Найти и обезвредить

НА БОЕВОМ ПОСТУ

Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться…

В. И. Ленин

В марте 1925 года Ф. Э. Дзержинский в письме к старым чекистам писал:

«В будущем историки обратятся к нашим архивам, но материалов, имеющихся в них, конечно, совершенно недостаточно, так как все они сводятся в громадном большинстве к показаниям лиц, привлекавшихся к ответственности, а потому зачастую весьма односторонне освещают как отдельные штрихи деятельности ВЧК — ОГПУ, так и события, относящиеся к истории революции. В то же время кадры старых чекистов все больше распыляются, и они уносят с собой богатейший материал воспоминаний об отдельных моментах, не имеющих зачастую своего письменного отражения.

Поэтому мы, учитывая необходимость подбора материалов, которые полностью и со всех сторон осветили бы многогранную работу всех его органов, обращаемся ко всем старым чекистам с просьбой заняться составлением воспоминаний, охватывая в них не только работу органов ВЧК в разных ее направлениях, но и политическую и экономическую работу, сопровождающую описываемые события, а также характеристики отдельных товарищей, принимавших активное участие в той или иной работе, как из числа чекистов, так и местных партийцев вообще»[1].

Предлагаемая вниманию читателей книга «Найти и обезвредить» — дополненный сборник очерков о работе чекистов Кубани в наиболее ответственные и сложные периоды истории Советского государства, написанных на основе воспоминаний и сохранившихся документов. Они рассказывают о славных боевых традициях чекистов, их мужестве в самоотверженной борьбе с врагами первого в мире социалистического государства, выдержавшего на своем пути тяжелые испытания. Наряду с решением сложнейших задач социалистического строительства советскому народу приходилось вести ожесточенную классовую борьбу с внешним и внутренним врагом. Характеризуя сложившуюся обстановку, В. И. Ленин в записке Ф. Э. Дзержинскому 20 декабря 1917 года указывал:

«Буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс… Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками…»

Для защиты завоеваний Октября, борьбы с контрреволюцией и иностранными разведками Коммунистическая партия и Советское правительство по инициативе В. И. Ленина 20 декабря 1917 года приняли постановление об образовании Всероссийской чрезвычайной комиссии — ВЧК.

Во главе ВЧК был поставлен выдающийся деятель Коммунистической партии и Советского государства, бесстрашный рыцарь революции, верный ленинец — Ф. Э. Дзержинский.

В своей деятельности органы ВЧК руководствовались принципами, которые определил В. И. Ленин. Это — беззаветная преданность делу революции, тесная связь с народом, непоколебимая верность партии и Советской власти, твердость в борьбе с классовыми врагами и высокий пролетарский гуманизм.

В обращении ЦК партии к коммунистам-чекистам 8 февраля 1919 года указывалось, что чрезвычайные комиссии «созданы, существуют и работают как прямые органы партии по ее директивам и под ее контролем».

Партия направила в органы ВЧК наиболее стойких коммунистов, лучших сынов народа, проявивших высокую сознательность и надежность в борьбе за дело Октября.

Под непосредственным руководством Ф. Э. Дзержинского, заложившего славные традиции работы чекистов, опираясь на помощь широчайших трудящихся масс, органы ВЧК в огне гражданской войны обезвредили контрреволюционные организации и диверсионно-террористические группы, раскрыли и ликвидировали многочисленные заговоры против молодой Советской Республики, организованные империалистическими державами, нанесли удар по заграничным центрам монархистов, эсеров и меньшевиков.

В. И. Ленин и Ф. Э. Дзержинский придавали большое значение организации борьбы с контрреволюцией на Северном Кавказе, и в частности Кубани, представлявшей сложный узел классовых противоречий. 28 декабря 1917 года и 18 марта 1918 года ВЧК и ее председатель Ф. Э. Дзержинский обращались к местным Советам по поводу ускорения создания чрезвычайных комиссий на местах. На Кубань, где организация чрезвычайной комиссии задерживалась обострением гражданской войны и иностранной интервенцией, ВЧК направляет профессионального революционера Михаила Федосеевича Власова, который и становится первым председателем чрезвычайной комиссии Северо-Кавказской республики с центром в Екатеринодаре.

Много славных страниц вписано чекистами и в летопись борьбы за Советскую власть на Кубани. Они с честью выполнили свой долг. Первыми чекистами, работавшими в нашем крае и активно участвовавшими в установлении упрочении Советской власти, были Г. А. Атарбеков, К. И. Ландер, Е. Г. Евдокимов и многие другие.

8 апреле 1920 года Дзержинский телеграфировал в Ростов:

«На днях на Кавказский фронт выезжает тов. Ландер, облеченный широкими правами от ВЧК и ОО ВЧК (особый отдел ВЧК), который вполне сумеет продолжать ведение следствия…»

В то время на Кубани был раскрыт контрреволюционный «национальный центр».

Вскоре председателем областной Кубано-Черноморской ЧК был назначен Дмитрий Павлович Котляренко, коммунист с дореволюционным стажем. Вместе с Реввоенсоветом Кавказского фронта аппарат чрезвычайной комиссии, широко опираясь на помощь трудящихся, активно участвовал в разгроме контрреволюционных гнезд на Кубани. Д. П. Котляренко писал в областной газете «Красное знамя»:

«…установлено, что организаторами бело-зеленых банд являются… романовские генералы, полковники, хорунжии. Они не жалеют крови рабочих, крестьян и трудовых казаков… Советская власть не может допустить, чтобы кто-то безнаказанно проливал кровь сочувствующих ей. Пусть знают враги трудового народа, сторонники Врангеля, казнокрады, насильники, что всех их постигнет беспощадная кара».

Весной 1920 года обстановка на Кубани вновь осложнилась. Разгромленная, но недобитая армия Деникина откатывалась к Черному морю в надежде перебраться в создаваемое в Крыму белогвардейское логово. Контрреволюция еще тешила себя надеждой скоро вернуться на кубанскую землю, чтобы отсюда вновь двинуться на красную Москву.

О положении на Кубани в связи с угрозой высадки десанта Врангеля В. И. Ленин писал в записке Ф. Э. Дзержинскому:

«Опасность, по-моему, громадная. Предлагаю: от Политбюро принять директиву: просить Оргбюро по соглашению с НКвоен и ВЧК выработать экстренные меры борьбы с опасностью восстания и мобилизовать достаточное количество сил военных, чекистских и партийных».

9 сентября 1920 года В. И. Ленин телеграфирует Г. К. Орджоникидзе:

«Быстрейшая и полная ликвидация всех банд и остатков белогвардейщины на Кавказе и Кубани — дело абсолютной общегосударственной важности. Осведомляйте меня чаще и точнее о положении дела».

Чекисты Кубани в те тревожные дни приняли самое активное участие в раскрытии готовящегося здесь вооруженного восстания и разгроме врангелевского десанта. Об этом рассказывается авторами в некоторых очерках, дающих представление об остроте классовой борьбы и самоотверженности посланных партией на работу в ЧК рабочих и крестьян.

Чекисты принимали активное участие в борьбе с голодом, разрухой, перебоями на транспорте, в ликвидации эпидемий тифа, заготовке продовольствия и топлива. Незабываемой страницей истории стала ликвидация чекистами детской беспризорности.

После окончания гражданской войны бежавшие с Северного Кавказа в Турцию и страны Западной Европы контрреволюционеры, царские генералы и белогвардейские офицеры, монархисты и казачьи атаманы, объединяясь в различные антисоветские эмигрантские организации, развернули подрывную работу против Советской Республики. Они засылали на Северный Кавказ своих эмиссаров и агентуру, создавали в предгорных районах бандитское подполье. Белую эмиграцию широко использовали разведки империалистических государств.

Чекисты Кубани в этот период разоблачили немало вражеских агентов, ликвидировали контрреволюционные подпольные организации и бело-зеленые банды, терроризировавшие местное население. В ожесточенной борьбе с врагами Советской власти проявились беспредельная преданность партии и народу, бесстрашие и храбрость многих сотрудников Кубанской ЧК, о которых рассказывается в книге.

В восстановительный период и в годы первых пятилеток органы государственной безопасности сорвали опасные замыслы международной буржуазии, направленные на подрыв и ослабление политических и экономических позиций Советского Союза, на реставрацию капитализма в нашей стране. Планы империалистов сорвать социалистическое строительство путем вредительства и диверсий потерпели крах. Выполняя наказ партии, чекисты в те годы разоблачили и обезвредили многих шпионов и диверсантов, обеспечили надежную охрану государственных границ.

Исключительно сложной была деятельность органов государственной безопасности во время Великой Отечественной войны. Гитлеровская Германия бросила против Советского Союза не только свою мощную армию, но и опытную разведку. С ее помощью фашистское государство пыталось подорвать боевую мощь Красной Армии, морально-политическое единство советского народа и дезорганизовать наш тыл.

Коммунистическая партия и Советское правительство поставили перед органами государственной безопасности задачу сосредоточить все силы и средства на борьбе с гитлеровской разведкой, оказать всемерную помощь партизанским отрядам и соединениям в проведении боевых операций против немецко-фашистских войск, оградить Советские войска и тыл от вражеской агентуры, организовать разведывательно-диверсионную работу в тылу врага, принять активное участие в организации партизанского движения. Советские чекисты с честью справились с этой задачей. Они добывали разностороннюю информацию о противнике, которая способствовала успешному осуществлению военных операций. В горниле Великой Отечественной войны проверялась их способность противостоять невиданной по своим масштабам и ожесточенности подрывной деятельности коварного врага, испытывалась преданность своей Родине, партии и народу. Первыми приняли на себя удар вероломного врага и с беспримерной стойкостью и мужеством сражались за каждую пядь советской земли пограничники.

В дни героических сражений Красной Армии с гитлеровскими полчищами на Северном Кавказе в 1941—1943 годах сотрудники управления НКВД по Краснодарскому краю боролись с врагом на фронте и в тылу, многие были направлены в партизанские отряды и в глубокий тыл противника со специальными заданиями, находились в боевых порядках защитников Малой земли.

В боях с врагом погибли многие работники органов госбезопасности Кубани: Ф. И. Рябинин, А. А. Герман, А. В. Галясов, И. Ф. Константинов, Г. Т. Сизоненко и другие.

В послевоенные годы, следуя славным традициям ВЧК, органы государственной безопасности боролись с засылаемой из-за рубежа агентурой противника. С помощью советских патриотов на Кубани был обезврежен ряд шпионов и диверсантов, заброшенных разведками капиталистических стран, разысканы пособники и каратели, прислуживавшие гитлеровцам в период оккупации.

Специальные службы империализма вместе с различного рода зарубежными антисоветскими центрами, буржуазная пропаганда пытаются чернить советскую действительность, клеветать на наш общественный строй, навязывать чуждые социализму взгляды и нравы. Враги социализма уже не раз затевали антисоветскую шумиху вокруг пресловутого вопроса «о правах и свободах».

Конституция СССР, советские законы предоставляют самые широкие политические свободы каждому советскому гражданину. Вместе с тем они ограждают наше общество от попыток отдельных людей использовать эти свободы во вред ему и правам других граждан.

«Острота классовой борьбы на международной арене, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду, — предъявляет высокие требования к деятельности органов государственной безопасности, к партийной закалке, знаниям и стилю работы наших чекистов. Комитет госбезопасности СССР работает оперативно, на высоком профессиональном уровне, строго придерживаясь положений Конституции, норм советского законодательства. Зорко и бдительно следят чекисты за происками империалистических разведок. Они решительно пресекают деятельность тех, кто становится на путь антигосударственных, враждебных действий, кто посягает на права советских людей, на интересы советского общества. И эта их работа заслуживает глубокой признательности партии, всего нашего народа».

В этой высокой оценке нашла свое отражение деятельность органов КГБ, и вместе с этим в ней определена ее направленность в современных условиях, когда империалистические круги США пошли на резкое обострение международных отношений, подрыв разрядки напряженности в мире, развернули бешеную кампанию антисоветизма и под этим прикрытием усилили гонку вооружений.

В сложившейся обстановке задача чекистов состоит в том, чтобы надежно обеспечивать безопасность Советского Отечества, строя свою работу в соответствии с требованиями социалистической демократии, с законами нашего общенародного государства и с учетом внешнеполитической обстановки. Эта работа должна проводиться на незыблемой основе ленинских принципов, в духе замечательных чекистских традиций.

Сотрудники органов госбезопасности ведут настойчивую борьбу с происками спецслужб и подрывных зарубежных центров противника, борются за каждого советского человека, попавшего под влияние враждебной пропаганды, приходят ему на помощь, помогают разобраться в его заблуждениях, предупреждают государственные преступления. В отношении тех, кто сознательно встал на преступный путь, наносящий ущерб Советскому государству, в строгом соответствии с законом применяются меры уголовного порядка в интересах защиты советского общества от классового противника и подрывных акций империалистических разведок.

Не все героические свершения и имена чекистов, участвовавших в них, известны сегодня. Составители книги и авторы очерков приложили немало усилий, чтобы найти материалы и рассказать о тех, кто на своем боевом посту самоотверженно боролся и борется с врагом, защищая завоевания советского народа.

Помещенные в сборнике материалы не охватывают всех славных дел кубанских чекистов, но дают представление об их деятельности и, мы надеемся, будут способствовать патриотическому воспитанию советских людей, укреплению тесной связи чекистов с трудящимися.

Начальник управления КГБ СССР

по Краснодарскому краю генерал-майор

Г. ВАСИЛЕНКО.

В ГРОЗНЫЕ ГОДЫ

Если мы получим восстание на Кубани, вся наша политика (о которой говорили в Цека) крахнет. Надо во что бы то ни стало не допустить восстания, не пожалеть на это людей и сил…

В. И. Ленин

В. Викулов

ПЕРВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЧК КУБАНИ

На Кубани чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем была создана в конце марта 1918 года под председательством Михаила Власова. Испытания ее на прочность начались с первых же дней. Большевики стремились в единый кулак собрать все силы, чтобы противопоставить их многочисленным врагам молодой Республики Советов.

В первых числах июля состоялся I съезд большевистских организаций Кубано-Черноморской, Терской и Ставропольской советских республик, которым руководил Чрезвычайный комиссар Юга России Г. К. Орджоникидзе. Съезд принял решение объединить большевистские партийные организации этих республик и избрал Северо-Кавказский краевой комитет РКП(б). Председателем крайкома был избран В. Крайний. Через несколько дней начал работу I Северо-Кавказский съезд Советов, где предложение о создании единой республики было единодушно принято. Центром ее стал Екатеринодар.

Съезд избрал Северо-Кавказский ЦИК под председательством А. А. Рубина. М. Ф. Власов стал председателем ЧК Северо-Кавказской Советской республики.

В необычайно сложной и трудной обстановке шла борьба за упрочение Советской власти на Северном Кавказе. Наступали немецкие войска, возобновила поход реорганизованная Добровольческая армия Деникина. Для отражения их натиска требовалась дисциплинированная, боеспособная армия, опытные военные специалисты. ЦИК и крайком РКП(б) обсуждали кандидатуры на пост главкома. Были названы три фамилии — Федько, Жлоба и Сорокин. Однако в этот момент Жлобы на Северном Кавказе не было, а Федько лежал раненый. В отношении кандидатуры Сорокина — левого эсера — имелось много возражений, против нее выступал и Михаил Власов. Однако ЦИК 3 августа 1918 года вопреки протестам Екатеринодарского комитета РКП(б) назначил Сорокина главнокомандующим советскими войсками Северного Кавказа.

…В ночь с 16 на 17 августа 1918 года белогвардейские войска заняли город Екатеринодар. ЦИК и крайком партии переехали сначала в Армавир, а затем в Пятигорск, который стал центром Северо-Кавказской республики.

Пятигорск, как и весь юг России, был наводнен белогвардейцами. Здесь скопились беженцы, не сумевшие уехать за границу, крупные буржуа, чиновники, офицеры. В отчаянной злобе на Советскую власть они готовы были оказать любую помощь белогвардейским войскам, использовали любые средства, которые могли бы навредить Советам, стремились возбудить недовольство и панику среди населения, запугать его.

Власов с первых дней пребывания в городе установил тесный контакт с председателем Пятигорского Совета рабочих и солдатских депутатов Анджиевским, его заместителем Пащенко, военным комиссаром Янышевским, председателем фронтовой ЧК Рожанским, уполномоченным ЦИК по продовольствию Дунаевским, со многими большевиками на крупных предприятиях города и в ближних населенных пунктах.

Чекисты, возглавляемые Власовым, с помощью актива рабочих Пятигорска организовали охрану общественных учреждений, патрулировали улицы. У населения было изъято много холодного и огнестрельного оружия. В различных частях города обнаружены склады огнестрельного оружия с боеприпасами и другим военным имуществом, что указывало на наличие затаившегося здесь контрреволюционного подполья, готового к выступлению при благоприятных условиях.

Председатель ЧК берет под свой контроль железнодорожные мастерские, где в последние дни эсеры и меньшевики проводили активную агитацию.

Особенно часто и подолгу говорил эсер Лившиц, явно настраивая рабочих против линии партии большевиков. Один из рабочих взялся проводить Власова в мастерские. По дороге он доверительно рассказал чекисту о своих личных встречах с Лившицем. Эсер просил его выяснить сторонников их партии, указать людей неустойчивых, осторожно склонять мастеровых на сторону эсеров.

— А о целях партии эсеров он говорил? — спросил Власов.

— Ну как вам сказать. Он утверждал, что их партия за народ. Но не хочет большевиков. У них имеется секретное «Общество спасения Терека от большевизма». Чтобы попасть в «Общество», нужно вовлечь в него хотя бы одного человека, — рассказал рабочий.

— А вы привлекали кого-либо, чтобы вступить в «Общество»?

— Нет, — решительно ответил рабочий.

Власов посоветовал ему продолжать встречи с Лившицем, беседовать с ним более откровенно… Получив данные о существовании подпольной организации, Власов тщательно перебирал своих сотрудников, стремясь подобрать человека, способного проникнуть в «Общество спасения Терека от большевизма». Наконец остановился на Зорине, показавшем себя в нескольких операциях умным и отважным чекистом. Бывший царский офицер, Зорин порвал со своим прошлым. Это был всесторонне развитой, образованный человек, владеющий несколькими иностранными языками.

Предстоящую операцию с использованием Зорина Власов согласовал с крайкомом РКП(б), а подготовкой сотрудника ЧК руководил сам.

С помощью рабочего из мастерских чекист Зорин был «вовлечен» в «Общество». Как вновь принятого, его подвергли чрезвычайно строгой, можно сказать — провокационной проверке. Однако своим поведением он не вызвал у врагов подозрений. Прекрасные манеры, свободная речь лучше всего доказывали, что он — «из благородных». Служил ревностно, доверие к нему росло. Возрастал и поток важных сведений, регулярно поступавших к Власову. Но самое главное — ему в руки попали данные о связи эсеро-меньшевистских соглашателей со ставленником английского правительства на Кавказе генералом Бриггсом, тайные агенты которого распространяют слухи о готовящейся здесь массовой резне. Призывая народ поддерживать Деникина, генерал Бриггс в то же время отдал секретное распоряжение переправить в казачьи поселения оружие для борьбы с большевиками и «воинствующими» горцами.

Доставку оружия и военного имущества из штаба Деникина в белоказачьи станицы «Общество» поручило эсеру Васюку. Эти данные разведчик сообщил председателю ЧК в то время, когда эшелон уже двигался к Минеральным Водам. Власов связался с Анджиевским, и на срочном совещании чекистов с участием партийного актива было принято решение при любых условиях перехватить оружие. А заодно разоблачить предательскую политику социал-революционеров и раскрыть истинные цели английского генерала Бриггса, его «дружественного» отношения к горцам. Предстояло действовать в районе, где базировались банды Бичерахова, что затрудняло проведение операции и требовало быстрых и смелых действий. По предложению Власова руководителями операции были назначены опытный чекист Ермаков и военный комиссар Янышевский. Проводить ее решили на станции Георгиевск, где бандиты появлялись реже, чем в других местах.

…Имея партийный билет эсера, Васюк быстро добрался в штаб Деникина. Здесь хорошо знали генерала Бриггса, и его посланцу без промедления выделили товарный состав, набитый новыми винтовками, пулеметами, орудиями, большим запасом боеприпасов и другими военными грузами. На некоторых вагонах, опечатанных пломбами, красовалась надпись мелом: «Лесоматериал». И Васюк с отрядом казаков двинулся в обратный путь маршрутом, подсказанным деникинской контрразведкой. Он сиял от удовольствия, радуясь, что сможет передать генералу Бриггсу лично от Деникина пожелания хорошего здоровья и успехов в освобождении России.

Эшелон удачно проскочил линию фронта. Темнело. На станции Георгиевск поезд остановился. Васюк со своим помощником решили обойти состав. Приближалось к концу выполнение ответственного поручения, и Васюк самодовольно бурчал: «Хорошо, все идет хорошо!»

Подошли к одному из вагонов. Там три казака сидели на полу с бутылкой самогона и о чем-то громко спорили.

— А ты знаешь, что за эту новенькую винтовку да за пачку патронов могут дать две четверти самогона?! — и один из них передал винтовку молодому казаку.

— Смотри не проторгуйся, — напутствовал другой казак.

— Постараюсь…

— И зачем эти винтовки? Только бьют люди друг друга… А наше дело сторона, лишь бы живым остаться, — смотря на пачку патронов, вслух рассуждал стоящий рядом высокий казак. Увидев приближающееся начальство, они замолчали, вытянулись в струнку, отдавая честь.

— Эти не подведут! — уверенно заявил Васюк своему помощнику, и они двинулись дальше…

Едва остановился поезд, как Янышевский и Ермаков поспешили к ожидавшим их начальнику станции и уполномоченному Северо-Кавказской республики Мамсурову. Времени было мало. Для успешного проведения операции по захвату эшелона в соответствии с планом Власова решили расчленить состав Васюка и вместе с ним охранников-казаков, а затем по очереди их обезоружить. Мамсурову поручено подобрать в помощь чекистам верных и храбрых людей из железнодорожников, начальнику станции — познакомить чекиста Ермакова с машинистом маневрового паровоза дядей Мишей. Сам Янышевский с несколькими чекистами направился в диспетчерскую — для наблюдения за действиями Васюка.

Машинист маневрового паровоза дядя Миша имел за плечами немалый опыт революционной борьбы, и Ермакову не пришлось его долго инструктировать.

— Рабочий класс не подведет, сынок, все будет в порядке! — и машинист поспешил в депо.

…Маневровый паровоз подкатил к составу, и дядя Миша стал растаскивать вагоны. Казаки попытались было его остановить, угрожая оружием, но он спокойно сказал им, что необходимо поставить тормозные вагоны в середине состава, и продолжал отводить вагоны вместе с охранниками в разные концы станции… Бородатый казак, помощник Васюка, увидев, что происходит с эшелоном, с бранью кинулся на охранников, громко спорящих о том, кому идти на станцию за самогоном.

— Растяпы! Где ваши вагоны? — и он помчался за удаляющимся паровозом с тремя вагонами, но на полпути остановился и бросился к Васюку.

Переведя дух, путая слова, доложил Васюку о переформировании состава. Тот побагровел, глаза налились кровью. В бешенстве ворвался в диспетчерскую…

— Кто дал команду растащить эшелон? Расстреляю! — размахивая маузером, кричал Васюк.

Находившиеся здесь чекисты мгновенно схватили Васюка и двух сопровождавших его казаков…

Уж чего-чего, а этого Васюк не ожидал. В голове — неразбериха. По словам деникинской разведки, на станции должны быть люди Бичерахова, а эти кто? В боковом кармане у него находилось два документа: мандат Деникина — для одних, удостоверение «социалиста-революционера» — для других. За кого себя выдать?

— Успокойтесь, господин Васюк, сядьте, — показывая на стул, заявил Ермаков.

— Я — военный комиссар. Большевик. Вопросы будут? — Янышевский пристально посмотрел в глаза Васюку. Тот молчал. — А у меня будут! — продолжал он. — Откуда и кому везете оружие?

Оценив обстановку, Васюк, спасая свою жизнь, рассказал о секретном соглашении Деникина с Бриггсом, а также о предательской деятельности эсеров и меньшевиков. Подтвердил, что оружие предназначено для белоказаков.

В Минеральных Водах эшелон с оружием был сдан руководству 11-й Красной армии, а эсеро-меньшевистская предательская деятельность разоблачена на страницах газет, на собраниях трудящихся Северного Кавказа.

…Разведчику Зорину каждую секунду приходилось рисковать жизнью, сталкиваться с непредвиденными трудностями, поэтому он привык обдумывать каждое слово, держаться уверенно. Как-то он оказался свидетелем секретного разговора между генералом Дмитриевым и его приближенным, бывшим царским министром путей сообщения Рухловым. Рухлов рассказывал Дмитриеву о своей встрече с Радзиевичем, председателем окружного Совета. Радзиевич доверительно высказал предположение о наличии у председателя ЧК Власова своего человека в руководстве «Общества». Ему якобы доподлинно известно, что благодаря добытым через этого человека сведениям красным удалось захватить эшелон с вооружением. Лицо Дмитриева побагровело, но он выслушал Рухлова до конца.

— Ждать больше нельзя!.. Предательство нам и нашим союзникам слишком дорого обходится! В ближайшее же время соберем чрезвычайное совещание с участием руководителей отрядов, групп, представителей воинских частей и наметим дату всеобщего восстания!

…Сообщение разведчика и другие материалы заставили председателя ЧК задуматься. Об измене Радзиевича и о своих планах он рассказал верному партийцу Анджиевскому. Работая рука об руку с Власовым, Анджиевский понимал, что четко поставленная разведка и своевременно полученные сведения помогут в зародыше задушить контрреволюцию.

Теперь требовалось решительно, смело и внезапно нанести контрудар и разгромить вражеское гнездо. Собранные воедино данные раскрыли перед чекистами картину враждебной деятельности и замыслов «Общества спасения Терека от большевизма». Чекистам противостояла крупная организация отъявленных врагов Советской власти — белогвардейских офицеров, бывших царских чиновников, различного рода претендентов на лидерство в остатках буржуазных партий и другого сброда со всех концов России и Северного Кавказа. Она располагала вооруженными отрядами и группами, размещенными в тайных местах на окраине Пятигорска и в его окрестностях. Главари имели тесную связь со штабом Деникина и ставленником англичан Бриггсом. Заговорщики готовили взрывы промышленных объектов, патронно-пульного завода, арсенала под Машуком, намечали захватить железнодорожный узел и мастерские, склады с продовольственными и промышленными товарами, совершить террористические акты против деятелей большевистской партии и советских работников…

Через некоторое время к Власову поступили данные о дне и точном времени сборища главарей «Общества» и представителей его боевых подразделений, которые должны были назначить дату выступления подпольных формирований совместно с бандами Бичерахова, Шкуро и им подобными.

Чекистам в эту ночь некогда было спать. Дом, где происходило основное совещание руководителей отрядов и групп заговорщиков, заранее окружили группы захвата…

— Именем революции вы арестованы! Кладите оружие, сдавайтесь! — решительным голосом приказал Власов.

Чекисты и красноармейцы держали оружие наготове.

— В чем дело? — резко выкрикнул старый худой генерал.

Остальные как будто онемели. Потом раздались неуверенные возгласы:

— Мы протестуем!

— Вы совершаете насилие!

Власов пронзил взглядом сборище:

— Вам понятен приказ?!

Генерал медленно вытащил браунинг и положил на стол. За ним последовали другие. Наступила тишина, лишь слышался стук складываемого на стол оружия.

— Это другое дело. Теперь успокойтесь! Уверяю, ваши дни… — не успел Власов закончить фразу, как раздался выстрел. У председателя ЧК фуражку сбило пулей. Несколько офицеров кинулись к дверям, окнам.

— Стой, стерва! — красноармеец винтовкой преградил им путь, но был отброшен в сторону.

— Куда спешишь? — Ермаков схватил белогвардейского полковника за ворот. Тот, повернувшись, ударил чекиста по голове…

— Вот тебе, контра! — стоявший рядом боец навалился на полковника, пустив в ход кулаки.

— Кадет сбежал! — и молодой чекист стал стрелять из окна. Белогвардеец как будто споткнулся, медленно осел на землю.

У одной из дверей лежал тяжело раненный чекист…

Операция в основном прошла благополучно. Арестованный генерал Дмитриев выглядел усталым. С трудом справлялись с волнением в необычной обстановке бывший царский министр Рухлов, наказной атаман Бабиев, генерал Рузский, бывший министр Добровольский, сенаторы Кривошеин и Крашенинников и другие белогвардейские главари. Только отдельным заговорщикам удалось скрыться. Среди них оказался и изменник — бывший председатель окружного Совета эсер Радзиевич.

К концу операции было задержано и арестовано свыше ста отъявленных заговорщиков… На допросах главари «Общества», слуги «веры и правды», пытались цепляться за идею возрождения «святой России». Показания их полностью подтвердили имеющуюся у чекистов оперативную информацию.

Власову еще раз стало ясно, что не скоро эта сволочь успокоится. Чекистам предстоит в будущем еще более ожесточенная борьба.

В результате предательской деятельности Радзиевича окружной Совет был засорен враждебными элементами, поэтому его пришлось распустить. Анджиевского назначили чрезвычайным комиссаром, он же возглавил партийную организацию города и округа…

* * *

Михаил Федосеевич Власов давно присматривался к Сорокину. Он видел, что Сорокин злоупотребляет властью, игнорирует партийное руководство в армии. В штабе Сорокина враждовали казаки и иногородние. Главком и его приближенные пьянствовали, бесконтрольно тратили крупные суммы, отпущенные на нужды Красной Армии. Об этом Власов докладывал председателю крайкома партии В. Крайнему и председателю ЦИК А. Рубину, беседовал с другими большевиками.

А время шло. Сорокин с каждым днем укреплял свои позиции и постепенно становился полным хозяином в армии и в городе.

Для руководства Северо-Кавказской армией в октябре 1918 года постановлением ЦИК Северо-Кавказской республики был образован Реввоенсовет, а Северо-Кавказская армия переименована в 11-ю регулярную Красную армию. Созданием РВС Сорокин остался недоволен. В этом он усматривал ограничение своей власти, а во всяком, кто в чем-либо с ним не соглашался, — личного врага. В числе их были командиры Матвеев, Кочергин, Жлоба, Федько. Считая себя по-прежнему неограниченным в действиях, главком Сорокин приказал оставить занимаемые нашими войсками позиции и отступить на восток. Таманскую армию он перебросил к Невинномысской для накопления сил и последующего наступления на Кубань и Ставрополь.

Получив такой приказ, командующий Таманской армией И. И. Матвеев стал убеждать Сорокина в том, что армия, оказавшись в голодных калмыцких степях, погибнет. Матвеев предложил другой план. Он считал необходимым захватить станцию Кавказская, а затем либо наступать на Екатеринодар, либо идти на соединение с войсками Царицынского фронта. План Матвеева в основном совпадал с замыслами Г. К. Орджоникидзе, который находился во Владикавказе.

Сорокин был взбешен. К тому же в войсках 11-й армии прошел слух о замене Сорокина командующим Таманской армией, и главком решил избавиться от него. В начале октября за невыполнение приказа об отводе таманцев из-под Армавира на Невинномысскую Реввоенсовет 11-й армии вызвал И. И. Матвеева для объяснений в Пятигорск. После длительной беседы его отпустили. РВС продолжал заседать, но тогда никто не сумел разгадать намерений Сорокина. Когда Матвеев поздно вечером вернулся в свой вагон, он тут же был арестован конвоем Сорокина и ночью 8 октября расстрелян по постановлению РВС, принятому по настоянию Сорокина.

Весть о расправе с ним облетела все таманские части, бойцы и командиры заволновались, открыто высказывали свое недовольство. Воспользовавшись этим, Сорокин стал требовать от РВС применения к Ковтюху, Батурину, Федько, Кочергину, допустившим, по его мнению, эти волнения, суровых мер наказания. Северо-Кавказский ЦИК, крайком партии и РВС санкции на арест не давали. Тогда Сорокин смещает Кочергина с поста командующего Белореченским фронтом, арестовывает его за сочувствие планам Матвеева.

В Пятигорск Сорокин стянул огромный отряд явно преданных ему людей. «Сорокинцы» — так они себя называли — носили на рукавах красные полоски с его фамилией. Сам Сорокин всегда появлялся в сопровождении сотни личной охраны, со своим знаменем и оркестром трубачей.

Власов понимал, что от Сорокина и его подчиненных можно ожидать всего, и стал предпринимать необходимые меры безопасности. Под его руководством был сформирован Коммунистический полк, главным образом из комсомольцев, молодежи, преданной ленинским идеям.

В свою очередь, Сорокин никогда не выпускал из виду председателя ЧК и в этом шаге — организации молодежного полка — усмотрел опасность для себя. При первом же удобном случае он отправил полк на передовые позиции. Мягкотелость по отношению к Сорокину со стороны А. Рубина и В. Крайнего привела к тому, что Коммунистический полк — надежная опора ЦИК и крайкома — покинул Пятигорск. У руководителей республики не вызвало опасения и назначение комендантом дома ЦИК Пышного — приближенного главкома.

Опасаясь новой кровавой расправы Сорокина над большевиками-командирами, М. Власов лично освобождает Кочергина из тюрьмы.

Кочергин вспоминает:

«Часа в три или четыре утра я услышал, что дверь в подвале отворяется. Подумал, что это конвой за мной, чтобы вести на расстрел. Я увидел перед собой председателя чрезвычайной комиссии т. Власова, который, к моему удивлению, объявил, что я свободен. Он открыл передо мной дверь, и мы вышли вместе на улицу. Власов сказал, что Сорокина надо сместить и предать суду за его авантюры.

Дойдя до гостиницы «Бристоль», т. Власов предложил зайти к жившему там т. Крайнему. Крайний усадил меня, дал поесть и долго затем расспрашивал о фронте, о настроении в войсках и, наконец, спросил, какого я мнения о Сорокине. Я ответил ему, что Сорокин — авантюрист и его необходимо сместить как можно скорее…

К моему мнению присоединился также и Власов. С тяжелым вздохом Крайний опустился на стул, долго молчал. Потом, выйдя из тяжелого раздумья, он сказал, что этот вопрос необходимо поставить на обсуждение в партийных кругах…»

Анализируя причины неудач под Тихорецкой, Кореновской, Екатеринодаром, приведших к отступлению, крайком партии и ЦИК пришли к выводу, что они явились следствием неправильной политики Сорокина, граничащей с авантюрой.

Вскоре органам ЧК удалось получить новые факты о подготовке заговора с целью захвата власти так называемым «революционным» казачеством, вдохновителем и организатором которого был сам Сорокин. Теперь стало ясно, почему екатеринодарские большевики так настойчиво протестовали против кандидатуры этого авантюриста на пост главкома.

Возник вопрос о применении срочных мер в отношении Сорокина. Предполагалось провести слияние штабов главкома и Реввоенсовета в единый штаб, при этом отсеять не внушающие доверия лица, а затем устранить Сорокина с поста главкома. Когда об этом намерении, а также о финансовой ревизии в армии узнал Сорокин, он немедленно дал указание своему адъютанту Гриненко, казначею штаба Рябову, коменданту штаба Костяному, а также преданным ему командирам частей начать кампанию в поддержку его кандидатуры. Тем временем начальник контрразведки главкома Богданов организовал слежку за руководящими партийными работниками республики, за действиями ЧК.

15 октября 1918 года по настоянию крайкома партии и ЦИК в Пятигорске открылся съезд командного состава и делегатов воинских частей. Присутствовали все члены Реввоенсовета, руководящие работники крайкома и ЦИК, Сорокин со своим штабом…

Главком поднялся на трибуну в новенькой черкеске с узорчатым поясом, в кубанке из черного курпея. Окинув делегатов пронизывающим взглядом, растягивая слова, он начал доклад о состоянии армии и ее задачах. Всю вину за тяжелое положение в частях и соединениях Сорокин сваливал на правительство и крайком, обвиняя их в том, что они мешают ему. В заключение, не считаясь с крайне тяжелым финансовым положением республики, он нагло потребовал от правительства два миллиона рублей…

Председатель ЦИК Северо-Кавказской республики А. Рубин, показывая на ухо, посмотрел на председателя крайкома РКП(б) В. Крайнего: дескать, слушай, о чем говорит. И глазами показал, что Крайнему надо выступить. Крайний достает блокнот, торопливо что-то пишет на листке, складывает его вчетверо, передает председателю ЧК Михаилу Власову. Быстро прочитав записку, Власов на обратной стороне написал «обсудим» и бросил ее обратно Крайнему.

— Слово предоставляется товарищу Крайнему, — огласил в этот момент председательствующий А. Рубин.

