к самому уху Орра.

— Прекратите вторжение! — закричал он. — Мир, вам снится повсюду мир. Спите! Антверп!

Он включил Усилитель.

Но взглянуть на ЗЭГ у Хабера уже не было времени. Яйцеобразный предмет парил прямо за окном. Его тупое рыло, тускло освещенное заревом горевшего города, нацелилось прямо на Хабера. Хабер укрылся за кушеткой, чувствуя себя совершенно беззащитным и старался своим телом прикрыть Усилитель. Он вытянул шею, чтобы лучше разглядеть корабль чужаков.

Тот приблизился. Как будто из маслянистой стали, серебристое, с фиолетовыми полосами, рыло заполнило все окно. Послышался скрежещущий звук, когда оно нажало на раму. Хабер громко всхлипнул от ужаса, но остался стоять между чужаком и Усилителем.

Рыло, остановившись, выпустило длинное тонкое щупальце, которое вопросительно повисло в воздухе. Конец его, извиваясь, как кобра, покачался и двинулся по направлению к Хаберу. В десяти футах от Хабера оно повисло в воздухе и несколько секунд указывало на доктора, потом со свистом свернулось и из корабля донесся высокий гул.

Металлический подоконник выгнулся и лопнул. Рыло опустилось на пол, в нем открылось отверстие, из которого что-то появилось.

В ужасе, уже без всяких чувств, Хабер подумал, что это гигантская черепаха.

Потом он понял, что существо заключено в скафандр, который и придает ему громоздкость и неуклюжесть, зеленоватый невыразительный вид гигантской морской черепахи, вставшей на задние лапы.

Оно стояло неподвижно возле стола Хабера, затем медленно подняло левую руку, направив на Хабера металлический инструмент с узким стволом.

Хабер увидел смерть.

Плоский невыразительный голос донесся из локтевого сгиба существа.

— Не делай с другими того, чего не хочешь, чтобы сделали с тобой, — произнес этот голос.

Сердце Хабера билось с перебоями.

Огромная металлическая тяжелая рука снова поднялась.

— Мы хотим мира, — на одной ноте произнес локоть. — Извести остальных, что мы прибыли с миром. У нас нет оружия. Гибель вызывает страх. Прекратите уничтожение себя и других У нас нет оружия. Наша раса неагрессивна.

— Я не распоряжаюсь военно-воздушными силами.

Хабер запнулся.

— С существами в летающих машинах устанавливается контакт, — сказал локоть существа. — Военное ли это устройство

Порядок слов свидетельствовал, что это вопрос.

— Нет, — сказал Хабер. — Ничего подобного.

— Просим прощение за вторжение.

Огромная металлическая фигура чуть повернулась.

Казалось, она колеблется.

— Что это? — спросила она.

Она указала на механизмы, связанные с головой спящего Орра.

— Элекроэнцефалограф, машина, записывающая электрическую активность мозга.

— Достойно, — сказал чужак.

Он сделал короткий шаг к кушетке, как бы собираясь взглянуть.

— Этот индивидуум яхклу. Все ли ваши индивидуумы способны яхклу?

— Я не понимаю термина. Если вы опишете…

Фигура повернулась, подняла левый локоть над головой, как у черепахи, едва выдающейся над плечами, и сказала:

— Просим простить. Общение при помощи машины коммуникатора изобретена торопливо в очень недавнем прошлом. Просим простить. Необходимо, чтобы мы все двинулись в очень близкое будущее к другим ответственным индивидуумам, охваченным паникой и способным уничтожить себя и других. Спасибо.

Он снова забрался в нос корабля.

Хабер следил, как в темном углублении исчезли большие круглые подошвы.

Рыло подпрыгнуло над полом и вернулось на место. У Хабера сложилось впечатление, что это не просто механическое действие, а точное повторение прежних движений в обратном порядке, как в пущенном наоборот фильме. Чужой корабль отступал, выдрав с ужасным скрежетом остатки оконной рамы и исчезнув в вязком мраке снаружи.

Хабер вдруг понял, что взрывы прекратились, все слегка дрожало, но от извержения, а не от бомб. Далеко за рекой выли сирены.

Джордж Орр неподвижно лежал на кушетке, неровно дыша, порезы и синяки отчетливо выделялись на бледном лице.

Пепел и дым по-прежнему наполняли холодный воздух через разбитое стекло. Ничего не изменилось. Он ничего не делал.

Сделал ли он что-нибудь? Глаза спящего слегка двигались под опущенными веками, ему все еще что-то снилось, иначе не могло быть, ведь Усилитель посылает ему в мозг его собственные импульсы. Почему он не изменил континуум? Почему не перенес их в царство абсолютного мира, как велел ему Хабер? Гипнотическое внушение оказалось недостаточно сильным. Нужно начать все снова. Хабер выключил Усилитель и трижды позвал Орра по имени.

— Не садитесь, вы еще не подключены к Усилителю. Что вам снилось?

Орр говорил хрипло и медленно. Он еще не вполне проснулся.

— Тут были чужаки, здесь, в кабинете… Он выбрался из носа одного из их прыгающих кораблей. В окно. Вы с ним разговаривали.

— Но это не сон! Это произошло! Черт подери, придется начать заново. Должно быть, несколько минут назад произошел атомный взрыв, мы все можем погибнуть от радиации.

— О, не в этот раз, — сказал Орр.

Он сел и снял электроды.

— Конечно, произошло. Эффективный сон — это реальность, доктор Хабер.

Хабер уставился на него.

— Вероятно, Усилитель сделал действие сил немедленным, — сказал Орр.

Он по-прежнему сохранял необыкновенное спокойствие. Он, казалось, задумался.

— Послушайте, вы можете позвонить в Вашингтон?

— Зачем?

— Ну, известный ученый в самом центре происходящего. Вас выслушают. Они там ищут объяснения. Кого в правительстве вы знаете? К кому вы можете обратиться лично? Может, к министру здравоохранения? Скажите, что все это результат недоразумения, что чужаки не вторгаются и не нападают. Они просто не понимали, пока не приземлились, что у людей существует звуковая речь. Они даже не знали, что мы считаем себя в состоянии войны с ними. Надо поговорить с кем-нибудь, кто может связаться с президентом. Чем скорее отзовут военных, тем меньше людей будет убито. Ведь гибнет только гражданское население. Чужаки не причиняют вреда нашим солдатам, они даже не вооружены, и у меня впечатление, что в своих скафандрах они неуязвимы. Ясно одно — если не остановить воздушный флот, он разобьет весь город. Попробуйте, доктор Хабер. К вашим словам должны прислушаться.

Хабер чувствовал, что Орр прав, хотя причин для этого не было. Логика безумия. Но тем не менее — он прав. Орр говорил с абсолютной уверенностью.

Почему такой дар дан глупцу, ничтожеству? Почему Орр так уверен, почему он прав, когда сильные, активные люди оказываются бессильными и вынуждены подчиняться слабому орудию? Не первый раз приходила в голову Хабера эта мысль.

В тоже время он тут же направился к столу, к телефону. Он сел и набрал номер министерства здравоохранения в Вашингтоне.

Звонок через Федеральный центр связи в Уте прошел сразу.

Ожидая, пока его свяжут с министром здравоохранения, народного образования и социального обеспечения, которого он хорошо знал, Хабер сказал Орру:

— Почему вы не перенесли нас в другой континуум, где этого просто никогда не было? Так было бы горазд легче, и никто не погиб бы? Почему вы просто не избавились от чужаков?

— Я не выбираю, — ответил Орр. — Разве вы этого еще не поняли? Я просто следую.

— Следуете моему гипнотическому внушению, да, но никогда не следуете полностью, никогда не идете прямо и просто…

— Я не это имел в виду, — пояснил Орр.

Но тут на линии оказался личный секретарь Вентора. Пока Хабер говорил с ним, Орр вышел из кабинета и пошел вниз, несомненно, чтобы увидеться с этой женщиной. Поговорив с секретарем, а затем с самим министром, Хабер почувствовал, что все налаживается, что чужаки действительно не агрессивны и что он убедил в этом Вентора, а через него президента и генералов. Орр больше не нужен. Хабер видел, что нужно сделать, и он выведет страну из кризиса.

9

Те, кто видит во сне мир, просыпаются к горю.

Чуанг Цзе II

Шла третья неделя апреля. Орр на прошлой неделе договорился с Хитзер Лилач встретиться и пообедать у «Дэйва» в среду, но как только он вышел из своего кабинета, он понял, что ничего не получится.

Теперь в его голове теснилось столько воспоминаний, такая путаница жизненного опыта, что он и не пытался вспомнить что-нибудь. Он принимал, как должное все, что происходило, и жил почти как ребенок.

Его больше ничего не удивляло.

Кабинет его находился на третьем этаже. Бюро гражданского планирования. Положение у него было более внушительное, чем когда-либо раньше. Он руководил секцией юго-восточных пригородов в городской комиссии планирования. Работа ему не нравилась.

Ему удавалось оставаться чертежником до сна в прошлый понедельник.

Этот сон в соответствии с каким-то замыслом Хабера так изменил федеральное устройство штатов, так преобразовал всю социальную систему, что Орр превратился в городского бюрократа. Ни в одной из прежних жизней у него не было работы полностью соответствовавшей его желаниям. Он хотел быть дизайнером, придумывать форму и цвет для разных предметов, но ни в одном из прежних существований в этом его таланте никто не нуждался, не было необходимости его использовать.

Та работа, которой он теперь занимался и занимался уже пять лет, совершенно не соответствовала ему. Это его беспокоило.

До последней недели во всех существованиях, вытекавших из его снов, была какая-то связь. Он всегда был чертежником, жил на Корбетт-авеню. Даже в той жизни, которая кончилась на бетонных ступенях горящего дома, в умирающем городе разрушенного мира, даже в той жизни, где уже нет ни работ, ни домов, даже там была эта связь. И во всех существованиях многие другие важные обстоятельства оставались неизменными. Он улучшил климат, но ненамного, и эффект Гринхауза — постоянное наследие середины прошлого столетия — сохранился. География оставалась стабильной. Все континенты сохранялись, так же, как национальные границы, человеческие характеры и так далее. Если Хабер задумал создать более благородную расу, то ему это не удалось.

Но Хабер научился управлять его снами лучше. Последние два сеанса изменили действительность более радикально. У Орра сохранилась квартира на Корбетт-авеню, те же три комнаты, слабо пахнущие марихуаной управляющего, но служил он чиновником в большом доме Нижнего города, а сам Нижний город изменился до неузнаваемости. Он стал почти таким же впечатляющим и полным небоскребов, как до катастрофы, но гораздо красивее и удобнее. И управлялся он совсем по-другому.

Любопытно, что Альберт М.Мендель по-прежнему оставался президентом США. Он, подобно форме континентов, не подлежал изменению.

Но Соединенные Штаты больше не были ни государством, ни даже страной.

Портленд был резиденцией Мирового Планирующего Центра, главным руководителем Сверхнациональной Федерации Человечества.

Портленд превратился в столицу всей планеты Население его составило два миллиона. Весь Нижний город был застроен огромными зданиями МПЦ, тщательно спланированными, окруженными зелеными парками и лужайками. Парки заполняли тысячи людей, в большинстве работников МПЦ.

Но были и группы туристов из Улан-Батора и Сантьяго. Туристы ходили по парку со слегка наклоненными головами, вслушиваясь в голоса гидов через ушные радиопуговицы. Впечатляющее зрелище — огромные прекрасные здания, ухоженные газоны, хорошо одетые люди. Для Джорджа Орра это выглядело футуристично.

Конечно, он не смог найти «Дэйва», не смог даже найти Анкенн-стрит Он настолько отчетливо ее помнил по многим прошлым существованиям, что отказывался принимать настоящее, в котором просто никакой Анкенн-стрит не было

На ее месте к облакам среди газонов и клумб с рододендронами высилось здание Координационного центра исследований и развития.

Орр даже не стал искать здание Пендлтон.

Моррисон-стрит сохранилась, по ее центру шел недавно разбитый бульвар, усаженный оранжевыми деревьями, но никаких зданий в несинском стиле не было видно.

Он не мог вспомнить точное название фирмы Хитзер: то ли «Форменг, Эссербек, Вудхью Ратти», то ли…? Он нашел телефонный справочник и поискал название фирмы. Ничего подобного даже не было, но был П.Эссербек, поверенный.

Орр позвонил туда, но мисс Лилач там не работала. Наконец, он набрался храбрости и поискал ее в справочнике. Никаких Лилач в книге не оказалось.

«Возможно, у нее теперь другое имя, — подумал он, — ее мать могла отказаться от фамилии мужа, когда он уехал в Африку, или она могла сохранить фамилию мужа после того, как овдовела». Но он не имел ни малейшего представления, как фамилия ее мужа. Многие женщины больше не меняли фамилии при браке, считая этот обычай пережитком женской зависимости. Но что хорошего во всех этих рассуждениях? Возможно, что никакой Хитзер Лилач вообще нет в этой реальности и она никогда не рождалась.