Крайний на ходу взял записку и затем не заметил, как у трибуны ее уронил. Записку увидел военный комендант Пятигорска — работник контрразведки Сорокина, поднял ее, прочитал, спрятал в карман…

Все присутствующие внимательно слушали большевистского лидера.

— Только что выступивший главком обвиняет руководство Северо-Кавказской республики прямо-таки в умышленном развале нашей славной Красной Армии… — начал Крайний. — Он до сих пор не понимает, что за состояние дел в армии, ее боевой дух, положение на фронтах отвечаем все мы, присутствующие здесь, и в первую очередь партия, коммунисты, а не он один. Он пытается доказать, что якобы армию специально оставляют без боеприпасов, обмундирования и денег… Да, надо признаться, что нам приходится переживать большие трудности. Мало снарядов, патронов, не хватает медикаментов, обмундирования.

Мы это видим. Мы отрезаны от центра, нам некому помочь… И тем не менее 11-я армия в течение нескольких месяцев сражается один на один с войсками до зубов вооруженного противника. И вот в это тяжелое время главком совсем распоясался, ведет себя как хозяин. Он умолчал о тех безобразиях, которые творятся в его штабе и на местах. Пьяные оргии, кутежи — вот куда тратятся народные деньги. Надо принять решительные меры, навести в армии подлинно революционный порядок, положить конец произволу, разболтанности…

Выступающие А. Рубин, члены Реввоенсовета и другие ораторы поддержали В. Крайнего.

Назревал конфликт. В перерыве к Сорокину быстро подошел комендант Пятигорска Черный, сунул записку:

— Очень ценная бумага. На, Иван Лукич, прочти.

Сорокин внимательно прочитал. Сразу оценил ее значение: ему подписан приговор. В записке было написано:

«Мишук! Для тебя ясно, что он говорит? Не много ли помех приходится встречать в некоторых ответственных учреждениях, не много ли? Нет, на днях должен решиться вопрос: или эта сволочь, или мы!»

Сорокин оцепенел, посмотрел на Черного, тяжело спросил:

— Крайнего работа?

— Его.

— А Мишук — это Власов?

— Он самый, председатель ЧК… Иван Лукич, что делать будем?

Весь в ярости, Сорокин вскочил и решительной походкой зашагал по коридору:

— Жди моих указаний, будем действовать!

После закрытия съезда М. Власов выезжает в Кисловодск и другие города, где ЧК продолжает следствие по делу контрреволюционной организации «Общество спасения Терека от большевизма».

21 октября 1918 года в 14 часов Сорокин вызвал своего адъютанта Гриненко и приказал ему арестовать председателя ЦИК Рубина, председателя крайкома Крайнего, председателя фронтовой ЧК Рожанского, уполномоченного ЦИК по продовольствию Дунаевского.

Доложив о выполнении приказания, Гриненко спросил:

— Куда прикажете отправить арестованных?

— Под Машук! — резко ответил Сорокин.

На языке «сорокинцев» это значило — расстрелять.

С помощью многочисленного конвоя Гриненко и Черный усадили арестованных в машины, вывезли их под Машук и расстреляли.

Несколько членов Северо-Кавказского ЦИК, в частности Я. Полуян, Е. Лехно и другие, собрались в Невинномысской, где создали инициативную группу по подготовке II Чрезвычайного съезда Советов Северо-Кавказской республики. Охрану делегатов съезда от возможного нападения сорокинских войск обеспечивала кавалерийская бригада под командованием Г. А. Кочергина.

В Невинномысскую прибыл и М. Власов. Состоялось заседание инициативной группы большевистской фракции II Чрезвычайного съезда Советов Северного Кавказа. Выступивший здесь Михаил Власов настаивал на принятии срочных мер против Сорокина. Фракция постановила объявить Сорокина и его штаб вне закона. От имени съезда были разосланы приказы о его немедленном аресте и доставке в Невинномысскую для гласного народного суда.

Для оправдания своих преступлений на следующий день после трагедии Сорокин и его подручные спешно состряпали листовку «Заговор против Советской власти в Пятигорске», размножили ее и распространили в войсках.

Авантюрист взывал «к товарищам красноармейцам» и гражданам Северо-Кавказской социалистической республики:

«Обращаюсь к вам со следующим печальным фактом. 21 октября раскрыт заговор против Советской власти, армии и трудового народа, устроенный членами Центрального исполнительного комитета: Рубиным, Крайним, Рожанским, Дунаевским, которые расстреляны мною, как предатели. Найденные у них при обыске документы при этом объявляю в копии, за исключением тех, которые стратегическими соображениями не могут быть объявлены во всеобщее сведение…»

Далее перечислялись сфабрикованные приближенными Сорокина «документы и показания», добытые сорокинской контрразведкой у брата В. Крайнего — Антона, секретаря ЦИК Минькова и у других лиц. Однако листовке Сорокина абсолютное большинство бойцов и командиров Северо-Кавказской армии не поверило… После решения инициативной большевистской фракции, не дожидаясь открытия съезда, М. Власов выехал из Невинномысской, чтобы уйти от сорокинской контрразведки. Он остался на разъезде близ станции Минеральные Воды.

…А в Невинномысской начал работу съезд. В отношении погибших товарищей делегаты постановили:

«Обвинения, брошенные бандитом Сорокиным нашим товарищам-революционерам Северного Кавказа, считать подлой ложью, провокацией обнаглевших наймитов буржуазии, съезд глубоко сожалеет о безвременной кончине борцов за народное дело…»

Съезд утвердил решение фракции большевиков об объявлении Сорокина вне закона и отправил ему телеграфное распоряжение явиться на съезд.

Сорокин, получив телеграмму, спешно приказал готовить поезд, распорядился погрузить в эшелон личный эскадрон кавалерии, легковую автомашину и оркестр с двадцатью конными трубачами. В новую папку были уложены многочисленные «документы», которые сфабриковали участники преступления. И эшелон отправился на Невинномысскую…

Верные друзья железнодорожники сообщили об этом Власову. И чтобы предотвратить новые кровавые преступления, Власов решил во что бы то ни стало задержать эшелон Сорокина. Времени было мало. Вот-вот должен показаться поезд. Михаилу Власову с небольшим отрядом ничего не оставалось, как повредить железнодорожный путь, вызвать крушение поезда. Штыком и руками отвинчивали туго затянутые гайки, сдвигали рельсы. Путь был испорчен, поезд остановился.

Контрразведка доложила Сорокину, что это дело рук председателя ЧК. В ярости Сорокин отдал приказ разыскать Власова и его отряд и всех расстрелять. Чекисты скрылись. Вместе с рабочим-железнодорожником Власов добрался до Минеральных Вод и спрятался в квартире этого рабочего. Однако «сорокинцам» удалось напасть на след. Железнодорожники пытались укрыть Власова в другом месте, его переодели в защитную гимнастерку, голову перевязали бинтом.

Но было уже поздно. «Сорокинцы» предательски застрелили чекиста, убитого погрузили на двуколку и увезли под гору, где хоронили всех…

В адрес съезда получена срочная телеграмма, которую тут же огласили:

«Сорокинской кликой убит председатель чрезвычайной комиссии Северного Кавказа М. Ф. Власов…»

Все были потрясены злодеянием Сорокина. Съезд почтил вставанием память первого председателя ЧК.

…Ему было всего 23 года, председателю ЧК Северо-Кавказской республики, когда он погиб на боевом посту. За такую короткую жизнь он успел сделать так много! Времени нужны были герои, и оно создавало их.

В это время Сорокин с поезда пересаживается в автомашину, а остальные — на лошадей, и добираются до станции Курсавка. Там он узнал о приказе и решил не ехать в Невинномысскую, где его ожидал народный суд, а направился в Ставрополь, надеясь, что успешно наступающие здесь войска поддержат его.

Но в Ставрополе о решении съезда стало уже известно. Как только авантюрист появился в городе, его арестовали и привезли в тюрьму. Зашедший туда один из командиров таманцев И. Высланко застрелил Сорокина, сославшись на то, что решением съезда Советов он объявлен вне закона.

4 ноября 1918 года в Пятигорске состоялись торжественные похороны членов ЦИК А. А. Рубина, В. И. Крайнего, Б. Г. Рожанского, С. А. Дунаевского, М. Ф. Власова и других. По постановлению ЦИК они были похоронены у подножия памятнику М. Ю. Лермонтову в Лермонтовском сквере.

В канун 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции в Пятигорске проведено перезахоронение их праха на Центральной площади у огня Вечной славы.

Г. Василенко

НАЙТИ И ОБЕЗВРЕДИТЬ

В августе 1920 года особоуполномоченный ВЧК и особого отдела ВЧК на Северном Кавказе докладывал президиуму ВЧК, особому отделу ВЧК:

«Считаю необходимым доложить, что в дни последнего напряженного положения Советской власти на Кубани, в связи с десантными операциями противника Кубано-Черноморская ЧК и особый отдел 9-й армии продолжали свое дело беспощадной борьбы с контрреволюцией и в самые критические моменты, когда противник стал угрожать непосредственно Екатеринодару, немало содействовали поражению противника и победе красных войск.

С 19 по 23 августа коллегия Кубчерчека беспрерывно работала. Сотрудники ЧК и особого отдела рассылались для вылавливания подозрительных элементов.

За последнее время был раскрыт целый ряд белогвардейских организаций, преимущественно задававшихся целью вербовать и переправлять офицерство к бело-зеленым бандам в горы. Под непосредственным руководством особоуполномоченного Реввоенсовета Кавказского фронта и члена Кубревкома товарища Атарбекова были раскрыты весьма крупные организации, которые имели целью путем насаждения агентов в станицах, советских учреждениях и в частях войск подготовить к концу лета вооруженное выступление казаков, поддержанное десантом из Крыма.

…Честь раскрытия и ликвидации наиболее опасных для Советской власти контрреволюционных организаций на Кубани принадлежит товарищу Атарбекову, который недаром считается грозой кубанской контрреволюции.

На долю особого отдела 9-й армии выпала работа изъятия белого офицерства и чиновничества из пределов Кубани. Всего через три пункта прошло 3120 белых офицеров и виновников. Мера эта дала блестящие результаты, так как, освободив советские учреждения и военные штабы от белого засилья и лишившись, правда, некоторого количества спецов, мы обезопасили Кубанскую область от взрыва изнутри и лишили противника внутренней поддержки и готового для него аппарата власти. Во всяком случае, если бы до высадки крымского десанта не было произведено упомянутое изъятие белого офицерства и чиновничества, нам было бы несравненно труднее справиться с десантом.

Почти все врангелевские шпионы, в разное время высадившиеся на побережье Черного моря, были задержаны и дали штабу армии весьма ценный материал.

Нахожу справедливым выразить благодарность товарищам Атарбекову и Котляренко за большую работу, проделанную ими в области борьбы с контрреволюцией на Кубани в самые тяжелые для Советской власти дни».

1

Контрреволюция, потерпев поражение, разбегалась куда глаза глядят, но ее недобитые остатки не успокоились, не хотели складывать оружие, готовились повести атаки на Северный Кавказ из-за границы, с далеких закрытых позиций. В 1920 году по Грузии и Крыму еще кочевала Кубанская рада, в ней продолжалась грызня между линейцами и черноморцами-самостийниками за призрачную власть. Переправив в Крым к Врангелю все ценности, остатки самой рады поспешили туда же, облюбовав себе место в тихой Феодосии.

До этого переезда у генерала Букретова, проведенного самостийниками в атаманы, в Тифлисе отобрали булаву и передали ее члену рады Иванису. Генерал остался не у дел.

Надо было чем-то заняться. И генерал вместе со своим адъютантом подполковником Мацковым, к которому благоволила атаманша, обзавелся в окрестностях Тифлиса молочной фермой.

Фермерские заботы не могли полностью отвлечь генерала от всего того, что происходило в России, но на какое-то время он надеялся за Кавказским хребтом укрыться от невиданной бури, потрясшей необъятную Российскую империю.

Наступил 1921 год. Дни пребывания у власти меньшевистского правительства Грузии были уже сочтены. Высокие горы не могли преградить путь частям 11-й Красной Армии, продвигавшейся к Тифлису. И преданный адъютант по приказу генерала спешно укладывает чемоданы, в одном из которых еще недавно хранилась атаманская булава. Букретов торопился в Батум, а оттуда за границу.

В приморском городе уже скопилось немало разного люда — офицеры, генералы, чиновники и попы, сидевшие на чемоданах, узлах и мешках, а некоторые и вовсе налегке — с одной шашкой на боку. Они всматривались в морской горизонт, поджидая иностранные суда, чтобы отплыть в заморские страны. Благодаря пронырливости адъютанта Букретову не пришлось толкаться в порту. Он расположился на набережной в гостинице «Ланжерон» и оттуда, из окна тоже поглядывал на море. Адъютант почти все время пропадал у причалов и докладывал генералу о новостях, которые черпал в толпе.

В последний день пребывания в Батуме, когда на рейде показалось турецкое судно, ничего не подозревавший, взволнованный адъютант прибежал в гостиницу, чтобы доложить об этой радостной вести. Букретов усадил его напротив и некоторое время выжидал, пока Мацков успокоится. Он знал, что адъютанту уже давно грезилась заграница и прогулки по Константинополю и Парижу.

— Василий Леонтьевич, трагические события последних месяцев заставляют меня распорядиться, руководствуясь высшими интересами попранного безбожниками Отечества, оставить вас на некоторое время в России как преданного офицера, на которого я могу всецело положиться…

Мацков словно окаменел и почти ничего не слышал из высокопарного вступления генерала. Генерал выжидающе смотрел на ошарашенного адъютанта.

— Вы оставляете меня? — растерянно спросил Мацков. — Что я могу один сделать?

— Успокойтесь. Я понимаю неожиданность для вас приказа, но надо было всем показать, что вы уезжаете со мной. Наш отъезд вынужденный и, надеюсь, будет недолгим. Поле сражения остается в России. А солдаты должны быть на поле боя, а не там… С вами остаются есаул Перекотий и подпоручик Бурсо. Вам надлежит пробраться на Кубань, в Екатеринодар, и связаться с полковником Феськовым. Фамилию свою вам надобно сменить, так как вас знают как моего адъютанта. Вот вам документы на имя Зимина, инвалида, освобожденного от службы в армии.

Генерал протянул бумажку подполковнику, которому все еще не верилось, что его оставляют на произвол судьбы. Атаманша, правда, снабдила его адресами своих подруг в Екатеринодаре.

— Полковник Феськов, — продолжал Букретов, — передаст вам сведения, которые вы должны будете доставить мне в Константинополь. Полковника вы хорошо знаете, следовательно, не требуются рекомендательные письма и пароль. Он осведомлен о моем поручении и позаботится об отправке вас, только не через Крым и не через господ из рады, а прямо за границу, когда сочтет это необходимым.

И Мацков остался. В Крым даже годом раньше он ни за что бы не поехал, хотя тогда на полуострове рада чувствовала себя в безопасности, время убивала в беспрерывных заседаниях, обсуждая вопросы вторжения на Кубань и выискивая для этого союзников.

И вдруг поздним ноябрьским вечером 1920 года, когда члены рады за чаем продолжали разговор о создании Кубанского фронта, к ним ворвался полковник Лебедев и объявил тревожным голосом:

— Господа, собирайтесь! Перекоп пал…

— Куда? Каким образом? — растерянно спросил председатель рады Фендриков.

Лебедева передернуло, и он только показал рукой в окно, выходившее на улицу.

Там уже поднялась суматоха. Все, кто собирался бежать из Крыма, потянулись с узлами и чемоданами к морскому порту, где стояли на рейде французские и английские суда.

Французы подбирали остатки разбитого казачьего войска, членов рады, атаманов и всякого рода чиновников и свозили их на безлюдный, усеянный серыми камнями остров Лемнос в Эгейском море. Размещали там русскую эмиграцию в ноябрьскую стужу в палатках, насквозь продуваемых чужими ветрами.

Остров превращался в громадный лагерь, в котором верховодили все те же генералы и офицеры, надеявшиеся получать от французов жалованье по ранее занимаемым должностям. Союзники любезно советовали эмиграции сначала осмотреться, прийти в себя после таких потрясений, а потом снова собираться на Кубань… О жалованье разговоров не было.

Генерал Фостиков не мог ослушаться своих новых хозяев и сразу же энергично принялся формировать полки и батареи, назначал командиров, муштровал казаков. А теми, кто высказывал недовольство тяжелыми условиями, впадал в отчаяние, проявлял вольнодумство либо стремился удрать с острова, занялись контрразведка Лебедева и военно-полевой суд под председательством Косякина. И французы уже принуждали эмиграцию отработать тот голодный паек, на котором они ее держали.

…На Черноморское побережье Кавказа потянулись первые лазутчики, посланные из Константинополя и с Лемноса на Кубань.

20 мая 1920 года в кубанской областной газете «Красное знамя» появилось объявление:

«Кубано-Черноморская областная чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности доводит до всеобщего сведения граждан, что все… заявления необходимо направлять в Кубчека непременно за своей личной подписью, с указанием имени, отчества, фамилии, места жительства и места службы подателя. В противном случае все анонимные письма без подписи разбираться не будут».

Рабочий завода «Саломас» Матвей Чучмарь, боец 1-й Конной армии, недавно вернувшийся домой по ранению, прочитав это объявление, после недолгих размышлений написал заявление. Давно не приходилось ему садиться за стол и старательно выводить буквы непослушным карандашом, но тут случай был особый, и пришлось покорпеть над бумагой.

«…В нашем дворе, — писал он, — объявился новый жилец, по имени Яков, фамилию не знаю, не из казаков, скорее иногородний. Квартировал у Кондрата Нечеса, конторщика из пожарной команды.

Нечес говорит, что Яков его племяш, а по-моему, брешет. Кондрата я знаю давно, приходилось видеть и его брата Афанаса и сестру Дарью, живут они в станице Угодной, но о таковом Якове ни разу не слыхал. У них есть родня в Петрограде. Може, и племяш оттудова прибежал».

Далее в заявлении указывалось, что на руках у Якова имеется удостоверение особой комиссии по вопросам военнопленных и перебежчиков из белой армии, которое он показывал только Кондрату. И хотя такие комиссии существовали, этот момент больше всего и насторожил Чучмаря. В удостоверении было записано, что предъявителю Пуханову Якову Захаровичу после опроса его комиссией присваиваются все права гражданина РСФСР.

Все это вызвало у заявителя подозрения, о чем он за своей подписью и сообщал в Кубчероблотдел ГПУ.

Ознакомившись с заявлением, уполномоченный Андрей Крикун сразу сказал про себя: «Контра! Но — скрытая и вредная вдвойне».

В подобных случаях он в своих действиях строго руководствовался памяткой сотрудникам ЧК, которая рекомендовала:

«…не бей во все колокола, так как этим испортишь дело, а похвально будет, если ты их тихо накроешь с поличным, а затем — к позорному столбу».

Без лишних слов и суматохи Андрей тихо проверял заявление. Этот Яков Пуханов в короткое время успел уже поступить на службу в Красную Армию мотоциклистом автоброневого отряда и затем почему-то уволиться «по состоянию здоровья».

Уполномоченный Крикун отметил заметную торопливость Пуханова в оформлении увольнения, его подготовку к спешному отъезду, о котором мало кто знал. Медлить было нельзя. В тот самый момент, когда Пуханов на вокзале подошел к кассе и подал кассирше воинское требование на получение билета до Батума, Крикун взял его за локоть и предложил пройти вместе с ним, а кассиршу записал в свидетели.

Пуханова изобличали не только поддельные документы, изготовленные в Константинополе, но и найденные при обыске шпионские записи, а разработанная французской разведкой легенда его появления в Краснодаре под предлогом посещения родственников была шита белыми нитками.

— Заявление рабочего Матвея Чучмаря, — докладывал неторопливо Крикун начальнику отдела, — подтвердилось. Пуханов Яков Захарович, 1900 года рождения, уроженец Петрограда, из семьи чиновника, по профессии электротехник, арестован и уличен. На допросах немного покуражился, но потом сознался, что еще в 1918 году с отцом на пару бежали в Уфу, служили в армии Колчака в какой-то автокоманде. Затем из Сибири перебрался в Тифлис, поближе к Батуму, работал в авиационном отряде, а сам выискивал пути бегства за границу. Из отряда уволился, уехал в Батум, устроился там матросом на турецкую шхуну. Вместе с контрабандистами ушел на ней в Константинополь. Это была его мечта — бежать из Советской России. Он так и заявил на допросе. Вот какая нам контра попалась. Мечта!..

— Не отклоняйтесь, — прервал Крикуна начальник отдела Фролов. — Ближе к делу.

— В Константинополе, как он показывает, его подобрали англичане, но он им чем-то не понравился. Они отправили его на Лемнос. Там жизнь в палатке на камнях показалась ему невыносимой, и он предложил свои услуги французам. Рассказал им о службе у Колчака, наговорил бочку арестантов, как воевал с красными в Сибири. Какой-то полковник Реню завербовал его как элемента, ненавидящего рабоче-крестьянскую власть. Выписали ему липовые документы, посадили на известный нам «Эттихад» и отправили с репатриантами-врангелевцами в Новороссийск.

В Новороссийском порту наши хлопцы, засекли его и на берег не пустили. Возвращаться с пустыми руками в Константинополь ему было невозможно. Что делает контра? «Эттихад» отвалил от причальной стенки и поплыл вдоль берега до Геленджика. Пуханов выпрыгнул за борт и в темноте вплавь добрался до берега. Пешком дошел до Новороссийска, а уж оттуда подался в Краснодар.

— Какое задание имел от французов?

— Поступить на службу в Красную Армию спецом, собрать сведения о частях на Кубани и вернуться обратно в Константинополь.

— Успел что-нибудь сделать конкретно?

— При обыске изъят лист, на котором он собственноручно записал воинские части, где ему приходилось бывать самому или слышать от сослуживцев, фамилии командиров этих частей, количество людей в частях, их вооружение. Да еще нашли оттиск одной сургучной печати. Вот, сам показывает, — Крикун перелистал протокол допроса и прочел показание: — «За время моей службы никаких подлинных документов достать не смог, но составил дислокацию воинских частей на Кубани». Признался, что в Батуме намеревался сесть на иностранное судно, уйти за границу и передать собранные им сведения французской разведке. Дорога эта ему известна по первому разу.

— У кого он жил в Краснодаре?

— У дальнего родственника по матери, пожарника Нечеса.

— Тот знал, что Пуханов к нему прибыл из-за границы со шпионским заданием?

— Подозревал что-то нечистое, но конкретно не знал. Нечес задержан.

— Отпустите.

— Убежит, — мрачно сказал Крикун.

— Зачем ему бежать, если он ни в чем не виноват?

— Так говорит же, что что-то подозревал, но не придавал значения.

— Отпустите домой, товарищ Крикун.

— Есть.

— Не было ли Пуханову задания с кем-то встретиться на Кубани?

— Нет. Говорит, что случайно видел на улице в Краснодаре одного офицера, которого встречал там, но больше о нем ничего не знает.

— Установили?

— Пока что нет.

— Надо найти.

— Есть.

— Какой нам следует делать вывод из дела Пуханова? — прохаживаясь по кабинету, спросил начальник отдела. Крикун понял, что вопрос к нему, и тут же высказал свои соображения о необходимости перехвата связей и путей заброски агентуры на Кубань по возможности на дальних подступах, когда еще только замышляют операцию.

— Поразмыслим, — выслушав Крикуна, сказал начальник отдела Фролов. — Теперь уже не из Крыма, а вон откуда залетают к нам перелетные птицы. Согласен, что лучше кольцевать их там, когда они готовятся к перелету к нашим берегам. Не мешает побывать в тех краях и посмотреть своими глазами… Как думаешь?

— Не мешает, — согласился Крикун.

— Тогда готовься. Как следует.

— Я?.. — удивился Андрей.

— Ты. А что?

— Меня же вся контра знает. Как увидят… сразу разбегутся, — пошутил уполномоченный, хотя в этих словах была правда. Его знали многие на Кубани.

— Ничего. Знают Крикуна, а ты поедешь Бабичем на том же «Эттихаде». Как?..

2

С большим трудом в марте 1922 года Мацков добрался до Краснодара. Измотанный дальней дорогой, постоянной тревогой за свое нелегальное положение и подложные документы, он раздумывал, к кому же направиться и как объяснить свое появление в городе.

Из всех адресов он предпочел полученный от атаманши. На улице Пластуновской проживала ее сестра — Зинаида Никитична Беловидова. Поздним вечером Мацков постучался к ней. Она приняла его не с распростертыми объятиями, но предложила на время остановиться у нее, хотя и опасалась больше за себя, чем за пришельца. Уже в первый вечер, потушив лампу, в чуть протопленной комнате они вели тихий разговор, как два заговорщика, доверяя друг другу свои тайны, определявшие их дальнейшие взаимоотношения.

Беловидова поведала Мацкову о своей работе машинисткой в Кубсельхозсоюзе, где у нее были близкие знакомые и поклонники, бывшие офицеры, скрывающие свое прошлое. Они ее не выдавали как родственницу бывшего атамана. Этот негласный союз поддерживался еще и тем, что она оказывалась полезной для своих знакомых, выполняя разные их поручения. Об этом она намекнула с легкостью болтливой женщины, за что сразу не понравилась Мацкову, прислушивавшемуся к каждому шороху, но выбора у него не было.

Мацков опасался расспрашивать, что конкретно она имела в виду, хотя уловил ее осведомленность о некоторых уцелевших чинах из белогвардейского «Круга спасения Кубани». Этого ему было достаточно, чтобы осторожно поинтересоваться:

— Где мне найти Бориса Феськова?

— Феськова?.. Не знаю. Могу навести справки.

— У кого?

— У нашего начальника ночной охраны — капитана Мити Ждановского, моего хорошего знакомого. Его жена частенько забегает ко мне с разным рукоделием, чтобы прикрыть нашу связь. Я для него кое-что печатаю на дому. Митя — человек надежный.

Мацков знал Ждановского как однокашника по военному училищу, и у него чуть было не вырвался восторг от услышанного. Но он тут же спохватился и просил Беловидову не наводить справки через Ждановского, хотя поинтересовался, где живет Митя и как найти его контору.

— Можно попробовать устроиться к нему на работу, — предложила Беловидова. — У него там вся охрана из офицеров, всякого рода унтеров, подхорунжих и вахмистров. Они все горой за него…

Мацков слушал Беловидову, а сам уже продумывал, где ему встретиться с Ждановским — на работе или дома. Он еще раз попросил ее пока не говорить с тем ни о Феськове, ни о своем появлении, так как он прибыл на Кубань нелегально.

Беловидова была несколько удивлена такой осторожностью Мацкова, но промолчала и стала расспрашивать о сестре и Букретове, не скрывая своей зависти тому, что им удалось выбраться за границу из кошмарной России.

— Ах, как бы я хотела быть там вместе с ними, — откровенно высказалась она. — А что же вас оставили? Сестра столько мне рассказывала о вас…

— Приказ, милая Зинаида Никитична, приказ… Да и судьба, — вспомнив, как все неожиданно изменилось для него в Батуме, сказал Мацков. — От судьбы никуда не уйдешь.

Разговор незаметно перешел к былым временам, увлечениям, которые пришлось оставить, так как смута, охватившая Россию, все перепутала в жизни благородных людей, к которым они себя причисляли, остались одни воспоминания. А еще недавно Беловидова посещала литературный салон своей знакомой актрисы, где молодые поэты читали стихи, от которых она летала как на крыльях. Да и сама как-то незаметно увлеклась русскими сонетами, о которых много говорила, стремилась обратить на себя внимание своей оригинальностью.

Беловидова обхватила голову руками, помолчала, словно отрешаясь от всего земного, и прочла наизусть:

Все осталось томительным мгновеньем;

Мятежно верю зову вечной воли.

Хочу, чтоб ты горел моим гореньем!

Хочу иной тоски и новой боли.

— Вам, мужчинам, не понять этой боли, — добавила она.

От сестры Беловидова знала, что Мацков тайком пописывал стишки, но не надеялась, что до него дойдет ее настроение.

— Великолепно! — восторженно сказал он. Откинув голову, он что-то припоминал, затем ответил ей словами, которые отыскал в своей памяти, и удивил ее:

Играет ветер тучею косматой,

Ложится якорь на морское дно,

И бездыханная, как полотно,

Душа висит над бездною проклятой.

Беловидова словно очнулась. Стихи усилили ее боль от безысходности своего положения в этом мире. Она уставилась на гостя пронизывающим взглядом, все так же крепко сдавливая ладонями виски. Вдова Беловидова была еще молода, но считала, что жизнь прошла, и поэтому все крайности, которые она позволяла себе в минуты отчаяния, тут же сама и оправдывала внутренним монологом, как молитвой перед неизбежной кончиной. Ей почему-то захотелось в эти минуты переодеться в длинное платье из вишневого панбархата, в талию, с длинным рукавом, слегка собранным у плеча, с воротником стойкой, и покружиться в упоительном вальсе с мечтательным офицером. А потом хоть потоп…

Мацков сидел перед ней уставший и никак не был похож на того офицера, который ей представлялся, да и мысли его заняты совсем другим. В беспросветной тьме мартовской ночи он не увидел, как по ее лицу скатились слезы, которые она тут же смахнула, решительно встала, сказав, что утро мудренее вечера…

Встреча с Ждановским, к которому Мацков пришел под предлогом поступления на работу, ничего хорошего не дала.

Однокашник не только был удивлен рискованному его появлению, но и в назидание грубо высказал несколько советов по части конспирации.

— Пойми же ты, дурья твоя голова, что ЧК разгромила «Круг». Феськов и многие другие арестованы. Извини, но принять тебя на работу не могу, потому что новый человек сразу же привлечет внимание и начнут копаться — кто ты и откуда такой взялся. Бывает, что я сам дома не ночую…

— Что же мне прикажешь делать?

— Ты кто? — спросил его в упор Ждановский.

— Как кто? Подполковник Мацков Василий Леонтьевич, адъютант.

— Ну и наивный же ты, братец, ничему не научился… Впрочем, не обижайся — все штабные на один фасон. Букретов давно не атаман, никакой ты не адъютант и не подполковник. Ты теперь только гражданин Мацков и даже не можешь называть себя своим собственным именем, которым тебя окрестили.

Мацков кое-что понял после этого разъяснения и сказал тихо:

— Я Зимин Александр Иосифович…

— Вот, вот… Советую с этого везде начинать.

Мацков тут же показал документы на имя Зимина, но и после этого Ждановский продолжал ему разъяснять, что время открытых выступлений против Советов прошло, хотя станичники и недовольны продразверсткой. Советы это учитывают и разрешили частную инициативу, организуют кооперативы.

— Значит, ты за Советы?

Ждановский ядовито улыбнулся такой прямолинейности интеллигентного Мацкова. Ему не понравился этот упрек, но он сдержал себя и сказал:

— Надо выждать. Посмотреть… А пока помогать тем, кто в горах и в плавнях, находить преданных людей, поддерживать в них дух «ледяного похода». Если ты пришел ко мне за советом, то ничего другого не могу предложить, кроме как уходить к зеленым и как можно быстрее, иначе тебя поймают, как куропатку.

В планы Мацкова не входило связываться с зелеными. Он намеревался как можно быстрее вернуться к Букретову, но для этого нужно было все же собрать кое-какую информацию о положении на Кубани и поэтому беседу с Ждановским пришлось продолжить.

— А твои идут к зеленым? — поинтересовался Мацков, имея в виду его подчиненных.

— Недавно я пригласил одного сотника и хотел ему поручить ходку к Рябоконю. Кое-что передать… Подвожу его издалека к этому поручению. Знаешь, что он мне ответил?

Мацков даже рот раскрыл в ожидании.

— «Я занимаю приличное место, — говорит он мне. — Службой дорожу. Я идейный кооператор, а посему мне Соввласть приемлема. Она в самых широких объемах проводит в жизнь и развивает кооперацию». Это говорит сотник! Ясно? Пришлось взять грех на душу. Послали мы его в «командировку». Чрезвычайка все же заметила, ищет…

— Ну а как можно оценивать наши отряды в горах? Их боеспособность, оружие, боеприпасы? — допытывался Мацков.

— Я замыкался на Феськове. А вообще, устраивают фейерверки в станицах, — улыбнулся Ждановский. — Отправляйся к Рябоконю, все узнаешь. Правда, за ним ЧК гоняется, но волков бояться — в лес не ходить.

Про себя Мацков отметил, что его устраивало исчезновение Феськова. Это освобождало адъютанта от главного поручения Букретова, а к Рябоконю никаких заданий он не получал и не собирался пробираться к нему.

Мацков и Ждановский договорились еще встретиться. Прощаясь, адъютант извинился за визит, дав понять, что у него другого выхода не было, поблагодарил однокашника за дельные советы. Затем поторопился к Беловидовой, прожил у нее еще больше недели, покидая ее жилище только для того, чтобы послушать на улице кубанские новости, которыми он стремился запастись для доклада Букретову.

Пришел день, когда торопившийся с отъездом Мацков пришел к выводу, что больше он ничего добыть не может, в России его ничто не удерживает и ему пора отправляться в Константинополь. Об этом он доверительно поделился с Беловидовой и поинтересовался, не знает ли она надежных людей, которые могли бы оказать ему содействие в его планах. Зинаида Никитична вначале хотела связать его условием, что он возьмет ее с собой, но потом одумалась. Мацков показался ей не тем человеком, которому можно было целиком вверить свою судьбу. Беловидова дала ему адрес своей школьной подруги Эллы Данассис, балерины, выступавшей в портовых питейных заведениях Новороссийска перед иностранными моряками. По слухам, гречанка пользовалась большим успехом. Ее отец служил переводчиком в порту, бывал на иностранных судах и поэтому, как представлялось Беловидовой, мог помочь Мацкову.

3

Двое русских, врангелевский полковник Лебедев, еще недавно занимавшийся заброской агентуры из Крыма на Кубань, и его агент подъесаул Малогутий нисколько не заботились о том, что их может кто-то подслушать в захудалой пивнушке в Константинополе. Они не обратили внимания на одиноко сидевшего в углу немца и не заметили, как он прошел мимо них к стойке, а затем к выходу.

Говорили они о России, и один из них, помоложе, собирался вернуться по морю на Северный Кавказ, а другой пока предпочитал оставаться в Константинополе. Они обсуждали варианты заброски на Черноморское побережье Кавказа нелегальной группы из русских эмигрантов во главе с полковником Орловым. В нее входил и подъесаул Малогутий.

Полковник Лебедев, напутствовавший Малогутия, монотонно, по отработанному трафарету повторял то, что не раз говорил своим агентам, которых он посылал еще из Крыма на Кубань. Он знал, что мало кто из них возвращался с докладом о выполненном задании, но врангелевская разведка, в которой он служил, настойчиво направляла тогда на Кубань одиночек и группы с задачей поднять казаков против Советской власти. Знал, что авантюра с высадкой десанта на Кубани провалилась и не помогли посланные агенты. Но Малогутия он вновь призывал к активной борьбе с большевиками и опять высказывал надежду на восстание на Северном Кавказе. Подъесаул слушал его внимательно и верил полковнику.

Когда закончился скучный инструктаж, Лебедев предался воспоминаниям о былых временах, называл своих родственников и знакомых, оставшихся на Кубани, и наказывал Малогутию, если представится возможность, заглянуть в Краснодар и дать знать о том, что он жив и здоров. Подъесаул обещал полковнику исполнить просьбу и, почувствовав его сентиментальное настроение, позволил себе поинтересоваться, не собирается ли полковник сам на Кубань. Малогутий и в самом деле считал, что Лебедев мог организовать какую-то вооруженную вылазку на побережье.

Полковник долго раздумывал, как бы уйти от прямого ответа.

— Видите ли, подъесаул, у военных принято перед наступлением провести глубокую разведку, а уж потом, и это неизбежно, все мы будем на Кубани. Там остались преданные нам люди из вашего и нашего, конечно, «Круга спасения Кубани». В горах и в плавнях. Они ждут нас.

Малогутий куда больше знал о «Круге», но так же надеялся, что кто-нибудь из уцелевших обрадуется его появлению на Кубани и присоединится к нему.

В тот момент, когда хозяйка пивной меняла им бутылку, в дальний угол прошла новая пара — жирный турок в феске и красивая женщина, по виду из эмигранток.

— Лидия Павловна? Не может быть! — привстал Малогутий и горящими глазами показал вслед вошедшим. — Вы узнали ее?

— Лидию Павловну? Как же, как же, знаю. Жена полковника-артиллериста. Он служил в Добровольческой армии. Слава богу, выбрался из Новороссийска со своей прелестной супругой. Знаю, знаю, — с каким-то странным спокойствием кивал полковник.

В Константинополе, где скопилась масса разного люда, бежавшего из революционной России, надо было добывать деньги на жизнь, на пропитание. На турецком берегу, в большом разноязычном городе, где все испокон веков покупалось и продавалось, надо было иметь особые качества, чтобы не утонуть в водовороте знаменитых приливов.

Лидии Павловне пришлось поступиться некоторыми своими представлениями и вкусами. Она придерживалась изысканной офицерской публики, но раздумывать долго не пришлось. Довольно скромный номер дешевой гостиницы, который она занимала, требовали освободить. Муж ничего не мог ей предложить, кроме лагеря русского воинства, в котором он жил. Из ценностей, что они привезли из России, почти ничего не осталось.

— Я не могу здесь оставаться и видеть, как она продает себя! — сказал подъесаул Малогутий. — Представьте — мой идеал продает себя… Понимаете, полковник, до чего мы дошли, до чего мы довели наших дам. Я ей ничего не могу дать, но и видеть ее не могу.

— Этот офицер-турок устроил ее в ресторан «Чершикоку» с условием, что она будет выполнять обязанности агента турецкой полиции, ну и… — полковник выразительно прищелкнул пальцами. — Она ведь немного изъяснялась на турецком языке. Научилась в Ялте, у родственников, где подолгу жила в окружении богатого общества, меняя свои модные туалеты.

— Вы мне скажите, полковник: как же она, сойдясь с турком, продолжает жить с мужем? Он ведь знает о ее связи. Какой же он жалкий, этот дворянин… Это мы с вами довели женщин до такого падения. Турки пользуются этим. Я бы на месте мужа застрелился.

Полковник Лебедев, бывший порученец Врангеля, пил пиво и молчал, окуривая себя прозрачным дымком. Теперь он, умело лавируя между монархистами и казачьими атаманами, старался укрепить свои связи с французской разведкой в Константинополе, так как от нее он получал хотя и небольшие, но реальные деньги. Присматривался к жизни в Константинополе, кое-что знал и делился с Малогутием, предлагая ему держаться теперь подальше от таких «баб», как Лидия Павловна.

— Вы мне об этом не говорите. Не хочу слышать. С меня достаточно. Я отправляюсь к зеленым в их берлоги в горах и оттуда буду совершать набеги на большевиков. Я хочу им отомстить за Лидию Павловну, — громким шепотом сказал подвыпивший подъесаул.

— Мстить надо за Россию.

— Господин полковник, извините, но вы ничего не поняли. Лида — это Россия!

— Может быть, может быть, но… — Тут Лебедев, сославшись на слова какого-то эмигранта Гаспринского, сказал Малогутию, что Лидия Павловна активно используется контрразведкой, и не только турецкой, но и русской колонии в Константинополе.

— Гаспринский все знает, — сказал Малогутий. — Плут он… Турки что? Здесь крепко окопались наши союзники — французы и англичане. Да и немцы на берегах Босфора всегда были, как дома. Вот они, как я понимаю, тоже будут охотиться за русскими.

— Виновата, братец, во всем, что произошло в России, русская литература. Она долго готовила все то, что мы сейчас здесь пожинаем, — после небольшой паузы сказал Лебедев.

— Точнее… Я как-то об этом не имел случая подумать.

— Изволь! Тургенев, граф Толстой, Чехов, Горький и другие, помельче, блестяще изображали пороки людей нашего общества. Пороки, а не положительные стороны. Они все сделали, чтобы обнажить эти пороки, выставить их перед русским народом напоказ. Если им поверить, то выходит, что у нас с тобой в государстве Российском ничего хорошего и не было. Что ни книжный герой, то с изъяном, пессимист или нигилист, никчемный человек, прожигающий жизнь. Такая вот литература подготовила русскую революцию.

— Революцию подготовили большевики, — выслушав довольно пространные рассуждения собеседника, упрямо сказал Малогутий.

— Большевики лишь умело воспользовались настроениями тех, кого подготовила литература. Да и сам большевик зародился где-то на ее страницах. Можно сказать — он воспитанник русской литературы. С другой стороны, литература воспитала безвольного русского интеллигента-нигилиста, не знающего, чего он хочет. Много рассуждавшего о чести и долге, вздыхавшего, но не сумевшего защитить себя! Почитай произведения наших писателей, и на тебя нападет такая беспросветная тоска, что ты будешь, как в мареве! Нет уж…

Они вышли из пивной, и перед тем, как расстаться на углу узкой, кривой улочки, полковник Лебедев протянул руку Малогутию:

— С богом… В добрый час, подъесаул.

4

Бело-зеленые банды, на которые так надеялись царские полковники и генералы, бежавшие за границу, не находили поддержки у казачества Кубани, но белогвардейская эмиграция продолжала засылать на Юг России своих офицеров.

С благословения монархистов и высокого русского воинства они отправлялись на Северный Кавказ все с тем же наказом: собрать остатки недобитых бело-зеленых банд, совершавших разбойничьи набеги на хутора и станицы Кубани, сколотить вокруг них казачье войско и поднять восстание на Кубани.

Посланец Лебедева Малогутий свое дело находил проигранным. Но при этом он считал долгом отчитаться перед тем, кто его послал. Не доложить по начальству он не мог. Ему очень хотелось, чтобы знали о нем. На недолгих лесных стоянках он пространно описывал свои похождения и складывал записи в полевую сумку. В расчете на то, что его донесение может в конце концов попасть в руки заинтересованных лиц за границей.

«…В мае месяце 1922 года, — выводил старательно подъесаул, — была получена телеграмма Лебедева на имя полковника Орлова, чтобы он явился в город Трапезунд для получения инструкции. Взяв с собой есаула Лаштабегу, Орлов отправился туда. Оставшаяся в г. Ризе команда ожидала дальнейшего приказания. Не получая от Орлова десять суток никакого указания, я натолкнулся на разные размышления. От старших чинов уже получались недоразумения, хотя я со своей стороны не допускал, чтобы полковник Орлов мог пойти на предательский шаг. Всегда высказывал свое мнение, что может стрястись несчастье. Но полковник Козликин и чиновник Строкун возбуждали в команде недоверие и сбивали ее отправляться в путешествие хотя бы пешком, лишь бы не ожидать. 4 июня получаем сведения, что полковник Орлов уже на пристани, на судне, и чтобы мы были готовы к погрузке вечером. Тихо в тот же день погрузились и с богом отправились, куда все стремились. Когда отошли от берега, полковник Орлов объявил причину своего молчания и почему он долго задержался в Трапезунде. Нужно бы Строкуну и Козликину попросить извинения, но этого они не пожелали. 6 июня вышли на берег около местечка Гудаут. Благополучно расспросивши дорогу, пришлось идти ночами до селения Пеху. Как впоследствии оказалось, Строкун с есаулом Лаштабегой послали расспросить дорогу у встречного монаха, но он их обманул. В Пеху, к нашему счастью, я встретил казака Бондаренко, родного племянника моего друга. Он состоял на службе у сельского комиссара. Отнесся гостеприимно, снабдил продуктами на дальнейшую дорогу, познакомил с одним есаулом. Этот есаул состоял на должности сельского учителя, оказался сослуживцем по полку войсковому старшине Ковалеву и полковнику Козликину. Через него послали первое донесение за границу. Бондаренко указал нам кратчайшую дорогу через перевал на Лабу, где находились зеленые под командой Козлова. Спустившись по реке Лабе до хутора Псемена, повстречали казака станицы Псебайской Чепурного. Его рекомендовал нам Бондаренко. Чепурной бежал от товарищей красных, повел нас к Козлову через Лабу. Строкуна Василия Яковлевича сбила вода, и он утонул. Все мы воротились обратно. Остались ждать от Козлова проводников. На седьмой день прибыли к Козлову, ознакомились с обстановкой, написали донесение. Послали его через Козлова и есаула, находившегося в селении Пеху. Отдохнувши трое суток, шесть человек во главе с полковником Орловым двинулись под станицу Баговскую, где должны были отыскать группу зеленых. Полковник Козликин и войсковой старшина Ковалев остались в Лабинском отделе. Не доходя до хутора Псемена, Орлов послал проводника, казака Чепурного, с целью разведки. Возвратившись, Чепурной доложил о благополучности. Там мы встретили казака Бледных, узнавши от него, что два человека без документов были задержаны чекистами и отправлены в Майкоп. По описанию наружности задержанных мы признали в них полковника Кравченко и войскового старшину Назаренко. Они были посланы впереди нашей группы.

Хуторской комиссар нам предложил, чтобы мы на хуторе задержались, а он пошлет отыскать зеленых. В этом мы узрели западню. Держали его как заложника. Мы послали своего человека, который через восемь суток прибыл с зелеными, они привели для нас лошадей с седлами.

Полковник Орлов назначил меня возглавить зеленых в Майкопском отделе. Ознакомившись с группой, я назначил себе помощников: хорунжего Сапожкова и подхорунжего Супрунова. Людям приказал им подчиняться. Казаки исполнили мое распоряжение. Через несколько суток я с полковником Орловым отправился под Майкоп, чтобы установить связь с городом и выйти на связь с заграницей.

За время нашего отсутствия есаул Лаштабега завел переговоры под станицей Баговской с советскими представителями, приехавшими из Майкопа.

Мы возвратились под станицу Даховскую, окруженную высокими горами, где решили отыскать старых зеленых, которые знакомы с обстановкой. Полковник Орлов поехал за реку Белую отыскивать есаула Шумакова, а меня послал под станицу Благовещенскую отыскивать в горах подхорунжего Терского. Потом я прибыл под станицу Баговскую и передал приказание есаулу Лаштабеге связаться с грузинскими организациями. Отправился обратно под станицу Даховскую к полковнику. Прибывши, доложил, что сделал и что с грузинскими организациями можно связаться через скотоводов имеретин, которые находятся в горах. Вторично отправились с полковником под город Майкоп. При нашем отъезде полковник послал проводников: подхорунжего Шрамова и урядника Нестерова в Екатеринодарский отдел. Под Майкопом мы прожили около месяца, но никакой связи не установили. За это время пришлось убедиться, что представляет собой Советская Россия.

1. Власть. Возглавляют ее в Советской России малограмотные мужики.

2. Войсковые части. Хотя и вводится в них дисциплина, но ненадежны для власти. Воспитаны плохо, обмундированы отвратительно.

3. Население. Ужасно угнетено. Молодое поколение развращено до безумия, отношение к власти отвратительное. Болезни среди населения процветают, средств для лечения нет.

4. Налоги. Власть без налогов жить не может, потому что финансовые отношения Советской России быстрыми шагами идут к банкротству и советская монета ничего не стоит. Служащие все получают натурой.

5. Отношение населения к нам, приехавшим из-за границы, очень недоверчивое, потому что Кубань пережила много всяких восстаний. Без оружия нам тут жить нельзя. У нас спрашивают, верно ли, что мы из-за границы, и не думаем ли мы поднимать восстание. Вера в него подорвана. Непременно здесь нужен человек из старых и известных генералов, который пользуется популярностью и доверием.

Из-под Майкопа мы с полковником Орловым отправились обратно в горы, под станицу Даховскую. Зеленые заготовляли себе продукты для зимовки, потому что по всему видно, что переворота в скором ожидать не предвидится. У зеленых появились люди разного убеждения. Для более конспиративной жизни разделил их на мелкие группы. Ненадежный элемент тоже разделил на группы, назначив начальников групп. Предупредил Сапожкова, чтобы он был осторожен по отношению к ненадежным казакам, чтобы никто, за исключением меня и полковника Орлова, не знал, что предполагается на следующий день, где кто думает зимовать. Орлову я докладывал обо всем, мною замеченном и сделанном, и что предполагаю. Относительно есаула Шумакова докладывал, что таковой ни на какую должность не годится, потому что развращен до невозможности и самостоятельного у него нет ничего. Такой элемент лишний для жизни, в особенности среди зеленых. Полковник Орлов со мною согласен. Когда я кончил распределение команд и назначение начальников, с полковником было решено, чтобы я с группой отправился в горы и связался с грузинскими организациями и с заграницей. Решено было, что полковник напишет донесение за границу и оставит на указанном месте, и когда я возвращусь, отправлю за границу. Было установлено, где мы должны встретиться с полковником и решить окончательно, где будем зимовать. Полковник должен ехать под Майкоп, там достать себе документы для проживания в совдепии.

Я прибыл на место, где полковник должен оставить донесение, но такового не оказалось. Никто не являлся, и неизвестно, что случилось с полковником. Побывал я в нескольких местах, где бы мог его видеть, но никто не мог мне сообщить, где он есть. Из этого я заключил, что полковник попал под влияние Советов. Я стал продолжать заготовку продуктов на зиму. Посоветовался с полковником Сеоевым, как быть. Его группа всегда рядом с нами и самая дисциплинированная. Договорились держаться на зимовке вместе.

Зеленых распределяю на три категории: первая — казаки, скрывающиеся в лесах еще с 1920 года. Они надеются, что придут из-за границы и освободят. Сдаваться Советам не хотят, потому что много сделали против них. Их ждет только веревка, потому что они не подходят ни к какой, категории амнистии. Эти казаки превратились в разбойников за долгое пребывание в лесах. Вид таковых дикий, почти зверский и безжалостный. Вторая — бежавшие от советского правосудия, разного рода проворовавшийся сброд, все преступники, развращены, занимаются только разбоем, грабежом и воровством. Третья — это советские верные служащие, поступают к зеленым с целью разведки и расправы с влиятельными зелеными, внесения раздоров в группы зеленых.

Есть и женщины, которые приходят к зеленым. Их поступки отравляют нашу жизнь, приносят бедствие. Группу есаула Шумакова недавно подбила одна женщина на налет на станицу. Ограбили всю станицу, не разбирая никого, вопреки моим распоряжениям. Я приказывал больше брать у коммунистов и активистов. Мне были заявлены жалобы, что зеленые ограбили всю станицу. Через некоторое время группу Шумакова разбили красные под станицей Баговской, отбили всех лошадей с вьюками.

Создалось тяжелое, безвыходное положение. Чекисты день и ночь преследуют нас. Надвигается зима. Казаки стали сдаваться красным. Тогда я спустился с гор, чтобы справиться, что происходит, собрать остатки зеленых, но получил сведения, что меня ищут и во что бы то ни стало живого. Я подозревал некоторых, что они советские служащие. Расстреливал сам на месте. Шумаков, по моему предположению, тоже работал на большевиков. Он с темным прошлым. Брат его коммунист еще с 1905 года.

Зимой в горах я встретился с грузинами, но было поздно, чтобы отправить связь за границу, из-за снежных заносов главного перевала.

Во время поездки по отделу я узнал, что войсковой старшина Ковалев был пойман в станице Лабинской большевистской контрразведкой, но дальнейшего результата не знаю. В горах я узнал от имеретин, что на хуторе под станицей Псебайской были пойманы чекистами шестеро из нашей группы, прибывшие из-за границы: полковник Макеев, сотники Ильин, Кобань и казаки Федоров и Виртий. Имя шестого не выявлено, кто таковой. Пойман также войсковой старшина Назаренко и посажен в тюрьму в Майкопе.

Когда устроился я на зимовку в горах, посылал в разведку в станицы с целью узнать про полковника и его казаков — зеленых, но выяснить ничего не смог из-за усиленных облав и стремления поймать меня. Ждем от вас помощи».

Донесение Малогутия, конечно, было далеко не полным. Его автор ни словом не обмолвился о кровавых расправах со всеми, кто попадался в его руки.

Чекисты, преследовавшие банду, нашли тайник Малогутия, в котором он прятал архивы своей канцелярии, надеясь представить их чинам, укрывшимся за границей, чтобы доказать документально свое усердие в выполнении их задания. Некоторые свои дела он оформлял протоколами. В протоколе № 1 он записал:

«…1922 года, сентября 24-го дня. Махошевская дача войскового леса под станицей Кужорской.

Я, подъесаул Кубанского казачьего войска И. Ф. Малогутий, составил протокол по поводу поимки заместителя комиссара Майкопского отдела. Спрошенный мной показал:

Я — заместитель комиссара Майкопского отдела Кубанской области Сергей Смирнов, коммунист, на должность назначенный в Майкопский уезд административно из Краснодара, уроженец села Хорошева Костромской губернии, 28 лет, женат.

…В настоящее время Россия переживает большие трудности потому, что кругом блокирование как большими, так и малыми державами. Они в выжидательном положении войны против России. Могу сказать, что ничего у них не выйдет. Существовать эта власть будет, на что направлено все старание РКП(б).

Состав и расположение армии на Кубани не знаю. Больше показать ничего не могу. Смирнов.

Составил протокол подъесаул Малогутий».

В другом протоколе излагался допрос и дело казачки Марии Матвеевой, которую ночью на сеновале захватила банда бело-зеленых Романа Турецкого в станице Роговской. Ее заподозрили в намерении отравить бандитского главаря какими-то ампулами, которые у нее обнаружили.

«…Когда я пришел в землянку, — записал Малогутий, — то увидел Марусю плачущей, Турецкого с наганом в руках, а другого с плетью. Они ее допрашивали. На другой день решили жизнь Марусе не даровать, так как она всего не рассказала, а расстрелять. Приговор привели в исполнение, но не расстрелом, а отрубили ей голову и бросили на тропе.

Так они поступили и с комиссаром Смирновым, и со многими другими советскими гражданами».

5

На пароходе «Апостолос» Зимин-Мацков под покровительством капитана, связанного с белогвардейской эмиграцией, благополучно добрался до Константинополя. В радушном настроении, нигде не задерживаясь, он направился к бывшему атаману с докладом и надеждой, что найдет у него пристанище и ему не придется скитаться по трущобам и ночлежкам чужого города, а потом, осмотревшись, думал перебраться во Францию и зажить там, как ему давно хотелось, — весело и беззаботно.

Букретов удивился неожиданному появлению у себя отставного адъютанта, принял его сдержанно, без ожидаемых Майковым восторгов, расспросил о положении на Кубани, не проронил ни слова сожаления, узнав об аресте Феськова и других из «Круга спасения Кубани». После долгой, тягостной паузы генерал еще поинтересовался движением бело-зеленых, особенно отрядом Рябоконя, о котором среди эмигрантов ходило много разговоров. Мацкову тоже приходилось кое-что слышать об этом бандитском главаре, свирепствовавшем в районе Гривенской и близлежащих к ней станицах, но все это были только слухи, а по существу он не знал, но на ходу сориентировался и не жалел красок для того, чтобы выдать налеты банды Рябоконя за то белое движение, которое все еще грезилось генералу. Несмотря на все старания Мацкова, Букретов понял, что никакой информации тот не принес. Своими многословными рассказами, которые пытался облечь в форму доклада, Мацков раздражал генерала. И если бы в комнату, где они беседовали, не заглянула генеральша, ему пришлось бы уйти без обеда, на который он очень рассчитывал, так как его карманы были совершенно пусты.

За столом больше говорила хозяйка, а мрачный отставной атаман только посоветовал гостю встретиться с Дробышевым, значившимся в эмиграции уполномоченным Кубанского правительства при грузинском правительстве, тоже обитавшем в Константинополе.

В поисках Дробышева Мацкову пришлось заглянуть на посольский двор, где он сразу закружился в бесконечной толчее офицерства, как в водовороте, из которого нелегко было выбраться. Его захватили там самые невероятные слухи о готовящемся десанте на Кубань; из уст в уста передавалась сводка последних сообщений с Кубани, упоминалась сожженная дотла большевиками станица Ханская, куда якобы нагрянул со своим отрядом все тот же Рябоконь, уже вооруженный артиллерией. Сообщалось, что Врангель где-то проводил смотр войск, отправлявшихся в Россию. Тут же раздавались отпечатанные приказы атаманов казачьего войска, из которых Мацков узнал о существовании на Северном Кавказе полков Шкуро, готовых двинуться на большевиков.

Со всеми этими новостями, так далекими от того, что сам видел и слышал несколько дней назад, Мацков и пришел к Дробышеву. Уполномоченный, с красным, чуть посиневшим от частых выпивок носом, более обстоятельно и конкретно расспрашивал Мацкова о дисциплине в Красной Армии, об экономическом положении в России и почему-то больше всего о религиозном энтузиазме населения.

Выслушав Мацкова, Дробышев тоже особого интереса к нему не проявил, порекомендовав, в свою очередь, навестить юрисконсульта Кубанской рады Намитокова Айтека.

— Может, у него что найдется, — неопределенно закончил уполномоченный. — А потом как-нибудь встретимся…

Услышав эти слова, Мацков стал умолять лично познакомить его с Намитоковым. Его бросало в дрожь от того, что каждый от него хотел побыстрее избавиться, а Намитокова он не знал, и ниточка его надежды могла оборваться.

Дробышев согласился не сразу, ссылаясь на свою занятость неотложной работой над проектом административного управления Кубани на случай, если она получит самоуправление.

Мацков не упустил момент показать свой интерес к такому документу и высказать восхищение автором, обладающим государственным умом, поскольку ему поручена разработка такого важного закона.

— Думаю записать в проекте выделение иногородним земельных наделов. Пусть участвуют и в станичных сходах, но атаманом должен быть только казак, — делился своими мыслями польщенный Дробышев.

— Весьма своевременно, — подхватил Мацков. — Они, эти иногородние, внесли немало смуты. Такая запись, безусловно, утихомирит их, а казаки не позволят им развернуться.

После этого обмена мнениями Мацкову показалось, что Дробышев куда добрее и податливее Букретова и за него надо держаться обеими руками. Может, это еще и оттого, думал Мацков, что ему, прибывшему из России, удалось все же создать о себе впечатление, как о человеке осведомленном и преданном, а главное, сумевшем выбраться из Новороссийска, несмотря на все заслоны ЧК.

Намитокова больше всего заинтересовали обстоятельства бегства Мацкова из Новороссийска. Он с ходу задал ему много вопросов, уточняя детали проникновения на «Апостолос», место расположения тайника на судне, кто его видел из судовой команды, знают ли матросы его имя и другие подробности бегства в Турцию.

Мацков и тут отвечал весьма красочно, подчеркивая опасности, которые подстерегали его на каждом шагу, и, видимо, покорил непроницаемого черкеса.

— У вас остались там надежные люди? — спросил Намитоков. — В Новороссийске, Екатеринодаре…

На ум сразу никто не приходил. Надо было подумать, кого назвать, а Намитоков не сводил с него глаз. Адъютантская служба приучила Мацкова ко многим неожиданностям, но он всегда выходил из довольно сложных ситуаций: что именно хотели от него услышать, то и говорил, чтобы не разгневать тех, кому он служил.

— Могу положиться на свою многочисленную родню и только на тех, кого лично знаю. Таковых у меня немало, но они разбрелись, притихли, — уходил от прямого ответа Мацков. — Есть даже в Грузии…

— Где вы были в Грузии?

— В Тифлисе и Батуме.

— А скажите, Мацков, кто знает о вашем отъезде за границу?

— Никто.

— Не торопитесь. Подумайте.

— Да, совсем упустил… Переводчик, конечно, и его дочь. Больше никто.

Мацкова попросили выйти в коридор и там обождать. Намитоков и Дробышев долго совещались за закрытыми дверьми, решая судьбу бывшего адъютанта, в преданности которого они не сомневались. Он им понравился еще и своей покорностью. Мацков ходил по коридору и молил бога помочь ему вылезти из бездны, в которой он оказался, и прибиться к счастливому берегу. В Константинополе такого берега он под собой не почувствовал. Его словно покачивало на мелкой волне, как бревно среди мусора, попавшего в море, и конца этой качке не было видно. Заодно он проклинал большевиков, которых не было на турецких берегах и они не стояли над его душой, а поэтому он мог поступать, как ему заблагорассудится, не опасаясь их вмешательства в свою судьбу. Его страшила больше улица и даже порог дома, где он находился, как некая зловещая черта, переступив которую, он окажется никому не нужным, даже если будет подыхать под забором. В ожидании ему ничего не оставалось, как гадать о возможных предложениях, но то, что он услышал, никак не приходило в голову.

— Вы согласны с нами работать? — спросил Намитоков, ничего не поясняя.

Мацков, не задумываясь, тут же с напускным удивлением ответил:

— Господа, что за вопрос… Я в вашем распоряжении. — Он посмотрел на Дробышева, как бы спрашивая, правильно ли сказал, а тот переглянулся с грозным Намитоковым.

Ему предложили вернуться в Россию, которую он покинул, как полагал, навсегда. Мацков какое-то время стоял, как загипнотизированный, но на его собеседников это не произвело заметного впечатления. Их трудно было удивить какими бы то ни было сценами из жизни эмигрантов.

Получив согласие Мацкова, Намитоков стал его временным опекуном, взяв подопечного на полное иждивение и изолировав от внешнего мира. Намитоков и Дробышев усердно распространяли слух о том, что Мацков уехал в Прагу, а оттуда на лечение в Швейцарию. Поначалу они не раскрывали ему всего того, что предстояло делать в России, иногда приводили к нему бывших высокопоставленных особ, которые излагали свои прожекты, что и как следовало бы предпринять, чтобы укротить русского мужика и расправиться с большевиками. Мацков всем представлялся как Зимин Александр Иосифович, штабс-капитан, больше слушал, а о своих политических взглядах говорил путано, пытаясь, как всегда, подстроиться под собеседника. Почти все посетители старались выяснить его отношение к царю и церкви, самостийности Кубани, знание уклада жизни казачества и многое другое.

После того как Намитоков и Дробышев пришли к заключению, что Мацков выдержал проверку, ему объявили о предстоящем отъезде в Грузию, а оттуда на Кубань, поскольку эта дорога ему была хорошо известна. Существо задания сводилось к организации на Кубани подпольных групп на базе мелких артелей. Авторы этого плана воспользовались тем, что большевики в то время допускали частную инициативу. Это должны быть небольшие мельницы, лесопилки, маслобойки, сапожные мастерские или что-то подобное с числом компаньонов три — пять человек. В дело рекомендовалось вовлекать только надежных людей.

— Нам нужны и подпольные группы и деньги, — разъяснял Дробышев, — для поддержки действующих там зеленых, а здесь нас, иначе мы все подохнем с голоду.

Однако это было далеко не все, чего от него хотели. Задания Мацкову прибавлялись на каждом инструктаже, но от кого они исходили, Дробышев и Намитоков ни разу не обмолвились, а Мацков не решался спросить.

— С чего думаете начать? — спросил Дробышев на одной из встреч.

— Попытаюсь устроиться в Кубсоюз…

— Почему «попытаюсь»?

— Устроюсь…

— Именно так. А потом?

— Организую ячейку.

— Кстати, имейте в виду: «ячейка» — очень модное слово у большевиков. Советую чаще его употреблять. Кубсоюз — то, что надо, но я бы отдал предпочтение небольшой артели. Надежнее: все на виду.

Мацков терпеливо выслушивал инструктажи, задания и, кажется, все понимал, но Дробышев и Намитоков уже в который раз напутствовали, что он должен делать в России.

— Как можно быстрее установите связь с полковником Бересневым, который должен находиться в станице Самурской или Ханской. Полагаем, что он придерживается данных ему инструкций, однако мы весьма обеспокоены продолжительным молчанием полковника. Так ему и передайте. Не найдете Береснева, попытайтесь связаться с самим Рутецким-Беловым и у него навести справки относительно посланной к нему связи.

Мацков обещал выполнить это задание Дробышева, хотя сомневался про себя в успехе своей миссии. Поинтересовался паролем для связи с Бересневым.

— Пароль получите, — сухо сказал Намитоков, дав понять, что всему свое время.

Со слов своих опекунов Мацков узнал, что незнакомый ему Береснев, ранее заброшенный на Кубань, якобы сколотил отряд зеленых чуть ли не в триста человек и должен был поддерживать отряд полковника Рутецкого-Белова. Еще поручалось привезти или найти возможность переслать в Константинополь не больше и не меньше как декларацию, в которой бы содержалось несогласие представителей отделов с монархическими тенденциями в среде кубанской эмиграции, претендующей на представление Кубани за границей. Мацков не сразу понял смысл этой просьбы Дробышева и просил разъяснить подробнее.

— Декларация — это своего рода грамота, — пояснял Дробышев, — которая давала бы формальное право заграничной Кубанской раде сноситься с иностранными державами, заключать с ними военные и экономические договоры.

Он посмотрел на Мацкова и, не будучи уверенным, что до того дошло, добавил:

— Отделы нас как бы уполномочивают от имени Кубани вести внешние дела.

Дробышев напомнил и о прожекте, над которым корпел, и просил поинтересоваться у казаков, как они отнесутся к положениям, касающимся иногородних.

За всеми этими потугами Дробышева стояла грызня в стане эмиграции между монархистами и самостийниками из-за дележки подачек на пропитание, которые подбрасывали французы, англичане и американцы. Но об этом на инструктажах умалчивалось.

— Какая у вас возможность, какая возможность! — подбадривал Дробышев Мацкова. — Успех вашей благородной миссии обеспечен и тем, что вы человек грамотный. Если хотите — светлячок в темной, забитой нуждой мужицкой массе, к которому, вот увидите, потянутся казаки, как мотыльки на свет. Нужно только умело ловить мотыльков.

На этом подготовка к заброске Мацкова в основном закончилась. Обучение зашифровке донесений, которые он должен был направлять в Константинополь, откладывалось на самые последние дни, когда Мацков будет уже на судне.

В сентябре 1922 года его с трудом устроили помощником повара на плавающий под турецким флагом корабль «Гурдистан», направлявшийся в Батум за марганцем.

А через месяц, в хмурый, но еще теплый день Зимин-Мацков оказался в грузинском порту, откуда ему предстояло пробраться по знакомой дороге на Кубань.

6

Подъесаул Малогутий, захваченный чекистами оперативной группы Андрея Крикуна, сидел перед ним на допросе настороженный, в его маленьких, звериных глазах ничего нельзя было разобрать. Он все еще прислушивался к каждому шороху, как будто вокруг был лес. Все это было уже позади, закончилось, но он не мог от него освободиться. Потом его охватила опустошенность. Он не мыслил себе жизни без нагана в руках и чувствовал себя неловко на допросе с незанятыми руками.

Свое донесение он так и не отправил за границу. Когда Крикун спросил, кому конкретно заготовил он свое послание, Малогутий после недолгих колебаний с неохотой признался:

— Генералу Улагаю.

— Улагаю?

— Ему.

Крикун подшил в дело конверт и отложил на некоторое время донесение, чтобы разобраться с его автором, подумать, как можно употребить эту бумагу для непосредственного выхода на Улагая. Использование рекомендательных писем, как визитной карточки, для представления нужной особе было принято в высшем обществе с давних пор. Над этим и задумался Крикун.

Молчаливая скромность Крикуна хорошо была известна всем, кто с ним работал. В его характеристике в личном деле отмечалось:

«Тов. Крикун — один из скромнейших и преданных членов РКП(б). Он способен вывести всех на чистую воду».

Что же касается Малогутия, то он так и не узнал, что рядом с ним долгие месяцы жил один из тех самых «верных советских служащих», который делил с ним все тяготы лесной жизни, ходил по опасным извилистым тропам в горах, чтобы разложить банду изнутри, вывести ее на засаду чекистов, передать в руки закона. Нелегко ему было войти в доверие к бандитскому вожаку Малогутию, невыносимо трудно было жить среди бандитов, которые звериным нюхом ловили малейшие подозрительные запахи и сразу, как разъяренные звери, разрывали на куски свою жертву. Но Николай Гуляев, не раз стоявший под дулом револьвера самого Малогутия, справился с данным ему поручением, иногда даже сам удивлялся своему хладнокровию и презрению к смерти. Это он привел остатки банды на зимовку, которую заблаговременно подготовили чекисты, и указал ему то место Андрей Крикун.

Теперь Гуляев сидел в кабинете на «допросе», уставший, много переживший и еще не освободившийся от потрясений лесной жизни, заросший густой черной бородой, и рассказывал не столько о выполнении им задания, сколько о самих бандитах и их главаре Малогутии, у которого он исполнял роль писаря, не раз выводившего слово в слово его отчет для заграницы.

— Отчет? Это интересно. Кому он предназначался? — спросил Фролов, начальник отдела ЧК.

— Для передачи за границу.

— Отчеты и нам нужны. Борьба с бандитами далеко еще не закончена. Гибнут люди, достается и нашему брату. Вы успешно выполнили задание рабоче-крестьянской власти по борьбе с контрреволюцией, на деле доказали свою преданность пролетариату России, мировой пролетарской революции, поэтому принято решение о зачислении вас на работу в ЧК.

Гуляев встал и стоя слушал Фролова. От неожиданности он не сразу нашел что сказать. Фролов видел, как волновался бородач, понимал, как он ошарашил Гуляева своим предложением, и решил чуть смягчить разговор.

— Брат твой давно уже служит в ЧК, и по его рекомендации зачисляем тебя. Кто же лучше брата тебя знает и кто лучше его может за тебя поручиться? Правильно я говорю, товарищ Гуляев?

Гуляев хотел было сказать, что его отец — полковник царской армии, что он сам пять лет, с 1912 по 1917 год, учился в Одесском юнкерском училище, а затем, уже после Октября, кончал Пятигорское реальное, несколько месяцев служил рядовым в гусарском дивизионе. Гуляев не питал особой симпатии к белому движению, но, подхваченный мутной волной контрреволюции, как сын белого офицера, оказался на какое-то время в стане бело-зеленых. Сейчас он стоял перед Фроловым, все это вспоминал и сожалел, но из прожитого выбросить ничего не мог.

Его брат Юрий работал в ЧК. Однажды братья с помощью Крикуна встретились. Сходились с заряженными револьверами в руках, как на дуэли. Секундантов не было, но Крикун стоял поблизости наготове. Выстрелы не прогремели. Говорили недолго, в темноте, на опушке леса. Договорились без лишних слов, Николай согласился помочь чекистам ликвидировать банду Малогутия. Это согласие явилось переломным моментом в его жизни. Тут же Юрий познакомил Николая с Крикуном…

— Товарищ Фролов, позвольте поблагодарить за доверие.

— Благодарите за это Крикуна. Горой за вас.

«Весь мой остальной сознательный отрезок жизни, — писал Гуляев позднее в автобиографии, — я решил посвятить работе не за страх, а за совесть в органах ОГПУ».

Фролов все это знал, верил ему и уточняющих вопросов к его автобиографии не задавал, а в отношении полковника Сеоева, возглавлявшего банду в горах, вопросов было много.

Гуляеву было поручено в период его пребывания в банде бело-зеленых сойтись с Сеоевым, резидентом терского атамана Вдовенко. Чекисты замышляли через него проложить дорогу к верхушке белоэмиграции и к самому Вдовенко в Константинополе.

— Как у вас с Сеоевым? — спросил Фролов.

— Думаю, что доверяет. Ведь мой отец — осетин. Правда, мать русская, но мы с ним как-то сразу сошлись, подолгу беседовали в лесу. Не раз он отводил от меня подозрения Малогутия.

— Как вы считаете: вы могли бы воспользоваться связью с ним, чтобы в Константинополе явиться к Вдовенко?

Гуляев посмотрел на Фролова с некоторым удивлением. Только теперь он по-настоящему понял, насколько ему верят, если ведут разговор о поездке за границу. Фролов рассеял многие сомнения Гуляева, от которых тот еще не освободился. Они невольно появлялись сами, как только ему задавался прямой вопрос, не всегда приятный, задевающий его прошлое. Гуляев не торопился с ответом, собирался с мыслями, но он уже был согласен.

— Думаю, что мои взаимоотношения с Сеоевым позволяют встретиться с Вдовенко.

— Без подозрений со стороны атамана?

— Подозревать может, но то, что я знаю о Сеоеве, его отношения к Вдовенко и, наконец, пароль для связника из России, должно рассеять подозрения атамана.

— Хорошо. Подумаем. У нас есть теперь отчет Малогутия, который можно с собой прихватить.

— Что даст такая встреча? Вдовенко за границей, а не на Северном Кавказе. Пули оттуда до нас не долетят, и если он залезет на самую высокую мечеть в Константинополе, все равно ничего у нас не увидит. И его никто не услышит.

— Все это так, но они засылают агентуру и бандитов на Северный Кавказ. Через атамана можно кое-что прояснить, связаться и с другими тузами, от которых тянутся нити контрреволюции. Ну, это мы потом обсудим. А сейчас придется побыть с Малогутием. Вас ведь вместе Крикун прихватил.

— С Малогутием? — вырвалось у Гуляева. — В камере?

Он умоляюще смотрел на Фролова, и выражение его лица просило не делать этого.

— Надо поломать голову, как вас вывести из затеянной нами игры, — спокойно рассуждал Фролов. — Отвести от вас всякие подозрения. Одним словом, чтобы вы были чистым, на тот случай, если придется встретиться с представителями белой эмиграции за границей. Потерпите. Недолго осталось, товарищ Гуляев.