Орр задумался о другой возможности.

«Если она попадется мне сейчас, узнаю ли я ее?»

Она коричневая, цвета темного балтийского янтаря, чашки крепкого цейлонского чая, но коричневых людей больше нет. Нет ни черных, ни белых, ни желтых, ни красных.

Люди со всех концов Земли стекаются в город МПЦ, чтобы работать здесь или взглянуть на него: из Таиланда, Аргентины, Ганы, Китая, Ирландии, Тасмании, Ливана, Эфиопии, Вьетнама, Гондураса, Лихтенштейна.

На всех одна и та же одежда, а под одеждой они все одного цвета — серые.

Доктор Хабер обрадовался, когда это произошло. Это случилось в прошлую субботу.

Целых пять минут он смотрел на себя в зеркало, посмеиваясь и восхищаясь. Точно так же он смотрел на Орра.

— На этот раз вы выбрали самый экономичный способ, Джордж. Я начинаю верить, что ваш мозг сотрудничает со мной! Вы знаете, что я вам внушил?

Теперь доктор Хабер много и охотно говорит с Орром о том, что он делает и чего надеется достичь при помощи снов Орра.

Впрочем, это мало помогало.

Орр смотрел на свои бледно-серые руки с короткими серыми ногтями.

— Вероятно, вы предложили, чтобы больше не было расовых конфликтов.

— Точно. И, конечно, я предполагал, что найдется политическое или экономическое решение. Вместо этого ваши мыслительные процессы пошли по обычному кратчайшему пути. Часто этот ваш путь превращается в короткое замыкание, но на этот раз вы добрались до сути, сделали изменение биологическим и абсолютным. Расовой проблемы никогда не существовало! И мы с вами, Джордж, единственные люди на Земле, которые знают об этой проблеме. Можете себе представить? Никого не линчевали в Алабаме, никто не был убит в Йоганесбурге! Проблемы войны мы переросли, а расовой проблемы никогда не было. Никто за всю историю человечества не страдал из-за цвета кожи. Вы учитесь, Джордж! Вопреки себе, вы становитесь величайшим благодетелем человечества. Человечество тратило массу времени и энергии, чтобы решить религиозным путем свои проблемы, но тут являетесь вы и делаете Будду, Иисуса и всех остальных простыми факирами, кем они, в сущности, и были. Они пытались уйти от зла, а мы лишаем его корней, избавляемся от него.

Триумфальные песни Хабера беспокоили Орра, и он их не слушал. Он рылся в своей памяти и не находил в ней ни послания, доставленного на поле битвы в Готтисберге, ни человека по имени Мартин Лютер Кинг.

Впрочем, это казалось ничтожной платой за полное уничтожение расовых предрассудков, и он ничего не сказал.

Но теперь — никогда не знать женщину с коричневой кожей и волнистыми черными волосами, подстриженными так коротко, что линия коричневой кожи казалась изгибом элегантной бронзовой вазы. Нет, это неправильно. Это невыносимо, чтобы каждый человек на Земле по цвету напоминал боевой корабль! Нет!

«Поэтому ее и нет, — подумал он. — Она не могла родиться серой. Коричневый цвет был ее существенной частью, он не случаен. Ее гнев, робость, резкость, мягкость — все в ее характере смешано, темное и светлое, как в балтийском янтаре, она не может существовать в мире серых людей. Она не родилась».

А он родился. Он может родиться в любом мире. У него нет характера. Он груда глины, брусок дерева.

И доктор Хабер — он тоже родился. Ничто не может помешать ему. В каждом воплощении он лишь становится больше.

Во время ужасного путешествия из дачи в гибнущий город Хитзер сказала ему, пытаясь внушить ему увидеть во сне улучшенного Хабера. С тех пор Хабер откровенен с ним. Впрочем, откровенность — не вполне точное слово. Хабер слишком сложен, чтобы быть откровенным. Слой за слоем можно снимать кожу с лука, и все же остается только лук.

Снятие единственного слоя — это единственное происшедшее с ним изменение, и оно объяснялось, возможно, не эффективным сновидением Орра, а изменившимися обстоятельствами. Он теперь так уверен в себе, что не считает нужным скрывать свои намерения или обманывать Орра. Он его просто принуждает. Добровольное терапевтическое лечение неизвестно в новом мире, но законы сохраняют свою силу, и ни один юрист не может и подумать о том, чтобы отобрать пациента у Вильяма Хабера. Хабер — исключительно важная личность. Он директор ХУРАДа — мозга Мирового Планирующего Центра, где принимаются важнейшие решения. Он всегда хотел власти, чтобы делать добро. Теперь она у него есть.

В то же время Хабер оставался все тем же добродушным и равнодушным человеком, каким был при первой встрече с Орром в грязноватом кабинете с фотографией Маунт-Худ в восточной башне Вильяметты. Он не изменился, он просто вырос.

Главное качество властолюбия — рост.

Чтобы существовать, властолюбие должно расти, каждое достижение для него — лишь шаг к следующему. Чем больше власть, тем больше аппетит к ней. Поскольку видимых пределов власти Хабера, достигнутой посредством сновидений Орра, нет, постольку нет предела его решимости улучшить мир.

Прохожий чужак слегка задел Орра в толпе на бульваре Моррисона. Извинился без интонации из чуть приподнятого локтя.

Чужаки скоро научились не направлять локти на людей, обнаружив, что это их пугает.

Орр удивленно взглянул на него: он почти забыл ® существовании чужаков.

В нынешней действительности, или континууме, как предпочитал говорить Хабер, высадка чужаков не сопровождалась разрушением Орегона, НАСА и воздушного флота.

Вместо того, чтобы под градом бомб и напалма в спешке изобретать свои трансляционные компьютеры, они привезли их с собой с Луны и перед приземлением объявили о своих мирных намерениях, извиняясь за войну в космосе, которая была вызвана недоразумением, и прося указаний. Конечно, была тревога, но никакой паники. Почти трогательно было слышать, как по всем каналам радио и телевидения лишенный интонации голос повторял, что разрушение лунного купола и орбитальной станции русских было непреднамеренным результатом их попытки установить контакт, что они приняли ракеты с Земли за нашу попытку установить контакт, что они очень сожалеют и что теперь, когда они полностью овладели человеческим способом общения, хотят возместить все убытки.

МПЦ, созданный сразу после чумы, связался с ними и сохранил спокойствие среди населения и армии. Орр понял, что произошло это не первого апреля, несколько недель назад, а в феврале прошлого года.

С тех пор прошло четырнадцать месяцев. Чужакам позволили высадиться. С ними были установлены удовлетворительные отношения. Наконец, им позволили поселиться в тщательно охраняемом участке пустыни возле гор Стинс в Орегоне и смешаться с людьми. Некоторые из них теперь мирно делили восстановленный лунный купол с земными учеными. Несколько тысяч чужаков находились на Земле. По-видимому, это было все их количество. Впрочем, такие подробности не сообщались широкой публике. Уроженцы планеты с метановой атмосферой звезды Альдебаран, они вынуждены были постоянно носить скафандры, но, по-видимому, это их не затрудняло.

Орру было непонятно, на что они на самом деле похожи, под своими черепаховыми скафандрами. Они никогда не показывались без скафандров и не чертили рисунков. Их общение с людьми через устройство, помещенное в левом локте, этим и ограничивалось. Орр даже не знал, видят ли они, есть ли у них орган чувств, воспринимающий видимый спектр. Существовали обширные области, где связь вообще невозможна — проблема дельфинов, но только гораздо сложнее. Однако, поскольку они оказались неагрессивными и в относительно скромном количестве, МПЦ с готовностью принял их в земное общество.

Приятно посмотреть на кого-то, отличающегося от тебя. Чужаки, по-видимому, готовы были остаться совсем, если им позволят.

Они оказались хорошими торговцами и организаторами. Некоторые из них завели небольшие предприятия. Своими познаниями в области космических полетов чужаки поделились с земными учеными. Они пока не говорили, чего хотят взамен, и с какой целью явились на Землю. Казалось, им просто нравилось здесь. Когда пришельцы превратились в предпринимателей, мирных и законопослушных граждан Земли, разговоры о «господстве чужаков», о «нечеловеческой инфильтрации» стали достоянием параноидных политиков из умирающих и уходящих националистических группировок и тех, кто встречался с настоящими летающими блюдцами.

Единственным, что сохранилось от ужасного первого апреля, было возвращение Маунт-Худ к активной вулканической деятельности. На этот раз на горе взорвалась не бомба, потому что бомбы вообще не падали, просто вулкан проснулся. От нее на север тянулся длинный серо-коричневый столб дыма. Зигзаг и Рододендрон испытали участь Помпеи и Геракленума. Недавно вблизи старого небольшого кратера в парке горы Маунт-Тейбор, в пределах самого города, открылась небольшая фумарола.

Жители этого района были переселены в новые расцветающие пригороды. Жить с дымящейся на горизонте Маунт-Худ вполне можно, но когда извержение начинается прямо на твоей улице, это уж слишком.

В переполненном ресторане Орр взял порцию рыбы и цыпленка с африканским арахисом. Пока он ел, он печально думал: «Однажды я не пришел к ней на свидание у «Дэйва», а теперь не пришла она».

Он не мог вынести такой тяжелой утраты. Потеря женщины, которой никогда не существовало. Он пытался наслаждаться пищей, разглядывая других, но пища не имела вкуса, а все люди были серыми.

За стеклянной дверью ресторана сгущалась толпа: люди стремились к Портлендскому Дворцу Спорта — огромному роскошному колизею, ниже по реке. Там должно состояться полуденное представление. Теперь мало кто сидит дома и смотрит телевизор. Да и вообще передачи ведутся всего два часа в день. Нынешний образ жизни — совместность. Сегодня среда, значит, будет борьба, самый большой аттракцион на неделе, за исключением субботнего вечернего футбола.

Атлеты часто гибли в борьбе, но зрелищу не хватало драматического эффекта футбола, когда сто сорок четыре человека орошают кровью свою арену. Искусство индивидуальных борцов, конечно, хорошо, но ему недостает освобождающего действия массовой гибели.

Больше нет войн. Так сказал себе Орр, доедая цыпленка. Он смешался с толпой.

Не будем о войне. Когда-то была старая песня. Не будем, какой тут был глагол? Не сражаться, не изучать. Не будем.,

Он натолкнулся прямо на гражданский арест. Высокий человек с длинным морщинистым лицом схватил низкорослого мужчину с круглым серым лицом за полу пиджака. Толпа расступилась, некоторые остановились, чтобы посмотреть, другие продолжали стремительно двигаться к Дворцу Спорта.

— Это гражданский арест, прошу всех быть свидетелями! — нервным тоном говорил высокий. — Этот человек, Хари Т.Нонно, неизлечимо болен раком брюшной полости, но скрывал свое местонахождение от властей и продолжает жить со своей женой. Меня зовут Эрнст Бинго Марин, Йотвуд Драйв, 262-4237, район Солнечных склонов, Большой Портленд. Есть здесь десять свидетелей?

Один из свидетелей удерживал слабо сопротивляющегося преступника, пока Эрнст Бинго Марин считал присутствующих.

Орр сбежал, протискиваясь сквозь толпу, прежде чем Марин произвел эвтаназию своим шприцевым пистолетом. Все взрослые граждане, заслужившие удостоверение гражданской ответственности, носили такие пистолеты. Орр и сам имел такой, впрочем, пистолет Орра не был заряжен. Его разрядили, когда он стал пациентом при МПЦ, но оружие оставили, чтобы временное лишение статуса не привело его к публичному унижению. Ему объяснили, что душевное заболевание не является преступлением, таким как инфекция или наследственная болезнь.

Он не чувствовал себя в опасности, и его пистолет зарядят, как только доктор Хабер объявит его выздоровевшим.

Опухоль… Разве раковая чума, убив всех восприимчивых к раку, не сделала выживших иммунными? Сделала, но в другом сне, не в этом. Очевидно, рак возник снова, как Маунт-Худ.

Учиться. Вот это слово. Мы не будем больше учиться войне…

На углу Четвертой и Олдер он сел в фуникулер, движущийся над серо-зеленым городом к башне ХУРАДа, которая венчала западные холмы.

Башня была видна отовсюду — из города, с реки, с туманных западных равнин, больших темных холмов Лесного парка на севере. Под портиком с колоннами большими римскими буквами, которые придавали благородстве любой фразе, было написано: «Величайшее благо величайшему количеству».

Внутри, в огромном мраморном вестибюле, сделанном по моделям Пантеона в Риме, меньшая надпись золотыми буквами на барабане центрального купола гласила: «Истинная цель человечества — человек. Пама. 1688–1744».