— Что делать? Трудно переносить камеру. Одно сознание, что я под замком, на меня действует больше, чем под дулом пистолета. Меня как-то давит ограниченное пространство, и кажется, что я задохнусь.

— Хотел с вами еще посоветоваться по банде Гребенюка. Что можете сказать?

— Гребенюк?.. Бандит из бандитов. Все у него подобрались головорезы. Очень опасная и коварная банда. Он, как и Малогутий, заброшен из Константинополя.

— Пойдет на переговоры с нами?

Гуляев задумался. Он много слышал о Гребенюке от Малогутия и других, о его жестокости, грабежах станичников, убийствах всех, кто попадался на пути.

— У многих бело-зеленых, вы знаете, руки в крови, и они это знают. Путь к переговорам зеленые сами себе отрезали. Но попытаться можно. Если вы найдете нужным меня использовать, я в вашем распоряжении.

— Спасибо, товарищ Гуляев. Попытаемся вызвать на переговоры Гребенюка.

Переговоры состоялись через несколько дней в станице Исправной. Бандиты Гребенюка потребовали участия в них самого начальника отдела. Фролов без колебаний сразу же поехал к месту встречи.

По дороге он подобрал пожелтевший мокрый лист серой бумаги, на котором был напечатан приказ по Ейскому отделу Кубанской области. Атаман Марченко довольно многословно призывал в нем выступить против Советской власти.

«Братья казаки, — читал Фролов, — да проснется в вас дух казака-воина, да не пожалеет каждый из вас себя! С радостью в душе громко прокричим: да здравствует Русь православная! Отбросьте прочь сомнения собственного бессилия и, помолясь богу, ищите себе единомышленников!

Что скажете вы православной России при колокольном звоне святой церкви?

На основании данных мне полномочий приказываю всем организаторам в непродолжительное время соединиться в станичные вооруженные отряды. С богом, братья, за святое дело!»

Это все, что мог сказать православным казакам уже обезвреженный чекистами атаман.

Впереди показалась станица. Фролов разорвал и бросил приказ. Не первый раз он ехал на встречу с бандитами и всегда был уверен в правоте всего того, что предстояло ему сказать. Никакие самые хитроумные приказы атаманов не имели той силы, какую имел он, коммунист-чекист. Не думал он и о том, что ему предстоит последняя встреча с бандитами.

О том, что произошло в дальнейшем, докладывал оставшийся в живых сотрудник ГПУ Андрей Крикун 6 июня 1922 года рапортом заместителю начальника отдела товарищу Смиренину.

«Согласно заданию выехал в станицу Исправную на помощь товарищу Бойченко. Он вел сначала сам переговоры с бандитами. Бандиты, которые считались сдающимися, были в станице Исправной, а Бойченко выехал на доклад. Я встретился с предревкома станицы товарищем Черновым, чтобы выяснить, в каком положении находятся переговоры. В это время зашли два бандита. Я им предложил зарегистрироваться, следовать в Баталпашинск и стать на путь граждан республики, бросить презренную и подлую жизнь бандитов. Они изъявили согласие ехать со мной.

После того я пошел к главарям банды Гребенюку и Васильцову. С ними было еще двенадцать человек. Потребовал, чтобы они явились на переговоры. Пришел Гребенюк. Я назвался. Стали вести официальные переговоры. Предварительно спросили меня, член ли я РКП. На что я ответил — да. Согласились ехать со мной на следующий день в Баталпашинск.

В это время к ревкому подъехали тт. Фролов и Бойченко. Подошел бандит Васильцов. Опять возобновили официальные переговоры. Сам тов. Фролов сказал, что вот вы, бандиты, просили, чтобы приехал я сам, то я налицо — начальник отдела ГПУ.

Касаясь политической стороны, тов. Фролов заявил, что они должны знать — бандиты повсеместно поражены, мечутся, как зачумленные, и время им задуматься, стать на честный путь граждан непобедимой Российской пролетарской республики. Переговоры не получили определенного направления. Решено было отложить до утра.

Измученный неопределенностью переговоров, которые не приводили к положительным результатам, тов. Фролов заявил, что дает срок до семи вечера, и если бандиты не поедут с нами, то будем считать их несдавшимися и вести активную борьбу с ними.

Фролов требовал явки главаря банды, сдачи не только оружия, но и лошадей, а бандиты с этим не соглашались. «Можете ехать опять в горы, продолжать свою черную работу, но нас не устрашите», — сказал тов. Фролов.

В семь вечера в ревком приехали бандиты в полном составе — четырнадцать человек. Под разными предлогами отказывались ехать с нами Гребенюк и Васильцов, но тов. Фролов настоял.

Начинало темнеть, когда выезжали из станицы мы втроем и четырнадцать вооруженных бандитов. Ехали все верхом на лошадях. Гребенюк стал говорить, что его лошадь голодна и нужно попасти. Тов. Фролов сказал: «Ну что ж, давайте подкормим». Проехав глубокую балку, мы свернули с дороги, постреножили лошадей. Я скинул бурку, разостлал на траве, прилег. Ко мне на бурку лег один из бандитов. Тт. Фролов и Бойченко с другими бандитами стояли в стороне, саженях в трех от меня. Тов. Фролов позвал меня и попросил бумажки на цигарку. Гребенюк тоже попросил.

В тот момент, когда я давал Гребенюку бумажку, он выстрелил в меня. Я упал, услышав слова тов. Фролова: «За что же?» Раздались еще пять-шесть выстрелов. Тт. Фролова и Бойченко он застрелил в упор. Меня искали в кустах. С трудом добрался до аула Тартуковского и просил предревкома принять срочные меры для задержания банды».

* * *

Спустя несколько дней после расправы бандитов с Фроловым и Бойченко, на очередном «допросе» раненый Крикун читал Гуляеву воззвание к населению по случаю трагической гибели начальника отдела. Гуляев, опустив голову, припоминал немногие встречи с ним, особенно последнюю.

— Какое же надо иметь мужество, чтобы явиться в стан озверелых бандитов и говорить с ними человеческим языком, — тихо проронил Гуляев.

Он предупреждал о коварстве бандитов, но Фролов пошел несмотря ни на что. Корил себя за то, что не сумел его предостеречь.

В воззвании оргбюро областного комитета РКП(б) и отдела Государственного политического управления к гражданам автономной области говорилось:

«Мы доводим до сведения всех трудящихся области, что 3 июня с. г. группа негодяев под командой палача Гребенюка и Васильцова подло, предательски убила начальника отдела ГПУ тов. Фролова, сотрудника отдела Бойченко и ранила второго сотрудника тов. Крикуна, которые искренне желали вразумить бандитов, желали водворить их в правах граждан РСФСР. Чем же ответили бандиты на это? Они согласились явиться, но по пути в Баталпашинск, когда тов. Фролов и другие товарищи находились в глубокой уверенности, что они исполнили свой долг, исполнили задачу, возложенную на них Советской властью, они, бандиты, следовавшие с ними, которые не могут жить без убийств и грабежей, и на этот раз не удержались от этого. Они подло, предательски убили начальника отдела Фролова и сотрудника Бойченко.

Они еще раз умыли руки в крови товарищей, жизнь которых и без того отдана на алтарь революции. Что это? Не подлость ли извергов рода человеческого? Вы, дети гор и сыны Кубани! Как вы смотрите на это? Слышите ли вы, как бесчеловечно поступают с теми, кто посвятил себя делу трудящихся? Кровь наших товарищей вопиет об отплате, и мы уверены, что трудящиеся массы области сделают это, что мозолистая пролетарская рука отплатит за смерть товарищей. Она могучим ударом раздавит гадин, делающих поползновение на представителей рабоче-крестьянской Советской власти.

Областной революционный комитет и отдел ГПУ заявляют, что борьба с бандитами будет беспощадная.

Смерть палачам!»

7

«Кого же видел Пуханов на улице в Краснодаре?» — ломал голову Крикун, хотя он и сказал начальнику: «Пока не нашли». И как найти того неизвестного только по приметам, которые были настолько скудными и общими, что могли подойти чуть ли не к каждому мужчине средних лет и среднего роста? Ни фамилии, ни имени, ни звания, ни родных и близких разыскиваемого Крикун не знал.

Начальство интересовалось розыском неизвестного пока без упреков и недовольства, но время шло, а Крикун ничего определенного доложить не мог, кроме как «ищем» и своей уверенности в том, что рано или поздно «контру найдем». Эта уверенность жила в нем твердо, и он настойчиво ее внушал всем тем, кто имел отношение к розыску.

На одном из совещаний в отделе Крикун попросил слова и еще раз напомнил присутствовавшим приметы неизвестного, которого видел Пуханов в Константинополе, а впоследствии встретил на улице в Краснодаре. Сотрудники отдела, выслушав Крикуна, усомнились в том, что по таким весьма расплывчатым приметам можно найти подозрительного.

— Любой встречный подойдет, хватай его — и приметы сойдутся, — сказал со смешком кто-то из сотрудников.

Крикун промолчал, возразить ничем не мог. После совещания, куда бы он ни шел, где бы ни был, он присматривался к прохожим, проверяя известные ему приметы, по которым он призывал других искать контру. Крикун был еще уверен, что при встрече тот, кого он искал, ни за что не посмотрит прямо в глаза, а будет их прятать, как человек, чувствующий за собой большой грех. Вот, пожалуй, и все, чем располагал Крикун. Было над чем ему задуматься и поразмышлять, так как контру надо было найти, и эта задача возлагалась прежде всего на него.

Он решил еще раз встретиться с Пухановым. Не допрашивать, а повести наедине непринужденный, даже доверительный разговор по разным вопросам, но главным образом — о неизвестном, который тому случайно встретился в городе, с надеждой получить что-нибудь новое, докопаться до каких-нибудь особых примет, за которые можно было бы уцепиться, и повести розыск по всей Кубани.

— Ну и задал ты мне загадку, — угощая махоркой Пуханова, сказал ему Крикун. — А может, обознался?

— Я мог бы не говорить.

— Значит, видел?

— Видел и по-честному сказал.

— Ото, тебе засчитают на суде.

— Засчитают, жди… — усомнился Пуханов. — Но это доказательство моего полного раскаяния.

— Да… Так какой же он из себя? — спросил Крикун так, как будто и не задавал этого вопроса раньше.

— Какой-то лохматый…

— Лохматый? — удивился Крикун. — Так…

— Волосы у него пластами во все стороны, густые с проседью. И вообще, лицо у него приметное.

— Чем же?

— Оно — как у крота: остроносое, с маленькими глазками, а над ними шапка лохматых волос.

Крикун редко улыбался, но на этот раз, услышав о кроте, скривился в доброй улыбке.

— Значит, лохматый, как я понимаю, такой вихрастый? Да, а уши?

— Уши? Большие, оттопыренные. Усы и бородка жиденькие, как у дьячка.

— Значит, наверное, отпускает, еще не отросли, — рассуждал Крикун и поинтересовался цветом бороды и усов. Пуханов не помнил и ничего определенного на этот счет сказать не мог, но дополнил описания одежды:

— …Был при галстуке. Галстук — трубочкой, скрутился… Пиджак также мятый, с верхними накладными карманами.

— Кто же это такой? — как бы себя спрашивал Крикун.

Пуханов пожал плечами.

— Где ты его видел?

— Я же сказал, в Екатеринодаре, на улице.

— Ото, я не о том тебя спрашиваю, — буркнул Крикун. — Где ты его видел в Турции? Там столько болтается беляков, и как ты его там запримитыв? Ну и память у тебя…

— Видел я его там в порту, на судне «Гурдистан», бывшем «Владимире», в матросской робе, а то судно, на котором я отправился в Новороссийск, стояло рядом, бок о бок.

— Ты с ним говорил?

— Нет, разговора не было, а с другими перебрасывался от нечего делать. Один мне даже на ухо шепнул, что команду набирают в Россию. Наш «Эттихад» отчалил от стенки в темноте, а «Гурдистан» остался в порту.

Крикун все время пристально смотрел на Пуханова и не заметил каких-то признаков выдумки или стремления наговорить того, чего не было. Тот что-то припоминал, надолго задумываясь над ответом. Кое-что Пуханов дополнил к тому, что показывал раньше, но Крикун тут же решил проверить его.

— А ты мог бы его узнать на фотографии?

— Смотря какие фотографии…

— На шо намекаешь? — не понравилось Крикуну рассуждение Пуханова.

— Ежели фотографии старые — это одно, а на теперешних — не знаю.

— Опять за свое? — строго спросил Крикун. — Вижу, куда гнешь: значит, при царе и фотографии были лучше, чем теперь? Так или не так?

Пуханов именно это имел в виду и понял, что Крикуна даже скрытыми намеками не провести. Сидел перед ним молча, потупив глаза.

— Ото, вижу, дошло, — заметил, довольный, Крикун. Вынул из стола несколько фотографий разных размеров, гражданских и военных, и разложил их перед Пухановым: — Ото, погляди.

Всех лиц, заснятых на фотокарточках, Крикун знал. Они арестованы и находились под стражей или были отпущены после допросов домой. Пуханов смотрел внимательно, некоторые фотокарточки брал в руки и не торопился положить на место. Не торопил его и Крикун.

— Нет, — сказал Пуханов.

— Значит, тут нет того?

— Нет.

Крикун был доволен тем, что ему по ходу разговора пришла в голову мысль о проверке, которая убедила в том, что Пуханов не водит его за нос.

«Значит, надо искать, — отметил про себя Крикун. — Запросить Новороссийскую ЧК и другие: не появлялся ли в наших портах «Гурдистан»? Да и в приметах есть кое-что новое… Ото, не дело, что контра, прибывая из-за границы, долго разгуливает руки в брюки по Кубани», — ожидал он такого примерно упрека от начальника отдела.

С новой энергией Крикун принялся за розыск.

8

Следствие по делу Малогутия и его банды подходило к концу. С каждым ее участником разбирались в отдельности. Определялась степень вины арестованных, готовилось обвинительное заключение для передачи материалов дела в суд. Некоторых примкнувших к банде казаков, тяготившихся пребыванием в ней и искавших удобного момента, чтобы сбежать домой, освобождали из-под стражи. По каждому случаю советовались с Гуляевым. Только после того, как Николай Васильевич заверял, что участник банды никого лично не убил, принималось решение об освобождении. Освободили и Гуляева, оказавшего неоценимую помощь следствию.

Разговор о поездке за границу, начатый с ним Фроловым, продолжили Смиренин Василий Васильевич и Крикун.

Поздним вечером, когда часовая стрелка на звонких ходиках приближалась к двенадцати, Василий Васильевич пригласил к себе Гуляева. На столе по случаю предстоящей важной беседы Крикун приготовил три большие кружки с кипятком, заваренным вишневыми ветками, а на бумажке по два полукруглых тонких кусочка сахарной свеклы, побывавшей перед этим в жаркой печке. Мягкая тушеная свекла напоминала сладкий мармелад, о котором в это голодное время у участников чаепития остались только одни воспоминания.

— Сахар и до войны был роскошью в нашей большой семье, — рассказывал Василий Васильевич Гуляеву, — поэтому мать частенько подавала на стол к чаю вот такие же «паренки». Все-таки лучше, чем без ничего.

— У Малогутия в лесу и этого не было. С удовольствием отведаю, — сказал Гуляев.

Они принялись за чай, присматриваясь друг к другу, осторожно нащупывая общую нить, которая бы помогла им установить тот незримый контакт, который так нужен уже на подступах к решению весьма сложного и необычного вопроса.

— Бандитские убийства, грабежи… А ЧК в ответе за это перед народом и перед партией. И правильно сделают, если шею намылят нам в обкоме. В горах еще действуют банды, во главе которых стоят бывшие офицеры, заброшенные из-за границы. Нам пора взять в свои руки канал заброски агентуры на Северный Кавказ и контролировать связь бандитского подполья с белой эмиграцией. Это, так сказать, главная цель вашей поездки за границу, — сказал начальник отдела и надолго над чем-то задумался. Ему хотелось быть предельно кратким, но вместе с этим он заботился, чтобы сказанное дошло до собеседника, соответствовало бы той ответственности и большому риску, на которые шел сидевший перед ним Гуляев.

Ни об ответственности, ни о риске, ни о важности принимаемого в кабинете Смиренина решения никто не должен был знать. Только при этом условии можно было рассчитывать на успех операции, разработанной Крикуном еще при Фролове. Единственным свидетелем их разговора был Ф. Э. Дзержинский, строго посматривавший на них с портрета.

— Для решения этой, далеко не простой, задачи, — продолжал Смиренин, — надо не только потолкаться среди князей, офицеров, генералов и своры бежавших из России чиновников и попов разных калибров, но и войти к некоторым из них в доверие. Это очень нелегко, товарищ Гуляев. Ведь к каждому приезжему из Советской России они испытывают понятное недоверие. Но при этом не могут не проявить интереса, так как им надо показать французам и англичанам свою работу. Как считаете, есть у нас основа для того, чтобы вам справиться с этой задачей?

— Есть, — ответил Крикун, не дожидаясь, пока ответит Гуляев.

— Я не слышал вашего разговора с Фроловым. Может, я повторяюсь? — спросил Смиренин Крикуна.

— Повтор полезный, — сказал Крикун.

— А вы, кажется, высказывали сомнения в целесообразности поездки к Вдовенко? — обратился Смиренин к Гуляеву.

— Высказывал, — ответил тот.

— А теперь?

— Поеду.

— Что изменилось?

— Не знаю, что изменилось в мировом масштабе, — улыбнулся Гуляев, — а для меня лично после всего того, что случилось с Фроловым, — многое. Белая эмиграция все еще питает надежды поднять на Северном Кавказе восстание и засылает сюда людей, которые сколачивают бандитские группы, и продолжает литься кровь. Я должен поехать, чтобы отомстить.

— Отомстить?

— Да.

— Не мстить, а бороться. Ну а если по-вашему, то лучшей местью будет выполнение задания. В этом смысле я не возражаю по части мести.

Перед Смирениным лежали на столе листы бумаги с машинописным текстом. Он пододвинул поближе к себе керосиновую лампу с чуть закопченным стеклом и стал излагать план предстоящей операции, изредка посматривая в текст.

Гуляев направлялся в Константинополь в качестве курьера с почтой для работавшей там советской репатриационной комиссии. Прибыв на теплоходе, который уходил туда за очередной партией репатриантов, Гуляев должен был связаться по паролю Сеоева с Вдовенко, передать ему отчет Малогутия. Все это позволяло рассчитывать на успех миссии Гуляева. Гуляеву предлагалось, заручившись поддержкой атамана Вдовенко, продолжить контакты с монархистами, у которых ранее побывал Крикун под фамилией Бабич, а также встретиться с резидентом французской разведки в Константинополе капитаном Жоссе.

При встречах выдавать себя за одного из руководителей подпольной организации на Северном Кавказе, которая и послала его для налаживания регулярной связи с заграницей и выяснения ряда других вопросов. Таких вопросов набиралось много.

Когда Смиренин закончил изложение основных моментов плана и посмотрел внимательно на Гуляева, тот сидел в глубоком раздумье. Многое в задании было только обозначено, оставалось открытым, а иногда обрывалось на полуслове. Было над чем задуматься исполнителю. Смиренин по выражению лица уловил озабоченность Гуляева и сказал:

— Все предусмотреть в плане невозможно, сами понимаете. Отправляясь на охоту, никогда нельзя исключать встречи со зверем там, где она и не снилась. Опытный охотник в таких местах всегда держит ружье наготове, заряженным. Ему остается только нажать на спуск в нужный момент.

— Пароль, отчет Малогутия, курьер, выезд за границу, мое прошлое, — перечислял Гуляев, — не много ли совпадений для одного?

— Вы рассказываете там о себе все как на духу. Ничего не утаиваете, кроме работы в ЧК. На этот счет у вас железная легенда. Конечно, может возникнуть что-то непредвиденное. Но мы рассчитываем, что вы можете выйти из сложной ситуации. Согласен в части «выезда в качестве курьера». Давайте еще раз подумаем, что можно сделать для придания большей убедительности и подкрепления легенды. Подумаем. Не так страшен черт, как его малюют. Вы успешно справились с заданием в банде, но в Константинополе другая обстановка. Вы встретитесь с думающими людьми. На вас там сразу набросятся, как мухи на мед, представители многочисленных союзов и организаций, все еще мечтающих о реванше в России. Постарайтесь показать себя в выгодном свете перед ними. И они сами за вас крепко уцепятся, как за соломинку утопающий. А они все там утопающие, хотя материально некоторые живут лучше нас. Я, представитель правящего класса, могу вас угостить только вот этой свеклой, но и я и вы защищаем этот голодный класс, ибо в нем наше будущее и будущее страны. А тот класс, что вам предложит в Константинополе тонны сахара, изысканные восточные блюда и устрицы, — грабитель и враг, и мы его ненавидим, иначе не могли бы бороться с ним. Вот что такое революционная идея, овладевшая массами, товарищ Гуляев.

Гуляев внимательно слушал Смиренина и по-хорошему завидовал его убежденности и страстности. Василий Васильевич был увлекающейся натурой. Каждый раз он, начиная разговор, следил за собой, чтобы не затянуть его, где-то не переборщить, но постепенно увлекался и только вдруг, опомнившись, обрывал разговор.

— Я вас заговорил. Время уже позднее, пошли спать.

Спал он в своем рабочем кабинете, за ширмой, с заряженным револьвером под подушкой. Семья жила в Ростове.

Гуляев не торопился уходить, и это нравилось Смиренину. Тот, кому не сиделось в отделе далеко за полночь, попадал к нему на заметку и, по его убеждению, не годился для работы в ЧК.

— Василий Васильевич, — обратился к нему Гуляев, — почему переименовали ВЧК в ГПУ?

— Не переименовали, а упразднили ВЧК и образовали Госполитуправление. У меня где-то вот тут в столе газета со статьей на эту тему.

Он выдвинул ящик, покопался в нем, нашел газету «Красное Черноморье» и, передавая ее Гуляеву, сказал:

— Почитай. Там все расписано.

Гуляев развернул газету и нашел подчеркнутый красным карандашом заголовок «Напрасные волнения. (К упразднению ВЧК)».

«Постановлением Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета упраздняется Всероссийская чрезвычайная комиссия и ее местные отделы, — читал Гуляев. — Это известие, для большинства явившееся совершенно неожиданным, по своему объему вызывает у множества граждан своеобразные волнения. У одних это волнение — радостно-торжественное: наконец-то, думают они, настало то вольготное времечко, когда представится возможным вершить все, что угодно, без риску, что в любую минуту тебя откроет зоркий глаз Чека. У других это волнение тревожно-боязливое, вызванное опаской, как бы без Чрезвычайной комиссии не расцвели пышным цветом все те силы, против которых ЧК с такой энергией боролась.

Из совершенно достоверного источника нами получены сведения, которые позволяют нам вполне спокойно сказать и тем и другим, волнующимся по затрагиваемому вопросу:

— Не волнуйтесь, ваши надежды с одной стороны и ваши опасения с другой совершенно напрасны.

Вспомним, что такое Чрезвычайная комиссия? Само ее название говорит, что она — орган чрезвычайный, то есть вызванный к жизни чрезвычайными обстоятельствами момента. Этот момент и характеризовался нашей революционной борьбой, требовавшей для своего подкрепления и ограждения своих интересов некие чрезвычайные, временные органы. Таким-то органом и являлась ВЧК и ее отделения на местах.

Время чрезвычайных мер прошло. Надолго ли — не знаем, но сейчас наша Республика вступила в полосу мирного строительства. Мы накануне официального признания нас европейскими и внеевропейскими державами. Власть Советов настолько укрепилась, что сейчас никто серьезно не помышляет о возможности ее гибели.

Следовательно, сама по себе отпадает необходимость в чрезвычайных мерах, а значит, и в чрезвычайных органах, практиковавших эти меры.

Постановлением ВЦИК все функции ВЧК и ее органов переданы организуемому при Наркомвнуделе Госполитуправлению, под личным председательством наркома внутренних дел.

Достаточно напомнить, что народным комиссаром внутренних дел является тов. Дзержинский, чтобы быть спокойным, что наблюдение и руководство новым органом, заменяющим отныне ВЧК, возложено на лицо, умеющее как следует соблюдать и охранять интересы трудящихся от замыслов их тайных и явных врагов.

Могут ли при таких условиях торжествовать враги рабочих и крестьян, следует ли опасаться поэтому друзьям трудящихся?

Конечно, нет!

ВЧК и ее органы упраздняются, но не упраздняется решимость, необходимая в устранении злых умыслов и козней наших врагов.

Борьба возложена на новый аппарат, который — и в этом уверены все трудящиеся — сумеет с таким же рвением и самопожертвованием, как ВЧК со своими отделами, вести ее и выходить победителем».

— Ну как? — спросил Смиренин.

— Убедительно.

— Вашей подготовкой будет заниматься товарищ Крикун. Он побывал в Константинополе, знает линию борьбы с бандитами, в этом вы, наверное, убедились. Что еще о нем добавить? — посмотрел Смиренин на молчавшего и несколько смущенного Крикуна. — Сам из казаков, может договориться с любым казаком. Знает все стременные и закурганные…

9

Гуляева поселили у одного надежного станичника и запретили ему показываться в отделе. Андрей Крикун приносил ему в хату материалы, с которыми тот должен был знакомиться в порядке подготовки к командировке за границу.

— Читай, тут много полезного, — передавая папку с бумагами, говорил Крикун. — А потом товарищ Васвас велел организовать беседу с одним беляком, вернувшимся оттуда. Сейчас многие возвращаются, и среди них попадается притаившаяся контра.

— Кто велел? Я что-то не понял.

— Товарищ Васвас! Кратко, по-революционному, и — контра сразу не допрет, что это начальник ЧК. Он не обижается.

— А меня тоже окрестили?

— Само собой, Гуля-оглы Гули.

— Довольно точно, — рассмеялся Николай Васильевич. — Я могу быть, когда нужно, и Гуляевым и Гулиевым. Смотря по обстоятельствам.

— Так мы это и учитывали, товарищ Гуля-оглы Гули.

Гуляев раскрыл папку и начал читать собственноручное заявление бывшего врангелевского офицера, поручика Кривобокова, вернувшегося недавно из Константинополя в Новороссийск.

«…После окончательного поражения белых в Крыму в октябре 1920 года я, как офицер, служивший во врангелевских частях, из боязни суровой ответственности за свои действия перед Советским правительством эвакуировался из г. Феодосии на пароходе «Владимир» в Константинополь, а потом прибыл на остров Лемнос. Туда были перевезены многие кубанцы.

Прежде, во время гражданской войны, как-то не было времени дать себе отчет в своих действиях и прийти к какому-нибудь решению относительно своей роли в междоусобице. Мои политические убеждения явно расходились с тем, что проводилось в жизнь главковерхами белой армии, и с тем, к чему они стремились.

Если же временами и задумывался о происходящем и о перспективах будущего, появлялось сознание о преступной деятельности или закрадывались в душу сомнения в конечность победы над русским народом, так как Красная Армия была именно — весь русский народ. Такие мысли возникли у меня уже в начале гражданской войны, но у многих была надежда на победу над большевиками, и я плелся за ними.

Таким образом, не разделяя лозунгов и стремлений своих начальников и будучи противником их убеждений, я был все-таки с ними, продолжая убивать и грабить русский трудовой народ против своего желания. Моя слабая критика и протесты мало находили сторонников. Начальники же и сослуживцы на меня смотрели, как на вольнодумца, но терпели по службе, даже дорожили мной как офицером, точно и аккуратно выполнявшим свои обязанности, особенно я был на хорошем счету как адъютант.

В первые же дни пребывания за границей, очутившись вдали от родины и семьи и без работы, ничего не видя впереди, невольно пришлось задуматься: что же представляет из себя так называемая белая армия? Что эта армия сделала, к чему она стремилась и о чем мечтает ее офицер?

Там пришлось спокойно, здраво обсуждать все, что было известно, все, что обещали главковерхи и что в действительности дали, пришлось взвесить работу и роль, какая выпала на долю нас, малозаметных службистов.

Что мной сделано и во имя чего и для кого? Что предстоит делать и что могу сделать? Наконец, кто же прав, на чьей стороне справедливость?

Вот мои, может быть неполные, заключения.

Белые, говоря о борьбе за народ, о защите его благополучия, в действительности пошли против народа, и народ выбросил их из России. В будущем, благодаря своей прежней деятельности, белые не могут рассчитывать на поддержку народа, когда бы, где бы и какую бы авантюру ни затеяли. Им народ не может верить и помогать. По моему глубокому убеждению, белые, кроме стремления к личному благополучию, кроме желания свести свои личные счеты, — ни на что другое сейчас не способны. Где будут они — там будет угнетение, слезы, грабежи и кровь.

Я лично должен возвратиться к народу, из среды которого вышел, где остались мои родители и дети, и там уже если не придется или не смогу строить новую жизнь республики, то займусь какой-нибудь работой, чтобы искупить свою вину перед народом и семьей.

В то время, приблизительно в январе 1921 года, мне стало известно, что Кубанским правительством (есть такое в Константинополе) набирается группа лиц, которых отправят на Кубань для организации восстания против Советской власти, я тогда изъявил желание поехать и получил согласие на это. Целью своей поездки я поставил — возвращение домой и службу на пользу Советского правительства, работать только по его указанию.

В начале 1921 года с Лемноса нелегально выехала на Кубань с вышеуказанной целью группа в пятнадцать — двадцать человек. Я в ту группу не попал вследствие слабого состояния здоровья, но меня обещали отправить со следующей группой. Из числа уехавших на Кубань я знал полковника Орлова, полковника Посевина, казака станицы Отрадной Кубанской области есаула Гребенюка, подъесаула Малогутия, подъесаула Лаштабегу.

Из разговора с полковником Лебедевым, у которого я служил в одно время адъютантом, мне известно, что из группы выехавших с Лемноса по разным причинам половина не прибыла по назначению, да и вообще все поехавшие не оправдали тех надежд, которые возлагали на них.

В начале 1922 года Лебедев сказал, что я состою одним из первых кандидатов в формируемую на Кубань команду. До отъезда мне стало известно, что всем ведает какое-то объединенное правительство Юго-Восточного союза, которое готовит восстание на Северном Кавказе. Восстание должно сразу охватить все отделы, округа и уезды на Дону, Кубани и Терской области. Поэтому из-за границы будут посланы готовые ячейки в каждый отдел, округ и уезд, не менее пяти человек.

Состав ячейки должен быть таков: начальник отдельской организации, заведующий строевой частью, он же заместитель начальника, заведующий отделом пропаганды, заведующий разведкой, заведующий связью. Начальник строевой части должен вербовать людей, вести учет и организовывать рядовых, сводя их в отдельные звенья по десять — двенадцать человек, друг друга не знающих.

Начальники отдельских организаций должны держать связь между собой и с начальником областного центра, выполнять все его приказы и константинопольского центра, возглавляемого генералом Улагаем».

Прочитав это заявление, Гуляев вспомнил разговор с Фроловым и пожалел, что однажды усомнился в возможности каких-то секретных действий со стороны эмиграции из Константинополя. Но это было далеко не все, с чем предстояло ему познакомиться перед отъездом.

По поручению Василия Васильевича Крикун организовал Гуляеву беседу с автором этого заявления, поручиком Кривобоковым.

— Ну, расскажи, Кривобоков, как тебе там жилось? — обратился к нему Крикун. — Только больше рассказывай о контре, называй фамилии, имена, ну и о тамошних порядках, конечно, не упускай.

— Что сказать? По поручению полковника Лебедева я бывал в разных лагерях в Турции, поэтому жизнь тамошних обитателей, можно сказать, знаю хорошо, — рассказывал Кривобоков. — Самый большой из всех русских лагерей находится около Константинополя, в Селемье. Население его более трех тысяч человек. Ведают лагерем французы. Управление французов состоит из коменданта, его помощника и небольшой команды. В русскую администрацию входят: комендант, два помощника, комендантская команда и адъютант. Отделы по обитателям назывались: офицерский, дамский, гражданский и казачий, или солдатский. Комендант — полковник Павлов, начальник комендантской команды, своры опричников, — есаул Журин из станицы Елизаветинской, правая рука коменданта. Все они монархисты. Свои идеи внедряют обитателям лагеря. Состав лагеря тоже подходящий для этого. Офицерский отдел состоит из бывших жандармов, командиров полков, воинских начальников — все старые кадровые офицеры. Молодых совсем мало. Это — ранее служившие в контрразведках и других подобных учреждениях. Гражданский отдел состоит из полицейских чинов, смотрителей тюрем и сродни им учреждений. Казачий, солдатский отдел состоит из бывших жандармов и низших служащих полиции и казаков Донской и Кубанской областей, в большинстве случаев бежавших из-за боязни мести иногородних, с которыми они во времена Добрармии сводили счеты.

При коменданте существует для расправы с инакомыслящими судебная часть. Заведовал судебной частью сначала Редькин — действительный статский советник, а затем жандармский подполковник Принцев. В силу такой монархической окраски в лагере процветали такие союзы, как Союз чиновников министерства внутренних дел. С нежелательным элементом расправляются очень жестоко. Сначала в ожидании суда держат в лагерных турецких казематах давних времен. Удовлетворившись этим, передают французам с ярлыком большевика. Совсем мало кто выходит от них. Избиение арестованных французы обращают в какой-то спорт. Так что быть переданным в распоряжение этих просвещенных распорядителей и руководителей лагерной жизни — значило или смерть, или выбитые зубы и поломанные ребра. Этим и глушилась всякая мысль. Распространялись разные небылицы о Советской власти, о ее развале и падении и о скором возвращении в Россию то с Николаем Николаевичем, то с Кириллом Владимировичем. Шло время, а мы оставались на месте.

— Вы могли бы назвать некоторых чинов из этого лагеря? — спросил Гуляев.

— В лагере все чины. И заняты они созданием разного рода организаций. Это болезнь эмиграции. Надо же чем-то заниматься. Союз чиновников министерства внутренних дел возглавляет барон Греневиц, бывший екатеринославский губернатор. Субсидируется Союз от распродажи разного имущества, вывезенного врангелевскими контрразведчиками. Выдавалось Союзу французами и англичанами обмундирование и продукты. В общем, в средствах этот Союз не нуждался.

Гуляев молча внимательно слушал Кривобокова, а Крикун иногда задавал вопросы, уточнял и что-то записывал себе в книжечку.

— О других чинах что можешь сказать? — спросил Крикун, надеясь услышать знакомые имена.

— Ну, например, Баранов, становой пристав, похваляется тем, что лично расстреливал заподозренных в большевизме. Очень гнусная личность, но был ктитором в церкви лагеря. Егоров, заведовавший ссудной частью лагеря. В белой армии тоже заведовал какой-то ссудной частью. Награжден Владимиром III степени. Был членом всех монархических организаций, особенно тех, которые давали какие-либо значки. Всегда ходит увешанный значками и с Владимиром на шее. На его совести масса искалеченных в лагере. Ну, еще жандармский полковник Полубинский, бабник и пьяница, перед самой эвакуацией из Крыма бросил там больную жену, но все ее драгоценности прихватил с собой, слыл поэтому богатым человеком. Член какой-то монархической организации. За распутство был бит по физиономии женой офицера Петровичева. Для полноты представления о чинах можно назвать рыжего Глухова Василия, протоиерея лагерной церкви, бывшего настоятеля какого-то собора в Крыму, словом, придворного спеца. Все жестокости администрации и хищения оправдывал с амвона словом божьим… Трудно всех перечислить, восстановить в памяти.

Гуляев видел, что Кривобоков искренне стремился нарисовать правдивую картину жизни эмигрантов в Турции.

— Ну и компания собралась там, — заметил Крикун. — Домой, выходит, не собираются?

— Почему же? Они много об этом рассуждают, но, как говорят, грехи не пускают.

— Тайком надеются пробраться?

— Вербуют в команды нашего брата, переправляют в Россию, а сами остаются там.

— Говорят, что есть в Константинополе «Союз верных»? Не приходилось о таком слышать? — поинтересовался Крикун.

— Это затея Погорского и Кретова.

— Кто они?

— Полковники-коммерсанты, а точнее — дельцы-монархисты. Лично я их почти не знаю, но слышал, что с помощью французов и англичан их транспортная фирма преуспевает.

Крикун посмотрел на Гуляева, молчаливо предлагая ему задавать вопросы, но тот, зная значительно больше из его, Крикуна, рассказов о «Союзе верных», только улыбнулся.

Отпустив Кривобокова после довольно продолжительной беседы, Крикун спросил Гуляева:

— Ну как, понравился?

— Ничего.

— Выбрал честного и самого толкового. Видно, не контра, а?

— Нет.

— То-то! — многозначительно заметил Крикун. — На сегодня хватит. Завтра пройдемся по Сеоеву.

10

Когда на горных тропах сходились банды, полковник Сеоев, резидент терского атамана Вдовенко, подолгу беседовал с Гуляевым, расспрашивал до мельчайших подробностей его родословную, потом переходил к учебе в Одесском юнкерском, где сам когда-то учился, интересовался, что привело его к бело-зеленым.

Гуляев немногословно и неохотно отвечал на расспросы Сеоева, который под предлогом забывчивости нередко возвращался к тому, что уже слышал от Гуляева. На этот раз они сидели вдвоем в сыром весеннем лесу, только что освободившемся от снега, у костра. Николай Васильевич, ковыряя палкой прошлогоднюю прелую листву, спокойно рассказывал, ничего не выдумывая, свою биографию.

— Мама моя, Вера Дмитриевна, русская, по фамилии Гуляева, а отец — осетин, полковник царской армии. Умер в 1920 году. Мой дед по матери одно время выпускал провинциальную газету на Украине, а потом увлекся археологией, даже имел какие-то труды, но его занятия были не больше чем увлечения. Умер он в бедности. Мать вышла за отца с условием, что она сохранит свою девичью фамилию.

О своих братьях и сестрах Гуляев умалчивал, ссылаясь на то, что о них не имеет никаких сведений. О некоторых он действительно ничего не знал, а о старшем брате, Юрии, ему было доподлинно известно, что он работал в ЧК. С тех пор как он узнал об этом, его не покидала тревога за брата, за их будущие отношения. Он никак не мог разобраться в своих противоречивых мыслях, постоянно преследовавших его. С одной стороны — родной брат, которого он, как ему казалось, хорошо знал и понимал, а с другой — что никак не укладывалось в его представлении — работа в таком грозном советском учреждении. Он не мог найти ответа на вопрос: почему сыну полковника, пусть бедного и умершего, доверили работу в ЧК? Что-то не сходилось в его представлениях о деятельности ЧК и участии в этой деятельности Юрия, пока не встретился с ним тайно. Их свел сотрудник ЧК Крикун, отвечавший за ликвидацию банды Малогутия. Обо всем этом Сеоев, часто бывавший в банде Малогутия, не подозревал. И Гуляев тогда еще не знал, что Сеоев проверяет его через своих людей и готовит для направления за границу к атаману Вдовенко.

Полковник проникся доверием к молодому человеку, похожему на своего отца-осетина, всегда задумчивому, несколько медлительному, с черной копной густых волос. Сеоев не раз говорил о нем с Малогутием и однажды выручил его, когда у главаря бандитской группы зародились сомнения в преданности Гуляева.

Малогутий подходил к каждому и приставлял еще дымящийся от выстрела ствол револьвера к виску проверяемого. Выстрел раздавался у самого уха. Подойдя к Гуляеву, Малогутий взял его за ухо, оттянул, намереваясь прострелить. Такое испытание, если ему не сопротивлялись, главарь считал высшим проявлением личной преданности. Гуляев резким движением крепко ухватился за наган и над своей головой так скрутил чужую руку, что Малогутий вынужден был выпустить оружие.

Сеоев поспешил на помощь Гуляеву, стал между ним и Малогутием.

— Господа, — укоризненно сказал полковник, — будет вам мальчишеством заниматься.

Угроза расправы была отведена еще и тем, что полковник тут же шепнул подъесаулу о намерении послать Гуляева за границу. Узнав об этом, Малогутий решил отправить с Гуляевым свой отчет атаманам.

— Полагаю, что там господа не совсем ясно представляют наше положение, условия, с которыми сталкивается наше движение. Из-за границы ничего не видать. Все можно понять только здесь, в нашем стане, в казачьих станицах, — размышлял как-то вслух Сеоев после очередной стычки в горах с засадой чекистов.

— Здесь тоже трудно понять, — возражал Гуляев после встречи с братом, а потом с Крикуном, вернувшись в стан Сеоева. — Кругом горы, лес, биваки, изнурительное карабканье по горам, набеги на станицы. Движение, господин полковник, как мне кажется, предполагает продвижение вперед, если хотите — развитие и поддержку, а мы прячемся от людей в горах. Я имею в виду тех, на кого мы рассчитываем, кто нас должен поддерживать. Нам в станицах без боя ничего не дают. Какая же это поддержка? Не обманываем ли мы себя?

— Обо всем этом и надо доложить там, — выслушав Гуляева, сказал Сеоев. — Терскому и Кубанскому правительствам. Они надеются на наше движение. Оно есть. Вы не совсем правы в своих суждениях. Если бы только нас не обложили большевики, если бы не их агитация среди кавказцев и казаков… Мы лишены такой возможности. Наше движение получит размах, если мы будем получать регулярную поддержку.

— Мне трудно будет там объяснить все это, господин полковник. Насколько я понимаю, вы вкладываете в понятие «движение» политический смысл?

— Конечно! И то, что вы размышляете над проблемами белого движения, молодой человек, уже вселяет уверенность в грядущие успехи. И вы сумеете обо всем рассказать за границей.

Сеоеву самому хотелось выбраться из гор и встретиться с атаманом, но он не мог его ослушаться. На него атаман возложил обязанность возглавить контрреволюционное подполье в Осетии и на Ставрополье, пока он не вернется. Правда, атаман и не думал возвращаться в Россию. Он обосновался в Югославии и ратовал там за открытие всякого рода божественных храмов для казаков. Не упускал случая принять участие в их освящении. Выступая на торжествах перед понурыми казаками-прихожанами, он уверял их, что для приближения краха большевиков и возвращения домой надо денно и нощно молиться.

— Мы живем в такую эпоху, когда считают, что можно прожить без веры, но мы знаем на примере России, к чему привело безверие. Нет, надо строить больше храмов, надо поднимать веру в дух, в успех грядущих боев за Терек, Кубань, Дон. Это я говорю от имени трех войсковых атаманов.

Казаки-эмигранты молились, но время возвращения домой отодвигалось, и вера в призывы атаманов падала.

— …Передайте атаману, — напутствовал Сеоев Гуляева, — что терская группа считает необходимым координацию действий Терека, Кубани и Дона верховным правителем. А этого у нас здесь нет. Каждый действует по своему разумению. Нужен, очень нужен авторитет, который бы возглавил движение по всему Северному Кавказу.

Гуляев заверил полковника, что он постарается передать его точку зрения, все просьбы и пожелания.

— Не сомневайтесь, — сказал с чувством удовлетворения Сеоев. — Просите у атамана экстренной материальной помощи — деньгами, оружием, одеждой, медикаментами, политической литературой… Не забудьте о стойкости наших офицеров и младших чинов, об их поощрении. Не обходите монархистов. Я лично за монархию. Так и передайте им.

— …Много наказов, — подводил итог беседы Крикун. — Ну а какой главный? — спросил он у Гуляева.

— Нужен авторитет, которого надо заполучить. На худой конец, хотя бы связника…

— Все правильно, — сказал, довольный, Крикун. — Но главное все же — вдолбить атаманам в головы мысль о поражении бандитизма.

— Они убедятся в этом, как только прочитают отчет Малогутия. Кому его передать? Вдовенко или Улагаю?

— Улагаю. Малогутий его воспитанник. Обрадуется… — усмехнулся Крикун и добавил совершенно другим тоном: — В следующий раз придем вместе с товарищем Васвас. Так что приготовься к экзаменам по части подпольной организации, в которой состоишь в активе и от имени которой там будешь выступать. И еще вот что скажу тебе, Николай… Ото, послухай тамошнюю публику, может, почуешь, кого на Кубань выпроводили к зеленым. Слыхав, что Пуханов видел в Краснодаре одного беляка?

— Слыхав.

— Там, конечно, знают его и на каком пароходе отправился к нам. Было это не так давно…

— Андрей Карпович, постараюсь не только послухать, а и порасспросить.

— Ну что касается «порасспросить», то смотри по обстоятельствам, поаккуратней. Контра, она тоже уже не та, многому научилась после того, как ЧК ей по шее дала. Но не угомонилась, и конца борьбы с ней пока не видать. Терять ей нечего, и она лезет на рожон. Ото, не могут многие понять, шо они больше не господа, неохота им брать в руки лопату. Встретишь там и простых казаков. Попали они туда, можно сказать, по своей темноте, поплелись гуськом, как утята за утками, а они за господами. Вот с ними потолковать можно, они могут рассказать кой-какие новости. Понял?

— Андрей Карпович… — укоризненным тоном сказал Гуляев. И хотел добавить, что с ним он обходится все еще, как с маленьким несмышленышем.

— Ну, ладно, езжай. Буду ждать. Может, что и привезешь, а то Васвас уже спрашивает: «Не нашли?» А шо скажешь?.. — развел руками Андрей Карпович. — Пока нет…

11

Крикун дежурил по Кубчеркротделу. Клевать носом в эту ночь не пришлось. Дежурство выдалось, как говорил он в таких случаях, «веселым». Надоедливо звонил дребезжащий телефон. Ему сообщали о перестрелке патрулей с бандитами, о поджогах, разбойных нападениях и убийствах… Приводили задержанных. Одних он тут же отпускал, других поручал своему помощнику допросить, а третьих отправлял под замок в камеру до выяснения личности.

Под утро патрулировавший в городе сотрудник отдела Токарев задержал здоровенного бородатого мужика с мешком за плечами, пытавшегося скрыться в подворотне на темной улице.

— Вот поймали, — с удовольствием сказал Токарев в дежурке, показывая Крикуну на мужика в засаленном пиджаке с короткими рукавами. — Норовил улизнуть.

Крикун, казалось, без особого интереса рассматривал задержанного, но уже обратил внимание на его медвежьи лапы, с толстыми заскорузлыми пальцами, которыми он, как когтями, вцепился в перекинутый через плечо холщовый мешок.

— Шо там у тебя? — спросил Крикун, указав на мешок.

— Мука.

— Развязывай, показывай…

Мужик с неохотой опустил мешок на пол, молчаливо развязал веревку. Крикун окунул руку, зачерпнул горсть муки и растер ее на ладони, как опытный мельник, определяя качество помола.

— А шо там еще в мешке? Граната? — поинтересовался Крикун, видимо что-то нащупав, когда брал муку.

— Кружка.

— Значит, на кружку продавал?

Задержанный мялся, мигал злыми глазами и молчал, стоя перед раскрытым мешком.

— Осталось-то совсем ничего, на блины. Значит, успел продать, — заключил Крикун. — Откуда сам? Кто будешь?

— Павловский я. Карась Трохым. Иногородний.

— Документы есть?

— Нема, — не сразу ответил Карась.

— Где взял муку?

— Купыв.

— У кого?

— Та тут, у одного мужика.

— Сколько заплатил?

Трофим не ожидал этого вопроса и сразу никак не мог подсчитать стоимость муки. Не дождавшись ответа, Крикун спросил:

— Ну тогда скажи: сколько выручил? Почем брал за кружку? Выкладывай наличные.

Карась вывернул, на удивление Крикуну, пустые карманы пиджака и штанов.

— А чего убегал?

— Думав, шо заберут. Так и выйшло.

— Ото, правильно ты думав, Карась. На то и щука в пруду, — копаясь в столе в каких-то бумагах, проговорил Крикун, пока не нашел нужную запись, которую быстро пробежал глазами, посматривая на задержанного.

— Документов у тебя нет, значит, кто ты таков, неизвестно, торговал мукой, а посему закрой его, Токарев, в камеру до утра. Мешок с мукой запиши в акт.

— Так я ж не буржуй, — поняв свое положение, взмолился Карась. — Отпустить…

— Голодному люду продаешь муку, наживаешься, значит, спекулянт. Буржуй…

— Якый я буржуй? Меня наняли на мельницу хозяева. Кручу там своими руками жернова, машины нема. И спасибо им, шо с голоду не дают сдохнуть.

— Значит, компаньон?..

— Та якый я компанен? Вот почитайты, шо там сказано.

Карась достал из бокового кармана помятый лист бумаги, развернул его и подал Крикуну.

«Условие, — читал Крикун. — 1922 года, ноября 13-го дня, станица Павловская Кубчеробласти. Мы, нижеподписавшиеся, с одной стороны г-н Астафьев Емельян Гаврилович и с другой стороны граждане Денисенко Митрофан Георгиевич и Кривенко Василий Леонтьевич, заключили настоящее условие в нижеследующем: Я, Астафьев Е. Г., сдаю в аренду принадлежащие мне постройки и место бывшей мельницы братьев Астафьевых, находящиеся на улице Вознесенской. При постройках арендуются также весы и другие мельничные принадлежности, указанные на обороте сего. Все за сумму сто двадцать рублей в год. Плата со дня подписания настоящего договора по четвертям года, т. е. за каждые три месяца вперед.

Граждане Кривенко и Денисенко имеют право в арендованном помещении устанавливать приспособления для перемола зерна, а также пользоваться всеми постройками как для жилья, так и для ссыпки зерна. Настоящий договор подписали: Денисенко, Кривенко, Астафьев».

— Ото, все сходится, — сказал Крикун. — Только вот тебя в договор не записали. А так все верно. Два компаньона открыли мукомолку в Павловской, а Карась на кружку сбывает пролетариям муку своих хозяев. Кто они такие?

— А хто ж их знае. Один, кажут, козак, недавно до дому вернувся, то — Денисенко, а другой — пришлый. По слухам, вмисти служили, а може, и воевалы. Ничого я про их не знаю. — В подтверждение Карась перекрестился.

— Значит, крутишь жернова на дармоедов, а то и контру, несознательный ты элемент. Для тебя власть завоевали, а ты продався…

Крикун не верил Карасю, что тот ничего не знает о тех, у кого работает. По имевшимся в отделе сведениям, откуда-то появившиеся арендаторы мельницы ищут машину, хотят дело поставить на широкую ногу. Про себя Крикун еще отметил, что мукомолы своей продукцией, как это не раз уже было установлено, могут снабжать зеленых в горах, но спрашивать Карася об этом не стал, раздумывал, что с ним делать.

— Ты знаешь, где находишься?

— Ни, — ответил Карась.

— В ЧК. Слыхав про такую?

— Слыхав.

— Ото, рассказывай правду. Про продразверстку слыхав? Рабочему люду хлеба надо. Дети с голоду мрут, а ты с оклунком муки убегаешь в подворотню. Значит, ты тоже контра, раз крутишь жернова на них, а не на власть Советов. Можно сказать, мировую революцию подтачиваешь. А ЧК защищает власть бедняков и голодного пролетариата. Так шо рассказывай, кто твои компаньоны. Не то в камеру к мешочникам.

— Люды они грамотни, — заговорил Трофим, — не то, шо мы. Балакают не по-нашему, обхождение у них не мужицкое, едят из тарелок, вилками.

— Вот, вот, а говоришь, ничего не знаешь, — подбадривал его Крикун. — Может, и так… А что ж они сами-то, господа, не продают муку, а тебя посылают?

— Так то дело мужицкое.

— Где выручка?

— Отдал.

— Кому?

— Кривенку.

— Зачем?

— Машину собираются купить в Абинской.

Крикуну хотелось очень многое выяснить о мукомолах: не бывшие ли офицеры, нет ли у них оружия, как часто они отлучаются, где бывают, кто к ним приходит?.. Но пока он воздерживался прямо задавать эти вопросы, пытаясь понять, то ли Карась такой забитый от беспросветной нужды, то ли прикидывается незнайкой, будучи проинструктированным.

— Да… Ты что ж, так и не поняв, шо власть новая пришла?

Крикун, задавая этот вопрос, заметил, что Карась что-то знает, но не решается сказать.

— Да ты садись, — предложил ему по-дружески Крикун.

Карась сел не сразу: снял с себя рваную шапку, обнажив взлохмаченные волосы, потоптался на месте, затем сел на табуретку, выжидая, что дальше будет.

— Вот что, Карась, — ничего не дождавшись, объяснял Крикун, — мешок с мукой и кружкой конфискуем по акту, а сам дуй до дому, только молчи, шо был в ЧК. Так тебе лучше будет. Поняв?

Это был продуманный ход Крикуна, твердо решившего отпустить Карася.

Карась не поверил услышанному и все еще сидел, подняв удивленные глаза на Крикуна.

— Тут кажут — мовчи, и господа кажут — держи язык за зубами, не то отрежут.

— Я говорю тебе — молчи, шоб тебя не выгнали твои же хозяева. А они чего пекутся за тебя? А?

Карась не решался об этом открыто сказать, но Крикун утвердился в своих подозрениях к мукомолам и необходимости их проверки. Вопросов больше не задавал, чтобы не насторожить Карася.

— Вот распишись в акте и ступай.

— Так я ж неграмотный.

— Тогда ставь крест.

12

Шумный Константинополь на какое-то время превратился в табор-пересылку для бежавших сюда из России белогвардейцев. Уже несколько дней Гуляев осторожно ходил по его улицам, присматриваясь и прислушиваясь ко всему, что происходило вокруг него в кривых переулках, в кафе, мечетях и на базарах. Часть эмигрантов уходила в Югославию, Болгарию, Чехословакию и Францию, а некоторые все еще оставались на берегах Босфора, но и они продолжали расползаться по белу свету.

Не спешили из Константинополя только главари монархической группы: престарелый и вряд ли на что способный генерал от кавалерии Нератов, представляющий интересы оставшейся здесь до времени русской эмиграции, генерал Хабаев, именовавший себя правителем Осетии, князь Бакевич-Черкесский, бывший правитель Кабарды, ожидавший в случае успеха белого движения назначения командующим Кавказской армией.

Монархическая организация имела связь с Парижем, с французской разведкой, предложившей монархистам работу по налаживанию нелегальных связей с подпольем на Северном Кавказе, на что правительством Франции отпускались денежные средства.

Официальные новости Гуляев узнавал из ежедневного белогвардейского листка «Вечерняя пресса». Бывший издатель его Максимов, скомпрометировавший себя работой в английской контрразведке, сбежал. Ответственным редактором стал турецкий журналист Абдул Вехаб, но фактически руководил газетой какой-то проходимец Варшавский. Абдул Вехаб являлся одновременно и цензором, отстаивавшим англо-французскую точку зрения. С этой газеткой проголодавшийся Гуляев однажды заглянул в дешевое кафе и безошибочно определил за столом русского беженца, одиноко скучавшего над выпитой чашечкой кофе. Торопиться ему было, как видно, некуда. Ни дома, ни работы, ни семьи. Лагерь, где обитал хорунжий Семен Вехов, становился для него невыносимым. Гуляев подсел к нему, и они разговорились.

— Припоминаю набитую людьми и лошадьми пристань Новороссийска, — начал тоскливо Вехов. — На рейде суда… Холодно. Часовые из «добровольцев» пропускали только своих, а другим упирали штыком в грудь или чуть ниже. Люди бродили по пристани, раздавались выстрелы. Один молодой казак на самой пристани поглаживал лошадь. Видно, он прощался с ней, надеясь отплыть в заморские страны. «Что, брат, с домашним конем никак не расстанешься?» — спросил я его. Ничего не ответил мне казак, прижимаясь щекой к голове коня, и даже глаза закрыл. «А ты пристрели его», — посоветовал я казаку. Он посмотрел на меня и сказал с угрюмой надеждой: «Нехай живет, може, когда еще и свидимся». Вы поняли? И этот казак, с винтовкой за плечами и шашкой на боку, в длинной шинели, должен зачем-то оставить свою землю, своего коня и куда-то плыть на иностранном корабле. Зачем?

Вехов помолчал в тяжком раздумье, потом закончил свою мысль:

— С великим трудом, тыча дулом нагана в толпе, я пробрался на посудину и с борта наблюдал за тем казаком. Потеряв всякую надежду пробраться даже к трапу, он отошел в сторону, бросил винтовку и шашку на мостовую, вернулся к коню и повел его за собой. Домой…

— А может, не домой? — вставил, раздумывая, Гуляев.

— Домой, — твердо сказал Вехов. — А я вот смалодушничал. Но вернусь. Можешь доложить на Семена Вехова, что он 7 ноября при выходе с концерта, устроенного репатриационной комиссией в саду Пти-Шан в честь годовщины Красного Октября, имея на груди красный бант, был задержан турецкими филерами. После ареста меня препроводили в полицейский участок Галат-Сарай. Я рассчитывал, что меня посадят на пароход «Эльбрус» и отправят домой, а угодил на двадцать семь суток под стражу, причем на допросах меня обвиняли в большевистской пропаганде. На двадцать восьмой день, найдя за двенадцать бумажных турецких лир поручителя-турка, я был освобожден. В том же помещении со мной было еще четверо, на которых турецким сыском был дан подобный же материал. Понимаете, что с нами происходит?

Вехов довольно подробно рассказывал об активности французов в Константинополе. По его словам, их разведывательный аппарат разделен на два отделения: фильтрационное — для желающих выехать во Францию и разведывательное — для работы на Северном Кавказе.

Фильтрационное отделение находится в здании французского консульства. Во главе стоит капитан Жоссе, помощник у него некий Д. Лиманский, худощавый блондин в пенсне. В фильтрационном отделении работает осетин Багреев, который говорит с сильным акцентом. Из двух ближайших сотрудниц Жоссе Вехов назвал армянку Фросю.

Разведывательным отделением руководит капитан Лобер, проживающий недалеко от Пти-Шан. Оперативной частью ведает грузинский князь Амираджави. Направление его работы — Северный Кавказ, снабжение банд оружием и деньгами.

Заброска агентуры происходит на побережье между Батумом и Поти. Многих агентов французская разведка вербует в русских лагерях в Константинополе. По слухам, недавно послали несколько человек, но они побоялись высадиться.

Когда речь зашла на извечную тему военных — о службе, о полках, дивизиях и знакомых офицерах, Гуляев сказал, что имел счастье служить под началом самого Сеоева и что лучшего полкового командира он не знает.

— А кто такой, этот Сеоев? — равнодушно поинтересовался Вехов.

— Полковник. Кстати, на дружеской ноге с Вдовенко, атаманом. Думаю воспользоваться этой цепочкой. Как по-вашему?

— Придется сначала добыть визу на въезд в Сербию. Он теперь там.

— Не может быть.

— Уверяю, что это так. Здесь его нет.

Перед тем как расстаться с хорунжим, Гуляев, проникнувшись доверием, осторожно посоветовал ему пробираться на родину.

— А ты? — без всякого подозрения посмотрел тот на Гуляева, видимо, рассчитывая найти в нем напарника.

— У меня другое дело, — доверительным тоном, со вздохом сказал Гуляев так, что Вехов не стал ничего уточнять.

— А меня даже на пристань не пустят.

— Преувеличиваешь.

— Я?.. Я ж сказал, что я — красный, — тихо произнес Вехов. — Вот если б записали в команду к какому-нибудь полковнику. Мол, запишите — хочу податься на Кавказ, к зеленым в горы, вот тогда б взяли. А в бандиты, чтоб ЧК поймала и к стенке, не пойду. Вот таким манером выбраться на родину можно, так дома ж, в станице, и знать не будут, что вернулся Семен, и закопают не по-христиански.

— Пробовал?

— А что толку, — махнул безнадежно рукой Вехов. — Недавно тайком отсюда отплывала одна шхуна. Так на той шхуне мой кореш полковника видел матросиком. Я это прослышал и тоже пошел туда наниматься. Думаю: полковник матросом согласился, а хорунжий должен и подавно. Так не тут-то было — прогнали, как чужую собаку со двора. А мне б до нашего берега добраться, а там — ищи Семена… Так что для нашего брата дорога до дому закрыта, — мрачно закончил Вехов. — Вот ты, я вижу по разговору, из офицеров. Скажи, что делать?

— Действовать.

— А как? Я думаю тайком пробраться на пароход и спрятаться в трюме.

Вехов молчаливо посматривал на Гуляева, ожидая ответа.

— А что, можно и так. Без риска ничего не сделаешь.

— Да я вроде б не из пугливых. Сколько раз с шашкой на коне… — вдруг запнулся, не договорил Вехов. — А подумаю — страшновато, если найдут. Турки-нехристи в море живьем выбросят.

Гуляев, вспомнив напутствия Крикуна, заинтересовался полковником, который матросом отплыл на шхуне в Россию, и попытался о нем узнать больше.

— Полковник — матросом?.. Что-то не верится, — как бы между прочим заметил Гуляев. — Кто же это может быть? Есаул, сотник, ну, хорунжий, извини, допускаю, а о полковнике не слыхал.

— Так то ж маскировка. А у нас тут, как в станице, ничего не скроешь.

— Возможно и так, только полковники люди известные, и я, наверное, что-нибудь бы прослышал про такую смелость.

— Он в адъютантах у атамана Букретова служил. Сам атаман тут ресторан открыл, зачем ему в Россию? Послал своего адъютанта. А нас заманили сюда господа атаманы и полковники и не отпускают, пугают большевиками.

Гуляев делал вид, будто кого-то припоминал, но, так и не вспомнив, спросил у Вехова фамилию адъютанта Букретова, но хорунжий не знал.

— А зачем ему ехать, скажем, на Кубань? — все так же скептически рассуждал Гуляев.

— Так у тутошних атаманов, генералов, полковников одно на уме — сорганизовать казаков на восстание против Советов. А казаки, по слухам, давно побросали шашки и винтовки.

Дальнейший разговор с хорунжим ничего нового не дал, но Гуляев запомнил его и собирался по возвращении рассказать Крикуну.

Беседа с Веховым настроила Гуляева на оптимистический лад. Он узнал многое из жизни Константинополя и почувствовал больше уверенности в себе.

«Есть люди и тут, есть», — повторял про себя Гуляев. Больше всего ему понравилась смелость Вехова, его стремление вернуться домой, в родную станицу на Кубани.

* * *

— Полковник Николай Петрович Погорский, — снисходительно протянул руку немолодой высокий мужчина с поседевшими висками.

— Николай Васильевич Гуляев…

— Оба Николаи, — услужливо заметил присутствовавший при этом знакомстве полковник Кретов, на квартире которого в Константинополе происходила эта встреча.

— Рад познакомиться с вами. Я уже слыхал от Сергея Николаевича, что вы приехали сюда в возбужденном состоянии, и как нам сообщил наш общий друг капитан — приехали ругаться и очень сердиты. Но я с удовольствием выслушаю вас.

Погорский уселся в мягкое кресло, раскрыл блокнот, приготовился слушать с карандашом в руке.

— Николай Петрович, ряд серьезных причин заставил меня выехать к вам. Бабич вернулся тогда с неутешительными результатами. В организации создалось тревожное положение. Мы связаны с вами больше двух лет, но, извините, топчемся на месте. Люди должны быть убеждены, что зарубежная эмиграция работает в одной упряжке с нами. На Северном Кавказе Погорский и Кретов неизвестны никому, но мы убедили своих, что вы — люди с положением в монархическом движении. Нам до поры до времени верили, хотя вопросы задавали. Из семи человек мы выросли в организацию, насчитывающую пятьдесят троек, около ста пятидесяти человек, и до двух тысяч учтенных сочувствующих.

— Да, вы проделали большую работу и заслужили благодарность великого князя. Будете награждены по заслугам, когда он сядет на трон в России. Мы не забудем тех, кто помогал его завоевать, — сказал Погорский.

— Спасибо, Николай Петрович. Я думаю все же, что мы заслужили другое отношение и сейчас.

— Позвольте, о чем вы говорите? — возмутился Погорский, бросил блокнот на стол и заходил нервно по комнате, натыкаясь на стулья.

— Разрешите мне, Николай Петрович, последовательно изложить вам все, чтобы картина была ясная.

— Я вас слушаю, — с раздражением бросил Погорский, откинув голову назад и заложив руки за спину.

— Вы сами заявили, что успех нашего дела — в руководстве центра из Константинополя, в соединении двух сил — внутренней и внешней. Знаю, что вы никому не доверяете и обещали приехать посмотреть на нас. Вы сами настояли устроить в Тифлисе явки. Мы их устроили, затратили много средств, надолго оторвали людей от семей. Я уже не говорю, что обещали выслать деньги… Не прислали.

— Ничего подобного, деньги высылали, — остановился Погорский около Гуляева и готов был его разорвать на части. — Но человек, который был послан к вам, не прошел из-за того, что перевалы были под снегом, и, как видно, он струсил. Мы с Лебедевым послали к вам много людей. Среди них известный вам Малогутий, преданный человек. Вы это знаете, — кричал Погорский.

— Малогутий — мальчишка и не авторитет. Возглавил бандитскую группу в горах. У нас таких тоже можно найти, но мы их сдерживаем. Бандитизм позорит наше движение. Он осточертел населению. А полковник Лебедев посылает Малогутия, — повысил голос Гуляев. — Кстати, господа, я привез, не без риска, отчет Малогутия. Прошу…

Погорский с брезгливым видом, неохотно взял помятые листы, пробежал их:

— Кому нужен этот отчет? Его автор нарисовал неприглядную картину. Это не ново. Нужно другое — уверенность и сила. Конечно, автор не может быть авторитетом, но он может быть полезным вашей организации, как член ордена «Союз верных» и как беззаветно храбрый человек.

— Позвольте заметить, что беззаветная храбрость несовместима с разбоями. Мы постоянно рискуем жизнью ради высших интересов России, а вы называете подвигом, что Малогутий приехал в Россию с пустыми руками и застрял в горах с набегами на станицы. Как же вы тогда расцениваете нас, ездящих к вам, и не с пустыми руками?

— Затея с Малогутием больше казаков, чем наша. Лебедев действовал по их поручению, — уточнил Кретов.

— Мне кажется, что вы не совсем понимаете наше положение. Его трудно отсюда представить. Иначе, как понять, что вы посылаете к нам людей, а они не являются, дают о себе знать через сомнительных лиц? Так недалеко и до провала, — возмущался Гуляев. — У нас раздаются голоса: не лучше ли слушать только атаманов Улагая и Вдовенко?.. Должен сказать, что авторитет эмиграции в России падает, меньше людей верят в то, что там остались люди, способные возродить Россию. Все это и заставило меня приехать к вам, Николай Петрович…

— Николай Васильевич, — перебил Погорский, — из ваших слов я заключаю, что у вас существует недовольство и даже озлобление на меня лично.

— Нет, Николай Петрович, не к вам лично как к человеку, а как к одному из руководителей.

— Я не вижу моей вины, из-за которой вы так резко наступаете на нас, — сказал Погорский. — Даже Бабич и тот был более сдержан.

— Хуже того, наши люди убеждены, что вы считаете нас шпионской организацией, которая не успевает выполнять ваши задания. А мы считаем себя политической организацией. Бабич привез от вас двенадцать пунктов задания. Вы связались еще и с англичанами, которые, как мне сказали, обещают платить больше, чем Жоссе, и уже даете задание по Туркестану, не спрашивая, сможем ли мы его выполнить, есть ли у нас для этого средства.

— Как же так? — сразу вмешался Кретов. — Ведь я дал слово англичанам, что они получат материалы. Под мое обещание они ассигновали в течение трех месяцев по семьдесят пять фунтов. Николай Васильевич, вы ставите меня в неловкое положение. Они мне доверяют, верят нам — и вдруг… Вы же знаете, что значит слово офицера.

— Сергей Николаевич, вы беспокоитесь, чтобы не подорвать свой авторитет среди англичан, а мне кажется, что в первую голову нужно побеспокоиться о сохранении своего авторитета среди нас.

— Не перебивайте, Сергей Николаевич, — осадил Погорский Кретова. — Я вас слушаю. Продолжайте, Николай Васильевич.

Временами он присаживался, делал пометки в своем блокноте, что-то подчеркивал, крутил головой, снова вскакивал и ходил по комнате.

— Мы считаем лавирование между французами и англичанами опасной игрой, сидением на двух стульях… Они зажмут нас, и мы превратимся из политической организации в шпионскую. Выгодно ли это для нашего общего дела? И еще один вопрос, если позволите. Учитывая трудности подпольной работы в России, мы считаем неправильным ориентироваться на вербовку людей в члены ордена. До связи с вами мы работали, не зная ни о каких орденах. Орден, конечно, есть нечто целое, придающее вид официальности, но, поверьте, в том, что один является членом ордена, а другой нет, никакой разницы не вижу. Скажу больше: есть люди, которые считают совершенно лишним вступать в члены ордена. Это их пугает.

— Вербовка в орден является необходимой, так как она выявляет количество кадров для будущих действий, на которые великий князь может опереться. Я, как представитель зарубежного центра и член этого ордена, должен вести учет наших сил. Притом я не понимаю одного: как это вы позволяете какие-то толки и критику наших действий? Вы должны проводить строгую дисциплину. Вы говорите, что после доклада Бабича у вас поднялась буря, что недопустимо. Я требую полного повиновения уставу ордена.

— Господин полковник, мы подчиняемся уставу ордена. Но он написан не только для нас, а и для вас. Если я не ошибаюсь, там есть пункт десять, который гласит, что «если начальник не выполняет своих обещаний и его действия направлены во вред ордену, то его члены могут обжаловать действия перед собором». Соберите собор здесь, в Константинополе, я обжалую ваши действия по разрушению нашей подпольной организации на Северном Кавказе. Мы можем найти более реальные зарубежные центры, с которыми будем работать.

Погорский сильно волновался, на лбу у него появились крупные синие жилки, которые все больше набухали.

— Из всего услышанного я пришел к заключению, что организация уполномочила вас передать нам ультиматум. Так? — спросил Погорский.

— Николай Петрович, меня направили для переговоров с вами, но если мы не договоримся, прошу разрешить мне выехать в Париж для непосредственной связи с великим князем. Кроме того, у нас много сторонников Улагая. С ним надо встретиться.

— Как вы думаете добраться до Парижа? — спросил Погорский.

— Жоссе обещал все устроить. По моей просьбе он связался с Вдовенко в Сербии. Тот передал, чтобы по всем вопросам я обращался к Улагаю.

— Не забывайте, что вы член ордена и подотчетны нам, а не Жоссе и Улагаю. Лучше скажите, что нужно, чтобы поднять ваш и наш авторитет и разрядить атмосферу недовольствия.

— Укрепить веру в зарубежные силы.

Гуляев полагал, что беседа подошла к концу, а Погорский уселся поудобнее в кресло и начал отвечать по пунктам, заглядывая в блокнот.

— Вот вы обвиняете меня в том, что к вам не пришел человек, которого я послал. Вы видите, как трудно положиться у нас на людей, сам же я не мог. Послать к вам могу кавалерийского офицера, члена ордена.

— Курьера нам не нужно, Николай Петрович. Мы таковых к вам не посылаем, выезжаем сами, пренебрегая всеми опасностями и колоссальными трудностями.

— Николай Васильевич, — возразил Погорский, — сейчас и думать нечего о выезде к вам. Перевалы занесены снегом, который спадет не раньше середины апреля. Далее, вы говорите, что мы рассматриваем группу, как шпионскую. Довольно сильно сказано, но я не обижаюсь, понимаю — стараетесь сохранить наше общее дело. Я приложу все усилия, чтобы повидаться с вашими людьми и разъяснить им все на месте. У меня в Закавказье есть дела, и положение вещей у вас таково, что требуется посетить вас. Кого послать, Сергей Николаевич?

— Вот такой оборот дела мне нравится. А то сцепились, как два петуха, и я уже думал, что придется краснеть перед англичанами, — сразу оживился Кретов. — Николай Васильевич наговорил кучу кислых слов, но я думаю, что положение не столь катастрофическое и его можно уладить.

— Ваш приезд, Николай Петрович, — настаивал Гуляев, — поднимет настроение в организации. В этом я уверен. У нас даже нет ее наименования. Между собой мы называем ее тоже «Союз верных». Окрестим, когда вы будете у нас.

— О технической части поездки мы поговорим потом, а пока мы разберем то, что вы мне наговорили. «…Рассматриваю, как разведывательную организацию», — читал он из блокнота. — Если бы мы смотрели так, то предоставили бы вам полную свободу действий с Жоссе. Везите ему на здоровье материалы и получайте деньги… Да, мы давали вам задания разведывательного характера. Это необходимо для нас и для вас. Вам и нам нужны средства. Мы их не имеем. Где их взять? У французов и англичан. Вы обвиняете меня в том, что я веду опасную игру между англичанами и французами. Ссориться с Жоссе для нас невыгодно. Он поставил нам условия — все прибывающие из России должны побывать у него.

Как только собеседники умолкали на какое-то время, Кретов назойливо заполнял паузы просьбами не подводить его, сдержать слово, которое он дал англичанам, показать хотя бы видимость начала работы.

— Николай Васильевич, голубчик, не забудьте по части англичан, что мы можем что-то делать в Туркестане.

Его поддержал Погорский, кивая в знак согласия.

Гуляев напомнил, что Туркестан далеко и надо много денег. Без этого сделать ничего нельзя. Погорский заметил, что при получении материалов можно будет договориться с англичанами до ста фунтов в месяц.

— Вы говорили, что я не понимаю подпольной работы в России. Я ее превосходно понимаю. Повторяю — вербовка в члены ордена необходима. И настаиваю на этом.