Орру говорили, что здание на площади превосходит Британский музей и выше его на пять этажей. Оно было противосейсмично и не защищало от бомб, только потому, что никаких бомб не было. Груды ядерного оружия, оставшегося после Лунной войны, были взорваны в серии интересных экспериментов в поясе астероидов. Это здание могло выдержать все, кроме извержения вулкана и еще… дурного сна.

Орр прошел по западному крылу и поднялся на верхний этаж в просторном лифте.

Доктор Хабер сохранил в своем кабинете кушетку психоаналитика, как напоминание о скромном начале, когда он практиковал и имел дело с одиночками, а не с миллионами, но добраться до кушетки было нелегко, потому что помещения доктора занимали полакра и включали семь различных комнат. Орр доложил о себе автосекретарю в приемной, а потом прошел мимо мисс Кроч, работавшей на своем компьютере, миновал официальный кабинет — грандиозный зал, которому не хватало только трона — здесь доктор принимал послов, делегации, лауреатов Нобелевской премии, — и, наконец, добрался до меньшего кабинета с окном во всю стену и кушеткой. Сдвинутая в сторону панель красного дерева обнажала сложнейший прибор исследовательского института.

Хабер наполовину закопался во внутренности Усилителя.

— Привет, Джордж, — прогремел он изнутри, не оглядываясь. — Минутку. Я думаю, сегодня у нас будет сеанс без гипноза. Садитесь. Я тут кое о чем думал… Слушайте, вы помните тесты, которым вас подвергали в самом начале в Медицинской школе? Особенности личности, коэффициент интеллекта, пятна Рошаха и прочее. Я на своем третьем сеансе проводил аналогичную проверку. Помните? Интересовались результатами?

Лицо Хабера неожиданно появилось из глубины усилителя — серое, обрамленное курчавыми черными волосами и бородой.

В глазах отражался свет из окна.

— Да, — ответил Орр.

На самом деле он не помнил.

— Полагаю, вам пора узнать, что в пределах данных этих стандартных, но довольно точных и полезных тестов вы настолько нормальны, что кажетесь аномалией. Конечно, слово «нормальный» не имеет точного объективного значения. В количественных терминах вы средняя величина. Например, отношение экстраверсии-интраверсии у вас 49,1. Это означает, что интраверсия превышает экстраверсию на 0,9 процента. Очень редкий случай. Но то же соотношение наблюдается и по всем остальным параметрам. Если нанести их на один график, получится линия, где-то на уровне пятидесяти процентов. Стремление господствовать у вас, например, 48,8. Вы не господствуете и не подчиняетесь. Независимость-зависимость — то же самое. Созидание-разрушение по шкале Рамиреса — то же самое. Ни то и ни другое. Или и то, и другое. Везде, где есть оппозиция, полярность, вы посередине. По всей шкале вы находитесь в точке равновесия. Вы так тщательно все убрали, что ничего не осталось. Уолтере в Медицинской школе истолковал эти результаты несколько по-другому. Он видит в этом стремление к гармонии с обществом, а я — с самим собой. Во всяком случае, вы человек середины. Остается теперь только подшить «Глюмдальклич из Бробдингена» и все будет ясно. Черт!

Он ударился головой о панель, сразу забыв закрыть Усилитель.

— Ладно. Вы странная рыба, Джордж. И самое странное в том, что в вас нет ничего странного.

Он рассмеялся своим бурным оглушающим смехом.

— Попробуем сегодня по-другому. Никакого гипноза, никакого сна. Нет j-стадии и нет сновидений. Сегодня я хочу подключить вас к Усилителю в бодрствующем состоянии.

Сердце Орра сжалось, хотя он не знал почему.

— Зачем? — спросил он.

— Главным образом, чтобы получить запись с вашего нормально бодрствующего мозга под усилением. На первом сеансе я сделал такую запись, но тогда Усилитель не был настроен именно на вас. Теперь я могу усиливать индивидуальные характеристики вашего мозга. Потом сравним показания с записью j-стадии и с записями других пациентов, нормальных и анормальных, Я хочу понять, Джордж, что же в вас действует. В конечном счете, главный вопрос — почему ваши сны имеют такой эффект?

— Зачем? — повторил Орр.

— Зачем? Как, разве вы здесь не для этого?

— Я пришел, чтобы меня вылечили, чтобы научиться не видеть эффективных снов.

— Если бы это было так просто, разве вас послали бы в ХУРАД — ко мне?

Орр опустил голову на руки и ничего не сказал.

— Я не могу показать вам, как остановиться, Джордж, пока не пойму, как вы это делаете.

— Но когда поймете, вы скажете?

Хабер отклонился назад.

— Почему вы так боитесь себя, Джордж?

— Я не боюсь себя, — сказал Орр.

Руки у него вспотели.

— Я боюсь…

Но он слишком боялся, чтобы произнести местоимение.

— Боитесь изменить реальность. Я знаю. Мы это проделывали много раз. Но почему, Джордж? Вы должны задать себе этот вопрос. Что плохого в изменении мира? Попытайтесь отвлечься от себя и взглянуть объективно. Вы боитесь утратить свое равновесие. Но изменения не нарушают вашего равновесия. В конце концов, жизнь не статичный объект. Это процесс. Она никогда не стоит на месте. Интеллектуально вы это понимаете, но эмоционально отказываетесь принять. Ничего не остается прежним в следующий момент, и нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Жизнь, эволюция, вся вселенная, пространства времени и материи, энергия, само существование — все изменяется.

— Это лишь один аспект, — сказал Орр. — Есть и другой — постоянство.

— Когда мир перестанет изменяться, наступит царство энтропии, тепловая смерть вселенной. Чем больше движения, пересечений, противоречий, изменений. Тем меньше равновесия и тем больше жизни. Я за жизнь, Джордж! Жизнь сама по себе — это борьба. Невозможно жить в безопасности. Такого понятия вообще не существует. Высуньте голову из своей раковины и живите полнокровной жизнью. Вы боитесь гигантского эксперимента, который мы с вами проводим. Мы на краю открытия огромной силы на благо всего человечества. Это абсолютно новое поле антиэнтропической энергии, это жизненная сила, воля к действию и изменению.

— Все это верно. Но ведь…

— Что, Джордж?

Теперь голос Хабера звучал по-отцовски терпеливо. Орр заставил себя продолжать, понимая, что все равно ничего не добьется.

— Мы в мире, а не вне его. Бесполезно пытаться стоять вне мира и управлять им. Это противоречит жизни, Мир существует, что бы вы ни делали. Оставьте его в покое.

Хабер прошелся по кабинету, задержался у большого окна, выходившего на север, на торжественный, величественный конус горы Святой Елены, закивал головой.

— Понимаю, — сказал он, не оборачиваясь, — вполне вас понимаю. Но позвольте мне выразиться по-другому. Возможно, вы поймете, что мне нужно. Представьте себе, что вы одни в джунглях, в Мату Гроссо, и видите на тропе туземку. Она умирает от укуса змеи. У вас в сумке лекарство, его много, достаточно, чтобы излечить от тысячи укусов. Вы не станете применять его, потому что «таков мир»?

— Это зависит… — начал Орр.

— Зависит от чего?

— Ну, не знаю. Если воплощение существует, возможно, сохранив ее жалкую жизнь, вы помешали ей жить гораздо лучшей жизнью. А может, вы вылечите ее, она вернется домой и убьет шестерых в деревне. Я знаю, вы дадите ей лекарство, потому что оно у вас есть и вам ее жалко. Но вы же не знаете, что приносите тем самым, добро или зло, или то и другое.

— Согласен. Я знаю действие лекарства, но не знаю, что я делаю. Хорошо, с радостью приму ваши термины. А какая разница? Согласен, что в восьмидесяти пяти процентах времени я не знаю, что сделает ваш мозг, и вы не знаете, но ведь мы делаем… Почему бы нам не продолжить?

Он бурно, заразительно рассмеялся, и Орр обнаружил, что сам слабо улыбается.

Но пока прикладывались последние электроды, он сделал последнюю попытку.

— По пути сюда я видел гражданский арест и эвтаназию, — сказал он.

— За что?

— Рак.

Хабер кивнул.

— Неудивительно, что вы угнетены. Вы так и не приняли полностью необходимость контролируемого насилия для блага общества, может, никогда и не примете. Мир, в котором мы оказались, Джордж, реалистичен и жесток. Как я говорил, нельзя жить в безопасности. Но будущее оправдает нас. Нам необходимо здоровье. У нас просто нет места для неизлечимых больных, для наследственных заболеваний, ухудшающих породу. Мы не можем допустить ни потери времени, ни бесполезных страданий.

Хабер говорил с энтузиазмом, но чуть преувеличенным. Орр думал, насколько ему самому нравится созданный им мир.

— Сидите, Джордж. Я не хочу, чтобы вы уснули по привычке. Вот так. Вам может стать скучно. Я хочу, чтобы вы просто посидели. Не закрывайте глаза, думайте о чем угодно. Я покопаюсь во внутренностях бэби. Ну вот, готово.

Он нажал белую кнопку «включено» на стене справа от себя, у изголовья кушетки.

Проходящий чужак слегка задел Орра в толпе на бульваре. Он поднял левый локоть, чтобы извиниться. Орр пробормотал:

— Извините.

Чужак остановился, наполовину преграждая путь. Орр тоже остановился, удивленный и пораженный девятифутовой зеленоватой бронированной невыразительностью чужака.

Чужак был странен до забавности, как морская черепаха, но и морская черепаха, как любое существо, обладает странной красотой.

Из слегка приподнятого левого локтя донесся ровный невыразительный голос:

— Джорджор.

Спустя мгновение Орр узнал собственное имя и в замешательстве остановился.

— А! Да, я Орр.

— Просим простить вмешательство без предупреждения. Вы человек, способный яхклу, как уже указывалось. Это вас беспокоит.

— Я не думаю…

— Мы тоже обеспокоены. Концепции пересекаются в тумане. Восприятие затруднено. Вулканы изрыгают пламя. Помощь предложена — отказ. Лекарство для укуса от змеи не годится для всех. До поворота в неверном направлении возможно появление вспомогательных сил в такой немедленной последовательности: эр’перрихис.

— Зр’перрихис, — автоматические повторил Орр.

Он изо всех сил старался понять, что говорит ему чужак.

— Если желательно. Речь — серебро, молчание — золото. Я — вселенная. Просим простить вмешательство, пересечения неясны.

Чужак, у которого не было ни шеи, ни талии, тем не менее, как будто поклонился и прошел, большой, зеленоватый, сквозь толпу. Орр стоял, глядя ему вслед, пока Хабер не произнес:

— Джордж!

— Что?

Орр удивленно осмотрел комнату, стол, окно.

— Что вы делали?

— Ничего, — ответил Орр.

Он по-прежнему сидел на кушетке, на голове — электроды.

Хабер нажал кнопку «выключено», подошел к кушетке и посмотрел вначале на Орра, потом на экран ЗЭГ.

Открыв машину, он провернул записи, ведущиеся внутри пером на бумаге.

— Мне показалось, что я неправильно прочел данные.

Он неестественно рассмеялся, смех его не походил на обычный бурный хохот.

— Странно ведет себя у вас кора, я ведь ее не питал Усилителем. Я начал лишь слегка стимулировать. Ничего особенного. Что это? Боже, не менее ста пятидесяти милливольт.

Он вдруг обернулся к Орру.

— О чем вы думали? Вспомните.

— Я думал о чужаках.

— С Альдебарана? Ну и что?

— Просто вспомнил, что, идя сюда, встретил одного на улице.

— И сознательно или бессознательно это напомнило вам об эвтаназии, свидетелем которой вы были. Верно? Отлично. Это может объяснить странное поведение эмоциональных центров. Усилитель подхватил их и преувеличил. Вы должны были ощущать, что в вашем мозгу происходит нечто необычное, особенное, нет?

— Нет, — задумчиво сказал Орр.

Он ведь не чувствовал ничего необычного.

— Послушайте, если вас что-то беспокоит, вы должны знать, что именно, Я несколько сотен раз подключал к себе Усилитель. Да и на других пациентах испытывал. Он не может вам повредить. Но эта запись весьма необычна для взрослого, и я хотел бы выяснить, чувствуете ли вы это субъективно.

Хабер успокаивал себя, а не Орра. Не важно кого, Орра все равно нельзя было успокоить.

— Продолжим.

Хабер подошел к выключателю Усилителя.

Орр сжал губы и увидел Хаос и Древнюю Ночь.

Но их здесь нет, и он не в Нижнем городе, где разговаривает с девятифутовой черепахой. Он по-прежнему сидит на удобной кушетке и смотрит на туманный, серо-голубой конус Святой Елены. И тихо, как ночной вор, в него вошло ощущение благополучия, уверенности, что все в порядке, и что он находится в центре мира. Я — это вселенная. Его изоляция не будет допущена. Он вновь там, где должен быть.