Беседа затянулась до позднего вечера. Погорский сказал, что он очень устал, и просил, чтобы Гуляев пришел завтра в три часа дня.

— Мы договоримся обо всем. Кстати, Сергей Николаевич, надо достать ему рублей триста денег, — сказал Погорский. — К Жоссе больше не ходите, пока мы не условимся, как держаться с ним.

На следующий день в назначенное время Гуляев пришел к Кретову. Дома тот был один, полон внимания к гостю.

— Николай Петрович — горячий человек, да и вы с перчиком, — пытался как-то сгладить вчерашний разговор Кретов. — Он любит сильные натуры. Я политик и связался с англичанами только ради увеличения наших материальных средств.

Пришел Погорский. Он был в хорошем настроении, радостно поздоровался с Гуляевым и Кретовым и сказал:

— Мы вчера говорили с вами в отношении просьб англичан. Вы согласны?

— Мы постараемся. Я говорил о трудностях…

— Слава богу, я очень рад! — не удержался от восторга Кретов и пожал руку Гуляеву.

— Николай Петрович, если у вас есть еще колебания о приезде к нам, то лучше не давайте слова.

— Разве я только умру до этого! Но имейте в виду, любезный, я сделаю всем головомойку. По вашему примеру.

Тут же он отсчитал Гуляеву 350 лир.

Кретов достал евангелие. Замышлялась какая-то церемония. Гуляев с любопытством наблюдал за приготовлениями. Погорский читал устав «Союза верных», напомнив, что орден основан в 1918 году в Москве и продолжает свое существование. В него принимают только доказавших свою верность монархии и престолу.

— Ценя ваши заслуги в проведенной вами работе, мы решили ввести вас официально в орден «Союза верных», с переводом вас в третью ступень, — сказал Погорский.

Кретов дал Гуляеву лист с присягой, которую тот и прочитал вслух, держа два пальца вверх. Потом его заставили целовать крест на евангелии. После чего Погорский и Кретов расцеловались с Гуляевым и объяснили порядок подчинения и условия конспирации в ордене.

— Так что, — пояснил Кретов, — если вы где-нибудь скажете пароль «Мало толку, коль много толков» и получите ответ «Поменьше слов, побольше дела», то знайте, что это тоже член «Союза верных».

Погорский просил Гуляева сказать Жоссе, что они договорились о совместной работе по политической линии. А по разведке все материалы будут поступать к Жоссе. Далее он предложил Гуляеву собрать сведения — не посылают ли Советы из Новороссийского порта оружие и амуницию туркам, о дислокации некоторых частей СКВО, их вооружении и мобилизационной готовности, сославшись на то, что это просьба Жоссе.

13

Дробышев и Намитоков не знали, что полковник Береснев, после того как прошел примерно тот же путь, по которому они спешно отправили на Кубань Мацкова, был задержан чекистами под Майкопом.

Осознав полный провал своей миссии, о которой он мечтал и которую так горячо поддержали перед отправкой в Россию Борис Савинков и его свита, Береснев попросил бумагу и карандаш и написал собственноручные показания.

«…В 1920 году после окончания повторительных курсов для бывших офицеров я решил уйти за кордон, как только к тому представится случай. Нас, группу бывших офицеров, отправили из Москвы в Смоленск, а оттуда, как нам стало известно, должны были перебросить на польский фронт. В Смоленске расположились в бараках и ожидали назначения. Красная Армия в то время отступала к Минску. Я и члены Кубанской рады Новиков, Филимонов, Терновой решили перейти к полякам. Поездом я добрался до Минска, разузнал у одного местного жителя место происходящих боев и рано утром отправился к линии фронта. Ориентироваться на местности мне было легко потому, что в этом районе я командовал батареей в течение полутора лет в империалистическую войну. В ночь с 14 на 15 октября я перешел фронт красных и попал на сторожевую заставу поляков. Поляки, неожиданно для меня, обокрали меня всего, оставив одно рваное полотенце. Мои протесты и удостоверения о том, что я полковник Кубанского войска, не подействовали. Командир полка, на боевой участок которого я вышел, отправил меня в батарею к некоему поручику Громчакевичу, где я должен был находиться до окончания операции. Никаких допросов не делали и, окрыленные успехом наступления, как видно, не обращали на меня внимания. Я шел с колонной артиллерии по направлению к Минску, как вдруг из близлежащего леска началась частая ружейная трескотня. Поляки выделили примерно роту и две пушки для ликвидации засевших красных, и через небольшой промежуток времени я увидел возвращающуюся роту и впереди нее босого пленного. Из короткого разговора с этим человеком я узнал, что он командир оставленной засады и остался жив только потому, что поляки увидели у него нательный крест, а остальных перестреляли. «Нательный крест жизнь спас, а вот сапоги не спас», — говорил он, стоя передо мной босиком.

Переночевав в Минске, поляки начали отходить назад, и тут я узнал, что заключено перемирие. Громчакевич выдал мне литеру для проезда в Варшаву, и я, без охраны, направился на ст. Барановичи, а оттуда поездом в Варшаву. В Варшаве узнал, что здесь находится кубанская торговая делегация, и пошел по указанному адресу. Кубанцы направили меня к представителю генерала Врангеля генералу Махрову, который рекомендовал мне вступить в ряды «русской армии» генерала Перемыкина. От него же я узнал, что так называемая армия состоит из каких-то разрозненных частей под его командованием. Оборванные, голодные солдаты этих частей ходили по деревням и просили у крестьян хлеба.

Там я случайно встретил знакомого мне есаула Яковлева, который сказал, что он формирует бригаду в составе армии Петлюры и субсидируется им же. По его предложению я согласился служить в бригаде.

Через день или два после этой встречи начался сильный напор кавалерии Котовского на Проскуров, и вся наша бесформенная масса войск, обозов начала поспешно отступать к Збручу. Удар Котовского на петлюровцев был разгромным. За Збручем польские заставы обезоруживали бежавших петлюровцев, в том числе и нас. Остатки обезоруженной бригады Яковлева поляки направили в местечко Ланцут, в концентрационный лагерь. В то время ко мне неожиданно пришел Новиков, который по моим следам перешел границу Польши. В Ланцут Новиков не поехал, а отправился в Варшаву.

Пробыв в Ланцуте несколько дней, видя грабежи и бесчинства над интернированными, я решил также пробраться в Варшаву. Без особого труда я ушел из лагеря и очутился в Варшаве, опять-таки в кубанской делегации. Новиков уже работал на какой-то фабрике. При содействии кубанцев я был определен на службу сторожем при «Экспедиции заготовления государственных бумаг». Оказалось, что в этой «экспедиции» печатались карбованцы для Петлюры. Определенно зная, что нападения на подобные «ценности» не будет, я преспокойно отдыхал на конторском столе, положив под голову выданный мне громадный, дедовский пистолет, и раздумывал, что мне дальше делать, как поступить, куда податься.

Как-то Новиков мне передал, что мной заинтересовался Борис Савинков, откуда-то узнавший о моем существовании в Варшаве, и что он желает меня видеть. Беспрерывная мечта попасть на Кубань не оставляла меня, а для этого нужны были деньги. Деньги можно достать только через какую-нибудь организацию. Пошел к Савинкову. Савинков в это время развил бурную деятельность по организации беженцев, создал «Союз защиты родины и свободы», субсидируемый французами, и усиленно засылал бывших офицеров в Россию. В издаваемой Савинковым газете сообщалось о вспышках крестьянских бунтов и поголовном восстании казачества. В церквах священники произносили проповеди о близком конце антихристов-большевиков, бывшие офицеры истово молились и мечтали о повышениях на служебном поприще.

Савинковский штаб в одной из лучших гостиниц Варшавы осаждался блестящими автомобилями и шикарными женщинами. К Савинкову мы пришли вдвоем с Новиковым. Энергичный, живой Савинков быстро ознакомил нас с положением дела и своими грандиозными замыслами, указал на необходимость постоянного пребывания вблизи российской границы, а если есть возможность, то пробираться внутрь страны. «Это и будут борцы за великое дело спасения родины, а все живущие в Париже, Берлине и Праге — есть люди, которые только говорят и стремятся чужими руками жар загребать», — артистично, как на сцене, говорил Савинков. Тут же он познакомил нас с Философовым и своим братом Виктором.

Через несколько дней я получил пригласительную повестку на заседание, где обсуждались вопросы первостепенной важности. Впоследствии оказалось, что эти вопросы касались исключительно возможных мер борьбы с большевиками. На заседании я увидел Савинкова, Философова и разномастную беженскую публику. В речах выступавших ораторов указывались промахи минувшего похода, озлобление крестьян, недостаток средств. Предполагалось даже идти в Россию с хлебом, мануфактурой. Я вывел заключение, что Савинков просто устраивал смотр той публики, которая его окружает, позировал, изображая из себя диктатора, призывал к борьбе с большевиками, но все это уже не раз я слышал, если не от него, то от других.

Прошло некоторое время, и я послал Новикова к Савинкову позондировать почву относительно нашей поездки на Кубань и как он смотрит на это дело. Новиков принес известие, что Савинков советовался, какой путь избрать: Данциг, Триест — слишком дорогой, а через Галац, Констанцу — трудно добиться визы у румын. Наконец после моих переговоров с Савинковым вопрос был разрешен в том смысле, что через польский штаб нам будут выданы паспорта польских граждан и мы направимся через Галац в Константинополь и Батум.

Перед отъездом Савинков носился с воззванием, в котором призывал опять все к тому же — бороться с большевиками и обещал полнейшую свободу самоопределения всем народам и областям.

Савинков говорил, что, начав борьбу с запада, севера и на Кавказе, центральный орган, состоящий из представителей всех восставших окраин, будет зорко следить за происходящие и оказывать помощь не только деньгами, но и живой силой. Я и Новиков это воззвание не подписали, указывая на то, что нас никто не уполномочивал быть на этом совещании представителями от Кубани.

После этого мы, получив по 150 долларов и переодевшись на европейский лад, отправились в Константинополь. В Константинополе пробыли дней пять. Заходили к польскому посланнику и выпросили у него еще лир по сто.

Новиков все время говорил о необходимости присоединения к организации Савинкова. Кубанцы до поры до времени вопрос этот отложили, так как они были заняты сбором распыленных казаков для формирования своего казачьего отряда.

После многих дней путешествия было решено найти покровительство в Самсуне у Кемаль-паши, предложив ему свои услуги по борьбе с греками. Турки загнали нас в казарму, окружили сильным караулом, а перед тем отобрали оружие. Продержав дня три в казарме, повели темным вечером на пристань, погрузили на «Амвросия» и приказали немедленно отправиться в Кичили, на Босфоре, где был открыт лагерь под американским флагом. Тут был злосчастный «кубанский отряд». Я переехал в этот лагерь и был назначен командиром лагеря, а большинство членов рады постепенно разъехались по различным странам. В Константинополе оставались Дробышев, Фальчиков, Намитоков и другие. Они распихивали казаков в различные страны, а заодно отбирали и в разного рода союзы и организации для засылки на Кубань.

В начале осени лагерь «Кичили» был расформирован, и я с казаками, сделав лодку, купив сети, отправился в Анатолию ловить рыбу и этим жить. Улов рыбы был настолько плох, что начали голодать не только рядовые казаки, но и офицеры. А чем были заняты атаманы и генералы?

Терский атаман Вдовенко запродал Грозненские нефтяные промыслы и решил закупать мануфактуру, нитки, иголки. Генерал Улагай тайком сорганизовал отряд под командой Кржижиновского и направил его к берегам Кубани, но корабль потерпел аварию и вернулся обратно. Генерал Букретов обзавелся рестораном.

Я изложил Дробышеву свое желание поехать на Кубань, и он взялся повести это дело. К этому времени приехал в Константинополь Шкуро, вызвал меня и уверял, что в горах Кубани есть полки его имени, а поэтому, появившись там, можно двинуть полным ходом на большевиков. Я, конечно, большей частью не верил всему этому, но иногда поддерживал слухи, чтобы заручиться денежной поддержкой и выбраться из этой клоаки. Через Дробышева я проник в посольство Грузии и свел знакомство с Джугели, Хомерики, и началась детальная разработка предстоящей поездки. Со мной неотлучно везде был Новиков. Был выработан шифр и заучен нами наизусть. Новиков предназначался как политический руководитель, а я как военный организатор. Нам вменялось в обязанность создать по станицам и хуторам ячейки надежных казаков, связаться с Тереком, черкесами, куда должны быть также посланы люди. Поднять восстание в одно время, захватить власть в свои руки и главными силами выйти с гор. В числе этих главных сил значился и отряд Рутецкого-Белова, с которым я должен был связаться.

Получив паспорта, деньги, отправились на одном из больших пароходов на Батум. В Батуме были задержаны морской ЧК. Новиков волновался и путал показания, что вызвало подозрение. Я объяснил следователю подробно свою прежнюю службу и добился того, что следователь нас выпустил, а за бумагами приказал прийти на следующий день.

Конечно, за бумагами в ЧК мы не пошли. Двинулись сразу на Сухуми, уничтожили паспорта и заменили их удостоверениями советских граждан. Остановились в гостинице. Связаться с нужными людьми не удалось, так как они были арестованы. Через Гагры пошли в Сочи и остановились там при ресторане. Раза два по пути следования оставляли на пунктах шифрованные записки для отправки в Константинополь, где сообщалось о том, что мы находимся там-то.

Из Сочи проводник привел нас на дачу, где мы застали скрывающихся участников нелегальной организации. Новиков на всех пунктах делал доклады, что надо делать. С дачи отправились дальше на Солохаул, Бабукаул и через Тубинский перевал. Ночью подошли к станице Самурской, где проживала семья Новикова. Он не решился пойти к своей жене, тогда пошел я, но она не вышла. Я еле уговорил его идти самому, а сам отправился к своей сестре, живущей в Кубанской. Жил у сестры недели две, а затем перебрался в Ханскую.

Там я узнал, что где-то в горах были горстки зеленых, которые занимались грабежами мирных жителей, мародерством и бессмысленным убийством советских работников. К тому времени Советская власть объявила амнистию. Казаки вернулись большей частью на свои хозяйства.

В Константинополь отправил свою шифрованную записку, где указывал на грабежи зеленых, недовольство мирных жителей их действиями. С гор однажды получил большой шифрованный пакет от Дробышева, расшифровал его и сжег.

Цель — достигнуть Кубань была выполнена. Но оказалось, что люди живут, работают, поддерживают большевиков. Эмиграция этого не понимала. Да и я сам тоже до возвращения домой не понимал. В этом наша трагедия. Мои тяжелые, полные отчаяния мытарства закончились. И посему я могу облегченно вздохнуть. Может, в своих признаниях для ОГПУ ничего нового я не написал, так как понял, что чекисты знали о нас начиная от Сочи, а может, и раньше. С Рутецким-Беловым и другими я не связался, и никаких подпольных групп я не сколотил. Готов обратиться к зеленым, чтобы они поняли всю гнусность своих действий и спустились с гор. Хочу заняться мирным трудом и прошу мне поверить».

Крикун внимательно прочитал показания Береснева и про себя остался доволен работой своих товарищей на сочинской даче и в Майкопе. Он тоже облегченно вздохнул, не только оттого, что обезвредил такого противника, но и потому, что разоружил его по всем направлениям.

14

В каюте французского теплохода, с визой в кармане на въезд во Францию Гуляев перевел дух, но не мог освободиться от напряжения последних дней.

…Капитан Жоссе, резидент французской разведки в Константинополе, первый раз принял его настороженно. С трудом разобравшись, кто к нему пришел, прекратил прием посетителей и, беседуя с Гуляевым, не сразу поверил, что перед ним посланец из России.

— Очень рад, мсье, вашему приезду. Рассказывайте, что вы привезли, — сразу перешел к делу резидент.

— Ничего, кроме привета от мсье Бабича. Важные обстоятельства вынудили не упускать подвернувшегося случая. И вот я здесь.

— Вы уже были у кого-нибудь?

— Да, у полковника Кретова, но Николай Петрович в отъезде, и мы договорились встретиться, когда он вернется. Полковник предложил мне посетить вас.

— Где вы остановились?

— В Галлате, отель Османа.

Жоссе порекомендовал переехать в «Континенталь», где номер в сутки стоит две лиры, а хозяин гостиницы француз. Гуляев согласился.

Его приезд для Жоссе был неожиданным. Тот не знал Гуляева и поэтому предложил встретиться после того, как обсудит свои дела с Погорским и Кретовым. Видимо, капитан надеялся получить у них информацию о посетителе, прежде чем вести с ним деловой разговор…

Вспоминая чаепитие у Василия Васильевича Смиренина, Гуляев невольно улыбнулся и подумал, что, как только вернется домой, начнет свой доклад с обеда у Жоссе. На этот раз капитан, радушно принимая его у себя дома, не пожалел ничего, чтобы завоевать гостя на свою сторону. А как сервирован был стол и какая черноглазая турчанка в легком воздушном одеянии, напоминающая былых невольниц гарема, подавала блюда! Она, как в сказке, молчаливо появлялась с подносом и, украдкой посмотрев на хозяина, тут же исчезала, не смея поднять глаза на гостя. Наверное, таков был наказ Жоссе, а может, хозяин рассчитывал заинтриговать гостя этой обстановкой.

Капитан предложил выпить по случаю приезда по рюмке «Мартеля». Потом они пили кофе по-турецки, курили пахучие турецкие сигары и вели неторопливую беседу, восседая на турецком, разумеется, диване.

Жоссе говорил о том, что приезжавший в Константинополь мсье Бабич не совсем сговорчивый человек, больше имел дело с монархистами, чем с ним.

— Это вполне понятно, так как мы являемся представителями политической организации, поддерживающей связь с монархическим центром, — сказал Гуляев.

Жоссе, видимо, согласился с этим разъяснением, однако сказал, что монархисты обязались снабжать его разведывательной информацией из России, но он хотел бы ее получать сам, а не из рук Погорского. Об этом был разговор и с Бабичем. Гуляев теперь догадывался, почему Кретов настойчиво предлагал ему обязательно побывать у Жоссе.

— Эмигранты — народ особый, — сказал Гуляев. — Когда мне приходится с ними встречаться, я никак не могу понять, где я нахожусь. Как на другой планете. Они сами этого не замечают, а со стороны особенно видно, насколько они далеки от понимания действительности в Советской России. Чувство реальности покинуло их, вероятно, в тот момент, когда берега Крыма и Кавказа скрылись за бортом парохода, на котором они прибыли сюда. Мне уже не раз тут приходилось слышать, извините, бесконечно нудные споры о восстании против большевиков. Видимо, сам разговор на эту тему доставляет им удовольствие.

— У кого что болит, тот о том и говорит, вы что, не знаете? — улыбнулся Жоссе, довольный самим собой и своим знанием русского языка.

— Знаю. Ждать восстания — это же, по меньшей мере, несерьезно, даже наивно. Кто будет свергать сейчас большевиков в России? Рабочие? Нет. Крестьяне? Тоже нет. Они получили землю. Начинают объединяться в кооперативы. Белое движение разгромлено. А его последние представители бежали из России. Они здесь, — взглядом обвел богато убранную комнату Гуляев. — Кто же возглавит восстание в России? Вот я и приехал, чтобы разобраться в этом вопросе. Своими глазами увидеть и своими ушами услышать эмиграцию, чтобы рассказать об этом дома.

— Ваши рассуждения тоже однобоки, — заметил Жоссе.

— Думаю, что мне нужно быть с вами предельно объективным. Если я буду подстраиваться под чьи-то пожелания видеть все в розовом свете, то вы не получите объективной информации.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я позволю себе в двух словах остановиться на таком излюбленном коньке эмиграции, как рассуждения о любви к Родине, к России. Но Россию в России любят не меньше, чем в эмиграции. Почему-то эмиграции хотелось бы изобразить дело так, что только они, эмигранты, питают высокие чувства патриотизма. Это надуманное. Народ России остался в России. Народ — контроль патриотизма. Эмиграция за границей по сравнению с народом ничтожно мала. Ноль, ноль, ноль процента. Эмигранты любят повторять, что большевики все разрушают. Это слишком примитивное суждение. Большевики создают новое на месте старого, разрушенного. Другое дело, что их новое не всем нравится. Это большевики тоже знают. И они учитывают это в своей политике. Эмигранты, и прежде всего рядовые казаки, здесь ждут «чуда». И живут этим чудом. Оно заключается в двух словах: «домой поедем». Но проходит время, а никто никуда не едет. Вот что самое страшное для эмиграции. И просвета не видно.

— Вы должны понять эмигрантов. Они все время в воображаемом бою, — сказал Жоссе.

— Из-за обреченности своего положения?

— Не только. Среди казачества появились тенденции к политическому самовыражению. Это проявляется в создании разного рода союзов и организаций.

— Сомневаюсь. Может, среди бежавших офицеров, чиновников, купцов, представителей политических партий и возникают политические дискуссии, но среди казачества — вряд ли. Казачество осталось дома, в России — на Дону, на Кубани, на Тереке. То, что здесь, сами понимаете, горсточка, капля в море. У казака ведь всегда конь и шашка на уме, — решил смягчить разговор Гуляев. — Его уклад потревожила революция. Не все довольны ломкой. Вот мы и пытаемся воспользоваться этим.

Памятуя инструктаж Смиренина, Гуляев смело вступал в беседы с эмигрантами и с капитаном, чтобы и при выполнении своей трудной миссии защищать дело Советской Республики.

— Мне кажется, что все, что здесь пишется, бьет по самой же эмиграции и по тем, кто об этом пишет, — продолжал Гуляев, не давая опомниться Жоссе.

— Например?

— Бросилась в глаза статья «Большевики накануне краха», о том, что уже наступила катастрофа, что все скоро рухнет. Это крайности. А чем ближе к краю, тем дальше от истины.

Жоссе тем не менее нравились независимые суждения Гуляева. До них, как он отметил про себя, сам не додумался бы. Капитан хотел установить с Гуляевым деловой контакт, но не решался сразу предложить сотрудничество с французской разведкой.

Смиренин и Крикун наказывали Гуляеву быть начеку как с представителями монархического центра в Константинополе — Погорским и Кретовым, так и с капитаном Жоссе, предупреждая об осложнениях и тем самым о расшифровке.

— Погорский и Кретов занимают солидное положение в монархическом центре, с ними считается наша организация, поскольку она того же направления, — на всякий случай подчеркнул их авторитет Гуляев. — Через них мы связаны с вами.

Жоссе признавал, что это так, но опять вернулся к тому, что материалы получает не из первых рук, а это его не устраивает. Капитана, видимо, сильно задевало то, что монархисты не все ему показывают. Он твердил Гуляеву, чтобы все материалы поступали прямо к нему. Гуляев тактично отсылал его решать эти вопросы с монархистами.

— Мне поручено договориться с Погорским по политической линии. Если не договоримся, то придется искать непосредственные связи с парижским центром, а может, с атаманами Улагаем и Вдовенко.

— Рвать с Погорским я вам не советую. Имейте в виду, что он человек с авантюристической натурой. Если увидит, что вы против него, то он может устроить вам пакость. Спровоцирует перед большевиками — заявит в Советское посольство: что на Северном Кавказе, мол, есть подпольная организация, и вас всех арестуют.

Гуляев возмутился и высказал недоумение — кому же можно верить в этом мире, если люди, к которым он приехал, рискуя жизнью, способны на такое…

— Мсье Гуляев, успокойтесь. Верьте мне. Я ваш друг.

Успокаивая собеседника, Жоссе все же говорил, что Погорский обязательно донесет, если с ним порвать связь.

— Вашей организацией он щеголяет перед парижским центром, и с ее потерей он потеряет свое положение, которое дает ему материальную обеспеченность. Господин Погорский… Я его хорошо знаю! Авантюрист, не остановится ни перед чем.

— Как тогда быть? — спросил Гуляев. — Организация поручила мне окончательно с ним договориться по всем пунктам. Он сам должен побывать у нас. Люди ведь начинают роптать, с недоверием относиться к зарубежному руководству, которое много говорит, но мало делает.

Жоссе не на шутку был озабочен тем, что если он лишится информации по Северному Кавказу, то Париж поставит это ему в персональную вину, и всячески пытался удержать Гуляева от разрыва с Погорским.

— Я сделаю для вас все через генеральный штаб, — сказал Жоссе, — вплоть до представления великому князю, который, безусловно, вас примет после нашей аттестации. Договоритесь с Погорским и Кретовым, и я с вами поеду в Париж. — Ему было выгодно показать в Париже живого посланца подпольной организации из России.

— Договориться можно, если они действительно идейные монархисты и поймут нужды политической организации.

Жоссе заметил, что Погорский защищает только свои интересы, в чем он уже убедился на ряде примеров. Тот не давал ему тех сведений, которые имел. Возможно, это так и было, но Гуляев не стал вмешиваться в их взаимоотношения, заявив, что, видимо, эти сведения были не разведывательного характера.

— Скажите, мсье Гуляев, если вам Погорский предложит больше денег, чем я, за материалы, которые вы даете, вы будете со мной работать? — вдруг спросил Жоссе собеседника.

Гуляев поспешил заверить капитана, что этот вопрос ничем не обоснованный и не должен его беспокоить.

— Мы не думаем разводить торговлю материалами. Даем их вам как дружественной державе.

Довольный, Жоссе улыбнулся и предложил выпить. Смакуя коньяк, он сказал, что рад был лично познакомиться, договориться о совместной работе.

Видя такую заинтересованность Жоссе в получении информации, Гуляев напомнил от «имени организации», что зарубежный монархический центр не имеет денег, а французы все же очень скудно оплачивают материалы. Жоссе сказал, что об этом он уже слышал от Бабича, но сейчас у них урезаны средства в связи с падением франка, а кроме того, он считает, что люди подпольной организации в России работают ради идеи, и поэтому надеется иногда материалы получать бесплатно. Гуляев с ним не соглашался, поскольку лица, у которых они достают материалы, ничего общего с организацией не имеют, работают за деньги, а совсем не ради идеи. Жоссе подумал, загадочно посмотрел на собеседника и высказал пожелание получить мобилизационный план любого военкомата.

— Это дело очень сложное, капитан, но возможное при затрате больших средств. Такой документ можно только купить. Нужны наличные…

Жоссе сожалел, что вперед денег дать не может. Сначала он должен в руках держать мобплан, потом пошлет его в Париж, а оттуда получит деньги.

— Извините, капитан, но это фантастично, Вы знаете: нужно в кармане иметь деньги, перед тем как идти покупать вещь.

Жоссе стал уговаривать Гуляева приобрести документ на средства организации, обещая план держать у себя, а в Париж сообщить, что документ есть и что за него просят такую-то сумму. Он уверял, что за такой ценный документ, несмотря на падение курса франка, заплатят хорошо. Гуляев серьезно не воспринимал этот разговор, но для вида стоял на своем:

— Крупной суммой организация не располагает, и оплата не гарантирована. Да и потом, мобплан будет отослан в Париж, возвратят подлинник и скажут, что план не нужен. Как все это будет выглядеть?

Жоссе засмеялся и сказал:

— Из вас вышел бы хороший разведчик. Я с удовольствием буду с вами работать, но все-таки имейте в виду, что мы, французы, занимающие высшие посты в политических сферах, очень честны по отношению к тем, с кем мы связаны, а в особенности к находящимся в России. Привозите мобплан, и пусть он будет у вас, а я напишу в Париж, оттуда вышлют деньги, после чего я и вручу их вам в обмен на план.

Гуляев обещал подумать, но ничего заранее не гарантировал.

Жоссе намекнул, что он мог бы давать каждый месяц по сто лир, даже прибавлять в зависимости от ценности материалов, и по двести пятьдесят лир каждые шесть месяцев на поездки, если их не будет оплачивать Погорский. Когда же материальное положение Франции улучшится, обещал увеличить названные суммы.

…В своем отчете о командировке Гуляев писал, что

«Жоссе все же не удержался и заявил, что он хотел бы видеть меня в числе своих сотрудников, и просил ни с кем из французов не связываться, но рекомендовал в случае необходимости обратиться в Марселе от его имени к начальнику полиции Борели. А на обратном пути просил связаться с ним. В этом не было необходимости, и я больше с ним не встречался».

…Предстояла встреча с Улагаем, и перед ней надо было основательно продумать все до мельчайших подробностей, хотя поездка и подкреплялась заботами самого капитана Жоссе. Гуляев не знал, что, пока он добирается до Марселя, Кретов послал Улагаю на него характеристику:

«С Н. В. Гуляевым советую войти в контакт. Это человек серьезный и дельный. В душе — монархист. Благодаря вдовенкам он ведет и казачью линию. Во всяком случае, постарайтесь ввести своего человека в организацию, которую он представляет, чтобы быть всегда в курсе работы казаков. В том, что он прибыл от Сеоева, сомнений нет. Представляется необходимым объединить усилия терцев и кубанцев, а возможно, и объединить их на пользу делу».

15

Улагай прозябал в Марселе. Он все еще никак не мог смириться со своим положением безработного, бежавшего на чужбину. Генерал, так привыкший повелевать, оказался без войска. Оставалось размышлять на досуге о том, как провалился десант на Кубани.

То были тяжкие воспоминания, они преследовали его, как кошмарные видения. Улагай не хотел признаться даже самому себе, что затея с десантом была заранее обреченной на провал авантюрой, стоившей многих жертв тем, кто в ней участвовал.

В своем далеком от России пристанище генерал слабо представлял положение дел на Северном Кавказе. Казачество, захваченное бурными переменами, ломавшими вековые устои, начинало строить новую жизнь, а он даже мысли не допускал, что станичники и горцы от него отвернулись навсегда.

Правда, в Марсель долетали слухи, что на Дону и Кубани есть еще сотники, есаулы и всякого рода хорунжии, которым не по душе Советы, и они рыскают по станицам и хуторам с обрезами, убивают активистов, но как до них дотянуться, организовать их и поднять на восстание — генерал ломал голову. Ему льстила иллюзия своей занятости, мысленно он разрабатывал планы похода на Северный Кавказ, подыскивал верных ему людей, назначал и смещал, формировал части. Прогуливаясь вечерами по городу, тоскливо вспоминал близких людей, оставшихся на Северном Кавказе, которым он верил до сего дня. Недалеко от Анапы проживала его родственница Меретукова Гошсох, другие родственники разбросаны по всей Черкесии. Улагай не исключал использования своей многочисленной родни, когда в этом возникнет необходимость. Правда, Гошсох уже старая, но у нее в Турции братья, на которых, как он считал, можно положиться. Один из них служил в армии, возглавляя русский сектор турецкой разведки в Константинополе. В своих планах Улагай отводил ему важное место. Но главная, конечно, надежда на казачество, с которым нужна связь.

…И вдруг к нему, как с того света, явился молодой человек с рекомендациями от Жоссе и Погорского и с донесением на измятой, потертой бумаге, написанным Малогутием карандашом и не по форме.

Надо бы радоваться такой оказии, а Улагай встретил посланца из России крайне настороженно, хотя перед ним спокойно стоял чернобровый и смугловатый человек с определенно кавказскими чертами лица, которые для Улагая значили многое. Кроме того, внушали доверие и подробные ссылки пришельца на его константинопольские связи с французами и монархистами, которые были хорошо известны генералу. Молодой человек долго рассказывал о положении на Северном Кавказе, о настроениях среди казаков, о том, что на Дону и Кубани остались еще казаки, которые не забыли генерала и вот послали к нему за советами и инструкциями…

Генерал с удивлением слушал необычного собеседника, назвавшегося Гуляевым Николаем Васильевичем. Потом стал допытываться: каким образом оказалось у него донесение Малогутия и как ему удалось выехать в Константинополь, кто его послал к нему?

— Имейте в виду, господин Гуляев, что вы находитесь во Франции, и если вздумаете морочить мне голову, то России вам не видать как своих ушей, — пригрозил ему сразу Улагай.

Такая ситуация была предусмотрена планом чекистской операции, а Гуляевым отработана не раз взвешенная линия поведения в беседах с генералом. Каких только каверзных вопросов не задавал ему Крикун на тот случай, если его кто-то заподозрит и начнет подобный разговор. Учитывалось и нетерпение Улагая, с которым тот ждал донесений с родного Кавказа от заброшенных на Кубань полковников. Правда, почти никто из них не возвращался и редко доносил о положении дел. Прибытие Гуляева с донесением Малогутия обрадовало Улагая и насторожило.

— Господин генерал, я к вам прибыл, рискуя жизнью, и только за советом, — твердо сказал Гуляев. — Меня послали к вам и к Вдовенко, а не к кому-то другому. Нам от вас ничего не нужно, кроме руководства теми силами, которыми мы располагаем среди казачества.

— Кому это «нам»? — резко оборвал его генерал.

— Организации, которую я имею честь представлять.

— Организация?.. Может, соизволите назвать эту организацию?

— Нелегальная казачья организация, господин генерал. В ней соединяются подполье в городах и станицах и вооруженные люди в горах. У истоков ее возникновения стоят ваши люди. Доказательством этому — отчет, который я вам привез. Филиалы организации имеются в Ростове-на-Дону, Екатеринодаре, Пятигорске, станице Славянской и в других местах. Это небольшие законспирированные ячейки по три — пять человек. Нам приказано ждать сигнала. Мы ждем. Живем в неведении. Мы хотели бы знать: сколько ждать и что нам дальше делать? Нам нужны и материальные средства. Добывать оружие и боеприпасы становится все труднее. Думаю, вы согласитесь, что подпольная организация должна иметь более четкие инструкции. В противном случае само слово «организация» теряет свой смысл, не говоря уже о ее деятельности.

Гуляев еще раз повторил, что в горах действуют разрозненные группы белого движения, которые совершают набеги на близлежащие станицы.

— Я понимаю, что добывание продовольствия — явление неизбежнее, так как в лесу есть нечего. Но надо же что-то делать. Нельзя же допускать, чтобы наше движение, с таким трудом созданное, выглядело в глазах населения бандитским.

— Что вы предлагаете?

— Я полагал бы установить связь с группами, призвать к порядку чинов, которые их возглавляют.

— Призывайте, кто вам мешает?

— Господин генерал, я на это не имею никаких полномочий. Кто я? Нужен авторитет, которым являетесь вы. Я недавно оттуда и знаю, что говорю.

Гуляев, выполняя данные ему инструкции, стремился уточнить, имеет ли Улагай связь с бандитскими группами, и, если имеет, заручиться его полномочиями для связи с ними. Но Улагай не торопился раскрыть карты Гуляеву. Николай Васильевич не опасался разговора на эту тему. Больше его беспокоил возможный вопрос: как ему, курьеру из России, удалось отлучиться из Константинополя во Францию? Это было довольно уязвимым местом в легенде. Приготовленные Гуляевым и Крикуном ответы вряд ли могли убедить Улагая. К счастью, таких вопросов пока не последовало. Возможно, потому, что Гуляев в беседах не оставлял генералу пауз для размышлений. Судя по выражению лица, Улагай с доверием принял сообщение о твердом намерении Сеоева бороться с большевиками на Тереке. К тому же подробности бандитской жизни и пароль были неопровержимым доказательством, что Гуляев является доверенным человеком Сеоева. И Улагай вынужден был с этим считаться.

— Так что же вы хотите? — спросил Улагай так, как будто он ничего и не слышал от Гуляева.

— Почему я?

— А кто?

— Организация верных вам людей.

Улагай уставился на Гуляева и долго в упор смотрел на него немигающими жестокими глазами. Гуляев чувствовал на себе леденящий взгляд, словно перед его глазами поблескивал острый клинок. Надолго запомнилась ему эта немая сцена. Генерал так больше ничего и не сказал ему, оборвав разговор на полуслове, и покинул номер гостиницы, где они встретились. Оставаясь под пристальным наблюдением верных Улагаю людей два долгих дня, Гуляев жил в неведении, не зная чем заняться в незнакомом городе и как поступить, если к нему вообще больше не придут. Воспользовавшись рекомендациями Жоссе, он решил посетить адресата, показывал видимость полного разочарования и порывался к отъезду. Произносил везде на французском:

— И зачем только приехал?

На третий день, как только до генерала дошли настроения Гуляева, он начал действовать, но на этот раз состоялась уже не простая беседа, был настоящий допрос в присутствии неизвестного Гуляеву полковника, фамилию которого Улагай назвал не сразу. Гуляев, однако, удачно разыграл оскорбленное самолюбие и сослался на капитана Жоссе, который понял его лучше, чем соотечественники. И стал корить себя безбожно: зачем только приезжал?!

— Познакомьтесь, господа, — наконец сказал Улагай.

Николай Васильевич облегченно вздохнул. Эти два слова и были переломными в напряженной перепалке между ним и Улагаем.

— Гуляев.

— Полковник Урумов.