Он чувствовал спокойствие, абсолютную уверенность в себе и окружающем. Чувство это не казалось ему чудом или загадкой — оно было нормой. Так он всегда себя чувствовал, если не считать периодов кризиса и агонии. Такое чувство заполняло его детство и лучшие часы юности. Это нормальное ощущение бытия. В последние годы он утратил его, постепенно, но почти полностью, при этом фактически не сознавая, что утрачивает. Четыре года назад в апреле произошло такое, что нарушило его равновесие. Наркотики, сновидения, непрестанный переход от воспоминаний об одной жизни к другой и попытка Хабера улучшить мир — все это еще больше нарушило равновесие. А вот теперь оно вернулось.

Он знал, что добился этого не сам.

— Это сделал Усилитель? — спросил он.

— Что сделал?

Хабер внимательно смотрел на экран ЗЭГ.

— О… не знаю.

— Он ничего не делает в определенном смысле, — ответил Хабер с ноткой раздражения.

Хабер любил такие мгновения, когда он не играл роль, а был полностью поглощен тем, что пытался узнать при помощи своих приборов.

— Он просто усиливает то, что делает в данный момент ваш мозг, избирательно усиливает активность. Но ваш мозг в данный момент не делает абсолютно ничего интересного. Вот.

Он сделал быструю запись, повернулся к Усилителю, потом снова к экрану. Поворачивая рукоятки, он разделил на экране три линии, казавшиеся одной. Орр не мешал ему. Один раз Хабер резко сказал:

— Закройте глаза, Поднимите вверх взгляд. Продолжая держать глаза закрытыми, постарайтесь увидеть что-либо: красный куб…

Когда он наконец выключил машину и начал снимать с Орра электроды, спокойствие не оставило Орра, как будто было вызвано наркотиками и алкоголем. Оно осталось. Без предупреждения и робости Орр сказал:

— Доктор, я не могу больше позволить вам пользоваться моими эффективными снами…

— А? — произнес Хабер, думая не об Орре, а о его мозге.

— Я не позволю вам больше использовать мои сны.

— Использовать сны?

— Да, использовать.

— Называйте, как хотите, — сказал Хабер выпрямившись.

Он возвышался над сидевшим Орром. Большой, серый, широкий, бородатый и нахмурившийся.

— Мне жаль, Джордж, но вы не должны так говорить.

Боги Орра были безмятежными и независимыми. Они не требовали ни поклонения, ни повиновения.

— Но я еще раз говорю, — спокойно ответил он.

Хабер взглянул на него сверху вниз, по-настоящему взглянул и увидел. Он отпрянул, обнаружив, что наткнулся не на легкий занавес, который ожидал увидеть перед собой, а на непробиваемую гранитную стену. Он пересек комнату и сел за стол. Орр встал и слегка потянулся. Хабер большой серой рукой погладил черную бороду.

— Я на краю, нет, уже в центре крупного открытия, — сказал он.

Голос его звучал не добродушно, как всегда, а мрачно и властно.

— Используя ваши записи, я программирую Усилитель на производство эффективных снов. Я назвал это е-стадией, Вскоре я смогу накладывать е-стадию на любой мозг. Вы понимаете, что это значит? Я легко могу вызвать эффективный сон у любого, соответствующим образом отобранного и подготовленного человека, так же легко, как психолог вызывает гнев у кошки, даже легче, потому что мне не понадобятся ни контакты, ни химические средства. Мне осталось несколько дней, а может несколько часов. И тогда вы будете свободны. Вы мне будете не нужны. Мне не нравится работа с пациентом, не желающим сотрудничать. С другим будет легче. Но пока вы мне нужны. Исследование должно быть закончено. Вероятно, это наиболее важное научное открытие из всех когда-либо появлявшихся. И если отношение ко мне, как к другу, стремление к знаниям и благу человечества не в состоянии удержать вас здесь, что ж, если понадобится, я получу ордер на принудительное лечение… Гм… Принуждение к личному благосостоянию. Если понадобится я использую лекарства, как будто вы буйно помешанный. Ваш отказ о помощи в таком важном деле, конечно, проявление психоза. Нет необходимости говорить, что для меня было бы гораздо лучше, иметь дело с добровольной помощью. Для меня это большая разница.

— Никакой разницы для вас тут нет, — спокойно возразил Орр.

— Почему вы спорите со мной сейчас? Почему именно сейчас? Джордж, когда вы так много дали мне, когда мы так близки к цели?

Но чувство вины не воздействовало на Джорджа Орра.

Если бы он позволял себе отдаваться чувству вины, то не дожил бы и до тридцати лет.

— Потому, что чем дальше вы идете, тем все хуже. И теперь, вместо того, чтобы помешать мне видеть эффективные сны, вы пытаетесь вызвать их у себя. Я не хочу, чтобы мир жил в соответствии с моими снами. Но еще больше не хочу, чтобы это были ваши сны.

— Что вы хотите этим сказать — «все хуже»? Послушайте, Джордж. Мы с вами работали несколько недель. Что сделано? Уничтожено перенаселение, восстановлено экологическое равновесие планеты. Уничтожен рак, как главный убийца.

Он начал загибать свои серые пальцы.

— Уничтожена расовая ненависть. Уничтожена война. Исчезла возможность гибели человечества из-за порчи генетического бассейна. Уничтожена — нет, точнее, в процессе уничтожения — бедность, экономическое неравенство, классовая борьба — во всем мире. Что еще? Душевные болезни, неумение приспособиться к реальности — на это потребуется время, но первые шаги уже сделаны. Под руководством ХУРАДа постоянно сокращаются несчастья человечества, физические и психические, индивидуальность получает все больше возможности для самореализации. Постоянный прогресс, Джордж. За прошедшие шесть недель мы добились такого прогресса, какого не могло добиться человечество за шестьсот тысяч лет.

Орр чувствовал, что должен ответить на эти аргументы.

— А где демократические правительства? Люди больше не могут выбирать образ жизни. Почему все вокруг такое мрачное, безрадостное? Это всемирное государство, это воспитание детей в Центрах…

Хабер, всерьез рассердившись, прервал его.

— Детские Центры — ваше изобретение, а не мое! Я просто очертил вам желаемое содержание сна, как всегда это делаю. Я пытался дать понять, как осуществить это желаемое, но ничего не получилось. Ваш проклятый мозг изменяет все до неузнаваемости. Можете не говорить мне, что вы сопротивляетесь тому, что я готовлю человечеству. Это было ясно с самого начала. Каждый шаг вперед, который я заставлял вас сделать, вы искажали. Каждый раз вы пытались сделать шаг назад. Ваши собственные стремления абсолютно негативны. Если бы не мое гипнотическое внушение, вы бы давно превратили мир в пепел. Что вы почти и сделали в тот вечер, когда сбежали с женщиной-адвокатом.

— Она мертва, — сказал Орр.

— Хорошо, Она оказала на вас отрицательное воздействие. Безответственность. У вас нет ни социального сознания, ни альтруизма. Вы моральная медуза. Каждый раз мне гипнотически приходится внушать вам чувство социальной ответственности. И каждый раз оно искажается. Так произошло и с Детскими Центрами. Я полагаю, что семья часто вызывает неврозы и в идеальном обществе может быть усовершенствована. Ваш сон грубо интерпретировал мою мысль и смешал с дешевым утопическим взглядом, а может, с циничными антиутопическими концепциями, и произвел эти Центры. И все же это лучше того, что было. В этом мире почти нет шизофрении. Вы знаете это? Это редкое заболевание.

Темные глаза Хабера сияли, он улыбался.

— Сейчас положение лучше, чем раньше, — сказал Орр, отказавшись от надежды на обсуждение. — Но ваши попытки ухудшили его. Я не собираюсь искажать ваши идеи, но вы сами делаете то, чего нельзя делать. Это можно использовать только в случае крайней необходимости, когда нет другой альтернативы, а сейчас альтернатива есть. Я намерен остановиться.

— Мы не можем остановиться, мы только начали, мы только обретаем контроль над этой вашей способностью. Я уже вижу как это сделать, и сделаю. Ничто не должно стоять на пути того, что может быть сделано для человечества с помощью новых удивительных свойств мозга!

Хабер произносил речь. Орр смотрел на доктора, но непрозрачные глаза, устремленные на него, не замечали этого. Речь продолжалась.

— Я делаю эту новую способность воспроизводимой. Можно воспользоваться аналогией с изобретением книгопечатания, с приложением новых технологий и научных концепций. Если эксперимент или технология не могут быть успешно воспроизведены другими, они бесполезны. Аналогичные е-стадии, пока она заключена в мозгу одного человека, не более полезны для человечества, чем ключ, запертый в комнате, или единственная стерильная генная пара. Но у меня есть средства извлечь ключ из комнаты. Этот «ключ» станет таким же поворотным пунктом в развитии человечества, как создание самого человеческого мозга. Любой мозг сможет пользоваться этой способностью. Любой мозг, заслуживающий того. Когда подготовленный, специально обученный объект войдет в е-стадию под влиянием Усилителя он будет находиться под полным аутогипнотическим контролем. Ничто не будет доверено случайности, иррациональному капризу. Не будет больше противоречий между вашими стремлениями к нигилизму и моей волей к прогрессу. Когда я буду уверен в своей технике, вы будете свободны, абсолютно свободны. Поскольку вы все время заявляете, что боитесь ответственности и не хотите видеть эффективные сны, я обещаю вам, что первый же мой эффективный сон включит в себя ваше «исцеление». Больше у вас никогда не будет эффективных снов.

Орр встал. Он стоял, глядя на Хабера.

Лицо его было спокойным, но в нем чувствовалось напряжение и сосредоточенность.

— Вы будете сами контролировать свои сны, без помощников? Без контроля?

— Я контролировал ваши сны, а это мой собственный случай, и, конечно, я сам буду первым объектом эксперимента. Это абсолютно этическое обязательство. В моем случае контроль будет полным.

— Я пробовал аутогипноз, прежде чем пристраститься к наркотикам…

— Да, вы упоминали об этом. Конечно, у вас не получилось. Вопрос о сопротивляющемся субъекте, достигшем успешного аутовнушения, довольно интересен, но он ничего не доказывает. Вы не профессиональный психолог, вы же не тренированный гипнотизер, и вообще были выведены из эмоционального равновесия. Я точно знаю, что делаю. Я хочу внушить себе нужный сон во всех подробностях, как будто мой мозг бодрствует. Всю прошлую неделю я делал это, я готовился, Когда Усилитель синхронизирует общий рисунок е-стадии с моей собственностью — j-стадией, мои сны станут эффективными, и тогда…

Губы в кудрявой бороде сложились в напряженную улыбку экстаза, и Орр отвернулся, как будто увидел нечто, не предназначавшееся для других, ужасающее и патетическое.

— Тогда мир станет подобен небу, а люди превратятся в богов!

— Мы уже боги, — сказал Орр, но Хабер не обратил на него внимания.

— Бояться нечего. Опасность существовала — мы знаем это — пока вы один обладали способностью е-снов и не знали, что с ней делать. Если бы вы не попали ко мне, если бы вас не направили в опытные руки, кто знает, что произошло бы? Но вы здесь — я знаю все. Как говорят, гениальность — это способность оказаться в нужном месте и в нужное время!

Он громко рассмеялся.

— Теперь нечего бояться! Все в наших руках. Я знаю, что делаю, что делать и как делать. Я знаю, куда иду.

— Вулканы изрыгают пламя, — пробормотал Орр. — Что?

— Я могу идти?

— Завтра в пять.

— Я приду, — сказал Орр и вышел.

10

Было только три часа. Ему следовало вернуться в свой кабинет и закончить план игровых площадок для юго-восточного пригорода, но он не пошел. Он подумал и отбросил эту мысль. Хотя память уверяла его, что он занимает этот пост уже пять лет, но он не верил своей памяти, работа казалась ему нереальной и не его работой.

Он сознавал, что считает нереальной значительную часть единственной реальности, в которой он сейчас существует. Он подвергался тому же риску, что и душевнобольные. Он мог утратить свободную волю, Он понимал, что нереальность ведет к ужасам и фантазиям. И все же в жизни не было реальности, она была пустой. Сон, создававший, без необходимости этого создания, оказался плоским и мелким.

Он пойдет домой, не станет принимать лекарство, уснет, и пусть будет что будет.

Он спустился на фуникулере в Нижний город, но вместо того, чтобы сесть в троллейбус, пошел пешком к своему району. Он всегда любил ходить пешком.

У Парка радости сохранилась часть старого шоссе — огромное сооружение, вероятно, восходившее к последним безумным конвульсиям дорожной машины семидесятых.

Должно быть, шоссе вело на мост Марквам, но сейчас оно неожиданно обрывалось в воздухе в тридцати футах над Фронте-авеню. Шоссе не разрушали и не перестраивали, должно быть потому, что такое безобразие, на взгляд американца, стало невидимым. Так оно и стояло. Несколько кустов пробилось сквозь дорожное покрытие, а кругом поднимались здания, как ласточкины гнезда на утесе.

Здесь находился самый отсталый район города с маленькими магазинчиками, базарчиками, маленькими ресторанами и прочим.

Все это тщательно пыталось бороться с всеобъемлющим производством-распределением огромных предприятий МПЦ, через которые шло теперь девяносто процентов мировой торговли.

Один из таких магазинчиков находился как раз под шоссе. Вывеска над окнами гласила: «Антиквар», а на стекле выцветшей краской было написано: «Раритеты». В витрине стоял кривобокий глиняный кувшин ручной работы, кресло-качалка с изъеденной молью шалью и различные бытовые предметы: подкова, часы с ручным заводом, какой-то загадочный предмет из маслодельни, фотография президента Эйзенхауэра, треснувший стеклянный шар с тремя эквадорскими монетами, пластиковое сиденье для туалета, разрисованное маленькими крабами и водорослями, старый телевизор. Орр подумал, что именно в таком месте могла работать мать Хитзер. Повинуясь импульсу, он вошел.

Внутри было прохладно и темно. Одну из стен образовывала подпорка шоссе — высокая бетонная плоскость, похожая на стену в подводной пещере. Из-за теней, громоздкой мебели, подлинно древних и подложно древних, но одинаково бесполезных предметов появилась большая фигура. Казалось, она молча плывет вперед. Владельцем магазина был чужак.

Он поднял левый локоть и сказал:

— Добрый день. Хотите купить что-либо?

— Спасибо, я только посмотрю.

— Пожалуйста, продолжайте это занятие, — сказал хозяин.

Он слегка отступил в тень и застыл.

Орр осмотрел старый веер, домашний проектор пятидесятых годов, груду журналов, оцененных очень дорого, взвесил в руке стальной молоток и восхитился его равновесием: хороший инструмент, по-настоящему хороший.

— Сколько? — спросил он у хозяина.

Он гадал, откуда к чужаку попало все это, эти обломки древней Америки.

— Любая цена приемлема, — ответил чужак. Гениальная точка зрения.

— Я хочу вас спросить, что на вашем языке означает слово «яхклу»?

Хозяин снова медленно выплыл вперед, осторожно двигаясь среди хрупких предметов.

— Некоммуникабельно. Язык, используемый для общения с индивидуумами, не содержит соответствующих понятий, Джорджор.

Правая рука, большая, зеленоватая и похожая на плавник, медленно вытянулась вперед.

— Тьюа’к Эпнпе Эннбе.

Орр пожал эту руку. Чужак стоял неподвижно, очевидно разглядывая его, хотя никаких глаз не было видно на его голове — если это голова. Есть ли голова у этих существ? Орр этого не знал, но чувствовал он себя с Тьюа’к Эпнпе Эннбе очень легко.

— Не приходилось ли вам встречаться с некой Лилач? — снова повинуясь импульсу спросил Орр.

— Лилач? Нет. Вы ищете Лилач?

— Я ее потерял.

— Пересечения скрыты в тумане, — заметил чужак.

— В том-то и дело, — сказал ему Орр.

Он взял со стола белый бюст Франца Шуберта примерно в два дюйма высотой.

Лицо Шуберта было спокойно и невыразительно — маленький очкастый Будда.

— Сколько за это?

— Пять новых центов, — ответил Тьюа’к Эннбе.

Орр достал монету.

— Есть ли возможность контролировать яхклу, сделать эту способность такой, какой она должна быть?

Чужак взял монету, величественно шагнул к хромированной кассе, которую Орр принял за антикварный предмет, предназначенный для продажи, Касса звякнула.

— Одна ласточка не делает лета, — сказал чужак, — Многие руки делают нелегкую работу.

Он замолчал, очевидно, неудовлетворенный своей попыткой преодолеть коммуникативную пропасть, постоял с полминуты, потом подошел к витрине и точным, осторожным рассчитанным движением достал одну из древних пластинок.

Это была запись «Битлз» «С помощью друзей».

Чужак протянул пластинку Орру.

— Подарок, — сказал он. — Принят ли подарок?

— Да, — ответил Орр и взял пластинку. — Вы очень добры. Я признателен.

— Приятно, — сказал чужак.

Хотя его механический голос был абсолютно лишен выражения, а внешность не менялась, Орр был уверен, что Тьюа’к Эпнпе Эннбе действительно приятно. Он сам был тронут.

— Смогу проиграть на старом проигрывателе моего домоуправляющего, — сказал Орр. — Большое спасибо.

Они снова обменялись рукопожатием, и Орр вышел.

«В конце концов, — думал он, идя к Корбетт-авеню, — неудивительно, что чужаки на моей стороне. Ведь я их создал. Их, наверняка, не существовало, пока я не придумал их во сне. И вот они есть. Конечно, — продолжал он неторопливо рассуждать, — в таком случае весь мир должен быть на моей стороне, потому что пногое в нем я тоже увидел во сне. Что ж, они и так на моей стороне. Я его часть. Я не отделен от него. Я хожу по земле, дышу воздухом. Я связан со всем миром. Только Хабер другой и с каждым днем становится все более другим. Он против меня, моя связь с ним негативна. И тот аспект мира, за который он отвечал, который он внушил мне, — от него меня отталкивает. Он не чужой человек. Он по-своему пытается помочь людям, но аналогия с лекарством от змеиного яда неправильная. Он говорил о человеке, встретившем другого человека. Тут большая разница. Возможно, то, что я сделал четыре года назад в апреле было справедливо».

Но мысли его, как всегда, отшатнулись от горячего места.

«Нужно помогать другим людям, но нельзя играть в бога перед человечеством. Быть богом — значит знать, что ты делаешь. А просто считать, что ты хочешь добра — недостаточно. Нужно понимать других, чувствовать их. Он не чувствует. Для него ничего не имеет значения. Он видит мир только через свои действия. Больше этого нельзя допускать. Он безумен. Если он получит способность видеть эффективные сны, он всех погубит. Что мне делать?»

Дойдя до этого вопроса, он дошел и до старого дома на Корбетт-авеню.

Внизу он задержался, чтобы одолжить у Мэнни Аренса, управляющего, старый проигрыватель. Пришлось выпить чая. Мэнни всегда угощал Орра чаем, потому что Орр не курил и не выносил дыма. Они немного поговорили. Мэнни ненавидел спортивные шоу.

Он оставался дома и смотрел образовательные программы МПЦ для Детских Центров.

— Эта кукла — крокодил Дуби — хорошая штука, — сказал Мэнни.

В беседе случались долгие перерывы, соответствующие пробелам в мозгу Мэнни, изношенном многолетним приемом наркотиков. Но в его комнате царили мир и уединение, а слабый чай успокоительно действовал на Орра. Наконец он отнес наверх проигрыватель и вставил вилку в розетку. Поставив пластинку, он задержался, прежде чем опустить адаптер с иглой. Чего он ждет?

Он не знал. Помощи, вероятно. Любая помощь приемлема, как сказал Тьюа’к Эпнпе Эннбе.

Он осторожно опустил иглу и лег рядом с проигрывателем на пыльный пол.

Чего ты хочешь?

Я хочу любить кого-нибудь.

Проигрыватель автоматический: проиграв пластинку, он возвратился к ее началу.

Я получу свою любовь.

С помощью друзей.

Во время одиннадцатого повтора Орр заснул.

Проснувшись в высокой, голой, сумрачной комнате, Хитзер почувствовала смущение.

Она уснула прямо на полу, вытянув ноги и прислонившись ногой к пианино. От марихуаны она становилась сонливой и к тому же глупела. Но нельзя было обижать Мэнни, отказавшись от его марихуаны. Джордж лежал на полу рядом с проигрывателем, который медленно доигрывал «С помощью друзей».

Хитзер выключила его. Джордж не пошевелился, рот его приоткрылся, а глаза оставались закрытыми. Забавно. Они оба уснули, слушая музыку. Она пошла на кухню готовить обед.

Свиная печень. Печень питательна. Лучшего не получишь на мясные карточки.

Она получила ее вчера. Что ж, нарезать потоньше, поджарить с соленым салом и луком.

Она достаточно голодна, чтобы есть свиную печень, а Джордж не привередлив.

Он ест все, что она приготовит. У него хороший характер.

Расставляя посуду, чистя картошку и капусту, она время от времени останавливалась. Она себя странно чувствовала, это конечно, от марихуаны. Уснуть прямо на полу!

Вошел Джордж, небритый, грязный. Он посмотрел на нее. Она сказал:

— Ну, с добрым утром!

Он продолжал смотреть на нее и улыбался широкой радостной улыбкой. Никогда в жизни она не получала такого комплимента. Ее смущала эта радость, которую она сама вызвала.

— Дорогая жена, — сказал он.

Он взял ее за руки, рассмотрел руки, ладони и тыльную их сторону, и прижал их к своему лицу.

— Ты должна быть коричневой, — сказал он.

Она, к своему отчаянию, увидела слезы на его глазах. Всего на мгновение она поняла, что происходит, она не помнила, что была коричневой. Она вспомнила ночную тишину на даче, урчание ручья и многое другое — все мгновенно. Но Джордж требовал внимания. Она держала его, как он ее.

— Ты устал, — сказала она, — расстроился и уснул прямо на полу. Это все проклятый Хабер. Не ходи больше к нему, просто не ходи. Пусть вызывают в суд. Ты не можешь больше ходить к нему, он тебя губит.

— Никто не может меня погубить, — сказал он.

Он слегка рассмеялся. Его глубокий смех напоминал рыдание.

— Не может, пока мне помогают друзья. Я пойду к нему, но ненадолго. Меня это больше не беспокоит. И ты не тревожься.

Они обнимали друг друга, сливаясь в совершенное единство, а печень с луком шипели на сковороде.

— Я тоже уснула, разбирая каракули старого Ратти, — сказал она ему. — Ты купил хорошую пластинку. Я очень любила «Битлз», когда была ребенком. Жаль, что правительственные станции больше их не передают.

— Это подарок, — сказал Джордж.

Печень подпрыгнула, и Хитзер вынуждена была оторваться от разговора и заняться едой. За обедом Джордж все время следил за ней. Она тоже смотрела на него. Уже семь месяцев, как они поженились. Ни о чем важном они не разговаривали. Они вымыли посуду и легли.

Они любили друг друга. Любовь нужно выращивать все — время, как хлеб, заново. Потом они лежали в объятиях друг друга, засыпая. Во сне Хитзер слышала журчание ручья и пение неродившихся детей.

Джордж во сне видел глубины открытого моря.

Хитзер была секретарем в старой бесполезной конторе «Понтер и Ратти». На следующий день, уйдя с работы в четыре тридцать, в пятницу, она не поехала на троллейбусе домой, а поднялась на фуникулере в парк Вашингтона. Ока сказала Джорджу, что встретит его в ХУРАДе. Его сеанс должен был начаться в пять. Они вместе поедут в Нижний город, и может быть, пообедают в каком-нибудь ресторане.

— Все будет в порядке, — сказал он, поняв ее беспокойство.

Она ответила:

— Я знаю. Мне хочется пообедать вместе с тобой. Я сэкономила несколько монет. Мы еще не были в «Наса Боливиана».

Она резко подошла к башне ХУРАДа и ждала на широких мраморных ступенях Он приехал на следующей машине. Хитзер видела, как он вышел вместе с остальными. Невысокий, аккуратный человек, вполне уверенный в себе, с дружелюбным выражением лица, как большинство людей, работающих за письменным столом. Когда он увидел ее, его светлые глаза стали еще светлее. Он улыбнулся все той же улыбкой неудержимой радости. Она отчетливо видела, что отчаянно любит Джорджа. Если Хабер снова причинит ему боль она разорвет его на куски. Ярость обычно была чужда ей но не тогда, когда дело касалось Джорджа.

И вообще сегодня все было как-то иначе.

Она чувствовала себя тверже, храбрее.

Дважды за работой она вслух сказал «сволочь» и заставила покраснеть старого мистера Ратти. Она никогда раньше так не говорила и не собиралась в будущем, но тут как будто прорвалась какая-то старая привычка.

— Хелло, Джордж, — сказала она.

— Хелло, — ответил он.

Он взял ее за руки.

— Ты прекрасна.

Как можно считать его больным? Ладно, у него бывают странные сны, но это лучше, чем питать злобу и ненависть, как добрая четверть всех ее знакомых.

— Уже пять, — сказала она. — Я подожду внизу. Если пойдет дождь, я зайду в вестибюль. Тут как в могиле Наполеона, все мраморное… ну и прочее. Но красиво. Слышно, как ревут львы в зоопарке.

— Пошли со мной, — сказал он. — Уже идет дождь.

И действительно бесконечный теплый весенний дождик — лед Антарктиды, падавший на головы тех, кто ответственен за его таяние.

— У него хорошая комната ожидания. Ты там будешь, вероятно, со множеством шишек и тремя-четырьмя главами государств. Все ходят на цыпочках перед директором ХУРАДа. А я каждый раз должен проходить мимо них. Любимый псих доктора Хабера, его пациент-талисман.