— Полковник поедет с вами, чтобы на месте проинструктировать вашу организацию — отряды Сеоева и Малогутия. На этот счет он получил от меня необходимые инструкции. Урумову я верю, как себе. Передайте Малогутию мои поздравления по случаю присвоения ему чина войскового старшины. Минуя чин есаула. Он достоин.

Урумов, пожилой, болезненного вида кавалерист, молчал, а Улагай много говорил. Ему хотелось охватить все.

— На Кубани работают мои люди, — под конец сказал генерал, — вы будете с ними соприкасаться через краевой фланг. Полковники Орлов и Козликин должны действовать сообща, а также поддерживать связь с Сеоевым. Сеоеву передайте, чтобы и он не уклонялся от связи с Орловым и Козликиным. Каждая группа должна действовать на определенной ей территории. Орлов и Козликин в Баталпашинском отделе, а Сеоев в Осетии и на Тереке. Они должны закрепиться на этих местах, а потом уже приступить к подготовке восстания. Таково мнение Терского правительства.

Прощаясь с Гуляевым и напутствуя его, Улагай не удержался и от поучений:

— Казак — это чисто российское явление, и с ним надо уметь ладить, как это с успехом делал совсем недавно я. И не беда, если казак посчитает ребра комиссару или отберет у него все до иголки. В такой свалке, как в России, мы казакам можем многое простить. Казаки — народ особый. Вот в Турции мне пришлось слышать, как француз спросил одного казака: «Ах, как ты сильно намазал дегтем сапоги, прямо дышать нечем. Зачем ты это сделал?» — «Запах дегтя для меня, — отвечал ему казак, — шо тоби пахучий турецький табак».

Гуляев молча слушал. Он убедился, что Улагай не терпел даже самых малых возражений. Свою миссию Гуляев считал выполненной. С ним ехал в Россию эмиссар Улагая. Об этом думал Гуляев, стоя перед Улагаем, а тот все рассуждал:

— Перед пасхой думаем собрать в Марселе казаков-эмигрантов на вечеринку и организовать их в станицу. Назовем ее Марсельской.

* * *

Накануне Улагай встретился с комендантом эмигрантского лагеря в Марселе Беком и попросил его организовать отправку в Россию на пароходе двух человек, минуя официальные оформления документов. Бека учить этому не приходилось. Он уже не раз занимался подобными операциями и был целиком в курсе дел, так как совмещал должность коменданта лагеря и, по старой привычке, контрразведывательные функции среди русской эмиграции. Бек связался с французской полицией, где его хорошо знали не только как коменданта, но и как человека, занимающегося переправкой нужных людей в Советскую Россию. У него всегда был на примете какой-нибудь хорунжий, есаул или подъесаул, который мог согласиться на любую работу.

Урумов и Гуляев без всяких осложнений прошли на пароход.

— Ни пуха ни пера, — сказал им тихо у трапа Бек.

— К черту, — ответил Гуляев.

Бек стоял на пристани и ждал, пока от причальной стенки отошел пароход. Глядя на него, Гуляеву пришли на ум слова Смиренина, сказанные им в Новороссийске, при прощании: «Россия без них обойдется, а они без России нет. Не забывайте этого изречения великого писателя. Оно вам пригодится там».

Гуляев часто выходил на палубу и всматривался в морскую даль. Родные берега были еще далеко. Урумов в каюте заметно нервничал, ворчал и удивлялся спокойствию своего спутника, которого он называл не иначе как молодым человеком. В то время Гуляеву еще не было и тридцати. Собираясь в командировку, он намечал осмотреть достопримечательности Константинополя, древнего города на берегах Босфора. Но, пожалуй, кроме храма святой Софии, султанских дворцов и мечетей, больше ничего не видел. С тяжелыми думами он ходил по лабиринту константинопольских улиц, насмотрелся вдоволь на бедность и нищету простого люда, соблюдавшего законы шариата и мусульманский месячный пост рамазан. Нередко ему приходилось обходить турка, молящегося на коврике там, где его застало время намаза.

Урумов, поджидавший Гуляева в каюте, поинтересовался, что тот видел на палубе.

— Ничего, кроме бесконечного моря. Кругом — вода, как говорится. Но скоро уже покажутся берега.

— Море можно наблюдать и в иллюминатор, — сказал Урумов кисло.

— В иллюминаторе совсем не то море, какое оно с палубы. Какая ширь, какая сила, какая стихия! Помните у Пушкина?..

— На палубе сквозняк. А у меня ишиас, молодой человек, — не стал слушать рассуждения Гуляева полковник.

— Сквозняки охватили и Турцию. Вы не задумывались, господин полковник, над тем, что и в Турции революция выбросила Антанту? Казалось бы, Антанта защищает турок, а турки попросили ее убраться. Россия дала пример и туркам, не правда ли?

— Молодой человек, когда я слышу такие рассуждения, я всегда вспоминаю, что у нас своих забот предостаточно, и мне нет никакого дела до турок, — с некоторым раздражением отвечал Урумов.

— Господин полковник, извините. Мне хотелось только услышать от вас мудрое слово. Я, пожалуй, пойду все же на палубу. Ужасно хочется не пропустить появление на горизонте берегов Кавказа.

Подставляя лицо свежему морскому ветру, Гуляев подолгу оставался на палубе, радуясь ни с чем не сравнимому чувству — возвращению домой.

16

— Пока ты там курил турецьки табаки, тут у меня разговор был с мужиком из Павловской, — рассказывал Крикун Гуляеву. — Да… Появились там два мукомола. Документы у них как будто в порядке, а вот откуда заявились эти летуны — вопрос. Чую, шо у них что-то нечисто. А шо?.. Откуда деньги? Да еще кружку в мешок бросили. Мужика того, Карася, отпустил домой, он тут же смылся. И они тоже. Получил выговор от Васвас. Ото, Карась муку кому-то приносил. А кому, не признался. Его опять тут же послали с оклунком в лес — и нема. Мы ждем, а он пропал…

Крикун жаловался Гуляеву, что поиски неизвестного зашли в тупик, но он хотя и верит показаниям Пуханова, а контра пока гуляет на свободе.

— Ото, объявились еще два пильщика в Абинской. Арендуют лесопилку.

— Может, те мукомолы? — сказал Гуляев. — Пошлите меня в Абинскую.

— Вместе поедем. Сначала надо найти карточку адъютанта Букретова, показать Пуханову, а потом ехать.

— Можно показать и Урумову, — предложил Гуляев. — Я за дорогу расспросил его обо всех адъютантах Деникина, Улагая, Букретова… Он тоже перед бегством за границу жил в Грузии, встречался с Букретовым, видел его адъютанта.

— Ото, правильно, — коротко одобрил предложение Крикун. — А где найти карточку адъютанта?

— Андрей Карпович, поручите мне. Я в Краснодаре отыщу у родственников Букретова.

— Если Пуханов и Урумов опознают, значит, будем знать хоть, кого шукать.

— Адъютанта Букретова, — с уверенностью сказал Гуляев. — Вот посмотрите, Вехов не врал.

Крикун, как всегда, поскромничал. За время отсутствия Гуляева он побывал в Новороссийске и там дотошно разбирался в порту в морских делах, с которыми ему раньше не приходилось сталкиваться. Его интересовали суда, приходившие из Константинополя под любым флагом, но прежде всего такие, как «Эттихад», «Апостолос», «Три святителя» и «Гурдистан».

Он и не скрывал, что плохо ориентируется по части работы морского ведомства, и попросил выделить ему в помощь работника морской ЧК, который мог бы сопровождать его в порту и при необходимости давать пояснения. Начальник морской ЧК посоветовал ему молодого сотрудника по имени Василь, которого так звали в отделе, а начальник, сделав на этот раз исключение, представил как Василия Романцова, специалиста по морским делам, лучше которого никто не знал порт и все, что там происходило, хотя Василь в ЧК работал всего-то около года, а до этого мотался в порту на разных работах. Ему, как грузчику, одно время приходилось часто бывать на иностранных судах и запросто общаться с матросами из разных стран. Крикун окончательно согласился с предложенной кандидатурой на провожатого, услышав от его начальника, что отец Василя погиб на баррикадах, защищая «Новороссийскую республику» в декабре 1905 года.

— Одним словом, чистый пролетарий и притом грамотный и смышленый, побывал в переделках и доказал свою преданность диктатуре пролетариата, — подытожил характеристику начальник Василя.

— Ну, веди меня в порт и показывай, как там вяжут узлы, — сказал Крикун Василю, длиннорукому и оттого нескладному парню.

По дороге разговорились. Оказалось, что все суда, которыми интересовался Крикун, Василь знал как свои пять пальцев и, больше того, имел на них знакомых матросов, которых агитировал за то, чтобы они не гнули спины на своих хозяев-буржуев.

— Значит, и по-гречески можешь? — спросил Крикун.

— Самую малость, а больше по-нашему толкуем.

— И до чего дотолковываетесь?

— Так, кой-что… Один грек недавно по секрету сказал, что на «Апостолосе» кого-то спрятали и увезли в Константинополь.

— Так и сказал? — удивился Крикун.

— По секрету… — подчеркнул Василь.

Крикун, не перебивая собеседника, внимательно слушал, но больше его все же интересовало не то, что кто-то бежал за границу, а не высаживалась ли какая-нибудь контра с пароходов в Новороссийске. Романцов сразу ответил, что ничего подобного не слыхал, но может потолковать со знакомыми матросами.

— Ото, вы тут прозевали, — прямо сказал Крикун. — А раз туда увозят, то и оттуда привозят. Такой у нас один сидит. Кого ж они тут подобрали? — озабоченно размышляя, сам себя спросил Крикун.

— Не знаю.

— Ото, надо знать, — проворчал Крикун. — Ты тут на то и поставлен, чтобы все знать.

Крикун долго и нравоучительно рассуждал вслух, как это могло случиться, потом спросил о возможностях прохода на иностранные суда и схода иностранцев на берег, заодно выговаривая Василю за прорехи в портовой охране, которые, видимо, используются для заброски агентов с иностранных судов. Настраивался также на крутой разговор с начальником отдела по этому вопросу. Романцов не оправдывался, слушал молча, все замечания на свой счет воспринимал как должное и уже думал, что надо сделать в порту, чтобы впредь этого не случалось.

— Есть у тебя на подозрении люди, которые помогли той контре улизнуть за границу?

— Есть, — сразу ответил Василь.

— Не торопись, — не понравился Крикуну такой скоропалительный ответ. — Как это у тебя легко получается, то — не знаешь, то — есть…

Василь имел в виду переводчика портовых служб Данассиса-Денисенко, который беспрепятственно посещал иностранные суда и мог договориться с кем-либо из экипажей обо всем. В порту, кроме него, никто не мог говорить по-гречески, а также на английском и французском языках, и у Василя не раз возникали подозрения: не ведет ли старый переводчик, служивший до революции в порту, двойную игру — и нашим, и вашим? Об этом он прямо поделился с Крикуном.

— Как говоришь, его фамилия?

— Данассис. Грек, а больше стал называть себя Денисенко. У него есть дочь — балерина, Элла…

— Ну и что? — не понравилось Крикуну упоминание о балерине. — В огороде бузина, а в Киеве дядька… У греков все есть, и дети у них тоже греки.

Крикун с едва заметной улыбкой покосился на своего сопровождающего, но тот не обиделся, и потому дальше пошел деловой разговор, как подойти к переводчику и выяснить, не способствует ли он контре в бегстве за границу и не замешана ли в этом его дочь, гастролировавшая по городам Черноморского побережья. Остановились на том, что Крикун с помощью Василя подкараулит Данассиса в удобном месте и намекнет ему о своем желании перебраться в заморские страны, пообещав расплатиться за услугу золотом.

Начальник местной ЧК, выслушав Крикуна и Василя, согласился с их планом действий, но рекомендовал начать с дочери, которая, по имевшимся у него сведениям, куда больше, чем старик, охотилась за золотом и теми, у кого оно было, Василю также поручалось обстоятельно поговорить со своим знакомым матросом-греком и попытаться навести более подробные справки о бежавшем.

Крикун встретился с переводчиком после того, как Элла, увидев в руках Василя золотые монеты царской чеканки, поведала отцу о некоем неизвестном, пожелавшем его повидать.

Золото, изъятое у контрабандистов, Василю выдано было в отделе под расписку и со строгим наказом смотреть в оба, чтобы не отобрали. Элла протянула руку за монетой, но Василь пообещал расплатиться по окончании дела.

Крикуну тоже пришлось как бы невзначай переложить из одного кармана в другой золотые монеты, так как переводчик оказался неподатлив и наигранно удивлялся, что к нему обращаются по такому вопросу.

— Вы что же думаете, молодой человек, мне жизнь надоела? — сказал переводчик, но уже несколько смягчился, увидев золото.

— Смотрите, — заметил Крикун. — Но я рискую не меньше и без гарантий не соглашусь ступить даже на трап.

Эти слова были решающими.

— Могу познакомить с одним капитаном, — сказал Данассис. — Остальное — дело ваше.

— Капитан надежный?

— Все будет зависеть от оплаты.

— Сколько?

— С ним договоритесь.

— Примерно? — настаивал Крикун. — Может, у меня мало?

— Сколько запросит…

— Значит, будет торговаться?

— Как и все греки.

— Да… — с сожалением протянул Крикун. Он стремился уяснить для себя, как часто принимал участие в подобных сделках переводчик. Данассис уходил от этого разговора, но Крикун из услышанного уже твердо зацепился за его посредническую деятельность и прямо спросил:

— А сколько заплатил тот, кого недавно отправили на «Апостолосе»?

— Вы что же меня допрашиваете? — возмутился Данассис. — Я вас не знаю и знать не желаю. Полагаю, переговоры исчерпаны. Честь имею…

Но Крикуна такой ситуацией удивить или вывести из себя, чтобы разойтись в разные стороны, было невозможно.

— Я тоже честь имею служить в ЧК. Так что честь на честь — это и получится фамилия того…

От неожиданности услышанного у Данассиса соскочило с носа пенсне и повисло на тоненьком шнурке. Переводчик подхватил очки и дрожащими руками надел их, растерянно смотрел на невозмутимого Крикуна, ожидавшего ответ.

— Зимин, — наконец с акцентом произнес Данассис.

— Зимин?

— Да. Больше ничего не знаю. Так он мне представился.

И переводчик поведал кое-что Крикуну из отправки некоего Зимина на «Апостолосе» в Турцию, умолчав, что об этом просила его дочь. Фамилия Зимин ни о чем Крикуну не говорила, но он выслушал Данассиса до конца.

17

Четыре месяца Урумов жил, как он полагал, на нелегальном положении в СССР. Несколько раз виделся с «членами подпольной организации». Памятуя напутствия Улагая, он пытался разобраться во всех деталях деятельности «подпольщиков», но люди, с которыми он встречался, проявляли в беседах с ним большую осторожность, ссылаясь на провалы после визитов заграничных гостей.

— Вам что — побудете и уедете, господин полковник, а нам тут оставаться. Так что не взыщите, — сказал ему один казак из «подпольщиков».

Организацией всех «подпольных» ситуаций, отрепетированных, как в театре, занимались Крикун и Гуляев. Они выступали в роли руководителей подполья, а по сути — постановщиков представлений.

Два раза Урумову были организованы встречи с «членами организации» в Ростове. Донцы оказались хмурыми. Они в один голос заявили, что делают все, что им велят, но у них есть свои атаманы, а Улагая они не знают. Хотели бы с ним погутарить лично, узнать, кто он таков и какую он власть хочет. Присутствовавший при этом Крикун восполнял пробелы в беседах и заполнял паузы ссылками на мнение своих земляков — васюринских казаков, что бы они, к примеру, сказали по тому или иному поводу. Организаторы встреч сразу предупредили Урумова, что в целях конспирации не принято спрашивать фамилии и задавать вопросы, по которым можно было бы установить личность «подпольщика». Правда, один из них, проникнувшись доверием к полковнику, по секрету ему сказал, что он войсковой старшина из станицы Зассовской. От этих встреч у полковника Урумова возникла уверенность в существовании организации во главе с бывшими офицерами. Полковник отметил также размах организации — Ростов, Краснодар, Пятигорск, Славянская… Ему понравилась география, и он собирался с удовлетворением подчеркнуть это при докладе Улагаю.

Система построения организации оставалась для него не совсем ясной, но уточнять ее он пока не решался. Ему давали несколько раз понять, что, наученные горьким опытом на провалах, до поры до времени они, участники подполья, не хотели бы рисковать, просили понять их, если некоторые вопросы, которыми он интересовался, раскрываются неполно. Из разговоров с участниками одной «подпольной группы» он вынес представление, что организация — монархическая, казачья. Урумов пытался провести линию о непопулярности монархии, советовал подумать об ориентации. По его мнению, следовало стремиться только к военной диктатуре во главе с великим князем Николаем Николаевичем, а пока придерживаться линии казачьих атаманов.

Во время встреч «члены организации» задавали вопросы о политической ориентации Улагая, его намерениях и планах. Урумов разъяснял, что планы Улагая не монархические, а основываются на военной диктатуре. И по поручению генералов убеждал «подпольщиков» ориентироваться только на великого князя. Проводником на всех встречах был молодой человек, который вместе с ним приехал из Франции. Другого, постарше, по имени Андрей, он видел при первых встречах с «членами подпольной организации» в Ростове-на-Дону в гостинице «Русь» вскоре после приезда. Урумов тогда лежал больной, мучимый ишиасом. К нему пришли двое. Оба интеллигентные, как определил полковник. Они знали, откуда он приехал, и подробно расспрашивали его о положении за границей, о своих знакомых. Проявляли недовольство малой материальной поддержкой. Беседа не клеилась. С той и другой стороны чувствовалась настороженность, а Урумов мог только голову поворачивать и совсем не был похож на военного, чем разочаровал пришедших к нему «подпольщиков».

— Не встречали там хорунжего Брыля Никиту, сотника Мороку Афанаса Маркыча, полного георгиевского кавалера? Слухи доходили, что где-то они во Франции. Вместе служили в 64-м полку. Пластуны — отчаянные головы, — спрашивал о своих сослуживцах один из них. Тех, кого называли, Урумов, разумеется, не знал, а собеседники долго перечисляли все новых и новых чинов, припоминали подробности. Услышав о монархической направленности «нелегальной группы», которую они представляли, Урумов, скрывая раздражение, заявил, что явно разочарован такой организацией:

— Господа, генерал Улагай просил передать вам, что он ориентируется лишь на великого князя Николая Николаевича, как будущего военного диктатора освобожденной от большевиков России. Монархизм, как вы сами должны понимать, сейчас не приемлем. Вы должны исходить из того, что в данной ситуации он не найдет должной поддержки, хотя среди казачества и встречаются еще монархические взгляды. Понимаю — целые станицы на Дону и на Кубани служили царю и даже охраняли его. Инерция сословия, так сказать.

В Краснодаре Урумов встретился за чашкой чая с тремя бывшими офицерами-казаками и еще с одним чиновником, который достал из бокового кармана и тайком показал ему завернутый в носовой платок орден Владимира. Служит он в почтовом ведомстве и, по словам офицеров, очень нужный для организации человек, так как и сейчас занимает место, которое очень полезно. Один из офицеров, кубанец, говорил только по-украински, и Урумов почти ничего не понял из его доклада о положении в вооруженных группах в горах, хотя слушал очень внимательно. Другой просил разъяснить: почему они должны шпионить? Насколько это допустимо в организации, которая преследует политические цели? Его это оскорбляет, как офицера. Урумов обещал доложить об этом Улагаю. Сам он не уполномочен решать такие вопросы.

На следующий день на лошадях выехали в станицу Славянскую. Остановились у одного местного казака. Вечером состоялось свидание с пятью «членами подпольной организации», простыми казаками, людьми пожилыми, высказавшими много сомнений в успехе дела.

— Сколько казачьих голов полетело, а что толку? — хмуро проронил пожилой казак. — Где то, что было, где атаманы, за что головы сложили?

— Да ниякого дила не вышло! — вторил другой. — Господа много обещали, требовали, чтобы наш брат казак рубил всех подряд. Дошло до того, что своим братам, а то и батькам головы рубили, а шо с того? Да ничого! Так шо мы уже учени, и як браться опять за шашку, то надо все обмозговаты. Казак вже пошов за Совецкой властью, и сейчас трудно с ним балакаты. Не возьмешь у голову, с якого краю до его пидойты.

Урумов, услышав эти рассуждения, даже не стал говорить, что он из-за границы, а разговаривал, как местный. Казаки на него напирали, требовали разъяснений, как им быть, а он не мог говорить с простыми поселянами, лучше у него получалось с офицерами. Те его больше понимали, хотя высказывали тоже всякого рода сомнения и проявляли осторожность.

— А когда вернется старое время? — спросил один казак, все время молчавший. Это был его единственный вопрос к полковнику.

— Старое, каким оно было, вернуть нельзя. Его надо забыть. А вот при падении большевиков выдвигать на пост военного диктатора, временно конечно…

Урумов довольно холодно распрощался с казаками. От беседы с ними он испытал разочарование. Казаки, даже участники подполья, были не такими, как он думал.

Из Славянской Урумов с Гуляевым направились в Пятигорск к терским казакам. Остановились они в городе, в гостинице. Вечером поочередно к нему в номер с большими предосторожностями заходили «члены подпольной организации». Их было пять человек. Один из пяти — бывший вахмистр, терец. Жил ранее в станице Прохладной. Урумова он заинтересовал тем, что проживал недалеко от Осетии. Полковник набросился на него с расспросами об осетинах, но тот ничего интересного не мог ему сказать. В Осетии он не был.

«Туго соображает, мало развитой», — таково было мнение полковника о вахмистре, которое он высказал Гуляеву. Николай пожал плечами и сказал, что в организации он полезный человек и что такие люди тоже очень нужны. Урумов согласился и добавил: «Они бывают добрыми рубаками».

Войсковой старшина из Георгиевской высказал Урумову свое полное разочарование в эмигрантском антисоветском движении и ничего хорошего впредь от него не ждал. Даже сказал, что, по его мнению, большевиков не удастся свергнуть. Он допытывался у Урумова, что он лично получит в случае падения Советской власти, причем хотел знать совершенно точно. Урумов не был готов к ответу, а войсковой старшина настаивал, как ему возместят все то, что он потерял во время службы в армии Деникина.

— При падении Советской власти вы будете иметь возможность занять соответствующее положение. Это все, что могу вам обещать.

— А какое, господин полковник? — уточнял войсковой старшина. — Я же должен знать. И хочу знать точно, раз я рискую заплатить за то положение жизнью!

— Видите ли, об этом трудно сейчас конкретно говорить. Уверен, что мы не забудем вас. Все чины получат по заслугам. Об этом позаботится великий князь Николай Николаевич.

— А я против него, к сожалению.

— Вот как. Почему же?

— Он был груб с офицерами.

— Полно! Перейдем лучше к делу. Какая у вас сила? Насколько реальна поддержка вашей организации населением?

— Десять процентов нас поддерживают, — не задумываясь, ответил «станичник» и с тревогой посмотрел на Гуляева, не перехватил ли. Тот не опроверг и не поддержал ответ.

Про себя Урумов сделал вывод, что организация, с членами которой он беседовал в Пятигорске, слабая и совершенно неспособная к активным действиям против Советской власти. Ее цели не совсем ясны. Террор организация отвергала, агитацией не занималась и прокламаций не распространяла. Сложилось мнение, что она глубоко законспирирована и целей своих не раскрывает перед каждым встречным, охватывает зато весь Дон, Кубань, Терек, и основная ее деятельность сводится к ожиданию падения Советской власти и к подготовке своих членов к последнему этапу, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Оставалось сообщить Улагаю о своих впечатлениях и побывать в вооруженных отрядах в горах, а потом уже возвращаться для доклада во Францию.

Улагай разрешил Урумову направить ему на подставной адрес не более двух зашифрованных сообщений. В одном из них Урумов кратко сообщил о необходимости помочь организации, о настроениях ее членов. При этом не удержался и подчеркнул, что из всех наблюдений и разговоров он вынес уверенность — генерал Улагай пользуется у членов подпольной организации большим уважением, и на него надеются здесь как на руководителя.

* * *

Операция чекистов с полковником Урумовым развивалась успешно, однако в самый последний момент, когда он уже собрался возвратиться во Францию, его пришлось задержать.

«…Приехал я нелегально в Россию в конце мая на французском пароходе, — писал он в собственноручных показаниях, — устроил меня и моего спутника, молодого человека, члена подпольной организации в России, на этот пароход комендант эмигрантского лагеря в Марселе Бек, с которым я был очень хорошо знаком. С ним также был знаком и генерал Улагай. Он с Беком переговорил о том, что надо двоих нелегально перебросить в Россию и устроить на идущий туда пароход. У Бека были знакомства среди французской полиции, и он, желая помочь нашему делу, заручился ее содействием. Нам помогли пройти на пароход без выездных французских документов. Бек знал о цели моей поездки. Познакомившись с организацией в России, я решил снова уехать во Францию, имея, с одной стороны, целью проинформировать генерала Улагая об организации и ее состоянии, а с другой, надеясь получить от него за поездку деньги. Для нелегальной переброски меня из России за границу со мной выехал в Феодосию тот самый молодой человек, с которым я приехал из Франции, и еще некий Андрей из станицы Васюринской. В Феодосии они сговорились с одним греком из экипажа греческого парохода, направляющегося в Константинополь. Этот грек обязался устроить меня на пароход, чтобы я мог нелегально выехать. Я прошел на пароход, и грек спрятал меня в трюме. Там я просидел много часов, но так как отход парохода почему-то задерживался и в трюме было очень жарко, а кроме того, страшно хотелось пить, то я не выдержал и сошел на берег. На берегу я очутился без документов. Денег у меня русских не было, а были лишь четыре английских фунта и десять долларов, которые я получил на расходы во Франции. Я стал разыскивать упомянутых молодых людей, с которыми приехал в Феодосию, но найти мне их не удалось. Оставаться в Феодосии было опасно. Я не знал, как поведет себя грек. На пристани был задержан пограничниками и арестован. Я сказал, что работаю на греческом судне. Пригласили капитана и того грека, который меня прятал, но они оба заявили, что меня не знают. Перед этой попыткой отправиться опять за границу я получил от членов организации буханку хлеба, в которой было письмо организации к генералу Улагаю. Этот хлеб остался на греческом пароходе».

Урумов, передав свои показания Смиренину, надолго замолчал. Смиренин не торопил его. Низко опустив голову, полковник раздумывал. На пятьдесят пятом году жизни он оказался в тюрьме.

— Скажите, полковник, что привело вас в стан контрреволюции, ведь вы, насколько нам известно, выходец из крестьянской семьи?

Урумов словно очнулся, посмотрел на следователя и ответил не сразу. В этом вопросе он увидел какую-то смутную надежду.

— Родился я действительно в семье крестьянина-осетина, обрабатывавшего землю своего надела. Жил при отце до поступления на военную службу. До этого окончил духовное училище в селении Ардон и по окончании такового был учителем в селении Садон. Участвовал в империалистической войне, был ранен и произведен в полковники. Придерживался ориентации на Временное правительство. В 1918 году, когда наступал Деникин, я был назначен командиром 3-го Осетинского полка. Из этого полка был направлен в Екатеринодар в распоряжение главного штаба Добровольческой армии, а потом в Царицын, в штаб Врангеля, в его личное распоряжение. При отступлении белых с Кубани бежал домой, в Осетию, со своими планами борьбы с большевиками. В Осетию вступила Красная Армия. Пришлось уйти в горы, где организовывались отряды по борьбе с Советской властью. Красные отряды повели против нас наступление. Однажды ко мне пришел в горы мой племянник и сказал, что все родственники просят меня, чтобы я и мой отряд уходили в Грузию, так как из-за меня могут многие пострадать. Я не хотел идти в Грузию, перебрался ближе к другим родственникам, но они также не пожелали связываться со мной. Все поддерживали красных.

Жил некоторое время в Тифлисе. Вскоре Красная Армия повела наступление на Грузию. Я на пароходе бежал из Батума в Турцию. В Константинополе встретился с черкесом, офицером турецкой армии — Ду. Он устроил меня в ресторан «Мимоза» в районе Пера. В этом ресторане я сначала мыл посуду, а затем был кассиром, но вскоре этот ресторан закрылся. После этого проживал в Константинополе без определенных занятий в эмигрантском общежитии. В поисках лучшей жизни поехал во Францию, в Марсель, где жил одно время при Красном Кресте. Когда же нашел себе работу на мраморных разработках, перешел на частную квартиру. В Марселе часто встречался с генералом Улагаем. С ним я был знаком еще по моей службе в Новомиргородском полку под Варшавой. Взгляды Улагая мне хорошо известны. Он не прочь, чтобы военным диктатором России был великий князь Николай Николаевич. В Марселе Улагай иногда приходил ко мне и даже просил устроить его на работу на тех же мраморных разработках. В последний раз он предложил мне поехать в Россию для инспектирования подпольной организации. Я должен был установить, что представляет из себя эта организация, достаточно ли она сильна и можно ли ей вообще верить. Улагай связал меня с молодым человеком, с которым я выехал на французском пароходе в Батум. Из Батума мы выехали на Кубань. Из членов организации я видел несколько незнакомых мне человек в Ростове, Екатеринодаре, станице Славянской и Пятигорске. Организация есть, но очень слаба. Об этом мной послано сообщение Улагаю, в котором я писал, что «торговля слабая». Так мы условились с ним, чтобы он мог понять о состоянии организации. В августе собрался выехать во Францию, но обстоятельства не позволили.

Смиренин терпеливо выслушал Урумова и спросил:

— Сеоева знаете?

— Ну как же… Хорошо знаю.

— Хотите с ним встретиться?

— Зачем? Чтобы показать ему своей персоной вашу работу?

— Не только! Хотя некоторым полезно знать, как работают чекисты. Главное — убедить его бросить бандитский промысел, выйти из леса.

Урумов задумался. Трудный вопрос ему задал Смиренин, но полковник не удержался и спросил:

— А потом отпустите? Хотя бы — сохраните жизнь?

— Отпустим, — твердо сказал Смиренин.

Урумов недоверчиво посмотрел на него и сказал:

— Подумаю.

18

Гуляев настойчиво предлагал Крикуну поискать фотокарточку Мацкова у местных фотографов. При этом он доказывал, что все адъютанты — щеголи, любители фотографироваться, позировать перед любой камерой, лишь бы запечатлеть свою персону во всех доспехах и подарить даме сердца.

Крикун не отвергал доводы Гуляева, но скептически относился к такому плану своего молодого помощника.

— Ото, все фотографы узнают, кого шукаем, — заметил он, хотя Гуляев и уверял, что он сделает чисто.

Крикун наконец согласился, а сам обдумывал другие планы. В то время как Гуляев навещал фотографов, выдавая себя за сослуживца Мацкова, и интересовался, не сохранилась ли случайно пластинка-негатив приятеля, Крикун отправился в Павловскую и там занимался расследованием исчезновения Карася.

Жена Карася, убитая горем казачка, оставшаяся с тремя детьми, сама показать ничего не могла. Она допытывалась у Крикуна, не слыхал ли он чего-нибудь о пропавшем муже, подозревая, что приезжий интересуется неспроста и, наверное, ему что-то известно.

Крикун, видя ее заплаканное лицо, как мог, успокаивал и даже божился, что ничего не знает, куда запропастился Карась, и потому и приехал в станицу, чтобы разобраться, поговорить с ней и людьми, у которых тот работал на мельнице.

— Вот скажи мне, куда девались хозяева твоего мужика?

— Та хто ж их знае. Мельницу продали, гроши в карман и тягу, а куда, — развела она руками, — не чуть.

— Так и «не чуть»? — усомнился Крикун.

— Може, шо хто и знае. Спросить у жинки, де жив Кривенко.

Крикун расспросил о женщине, у которой квартировал Кривенко, разыскал ее. Она оказалась еще молодой вдовой, жившей в достатке и не горевавшей о муже, погибшем в империалистическую войну где-то в Карпатах. Кривенко, как выяснил Крикун, обещал на ней жениться, но неожиданно и в большой спешке куда-то уехал, ничего ей не сказав. В кармане его брезентовой куртки, оставшейся в доме, она нашла неотправленное письмо, из которого узнала, как он ее обманывал.

— Кому было то письмо? — спросил Крикун.

— Все расскажу вам, як батюшке, — перекрестилась вдова.

Крикун видел, какой злостью наливалось ее лицо при упоминании Кривенко, поверил ей и без крестного знамения. Она начала с того, что квартирант обещал на ней жениться, а сам тайком переписывался с другой, из станицы Уманской, и готовился к свадьбе.

— Скажить, як найдете, я вам четверть поставлю, а его задушу своими руками, — обратилась она к Крикуну.

— Значит, из Уманской, говоришь?

— Так в письме написано.

— А зовут-то ее как?

— Кого? — не понравился ей вопрос.

— Ну, красотку из Уманской?

— Ольга, — помолчав, с неохотой назвала вдова.

— А его? — поинтересовался Крикун, хотя знал имя и отчество Кривенко из купчей, показанной Карасем.

— Василь Леонтич.

— Откуда взялись в станице эти кривенки, денисенки? Може, с луны звалылысь? А?

— Кривенко из Ростова приехал. Казав, шо его в Павловскую послал Кубсоюз. А про Денисенко не скажу. Не знаю. По разговору, из Новороссийска. Там его родня.

— Так, — затягиваясь махорочным дымом, протянул Крикун и продолжал неторопливо рассуждать: — Шо за народ бабы? Не пойму. Прыйшов в курень чужой, може бандит, а ты пригрела его, сала ему, самогон, в жинки навязывалась. А шо ты про его знаешь?

Казачка потупилась, помолчала, раздумывая, что ответить на слова, которые задели ее.

— Правду кажут, шо у бабы волосы довги, а ум короткий. Без мужика жить трудно, а Василь показався хороший хозяином, сурьезным мужиком, обзавелся мельницей…

Все это, признавалась она, сбило ее с толку. Да особо она и не допытывалась, кто такой, а сам он о себе рассказывал, что из казаков, был на войне, чин свой не называл, но пострадал из-за него, пришлось помотаться по России. Родня его проживала где-то на Кубани, однако появляться там он опасался. Иногда отлучался в Краснодар, ездил в Ростов. Вот и все, что она о нем знала.

— Не все сказала, — упрекнул ее Крикун. Казачка уставилась на него, насторожилась, не зная, о чем пойдет речь.

— Ну а про его жинку так ничего и не спрашивала?

— Казав, шо не женатый.

— К нему кто-нибудь приходил или так и жил бирюком? — поинтересовался Крикун.

— Как же… Денисенко часто бував, Карась, Сирота, Некоз, Лопата… Приезжали люди из Ростова. Всих не припомню.

— О чем же они толковали?

— Не слухала. Двери закрывалы и допоздна разговор, та в карты за столом, а як с самогоном, то до петухов.

Заполучив все эти сведения, Крикун посветлел лицом. Возвращался в отдел не с пустыми руками. Было над чем поразмыслить. Он не стал вести никакого разговора со станичниками о Кривенко и Денисенко, а поспешил уехать из Павловской, чтобы его меньше там видели. В Краснодаре, прежде чем отправиться на доклад к начальнику отдела, выслушал Гуляева. Найти фотокарточку Мацкова тому пока не удалось, но он познакомился с бывшим офицером, который занимается фотографией. От него Гуляев узнал, что подполковник, а не полковник, Мацков Василий Леонтьевич учился в Екатеринодарском реальном училище, окончил Одесское военное училище, службу начал в империалистическую в чине хорунжего, командовал сотней, участник «ледяного похода».

— Откуда родом? — спросил Крикун.

— Из казаков Стародеревянской.

— Вот там и ищи его карточку.

— Андрей Карпович, найду. Офицер-фотограф сказал, что в Краснодаре проживают какие-то родственники Букретова и его жены. Прямо под боком.

— Надо найти.

— Ищу. У них могут быть фотографии.

— Долго копаешься, — заметил Крикун. — А как зовут твоего Мацкова? — просматривая свои павловские записи, как бы между прочим поинтересовался Крикун.

— Василий Леонтьевич.

Крикун ничем не выдал своего удивления совпадением имени и отчества Мацкова и скрывшегося из Павловской Кривенко и не обмолвился с Гуляевым по этому поводу ни словом. Он, как всегда, был осторожен в своих выводах, а о догадках и предположениях не хотел говорить с подчиненным. Гуляеву он поставил задание продолжать поиск фотографии Мацкова, побывать у родственников Букретова в Краснодаре, в Стародеревянской и там навести справки о Мацкове. Сам же намеревался отправиться в Уманскую.

У Гуляева было еще сообщение из Новороссийского отдела ГПУ от Романцова. Тот прислал личную депешу Крикуну, своего рода отчет, из которого Гуляев мало что понял.