Он провел ее через большой вестибюль под куполом Пантеона на движущиеся дорожки, на невероятный, бесконечный спиральный лифт ХУРАДа.

— ХУРАД действительно правит миром, — сказал он. Не понимаю, зачем ему еще нужны другие формы власти. Он уже и так имеет достаточно. Почему он не остановится? По-видимому, как Александр Великий. Все время нужны новые страны для завоевания. Я этого никогда не понимал. Как сегодня работалось?

Он был напряжен, поэтому и говорил так много, но не казался угнетенным или расстроенным, как в прошлые недели. Что-то восстановило его естественное спокойствие. Она никогда не верила, что Орр утратил его надолго, но все же он был так несчастен.

А теперь нет, Изменение было таким неожиданным и полным, что она задумалась, чем это вызвано. Ей приходило в голову только одно: они вместе сидят на полу, слушают Битлз и засыпают. С тех пор он снова стал самим собой.

В большой и роскошной приемной Хабера никого не было. У входа Орр назвал себя похожей на стол машине.

— Автосекретарь, — объяснил он Хитзер, на что она немного нервно заметила, что скоро дело дойдет до полной автоматики, и тут раскрылась дверь, на пороге стоял Хабер.

Она лишь раз встречалась с ним раньше, и недолго, когда Хабер впервые принимал Джорджа в качестве пациента. Она забыла, какой он большой, какая у него большая борода, как впечатляюще он выглядит.

— Входите, Джордж! — загремел Хабер.

Она застыла в благоговении и страхе и сжалась.

Он заметил ее,

— Миссис Орр, рад вас видеть. Рад, что вы пришли. Входите тоже.

— О, нет. Я только…

— Да, да! Вы понимаете, это, возможно, последний сеанс Джорджа. Он вам говорил? Сегодня мы заканчиваем. Вы обязательно должны присутствовать. Входите. Я всех отпустил пораньше. Видели столпотворение в лифте? Я хотел вечером остаться один. Садитесь сюда.

Он продолжал говорить, отвечать ему не было никакой необходимости. Ее очаровало поведение Хабера, своеобразная экзальтация, которую он распространял.

Невероятно, чтобы такой человек, мировой лидер и великий ученый, целые недели посвятил лечению Джорджа, который был никем, но, конечно, случай Джорджа очень интересен с научной точки зрения.

— Последняя сессия, — говорил Хабер.

Он регулировал что-то, похожее на компьютер, у изголовья кушетки.

— Последний контролируемый сон и, я думаю, проблема решена. Ваша игра, Джордж.

Он часто называл ее мужа по имени.

Она вспомнила, как несколько недель назад Джордж сказал ей: «Он обычно зовет меня по имени, я думаю, чтобы напомнить себе, что кроме него в кабинете присутствует еще кто-то».

— Конечно, я играю, — сказа Джордж.

Он сел на кушетку и слегка запрокинул голову. Один раз он взглянул на Хитзер и улыбнулся. Хабер немедленно начал прилаживать к его голове какие-то маленькие штуки, разделяя для этого густые волосы.

Хитзер вспомнила, как сама подвергалась тому же во время снятия отпечатков мозга — это обычная процедура, которой подвергаются все граждане. Но все же смотреть на то, как это делают с ее мужем, было беспокойно; как будто электроды — маленькие пиявки, которые будут высасывать мысли Джорджа и переносить их на бумагу.

На лице Джорджа теперь застыло выражение сосредоточенности. О чем он думает?

Неожиданно Хабер положил рук на горло Джорджа, как будто хотел задушить его.

Другой рукой он включил запись. Послышался его собственный голос, произносящий гипнотическое заклинание:

— Вы входите в состояние гипноза…

Через несколько секунд Хабер остановил запись и проверил — Джордж был под гипнозом.

— Хорошо, — сказал Хабер.

Он остановился, как вставший на задние лапы гризли, он стоял между ней и пассивной фигурой на кушетке.

— Слушайте внимательно, Джордж, и запоминайте. Вы глубоко загипнотизированы и точно выполните все мои указания. Сейчас вы уснете и увидите сон. Это будет эффективный сон. Во сне вы увидите себя совершенно нормальным, таким же, как все остальные. Вам будет сниться, что когда-то вы обладали способностью к эффективным снам, но теперь это неправда. Отныне ваши сны станут самыми обычными, значительными только для вас, не имеющими никакой власти над реальностью. Все это вам приснится. Эффективность вашего сна проявится в том, что больше у вас не будет эффективных снов. Сон будет приятный, И вы проснетесь здоровым и отдохнувшим. После этого у вас никогда больше не будет эффективных снов. Теперь ложитесь поудобнее, Вы засыпаете. Антверп!

Когда он произнес последнее слово, губы Джорджа дрогнули, и он пробормотал что-то слабым далеким голосом говорящего во сне.

Хитзер не слышала, что он сказал, но сразу вспомнила прошлую ночь. Она уже засыпала, прижавшись к нему, когда он сказал что-то вслух. «Эрпераниум», кажется, или еще что-то. «Что?» — спросил она, но он ничего не ответил, уснул, как сейчас.

Сердце ее сжалось, когда она посмотрела на него, такого беззащитного, уязвимого, спящего с раскинутыми руками.

Хабер встал, нажал белую кнопку на машине в изголовье кушетки: туда отходили некоторые провода электродов, а другие — к ЗЭГ, который она узнала. Эта штука в стене, должно быть, и есть Усилитель.

Хабер подошел к ней, к ее глубокому кожаному креслу. Настоящая кожа. Она уже забыла, на что похожа настоящая кожа. Такая же, как виникожа, но более приятная на ощупь. Она испугалась. Она не понимала, что происходит. Она искоса посмотрела на стоящего перед ней большого человека, на медведя-шамана, бога.

— Это кульминация, миссис Орр, — говорил он приглушенным голосом, — кульминация среди внушительных снов. Мы готовились к этому сеансу, к этому сну несколько недель. Я рад, что вы пришли. Ваше присутствие помогает ему чувствовать себя в безопасности. Он знает, что в вашем присутствии я не стану проделывать ничего сомнительного. Верно? Я абсолютно уверен в успехе. Привычка к снотворному совершенно пройдет, как только прекратится страх перед снами. Сейчас он будет видеть сны, мне нужно следить за ЗЭГ,

Быстрый и массивный, пошел он через комнату. Она сидела неподвижно, глядя на спокойное лицо Джорджа, с которого сошло напряжение и вообще всякое выражение. Он выглядел, как мертвец.

Доктор Хабер занялся своими машинами, что-то регулировал, переключал, наблюдал.

На Джорджа он не посмотрел.

— Вот, — негромко сказал он.

Она подумала, что Хабер сказал это, обращаясь не к ней. Он был своей собственной аудиторией.

— Вот оно, Теперь короткий перерыв, вторая стадия сна, между сновидениями.

Он что-то делал с оборудованием на стене.

— Это будет маленькой проверкой.

Он снова подошел к Хитзер. Она не хотела, чтобы он обращал на нее внимание или делал вид, что разговаривает с ней.

Казалось, он не знает, что такое тишина.

— Ваш супруг обладал возможностью и оказал бесценную услугу нашим исследованиям, миссис Орр. Уникальный пациент. То, что благодаря ему мы узнали о сновидениях, об их значении для здорового и больного организмов, отразится на всем образе жизни. Вы знаете, что значит ХУРАД: польза человечества, исследования и развитие. То, что мы благодаря Джорджу узнали, необыкновенно полезно для человека. Поразительно, что все это проявилось в, казалось бы, самом обычном случае наркомании. Еще поразительнее, что у людей из Медицинской школы хватило ума заметить что-то необычное и послать его ко мне. Редко встретишь такую проницательность у врачей.

Он все время следил за часами и наконец сказал:

— Вернемся к бэби.

Он снова быстрыми шагами пересек комнату, пощелкал что-то в Усилителе и сказал:

— Джордж, вы спите, но слышите меня и понимаете. Кивните слегка, если вы мня слышите.

Спокойное лицо не изменилось, но голова слегка кивнула, как у куклы на ниточке.

— Хорошо. Теперь слушайте внимательно. У вас снова будет ясный сон. Вам приснится, что в моем кабинете здесь на стене висит большая фотография Маунт-Худ покрытой снегом. Вам снится, что вы видите фотографию на стене как раз над столом. Теперь вы уснете и увидите сон. Антверп.

Он снова занялся своими аппаратами.

— Вот, — прошептал он, — Вот так. Хорошо. Верно.

Тишина. Машина затихла. Джордж лежал неподвижно. Даже Хабер перестал двигаться и говорить.

Ни звука в большой, мягко освещенной комнате, с ее стеклянной стеной, глядящей в дождь. Хабер стоял у ЗЭГ, глядя на стену за столом.

Ничего не произошло.

Хитзер пальцем левой руки начертила кружок на ручке кресла на коже, которая когда-то была шкурой живого существа, промежуточной поверхностью между коровой и вселенной. Ей вспомнился мотив старой пластинки, которую она слушала вчера:

Что ты видишь, когда выключаешь свет?

Не могу тебе сказать, но знаю, это мое.

Она и представить себе не могла, что Хабер способен так долго сохранять молчание. Только раз его пальцы притронулись к шкале, и он снова застыл, глядя на пустую стену.

Джордж вздрогнул, сонно поднял голову, снова опустил ее и проснулся. Он помигал и сел. Глаза его тут же устремились к Хитзер, как бы проверяя, на месте ли она.

Хабер встрепенулся и резким движением нажал нижнюю кнопку Усилителя.

— Что за дьявол! — сказал он.

Он посмотрел на экран ЗЭГ.

— Усилитель питает Вашу j-стадию. Как вы проснулись?

— Не знаю.

Джордж зевнул.

— Просто проснулся. Разве вы не велели мне скорее проснуться?

— В общем да, по сигналу, но как вы преодолели влияние Усилителя? Нужно было усилить мощность. Я это делал слишком робко.

Теперь он, несомненно, разговаривал с Усилителем. Когда разговор закончился, он резко повернулся к Джорджу и сказал:

— Хорошо. Что вам снилось?

— Фотография Маунт-Худ на стене как раз за моей женой.

— Что еще? А предыдущий сон? Помните его?

— Кажется, да. Подождите. Мне снилось, что я вижу сон… Очень смутно помню. Я был в магазине «У Мейера и Франка», покупая новый костюм, синий, потому что у меня была новая работа. Что-то в этом роде. Не помню. У них там такая табличка, где указано, сколько вы должны весить, если у вас такой-то рост, ну и прочее. И я как раз оказался посредине шкалы веса и роста для среднего человека.

— Нормальный, иными словами, — сказал Хабер.

Он рассмеялся. У него был громкий смех. После напряжения и тишины Хитзер испуганно вздрогнула.

— Отлично, Джордж! Просто отлично!

Он хлопнул Джорджа по плечу и начал снимать с его головы электроды.

— Мы это сделали. Вы чисты. Знаете ли вы это?

— Да, — спокойно ответил Джордж.

— Большой груз спал с ваших плеч. Верно?

— И с ваших?

— И с моих. Правильно.

Снова громкий и бурный смех, слишком продолжительный. Хитзер подумала, всегда ли Хабер такой или только в крайне возбужденном состоянии.

— Доктор Хабер, — сказал ее муж, — вы когда-нибудь говорили с чужаками о снах?

— С альдебаранцами? Нет, Форд из Вашингтона испытывал на них некоторые тесты наряду с обычными психологическими пробами, но получил бессмысленные результаты. Мы еще просто не решили коммуникативной проблемы. Они разумны, но Кучевский как лучший космобиолог, считает, что они вовсе не рациональны, и то, что нам кажется социально развитым человеческим поведением, на самом деле инстинктивная адаптационная мимикрия. Трудно сказать. На них не наденешь ЗЭГ, Мы даже не знаем, спят ли они вообще, не говоря уж о сновидениях.

— Вам знаком термин «яхклу»?

Хабер чуть помолчал.

— Слышал. Он непереводим. Вы решили, что он означает сон?

Джордж покачал головой.

— Я не знаю, что он означает. Я не собираюсь вмешиваться в вашу область, доктор Хабер, но мне кажется, прежде чем применять новую технику, вам следует поговорить с чужаками.

— С кем именно из них?

В его голосе явно звучала ирония.

— С любым. Это не имеет значения.

Хабер рассмеялся.

— Поговорить о чем, Джордж?

Хитзер видела, как вспыхнули светлые глаза ее мужа, когда он посмотрел на большого человека.

— Обо мне, о снах, о яхклу. Неважно, о чем. Вы должны слушать. Они знают, чем вы занимаетесь, У них гораздо больше опыта в этом.

— В чем?

— В сновидениях и в том, разновидностью чего являются сновидения. Они уже давно занимаются этим, всегда занимались, я думаю. Они из времени сновидений. Я этого не понимаю и не могу выразить в словах. Все видят сны. Игра форм, сон материи. У скал бывают сновидения, от которых меняется Земля. Но когда мозг становится мыслящим, когда скорость эволюции увеличивается, тогда нужно быть осторожным, нужно учиться, изучать пределы и ограничения. Мыслящий мозг должен быть частью всего — неразделимая и осторожная, как скала, бессознательная часть целого. Понимаете? Это что-нибудь значит для вас?

— Для меня это не ново, если вы это имеете в виду. Мировой дух и прочее — донаучный синтез. Мистицизм — первое приближение к природе сна. Но для тех, кто использует свой разум, он не применяем.

— Я не знаю, правда ли это, — сказал Джордж без малейшего негодования, хотя говорил он очень серьезно, — но просто из научного любопытства попробуйте вот что: прежде чем испытать Усилитель на себе и прежде чем включить его, когда вы начнете свое аутовнушение, скажите — «эр перрихис». Вслух или про себя. Один раз. Ясно? Попробуйте.

— Зачем?

— Потому что это действует.

— Как «действует»?

— Вам помогут ваши друзья, — сказал Джордж.

Он встал. Хитзер в ужасе смотрела на него. То, что он говорил, звучало безумно.

Лечение Хабера довело его до сумасшествия, так она и знала!

— Яхклу не может использовать один человек, это слишком много для него, это выходит из-под контроля, — между тем продолжал Джордж. — Впрочем, контролировать — не то слово. Они знают, где его место, как направить его на правильный путь. Я этого не понимаю. Может, вы поймете. Попросите их о помощи. Произнесите «эр перрихис» до того, как нажмете кнопку «включено».

— Может, что-то в этом и есть, — сказал Хабер. — Стоит заняться. Я займусь этим, Джордж. Я свяжусь с альдебаранцами из Культурного центра и узнаю, есть ли у них информация на этот счет. Все это для вас тарабарщина, а миссис Орр? Вашему супругу следовало бы стать ученым, он зря тратит время на чертежики. Почему он зря растрачивает себя?

«Почему он так сказал? Ведь Джордж дизайнер по паркам и игровым площадкам. У него есть талант к этому».

— У Джорджа есть чутье. Никогда не думал привлекать альдебаранцев, но в этом что-то есть. Но, может быть, вы рады, что не исследователь. Ужасно, когда супруг за обеденным столом анализирует твои подсознательные желания.

Он гремел, провожая их. Хитзер чуть не расплакалась.

— Я его ненавижу, — яростно сказала она на спирали лифта. — Он ужасный человек, фальшивый.

Джордж взял ее за руку. Он молчал.

— Все кончено? На самом деле? Тебе больше не нужны лекарства? И конец всем этим ужасным сеансам?

— Я думаю, да. Он заполнит документы и через шесть недель я получу свидетельство о выздоровлении, если буду правильно вести себя. Он чуть устало улыбнулся.

— Тебе трудно пришлось, милая. А мне — нет. Не в этот раз. Впрочем, я проголодался. Где мы пообедаем? В «Наса Боливиана»?

— В Чайнатауне, — сказала она, но тут же спохватилась. — Ха-ха.

Старый китайский район вместе с другими частями Нижнего города был спасен девять лет назад. Почему-то ока об этом совершенно забыла.

— Я хотела сказать «Руби Лу», — добавила Хитзер, смешавшись.

Джордж теснее прижал ее руку.

— Прекрасно.

Добраться туда было легко. Линия фуникулера остановилась как раз у старого центра Лойда, некогда, долина Катастрофы, величайшего торгового центра в мире.

А сейчас многоэтажные гаражи ушли вслед за динозаврами, а большинство огромных магазинов опустело. Каток не заливался двадцать лет. Сквозь дорожное покрытие проросли деревья. Голоса в длинных полуосвещенных и полузаброшенных аркадах звучали глухо.

«Руби Лу» находился на верхнем уровне.

Ветви конского каштана почти скрыли стеклянный фасад. Над головой было небо глубоко зеленого цвета — таким его можно видеть только в те редкие весенние вечера, когда оно расчищается после дождя. Хитзер посмотрела на небо, далекое, невероятное, спокойное. Сердце у нее вздрогнуло, она почувствовала, как тревога спадает с нее, как шелуха. Но так продолжалось недолго, что-то держало ее. Она приостановилась и посмотрела на пустые темные переходы. Странное место.

— Здесь страшно, — сказала она.

Джордж пожал плечами, но лицо у него было напряжено и угрюмо.

Поднялся ветер, слишком теплый для апреля в прежние дни, влажный, горячий ветер, шевельнувший большие, с зелеными пальцами ветви каштана, поднявший мусор в длинном пустынном переходе. Красная неоновая вывеска за ветвями, казалось, потускнела и дрогнула на ветру, изменила форму. Больше на ней не значилось «Руби Лу», на ней ничего не значилось. Больше ничего не имело значения. Ветер дул в пустых промежутках между строениями. Хитзер отвернулась от Джорджа и подошла к ближайшей стене: она плакала. Инстинктивно ей хотелось спрятаться, забраться в угол и спрятаться.

— Что, милая? Все в порядке. Держись, все будет хорошо.

«Я схожу с ума, — подумала она, — не Джордж, а я схожу с ума».

— Все будет хорошо, — прошептал он еще раз.

Но она по голосу слышала, что он в это не верит. И в руках его это чувствовалось — не верит.

— Что с нами? — отчаянно воскликнула она.

— Не знаю, — ответил он почти невнимательно.

Он поднял голову и чуть отвернулся, хотя по-прежнему прижимал ее к себе, чтобы она не плакала. Казалось, он к чему-то прислушивается. Она почувствовала, как сильно забилось сердце у него в груди.

— Хитзер, послушай, я должен вернуться.

— Куда? Что происходит?

Голос ее звучал тонко и высоко.

— К Хаберу. Я должен идти немедленно. Жди меня в ресторане, Хитзер, не ходи за мной.

И он пошел. Она пошла за ним. Он шел, не оглядываясь, быстро спустился по лестнице, прошел под арками, мимо сухих фонтанов и вышел к стендам фуникулеров.

Здесь ждал фуникулер. Джордж сел в него. Она задыхаясь, подбежала, когда кабина тронулась.

— Что с тобой, Джордж?

— Прости.

Он тоже тяжело дышал.

— Я должен идти туда. Тебе не надо вмешиваться.

— Во что?

Она его ненавидела. Они сидели на противоположных сиденьях, отдуваясь.

— Что за глупости? Зачем тебе возвращаться?

— Хабер…

Голос Джорджа на мгновение дрогнул.

— Он видит сон.

Глубокий безымянный ужас закрался к Хитзер. Она отбросила его.

— Видит сон? Ну и что?

До сих пор она смотрела только на него.

Фуникулер пересекал реку, вися высоко над водой, но никакой воды не было, река высохла. Дно ее растрескалось, покрылось илом, грязью и множеством костей, каких-то предметов и умирающей рыбы. Большие корабли лежали с накренившимися палубами.

Строения Нижнего города Портленда, столицы мира, высокие, новые; прекрасные кубы из камня и стекла, чередовавшиеся с зеленым зонами; крепости правительства — Исследование и Развитие, Связь, Промышленность, Экономическое Планирование, Контроль за Окружающей Средой — все они расплывались, таяли, как медузы на солнце, углы оплывали, вязкие и тягучие.

Фуникулер шел быстро и не останавливался на станциях.

«Что-то случилось с кабелем» — подумала Хитзер отвлеченно.

Они неслись над исчезающим городом достаточно низко, чтобы слышать грохот и крики.

Когда фуникулер поднялся выше, за головой Джорджа поднялась Маунт-Худ. Должно быть, он увидел в глазах Хитзер огненный отблеск, потому что сразу повернулся к огненному конусу.

Вагон несся вперед между расплывающимся городом «и бесформенным небом.

— Сегодня все идет кувырком. — сказала женщина в глубине вагона громким дрожащим голосом.

Зарево извержения было ужасно и величественно. Его огромная природная энергия, казалось, действовала успокаивающе на фоне того пустого пространства, которое раскинулось перед вагоном.

Предчувствие, охватившее Хитзер, когда она перевела взгляд вниз, не обмануло ее.

Оно было здесь. Пространство или период времени, или разновидность пустоты.

Присутствие отсутствия, нечто непостижимое и без определенности, куда все падало и откуда ничего не выходило. Ужасное и в то же время никакое.

Когда вагон остановился, Джордж устремился в это Ничто. Он оглянулся на Хитзер и крикнул:

— Подожди меня, Хитзер, не ходи за мной.

Хотя она старалась послушаться его, Это пришло к ней.

Хитзер быстро к нему приближалась.

Она обнаружила, что вокруг нее все исчезло, что она затерялась в темной пустоте, что она без головы, в отчаянии зовет мужа, зовет и падает в сухую пропасть.

Руководствуясь только силой воли, которая у него была действительно необыкновенной, когда была направлена в нужную сторону, Джордж обнаружил под ногами твердый мрамор ступеней ХУРАДа. Он пошел вверх, а глаза сообщали ему, что он идет в тумане по грязи, по разлагающимся трупам, по бесконечным тропкам. Было очень холодно, хотя пахло горячим металлом и сожженной плотью. Он пересек вестибюль. Золотые буквы афоризма прыгнули на него: ЧЕЛОВЕЧЕ… Е… Е…

Эти буквы пытались схватить его за плечи, за ноги.

Орр шагнул в движущийся лифт, хотя тот был невидим, и стал подниматься в Ничто, по-прежнему, поддерживаемый лишь силой воли. Он даже не закрыл глаза.

На верхнем этаже пол стал ледяным, примерно в палец толщиной, и совершенно прозрачным. Сквозь него были видны звезды южного полушария. Орр шагнул на него, и звезды зазвенели громко и фальшиво, как треснувшие колокольчики. Запах стал еще отвратительнее. Орра чуть не вырвало. Он шел вперед. Теперь дверь кабинета Хабера. Он ее не увидел, но нашел ощупью. Завыл волк, на город двинулась лава.

Орр подошел к последней двери и распахнул ее, По ту сторону — ничего.

— Помогите мне, — произнес он вслух, потому что Ничто втягивало его и поглощало.

У него не было сил бороться, чтобы миновать это Ничто.

В голове глухо загудело. Он подумал о Тьюа’ке Энпне Эннбе, о бюсте Шуберта. Ему послышался яростный голос Хабера:

— Какого дьявола, Джордж!

И все это было ему нужно. Он пошел вперед. Идя вперед, он знал, что может потерять все.

Он вошел в центр кошмара.

Холодная вращающаяся тьма, сделанная из стекла, тащила его назад. Он знал, где стоит Усилитель. Он протянул руку, коснулся стены, нащупал нижнюю кнопку и нажал.

Затем скорчился, закрыл глаза и обхватил голову руками. Страх победил его. Когда снова поднял голову и огляделся, мир опять существовал. Не в очень хорошем состоянии, но существовал.

Они находились не в башне ХУРАДа, а в каком-то грязноватом кабинете, которого Орр никогда не видел. На кушетке, растянувшись, лежал Хабер, пассивный, с торчащей бородой. Борода снова была рыжеватой, а кожа белой. Глаза полуоткрытые, но ничего не видящие.

Орр сорвал электроды, провода, которые соединяли голову Хабера с Усилителем, и посмотрел на машину. Надо было ее уничтожить, но он не знал, как это сделать, да и сил не было. Разрушение — не его дело. К тому же машина безгрешна, виноваты использующие ее.

— Доктор Хабер, — сказал он, тряся большое, тяжелое плечо. — Хабер, вставайте!

Немного погодя большое тело шевельнулось и село.

Безвольное и слабое. Повисшая большая голова, рот расслаблен, глаза смотрят прямо во тьму, в пустоту, в Ничто, бывшее центром Вильяма Хабера. Глаза были большими, не непрозрачными, а пустыми.

Орр испугался и попятился.

«Я с ним не справлюсь, — подумал он, нужно позвать на помощь», Он вышел из кабинета, миновал незнакомую приемную, сбежал по лестнице. Он никогда не был в этом здании и не представлял себе, где находится. Выйдя на улицу, он понял, что это улица Портленда. Но и только. Он никогда не был на этой улице.

Пустота хаберского существа, эффективный кошмар, излучавшийся его спящим мозгом, разорвал связи. Постоянство, всегда сохранявшееся в мирах во времена Орра, нарушилось. Ворвался хаос. Он почти ничего не знал об этой реальности, почти все, что он знал, приходило из других воспоминаний, из других снов.

Другие люди, не сознававшие перемены, быть может, более подготовлены к изменению. Но, не имея никаких объяснений, они будут испуганы.

Они обнаружат, что мир радикально, бессмысленно, и неожиданно изменился, но никакой причины для объяснения этих изменений не найдут.

Вслед за сном доктора Хабера будет немало ужасов и смертей.

И утрат.

Он знал, что потерял ее, знал с того момента, как перешагнул с ее помощью пустоту, окружавшую видевшего сон. Она пропала вместе с миром серых людей и огромных зданий, в одно из которых он вбежал, оставив ее одну в кошмаре. Она исчезла.

Орр не пытался помочь Хаберу. Помочь ему нельзя. Сделано все, что можно. Он шел про обезумевшим улицам.

Орр понял по мансардам, что находится в северной части Портленда, которую никогда хорошо не знал. Дома невысокие, с перекрестков видны горы. Он заметил, что извержение прекратилось, в сущности, оно никогда и не начиналось. Маунт-Худ фиолетовым конусом вздымалась в темневшее апрельское небо.

Гора спала.

Спала и видела сны,

Орр шел бесцельно, переходил с одной стороны улицы на другую. Он устал, порой ему хотелось лечь на тротуар и отдохнуть, но продолжал идти. Теперь он приближался к деловой части города, к реке. Город, полуразрушенный, полуизмененный — путаница грандиозных планов и несовершенных воспоминаний — кишел, как бедлам. Огонь и безумие перелетали от дома к дому. И все же люди, как всегда, занимались своими делами. Он видел двоих, грабивших ювелирный магазин. Мимо него прошла женщина с плачущим ребенком на руках. Она шла домой.

Где бы ни находился дом.

11

Звездный свет спросил у Несуществующего: «Господин, существуешь ли ты или не существуешь?!» Но не получил ответа.

Чуанг Цзе ХХII

В ту Ночь, когда Орр старался пробраться через хаос пригородов к Корбетт-авеню, его остановил альдебаранец и уговорил идти с собой. Орр покорно пошел за ним.

Немного погодя он спросил, не Тьюа’к ли Эпнпе Эннбе с ним, но спросил не особо заинтересованно и никак не отреагировал, когда чужак объяснил, что его зовут Э’пенемен Асфах.

Чужак привел его к себе в дом у реки, рядом с велосипедной мастерской, к Верховью Вечной Надежды, переполненной в этот вечер. Во всем мире ожили многочисленные боги. Их более или менее вежливо просили объяснить, что же произошло в тот роковой вечер. Они поднялись на второй этаж.

Чужак предложил ему лечь в постель, так как Орр выглядел уставшим.

— Сон развязывает путаницу забот, — сказал чужак.

— Спать можно без снов — вот где собака зарыта, — ответил Орр.

Что-то странное было в способе общения чужака. Но Орр слишком устал, чтобы ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ.

— А где вы будете спать? — спросил он. Чужак тяжело сел на кровать.

— Нигде, — ответил чужак своим лишенным интонации голосом.

Орр наклонился, чтобы снять ботинки. Он не хотел ложиться в грязной обуви, вряд ли это подходящая расплата за доброту.

От наклона у него закружилась голова.

— Я устал, — сказал он. — Я так много сделал сегодня. Да, я кое-что сделал, нажал кнопку. На это потребовалась вся сила воли, вся энергия, чтобы нажать проклятую кнопку «выключено».

— Вы хорошо прожили, — сказал чужак.

Он стоял в углу, очевидно собираясь стоять там бесконечно.

«Он не стоит здесь, — подумал Орр. — Не так он должен стоять или лежать или сидеть или быть. Он стоит здесь, как стоял во сне. Как будто кто-то видит его во сне».

Он лег и ощутил жалость и сочувствие чужака, стоявшего в углу комнаты. Чужак видел его. Видел не глазами. Видел короткоживущее, слабое, странное существо, бесконечно уязвимое, плывущее в безднах вероятности, нуждающееся в помощи. Орру было все равно. Ему нужна помощь. Усталость охватила его, подняла, как морская волна, в которую он медленно погружался.

— Эр’перрихис, — пробормотал он, сдаваясь сну.

— Эр’перрихис, — беззвучно ответил Э’пенемен Асфах.

Орр спал и видел сон. Сны его, как волны в открытом море далеко от берега, приходили и уходили, поднимались и спадали, глубокие и безвредные, ничего не ломающие, ничего не менявшие. Они танцевали танец среди других волн бытия. И во сне большие зеленые морские черепахи вынырнули, проплыли с тяжелой грацией в глубину и ушли в свой мир.

В начале июня деревья покрылись свежей листвой и зацвели розы. Весь город покрылся розами. Дела шли хорошо. Экономика восстанавливалась. Люди приводили газоны в порядок.

Орр приехал в Федеральную Психолечебницу в Линктоне, к северу от Портленда.

Ее строения, воздвигнутые в начале девяностых годов, стояли на большом утесе, глядя на луга перед Вильяметтой. Лечебница была переполнена с конца апреля и мая, когда за необъяснимыми событиями того вечера, который теперь называли «Разрывом», последовала эпидемия безумия. Но большинство больных выздоровело, и больница вернулась к норме.

Высокий врач провел Орра вверх по лестнице в северное крыло, в палату с единственной кроватью. Дверь, ведущая в это крыло, а также двери всех палат были тяжелые, с глазками на высоте пяти футов, и все закрытые.

— Он не причиняет нам беспокойства, — заметил врач, открывая дверь коридора. — Он никогда не впадает в ярость, но у него дурное воздействие на других. Мы поселяли его в двух палатах. Не получается. Все его боятся. Конечно, они все оказывают влияние друг на друга и по вечерам впадают в панику, но не так. Они боятся его, стучат в двери и просят их выпустить, а он просто лежит. Ну, увидите сами. Ему все равно, где он. Вот мы и пришли.

Он открыл дверь и впустил Орра в комнату.

— Посетитель, доктор Хабер, — сказал он.

Хабер похудел. Сине-белая пижама висела на нем. Волосы и борода были коротко и аккуратно подстрижены. Он сидел на кровати и смотрел в пустоту.

— Доктор Хабер, — сказал Орр.

Голос его дрогнул. Он почувствовал мучительную жалость и страх. Он знал, на что смотрит Хабер. Он смотрит на мир после апреля 1998 года. На мир, созданный кошмаром.

В поэме Т.С.Эллиота птица говорит, что человечество не выносит реальности. Но птица ошибается, Человек может вынести вес всей Вселенной. Он не может вынести нереальности.

Хабер не вынес. Он утратил связь с реальностью.

Орр попытался заговорить, но не нашел слов. Он попятился. Врач закрыл дверь.

— Не могу, — сказал Орр. — Выхода нет.

— Нет, — согласился врач.

В коридоре он негромко добавил:

— Он был выдающимся ученым.

Орр вернулся в Нижний город Портленда на лодке. Транспорт действовал еще плохо.

Город загромождали части, обломки, станции шести различных общественных транспортных систем. На Рид-Колледж была станция подземки, но никакой подземки не было. Фуникулер от парка Вашингтона кончался у входа в туннель, который уходил под Вильяметту и на середине заканчивался тупиком. Тем временем предприимчивые люди вспомнили о прогулочных лодках и теперь использовали их как переправу в регулярных рейсах между Линктоном, Ванкувером, Портлендом и Орегон-сити. Прогулка была приятной.

Орр навещал лечебницу в перерывах между работой. Его хозяин, чужак Э’пенемен Асфах, не интересовался рабочим временем, а только результатом работы. Когда выполняется работа, его не касалось,

Орр большую часть времени проводил лежа по утрам в постели, проделывая работу в уме.

Когда он добрался до мастерской и сел за чертежную доску, было уже три часа.

Асфах в зале ждал посетителей. Его штат состоял из трех дизайнеров и имел связь с многочисленными фабриками, производившими кухонное оборудование: посуду, принадлежности, инструменты. Промышленность и распределение сильно пострадали во время Разрыва. В такой обстановке маленькие фирмы оказались в выгодном положении. В Орегоне множество таких фирм принадлежало альдебаранцам. Они оказались хорошими управляющими и отличными торговцами, хотя для ручной работы, конечно, нанимали людей. Правительству они нравились, так как охотно подчинялись контролю и платили налоги, а тем временем мировая экономика восстанавливалась.

Президент Мердль предсказывал возвращение к нормальному состоянию до Рождества.

Асфах торговал оптом и в розницу, и его мастерская пользовалась доброй славой из-за хорошего качества товара и невысоких цен. После Разрыва домохозяйки, неожиданно обнаружившие себя в незнакомых кухнях, в большом количестве закупали товары, Орр раздумывал над чертежом, когда услышал чьи-то слова:

— Пожалуй, эта мутовка лучше.

Голос напоминал голос его жены, поэтому он встал и выглянул в зал. Асфах показывал что-то коричневой женщине среднего возраста и роста, приблизительно лет тридцати, с короткими черными волнистыми волосами.

— Хитзер, — сказал он, подходя.

Она обернулась и долго смотрела на него.

— Орр, — сказал она. — Джордж Орр. Верно? Где мы с вами встречались?

— В…

Он запнулся.

— Вы юрист?

Э’пенемен Асфах стоял огромный, в зеленой броне, держа мутовку.

— Нет. Секретарь. Работаю у Ратти Гудхью в Пендлтон-билдинг.

— Должно быть, там. Я был там однажды. Вам это нравится? Это я придумал.

Он взял с прилавка другую мутовку и показал ей.

— Хорошее равновесие. Видите?

— Выглядит неплохо, — ответила она. — Вы здесь работаете? Я вспомнила. Вы были в каком-то кабинете на Старк-сити у врача.

Он понятия не имел, многое ли она помнит.

У его жены, конечно, была серая кожа.

Говорят, что серые люди по-прежнему существуют, особенно на Среднем Западе и в Германии, но большинство стали белыми, черными, коричневыми, красными, желтыми и смешанными. Его жена была гораздо мягче этой женщины. Хитзер держала большую черную сумку с медной пряжкой. Внутри нее, несомненно, полпинты виски. Его жена была неагрессивна, хоть и храбра, с робкими манерами. Это не его жена, а совсем другая женщина, яркая и трудная.

— Правильно, — сказал он. — До Разрыва. У нас… Мисс Лилач, мы договорились пообедать у «Дейва» на Анкенн и не смогли.

— Я не мисс Лилач, это моя девичья фамилия. Я миссис Энбрюс.

Она с любопытством смотрела на него. Он стоял, примиряясь с реальностью.

— Мой муж погиб на войне на Ближнем Востоке, — добавила она.

— Да, — ответил Орр.

— Вы все это разработали?

— Большую часть. А это вам нравится?

Он достал медный котелок, массивный, но элегантный, такой же совершенный в пропорциях, как парусный корабль.

— Конечно, — согласилась она.

Он кивнул и она заметила:

— Вы хороший художник.

— Мистер Орр хороший мастер, — без выражения произнес его хозяин из своего левого локтя,

— Слушайте, я вспомнила, — неожиданно сказала Хитзер. — Конечно! Это было до Разрыва, поэтому у меня в голове все и смешалось. Вы видели сны, вернее, вы думали, что ваши сны становятся реальностью? Верно? Доктор заставлял вас видеть все новые и новые сны, а вы не хотели и искали способа избавиться от добровольной терапии. Видите, я помню. Вы попали к доброму врачу?

— Нет. Я их перерос, — сказал Орр.

Он рассмеялся. Она тоже рассмеялась.

— А как же с вашими сновидениями?

— О, я продолжаю их видеть.

— Я думала, вы можете изменить мир. И это все, что вы смогли сделать? Эта мешанина?

— Пришлось, — сказал он.

Он сам предпочел бы меньше путаницы, но от него это не зависело, по крайней мере она оказалась здесь. Он искал ее, не нашел и в поисках утешения занялся работой. Работа давала немного, но нравилась ему, а он терпелив. Но теперь молчаливая печаль по потерянной жене должна кончиться, потому что вот она стоит — яростная, непокорная, хрупкая и незнакомая, которую нужно завоевывать заново.

Он знал ее. Знал ее характер, знал, как заставить ее говорить, смеяться.

— Хотите кофе? Рядом кафе. Мне пора сделать перерыв.

Было четверть пятого. Она посмотрела на чужака.

— Конечно, я хочу кофе, но…

— Я вернусь через десять минут, Э’пенемен Асфах, — сказал Орр хозяину, идя за плащом.

— Возьми весь вечер, — сказал чужак. — Время есть. Идти, значит возвращаться.

— Спасибо, — ответил Орр.

Он пожал руку своему хозяину. Большой зеленоватый плавник прохладно коснулся руки человека. Орр с Хитзер вышли в теплый дождливый летний день. Чужак смотрел на них сквозь стеклянную дверь, как морское существо из аквариума. Они прошли и исчезли в тумане.

Перевод на русский язык В.Бабко,

Художественное оформление В.Осенова.

Редакторы А.В.Цыфир, С.В.Ударов

Литературный редактор В. В. Бабко

Корректор В.В.Бабко

Технический редактор Т.И.Будковская

Издательство и типография «Таврида» совместно с МСП «ОСФА».

Киев

1992

Scan, OCR, SpellCheck: Хас, 2007

Notes