— Ото, давай я разберусь сам, — сказал Крикун.

Романцов, помня напутствие Крикуна, докладывал ему, что переводчик Данассис вскоре после беседы с ним уехал, якобы в Батум к своей дочери, которая перебралась туда на жительство, и больше не появлялся.

— Все разбежались, — проворчал Крикун. — И фотокарточки нема.

Гуляев принял этот упрек на свой счет и взялся за выполнение данного ему поручения с небывалым усердием. Дальнейший поиск фотографии Мацкова привел его к Беловидовой, которая подрабатывала на дому печатанием на машинке. Гуляев воспользовался этим занятием родственницы Букретова, явился к ней для переговоров о печатании деловых бумаг, интересуясь ценой и сроками, а также намекнул, что может заплатить не только деньгами, но и продуктами.

Для того чтобы у Беловидовой не возникло никаких подозрений, он сослался на рекомендации верных людей, давших ей лестный отзыв.

— Немного зная вашего именитого родственника, по-другому я вас и не представлял, Зинаида Никитична, — намекнул Гуляев на Букретова, стараясь расположить ее к себе. — Мне пришлось самую малость служить под его началом, и я даже имел честь сфотографироваться с ним и другими господами. Сожалею, что снимок в этой суматохе где-то затерялся, а я, направляясь к вам, хотел прихватить его с собой, как визитную карточку.

Беловидова согласилась напечатать только за продукты. Она заинтересовалась упомянутой им фотографией, положила перед ним толстый семейный альбом. Вместе перебирали фотографии, вспоминали прошлые годы. Гуляев расспрашивал обо всех, кого видел на фотокарточках, пока Беловидова не указала на адъютанта.

— Василий! — обрадовался Гуляев. Но тут же спохватился, зная, что у Букретова не один был адъютант, да и Беловидова могла заинтересоваться какими-либо подробностями, которые поставят его в затруднительное положение. — Не узнать, — добавил Гуляев.

— Васенька, — подтвердила Беловидова.

Осталось как-то выпросить отложенную им групповую фотографию.

— Эта мне больше всего нравится, — сказал Гуляев, — тут генерал, адъютант и кое-кто из моих однокашников по Одесскому училищу. Подарите, Зинаида Никитична, — умоляюще смотрел он на Беловидову. — У меня ничего не осталось.

— Зачем она вам?

— На память. Я собираю однокашников. Как знать, может, еще встретимся.

— А не боитесь?

— Чего бояться?

— Белого генерала, атамана… Чекистов…

— Неужели я похож на боязливого?

— Бог с вами, возьмите.

Гуляев поблагодарил за такой дорогой подарок и сказал, что зайдет через несколько дней уже с бумагами для печатания.

19

— Посмотри, никого тут не узнаешь? — обратился Крикун к Пуханову, передавая ему в руки групповую фотокарточку, добытую Гуляевым.

Тот долго рассматривал, но, как заметил Гуляев, следивший за выражением его лица, ни на ком не останавливался.

— А вот этого не знаешь? — указал Крикун на Мацкова, не называя его.

Пуханов пристально посмотрел на офицера в форме, стоявшего рядом с генералом, но бывшего адъютанта в нем не опознал. Тогда Крикун напомнил его показания о неизвестном в Краснодаре, которого пришлось ему видеть в Константинополе. Пуханов еще раз посмотрел на фотокарточку и неуверенно заявил, что как будто бы похож.

Крикун и Гуляев были огорчены такими показаниями и не могли им верить, так как сами указали на Мацкова. Правда, Пуханов по-прежнему стоял на своем, не отказывался от того, что говорил раньше, но надежда на него уже была не та, его неуверенность вызвала у чекистов разного рода сомнения.

— Ото, може, он никого и не видал, — сказал Крикун, после того как увели Пуханова. — А задал нам работу…

— У нас в запасе козырный туз, — не терял уверенности Гуляев, — сам полковник Урумов! Предъявим ему карточку, а потом будем решать, покажем ли Пуханову живого адъютанта Букретова.

— Ото, торопишься. Его еще надо найти.

— Найдем.

Урумов сразу опознал Мацкова, как адъютанта Букретова, но заявил, что ничего не знает о его пребывании за границей. Никаких разговоров ему слышать не приходилось и показать о его намерениях против Советской Республики ничего не может. Что и было записано Гуляевым в протокол.

— Ото, ты был прав насчет Мацкова, — с удовлетворением признался Крикун, пообещав Гуляеву доложить об этом начальнику отдела. — Толк будет, — уже про себя добавил он, имея в виду сообразительность своего помощника.

Они обсудили свои дальнейшие действия, сойдясь на том, что, прежде чем ехать в Уманскую, следует снова побывать в Павловской, показать там фотографию Мацкова, с тем чтобы проверить, не является ли Кривенко и Мацков одним и тем же лицом. Гуляев в этом не сомневался, а Крикун предупреждал его, что только после подтверждения личности разыскиваемого Гуляев может выехать в Абинскую и Холмскую для задержания владельца лесопилки Кривенко.

Крикун выдержал свой характер. На пути из Павловской в Уманскую сообщил Гуляеву, что вдова опознала Кривенко, и предлагал ему немедленно отправиться в Абинскую. Однако ни в Уманской, ни в Абинской и Холмской Кривенко-Мацкова не оказалось. Лесопилка была продана, а ее владельцы сразу уехали, и о месте их пребывания никто не знал. Единственное, что успокаивало Крикуна, — отсутствие в станице невесты Кривенко, которая якобы выехала к матери и сестре в Краснодар. Крикун, раздобыв в Уманской нужные ему для розыска невесты адреса, спешил в Краснодар. А невеста, девичья фамилия которой, как оказалось, была Феськова, уже собиралась с женихом в Новоминскую к своим родственникам.

Эту фамилию и многие родственные связи Феськова Крикун хорошо знал по «Кругу спасения Кубани», что облегчало ему розыск Ольги в Краснодаре.

И он не ошибся в своих предположениях, нагрянув прямо с дороги вместе с Гуляевым и еще одним сотрудником отдела к сестре Ольги, которая оказывала ранее разного рода услуги бывшим офицерам, уклонявшимся от регистрации. Об этом тоже не позабыл Крикун.

Мацков-Кривенко при появлении чекистов в квартире все понял, сразу скис. Оружие выложил сам. Другого выхода у него не было.

— Карта бита, — вырвалось у него с отчаянием. Сестры тоже находились в подавленном состоянии и упорно молчали.

— Фамилия? — спросил Гуляев, проверяя изъятое у задержанного удостоверение личности, выданное Кубсоюзом.

— Кривенко.

— А еще? — не терпелось Гуляеву услышать настоящую фамилию задержанного.

— Вы же знаете.

— Знаем. А все же?

Мацков, низко опустив голову, старался не показать своего волнения.

— Начнем все по порядку, — сказал Крикун, когда задержанного привели на допрос. — За границей был?

Мацков молчал. Он несколько пришел в себя от первого шока, и лицо его было злое. Крикун ждал ответа. Гуляева он предупредил, чтобы на допросе тот помалкивал. Ответ затягивался, поэтому Крикун пояснил, что ЧК ни с сего ни с того не забирает, и посоветовал не тянуть кота за хвост.

— В Турции был?

— Ну был.

— Был, — подтвердил Крикун. — Где?

— В Константинополе.

— Как туда попал?

— Выехал из Новороссийска на пароходе.

— На каком?

— «Апостолосе».

— Под какой фамилией?

Опять надолго замолчал Мацков, удивляясь про себя тому, что чекистам многое было известно.

— Не Зимин случайно? — преднамеренно подсказал Крикун.

— Зачем эта комедия, если все знаете? — возмутился Мацков.

— Ото, не комедия, а следствие, — спокойно поправил его Крикун.

— Следствие… — скривился в язвительной улыбке Мацков.

Крикуну не понравилось такое пренебрежение к следствию, и он тут же ему выговорил:

— Слыхал ли ты про диктатуру пролетариата? Если нет, то я тебе расскажу, шо она значит и с чем ее едят.

— Слыхал.

— Так вот. Мы ее исполнители, и, будь добр, отвечай, а не умничай. Под какой фамилией выехал за границу?

— Зимин. Что еще?

— Не торопись. Все по порядку. Кто помог пробраться на заграничное судно?

— Переводчик.

— Фамилия?

— Не помню.

— Вспомнишь — скажешь. Сколько заплатил ему и капитану за услуги?

— Отдал золотые часы.

— Одни на двоих? Дешево…

— Какое это имеет значение?

— Ладно. С кем имел дело в Константинополе?

— С Дробышевым.

— Кто таков?

— Алексей Исидорович, член Кубанской войсковой рады. Был председателем от кубанцев на Терском войсковом круге. Хорошо разбирается в политике и политических партиях…

— С кем еще встречался в Константинополе?

— С Намитоковым.

— А это что за птица?

— Юрисконсульт.

— Чьи интересы защищает? — спросил Гуляев, заметив, как Крикун над чем-то задумался.

— Кубанской рады.

— То бишь — контрреволюции, — уточнил Гуляев.

— Кто еще с тобой там занимался? — допытывался Крикун, надеясь услышать фамилии белоэмигрантов, которые были известны в ЧК как лица, проводившие вербовку и засылку агентуры на Северный Кавказ.

— Полковники Роговец Тимофей Кононович, Гамалий Василий Данилович, князь Трубецкой Сергей Евгеньевич…

— Ну и компания там собралась. А Трубецкой — это не тот начальник разведки, который в штабе великого князя?

— Угадали.

Крикун хотел было тут же выговорить контре за «угадали», но Гуляев жестом руки призывал пропустить мимо ушей дерзости Мацкова.

— По своей охоте вернулся на Кубань или послали эти господа хорошие? — продолжал Крикун.

Для Мацкова-Зимина-Кривенко это был трудный вопрос.

— Молчишь, — сказал Крикун. — Ясно. Чем интересовались там белые господа?

— Отношением казачества к Советской власти, бело-зеленым движением, отрядом Рябоконя…

— Бандой Рябоконя, — поправил его Гуляев.

— Что же ты им порассказал? — спросил Крикун.

— Я давал информацию о голоде, экономическом положении на Кубани, об отношении к религии, движении зеленых…

— Ну а откуда ты знаешь, скажем, о бандитах, или, как ты называешь их, движении?

Мацков потупился и уже который раз замолкал, когда надо было отвечать на вопрос, застававший его врасплох.

— Значит, выдумывал, а проще — врал. Так?

Мацков не мог признаться в этом, а Крикун упрекнул его еще и в том, что поступал он за границей не по-офицерски, продался публике, у которой святого ничего нет, коль она бежала из России и теперь оттуда посылает пополнение к бандитам.

— С каким заданием пожаловал?

— Связаться с полковником Бересневым.

— Где и как?

— В станице Ханской, под Майкопом.

— Зачем?

— Передать ему, что посылали к нему из Константинополя связь, ждут от него информацию, обеспокоены его молчанием.

— Лично знаешь Береснева?

— Не знаю.

— Значит, пароль дали?

— Да. «Я из Поти от Павла, хочу видеть Павла».

— Нашел Береснева?

— Нет.

— С кем должен был поддерживать связь, перед кем отчитываться?

— С полковником Бересневым.

— Но его же не нашел. Что дальше?

О Рутецком-Белове Мацков пока умалчивал, хотя и предпринимал попытки связаться с этим бандитским главарем, после того как не удалось найти Береснева.

— Откровенно, я обрадовался, что не встретился с Бересневым. Меньше риска попасть в руки ЧК.

— Это потом, — перебил его Крикун. — Дальше…

— Я отправил связь в Константинополь о том, что Береснева не нашел.

— А другие задания?

— Доносил, что выполняю. А что я еще мог доложить?

— Потом все расскажешь, что и как выполнял. А сейчас, что за связь отправил в Константинополь?

— В Константинополе Намитоков меня обучил шифрам на основе первой и пятой глав из «Евгения Онегина» и стихотворения «Утопленник». Эти вещи я знаю наизусть, нетрудно их достать, и они не вызывают никаких подозрений, если бы их кто-то даже увидел у меня. Зашифрованный текст записывался в виде дроби.

— Через кого отправил зашифрованное донесение?

— Я отослал в Батум, директору гимназии Кикнадзе, а он, видимо, должен направить дальше, как я полагаю, через курьера на иностранных судах.

— Береснев тоже в этот адрес направлял сообщения?

— Не могу знать. Я должен был ему передать, чтобы он позаботился о собственной связи через Новороссийск и Туапсе.

Гуляев листал потрепанную книгу — пятый том Полного собрания сочинений Леонида Андреева, изъятую у Мацкова при обыске, пробегал страницы, искал пометки, закладки…

— Тоже для зашифровки? — спросил он, показывая книгу.

— Нет, это мы с Ольгой Петровной на досуге «Сашку Жигулева» читали.

— Когда же ты успел найти Ольгу? — поинтересовался Крикун.

— С ней я встречался еще до отъезда за границу, когда разыскивал Феськова. Она его родственница.

— Зачем понадобился тебе Феськов?

— Генерал Букретов приказал мне найти Феськова и поступить в его распоряжение.

— Нашел?

— К тому времени он был уже арестован.

— Кто тебе сказал?

— Ольга Петровна.

Крикун и Гуляев переглянулись. Мацков пожалел, что назвал Ольгу, насторожился, предчувствуя, что с ней будет разговор.

— Ольгу Петровну вы не трогайте, — сказал он угрожающе, изображая из себя заступника слабого пола. — Она женщина горькой судьбы. Первый муж умер от туберкулеза, и я не жилец. Она ничего не знает.

— Какие еще получил задания? — продолжал допрос Крикун.

— Я сказал все.

— Так уж и все? Купил мельницу, потом лесопилку. Зачем они тебе понадобились? Карася нанял в батраки и убрал, а жинка его плаче. По ночам в Павловской засиживался с бывшими офицерами. Яки таки дела решали? Давай рассказывай.

Мацков уходил от ответов на эти вопросы, пытаясь все свести к тому, что время убивали за игрой в карты. Крикун не соглашался с ним, намекая на то, что все участники сборищ известны и играть в карты можно было с открытыми дверьми, вместе с хозяйкой. Это заставило Мацкова-Кривенко заговорить о том, что реально действующих подпольных групп, которые предлагалось ему организовать, создать не удалось, хотя разговор об этом он вел.

Что касается мельницы, то купил с компаньоном, чтобы как-то прокормиться в тяжелое, голодное время, но не смог объяснить, откуда взял деньги на покупку, и очень неохотно говорил о Карасе. Из показаний выходило, что послал он Карася продать муку и тот больше не вернулся.

— Куда послал Карася? — снова спросил Крикун, нащупав уязвимое место в показаниях Мацкова.

— Я сказал.

— А сам чего смотался из Павловской? Ото, Карась рассказал, шо был в ЧК, и его решили убрать, шоб не узнали, кому муку носыв. Так?

— Зачем спрашиваете, если все знаете? — нервничал Мацков.

— Значит, так, — подводил итог первому допросу Крикун, — приехал к нам тайком, под другой фамилией, с револьвером в кармане, понятно, чтоб стрелять большевиков и всех, кто попадется на дороге, смутой заражать казаков, подбивать их против пролетарской власти, бандитам помогать и сообщать шифром своим господам-буржуям за границу. На первый раз хватит, — решил усталый Крикун. — Подписывай протокол.

Чекистам предстояла большая, нелегкая работа по расследованию дела Мацкова-Зимина-Кривенко, но главное уже было сделано — тот неизвестный, который, выполняя задание контрреволюции, мог причинить много зла на кубанской земле, был обезврежен.

* * *

Все реже и реже на горных тропах и в плавнях раздавались бандитские выстрелы, разносившиеся тревожным эхом в округе.

В станицах и на хуторах уже не полыхали по ночам пожары, не рыскали с обрезами бандиты, установилась тишина. Станичники пахали поля, сеяли и убирали урожай без винтовок за плечами. Все реже к ним наведывались чекисты, жившие все эти годы напряженными, полными самоотверженности буднями борьбы с теми, кто посягал на завоевания Великого Октября. Врагов настигло неотвратимое возмездие.

«Вчера, 17 апреля 1923 года, — сообщала газета «Правда», — военная коллегия Верховного Суда начала слушание в открытом заседании дела о 15 белогвардейцах, ведших ожесточенную борьбу с Советской властью.

Начало «операций» подсудимых относится к двадцатому году, когда после разгрома деникинской армии на Кубани и подавления восстания генерала Фостикова остатки их армии скрылись в лесах Кубанской области и положили начало бандитизму. Отдельные бандиты объединялись под командой офицеров бывшей царской армии и совершали налеты на населенные пункты Кубанской области; грабили и убивали представителей Советской власти. Одним из организаторов таких банд, особенно проявивших себя ожесточенностью, был бывший полковник Рутецкий-Белов, скрывавшийся в лесах, чтобы не регистрироваться в числе военных специалистов. Около трех лет Белов скрывался в лесах, принеся Советской власти и населению Кубанской и прилегающих областей неисчислимый вред. Все подсудимые признали себя виновными в части преступлений, инкриминируемых им обвинительным заключением».

В. Назаренко

РАССКАЗЫВАЕТ В. В. ПАВЛОВА

«Посылаю вам воспоминания о работе Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии в 1920—1921 годах. Посылаю и фотографию членов коллегии ЧК.

В. Павлова, персональный пенсионер».

Это письмо было получено управлением КГБ СССР по Краснодарскому краю от Валентины Васильевны Павловой, бывшей сотрудницы ЧК Кубани.

Я приехала к ней в Минск. Энергичная, подвижная женщина с удивительно молодыми черными глазами приняла меня очень приветливо. Она с интересом расспрашивала о современной жизни бывшего Екатеринодара, где довелось ей работать в 1920 году.

Мы листаем альбом со старыми фотографиями.

— Вот такая я была в то время, — показывает она на одну. На снимке — темноглазая девушка с коротко остриженными волосами. На обороте надпись:

«Июль 1920 года. Екатеринодар. Кубчероблчека».

— А это — фотография мужа. Познакомились мы с ним в Ростове, когда работали в ревтрибунале 9-й армии. Оттуда с группой товарищей нас направили в июле 1920 года на работу в Кубанскую ЧК. Иван Данилович работал секретарем коллегии Кубано-Черноморской ЧК, а в 1921 году переведен на работу в Батумскую ЧК. Я работала в этих же чрезвычайных комиссиях, а позже мы с ним учились, трудились в народном хозяйстве, растили детей…

С волнением рассказывала Валентина Васильевна о той поре своей жизни. Молодость ее поколения совпала с молодостью Советской Республики, безопасность которой им пришлось защищать.

…Сложная обстановка была в то время на Кубани. Весною 1920 года Красная Армия окончательно освободила города и станицы Кубани от белых. Остатки Добровольческой армии Деникина бежали в Крым, за границу, частично укрывались в плавнях, горах и лесах. Деникинцы оставляли свою агентуру. Они еще надеялись вернуться. Скрывающиеся белогвардейские офицеры организовывали восстания, бандитские налеты, терроризировали население. О замыслах белогвардейцев после разгрома Деникина газета «Красная Кубань» в апреле 1920 года писала:

«Деникинцы, учитывая возможность краха всех стратегических планов, разработали гнусные планы провокации: они в последние дни своего пребывания разослали по станицам и хуторам тайных агентов и агитаторов для провокаций и подпольной работы среди населения».

Кубано-Черноморской партийной организацией были приняты решительные меры по упрочению Советской власти на освобожденной территории. В станицах учреждались ревкомы. Они с революционным порывом брались за дело. Национализировались земли, промышленные предприятия, налаживалось распределение продовольствия среди рабочих, восстанавливались школы и больницы.

Однако утверждению новой жизни мешали контрреволюционные силы. Кулачество враждебно относилось к решению земельного вопроса. Бывшие деникинские офицеры и различные авантюристы, пробравшиеся в советские органы, выступали против революционных преобразований. Под руководством Кубано-Черноморского областного комитета РКП(б) и Реввоенсовета Кавказского фронта активную борьбу с контрреволюцией, шпионажем, спекуляцией и преступлениями по должности вели Кубано-Черноморская чрезвычайная комиссия и особый отдел 9-й армии.

На заседании Кубано-Черноморского революционного комитета в мае 1920 года председателем Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии был назначен Долгов. При окружных ревкомах в Туапсе, Новороссийске, Майкопе и Армавире также были созданы чрезвычайные комиссии. В качестве особоуполномоченного ВЧК борьбой чекистских органов с контрреволюцией на Кубани руководил Георгий Александрович Атарбеков. Он был беспощаден к врагам Советской власти и исключительно чуток к нуждам трудящихся. Жизнь его трагически оборвалась в 1925 году при авиационной катастрофе.

Всю деятельность органов ЧК с момента их создания пронизывала постоянная забота о неукоснительном соблюдении революционной законности. Об этом свидетельствует приказ Реввоенсовета 9-й Кубанской армии от 3 июля 1920 года:

«Особый отдел 9-й армии и Кубано-Черноморская чрезвычайная комиссия являются органами Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Во исполнение этой задачи указанные органы зорко и строго следят за неуклонным и точным исполнением всех декретов, постановлений и распоряжений центральной и местной власти всеми гражданами, равно как всеми советскими учреждениями и должностными лицами. При этом особое внимание означенных органов направляется на беспощадную борьбу и искоренение контрреволюционных и бандитских организаций…»

В этот период ряды чекистов Кубани пополнили молодые сотрудники ревтрибунала 9-й армии: Д. П. Котляренко, К. Н. Симонова, И. Д. Павлов, В. В. Якушева и другие.

— Самому старшему, Дмитрию Павловичу Котляренко, было только тридцать лет, — вспоминает Валентина Васильевна. — До работы в ЧК Котляренко был председателем революционного военного трибунала сначала 9-й, а затем 10-й армии. Кубано-Черноморский областной революционный комитет утвердил его председателем Кубчерчека. С первых же дней в новой и столь ответственной должности он зарекомендовал себя как чрезвычайно вдумчивый и серьезный работник, умеющий справляться с трудными задачами, поставленными перед ЧК.

На фотографии рядом с Котляренко — Сергей Владимирович Виноградов. В свои 23 года он успешно возглавлял один из отрядов Кубчерчека.

Иван Афанасьевич Волков до перевода на Кубань был председателем железнодорожной ЧК в Бузулуке, в 1919 году — председателем реввоентрибунала 7-й дивизии 9-й армии. Членом коллегии Кубано-Черноморской ЧК утвержден в сентябре 1920 года.

Валентина Васильевна показывает на фотографии Клавдию Николаевну Симонову, сотрудницу ЧК. Впоследствии она стала женой Котляренко и вместе с ним в 1921 году переведена в Батумскую ЧК.

Сама Валентина Васильевна (до замужества Якушева) не раз выполняла ответственные, а порой и опасные поручения. По одному из срочных дел выехала она сразу после свадьбы в станицу Васюринскую. О характере поручаемых ей дел и обстоятельствах того времени говорит сохранившееся с тех пор командировочное удостоверение.

«31 декабря 1920 года

Удостоверение

Дано сие сотруднику Кубано-Черноморской областной чрезвычайной комиссии товарищу Якушевой Валентине в том, что она действительно командируется по делам службы в станицу Васюринскую Кубанской области. Товарищу Якушевой предоставляется право: ареста, обыска, выемки разного рода бумаг, а также допросов как частных, так и должностных лиц.

Кубчека предлагает всем властям оказывать тов. Якушевой самое широкое содействие в выполнении возложенного на нее поручения.

Тов. Якушевой предоставляется право пользоваться всеми средствами передвижения, а также пользоваться обывательскими подводами, что подписями и печатью удостоверяется».

Помнится тот пасмурный, дождливый день. Непривычна для ростовчанки Валентины Якушевой кубанская зима — темная от бесснежья и сырая. Колеса брички скрипят, покачиваются. Веки то и дело смыкаются, но она старается побороть сон. Заводит разговор с молчаливым ездовым:

— Товарищ Сорокин, что-то мы медленно едем? Новый год полагается встречать у наряженной елки или хотя бы у теплой печки, а?

Красноармеец, согласно кивнув головой, энергичнее дергает вожжами, щелкает над мокрыми спинами лошадей длинным кнутом. Лошади тянут бричку с трудом, на колесах — по пуду грязи.

Приехали в станицу к вечеру, разыскали стансовет. Вышел председатель, высокий молодой мужчина, вместо ноги — деревяшка. Встретил приветливо. Долго разговаривали о жизни в станице. Рассказывал он, как после тяжелого ранения на гражданской вернулся в родные места, здесь выбрали председателем стансовета. Вот теперь он помогает станичникам строить новую жизнь.

…Темнота уже окутала дома и деревья, когда председатель повел Валентину на ночлег. Ему, понятно, хотелось городскую женщину устроить как можно лучше. И тем не менее они обошли стороной большие кирпичные дома. Через огороды и пустыри привел он гостью в невзрачную хатку.

— Здесь будете спать спокойно, — заверил он.

Старушка-хозяйка жаловалась: мужа убили на империалистической, сын погиб в гражданскую. Живется в станице трудно и неспокойно. Не все станичники поддерживают новую власть, некоторые надеются на возвращение старой, многие оружие припрятали…

Утром забежал сынишка председателя, тем же кружным путем привел Валентину Васильевну в стансовет. А по станице уже разнесся слух: «Приехала комиссарша».

На сходе предложили всем сдать оружие в назначенное время. Станичников предупредили, что после указанного часа не сдавшие оружие будут нести ответственность вплоть до ареста.

Вскоре к зданию станичного Совета потянулись люди со свертками. Многие несли винтовки, револьверы, шашки… Но не все пришли сами. Председатель стансовета сказал, что оружие еще есть у богатея, который живет на краю станицы. Он не появлялся. Отправились к нему с Валентиной. Долго стучали в ворота высокого дома. Вышел работник, ответил, что хозяев нет дома. Действительно, те дворами ушли к родственникам. А когда их вернули, раскричались, что никакого оружия у них нет и сдавать нечего. На крик собралась толпа, слышались злобные угрозы. Особенно старались те, чьи родственники скрывались в лесах и плавнях. И вдруг в этом шуме прозвенел мальчишеский голосок:

— Тетка Дарья, а что это вы недавно в огороде у нас закапывали?

Шум стих. Хозяева растерянно переглянулись, вытянули шеи, высматривая дерзкого. Но того и след простыл.

— Идите сюда! — вскоре раздался его голос с соседнего огорода, который принадлежал вдове красноармейца. Там среди бурьяна, под бодыльями кукурузы обнаружили винтовки и патроны, завернутые в тряпье. Пришлось хозяину во всем сознаться.

Возвращаться обратно на подводе председатель Якушевой рассоветовал. Предложил доехать на лошадях только до железнодорожной станции. Валентина Васильевна так и сделала, подводу отпустила, а красноармеец с двумя станичниками, назначенными председателем ему в помощь, отправились кружным путем с изъятым оружием в Кубчерчека. Немало оружия привозили сотрудники ЧК и из других станиц.

Запасы его обнаружили и в самом Краснодаре, в женском монастыре. Группе чекистов, в том числе и Валентине Васильевне, дано задание изъять его.

Чужому вход в монастырь воспрещен. Предъявив документы, чекисты попросили показать им хозяйственные помещения. Настоятельница не вышла, сказавшись больной, прислала мать-казначейшу. Та провела по службам — ничего подозрительного нет. Собирались уже уходить, да проходившая мимо молодая послушница шепнула: «В сарае».

В заброшенном сарае обнаружили едва заметный лаз, он вел в подвал, а в нем — ящики с оружием. Впоследствии выяснилось, что оружие вывозили с мусором в лес, а там передавали бандам.

Валентина Васильевна вспоминает, как требовательно относился Котляренко к выяснению и уточнению всех обстоятельств при выполнении сотрудниками любого задания, поручения. Как-то привезли в ЧК подозрительную личность — монаха. Документы он имел на имя Дышлевого Трифона, проживавшего в одном из монастырей. Кроме документов, носил он с собой послание патриарха московского и всея Руси Тихона, в котором тот выступал против законодательных актов новой власти.

Монах, читавший станичникам это послание, клялся всеми святыми, что новая власть не продержится на Кубани и года: офицерские роты в горах готовы к выступлению. Кроме отпечатанного в типографии послания Тихона, Дышлевой сам составил и распространял послание, в котором разъяснялось, что Советская власть не от бога, а люди, отступившие от своего царя, церкви и законной власти и принявшие новую власть, «которая есть от диавола», уже запечатаны антихристом и будут гореть в аду.

Тщательным расследованием этого дела было установлено, что Дышлевой никогда монахом не был, ни в одном из монастырей не проживал, а принадлежал к партии монархистов и выполнял ее задания.

…Белогвардейскому офицерству в станице Варениковской удалось поднять зажиточных казаков, имевших лошадей и оружие. Восстание угрожало распространиться на другие станицы. На помощь трудовому населению пришли красноармейские части, в том числе и эскадроны ЧК. Трудность заключалась в том, чтобы главарей восстания отделить от рядовых казаков, спровоцированных офицерами.

Одним из отделов ЧК руководил товарищ Ицковский. Это был удивительно выдержанный человек, воспитанный, начитанный. Ему пришлось сыграть главную роль в операции, разработанной Котляренко, по задержанию одного из родственников бывшего князя Султана Килыч-Гирея, белого офицера, пробиравшегося в Краснодар для руководства контрреволюционной группой. Операция завершилась успешно. Белогвардеец попал в засаду, доставлен в ЧК. Высокий, небритый, выдает себя за демобилизованного красноармейца. Но вот из папахи вытряхнули маленькую книжечку — коран. У красноармейцев таких не бывает. Молчавший до тех пор Ицковский спросил:

— А это? — и показал снимок стоявшего перед ним человека в парадной форме белогвардейского офицера. Карточку нашли на квартире женщины, к которой направлялся княжеский родственник. И тот сдался.

Все сложное бывает порой удивительно простым… Так, контрреволюционную деятельность эсеров в Краснодаре помогла раскрыть простая женщина, прачка в доме члена правления потребкооперации. Член правления жил в двухэтажном особняке с большим садом. Во дворе — летняя кухня и прачечная. Однажды на заре прачка увидела, как открылась дверь в доме и хозяин вывел двух человек через сад. Это обстоятельство показалось ей подозрительным, и она сообщила в ЧК. Контрреволюционное гнездо обезвредили. Хозяин дома, эсер, помогал скрываться белогвардейцам. При задержании у одного из них нашли маленький лоскуток материи, зашитый под воротником рубашки. На нем напечатано своего рода удостоверение:

«Предъявителю сего, лицу, принадлежащему к русской армии, надлежит верить. Июнь 1920 года».

Заверено оно печатью штаба Врангеля. Задержанный рассказал о деятельности своей организации, выдал адреса участников, которых впоследствии арестовали.

В то время на территории Северного Кавказа свирепствовали банды бело-зеленых, особенно в районе Армавира, в предгорных станицах. Борьбу с ними вели части Красной Армии и чекисты. Валентина Васильевна вспоминает, как радовались члены коллегии Кубчерчека прибытию на Кубань 26-го отдельного батальона внутренней охраны Республики, находившегося в распоряжении Симбирской губчека. Во главе одного из отрядов этого батальона храбро сражался Андрей Максимович Коровин, ставший первым комендантом Армавирской ЧК. Вместе с другими его отряд отважно вступал в единоборство с белобандитами.

Несколько раз пришлось отбивать у банд станицу Вознесенскую и прилегающие к ней хутора. В одном из боев погибло много красноармейцев 26-го отдельного батальона ВОХР и среди них командир батальона Дмитрий Васильевич Маршаков. Останки их захоронены в братской могиле в Армавире. А незадолго до их гибели произошло в Армавире значительное событие. Рота получила от командира батальона приказ сняться с линии сторожевого охранения и прибыть в станицу к зданию штаба.

Ровно через два часа бойцы выстроились. Комбат Маршаков и комиссар Войков вышли из штаба и объявили, что в Армавир приезжает Всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. Он прибыл на Кубань 14 августа 1920 года с агитпоездом «Октябрьская революция» в период объявленной Кавказским бюро РКП(б) «Недели борьбы с Врангелем». Комбат сказал, что Михаил Иванович будет выступать на митинге в Армавире и на батальон возлагается несение почетного караула. Не исключено, что белобандиты попытаются совершить нападение на товарищей из Москвы и местных представителей Советской власти.

На площади в Армавире, где потом установили памятник героям гражданской войны, собралось много народу, пришли люди из соседних станиц и хуторов. Над деревянной трибуной, покрашенной красной краской, развевались знамена, лозунги. Рота плотным кольцом выстроилась возле нее. Наконец со стороны вокзала появилась группа товарищей. Михаил Иванович Калинин принял рапорт и поднялся на трибуну.

В своей речи Михаил Иванович отметил, что белогвардейские армии Деникина, Юденича, Колчака разбиты окончательно и возврата к прошлому нет. Казаков, обманутых контрреволюционными генералами, он призвал сдать оружие, а самим вернуться в родные станицы и хутора, к своим семьям, и начать трудовую жизнь. Рассказал Михаил Иванович о положении в стране, о том, что в крупных промышленных городах, в центральных губерниях Российской Федерации рабочие сидят на голодном пайке, в то время как у зажиточной части населения Кубани имеются запасы зерна. Необходимо помочь рабочему классу хлебом, а он даст сельскому хозяйству машины, ткани, одежду.

Тысячи людей на митинге горячо приветствовали выступление Михаила Ивановича: «Да здравствует Советская власть!», «Да здравствует Ленин!», «Да здравствует Всероссийский староста товарищ Калинин!»…

Одно время в лесах под Армавиром появилась банда белогвардейцев. Они уводили лошадей, коров, грабили жителей пригородного хутора. Население обратилось за помощью к чекистам, послав для этого одного из хуторян в Армавир.

Председатель ЧК по тревоге собрал сотрудников, и ночью отряд вышел к хутору.

Снег валил густыми хлопьями. Люди и лошади сильно устали. На рассвете отряд добрался до поляны, заросшей густым кустарником и колючей ожиной. Только расположились, чтобы отдохнуть, как заметили в зарослях человека с обрезом в руках. Его быстро обезоружили. Неподалеку оказались две землянки и камышовая конюшня. Там было пусто. Однако чекисты решили внимательно осмотреть окрестности, и не зря — нашли склад с оружием.

Захваченный в плен бандит сообщил, где скрывались остальные. Вернувшись в Армавир, разработали план их окружения и захвата.

Следующей же ночью выехали в намеченный район. По опыту зная, какое сопротивление им могут оказать бандиты, приготовились к ожесточенному бою. Но в этот раз окруженные бандиты отстреливались словно нехотя, и то не все. Как потом выяснилось, внутри банды давно зрели разногласия, многие хотели сдаться властям, чтобы спокойно трудиться в своей станице.

В этом бою участвовал отряд А. М. Коровина — мужественного, стойкого борца. Именно в тот период молодой чекист вступил в ряды Коммунистической партии. В декабре 1920 года А. М. Коровина назначили комендантом Армавирской ЧК. В его обязанности входила охрана порядка в городе, это и означало борьбу с бандитизмом.

— Да, рисковать своей жизнью приходилось многим товарищам, — продолжала рассказывать Валентина Васильевна. — А работы было столько, что домой мы уходили только ночью, а то и оставались до утра. Перерывов на обед у нас не было. Кабинет председателя ЧК никогда не пустовал: шли совещания, давались поручения, обсуждались операции. Но если выдавались свободные вечера, то мы собирались на чьей-либо квартире. Вели дружеские беседы за чаем, шутили, пели. Новь всей жизни и энтузиазм сближали нас. Такие встречи навсегда оставались в памяти как светлые праздники. Чаще всего мы собирались в доме № 93 на улице Рашпилевской, где жил в то время Дровяников Василий Евдокимович, будущий знаменитый певец. Выделялся он неиссякаемой энергией, задором. Располагал и своей внешностью — высокий, стройный, с короткими усиками на загорелом лице.

А как он пел! Его мощному басу тесно было в стенах комнатки. Мы до поздней ночи просили его петь русские и украинские песни, которые он очень любил. Песни в его исполнении вызывали в товарищах и светлые слезы, и грусть, и радость. Многие советовали ему посвятить себя профессии артиста, серьезно учиться пению, но он отшучивался:

— Куда уж мне в тридцать лет за учебу браться!

Отшучивался, но и мечтал о такой учебе и в тридцать пять лет начал со всей серьезностью учиться пению. Расцвету его таланта во многом способствовали пролетарский писатель Алексей Максимович Горький и А. В. Луначарский. Будучи на лечении в Сорренто, Горький был свидетелем успешных выступлений в Италии нашего талантливого певца и в газете «Известия» 14 июня 1929 года в статье «Голос беспредельных возможностей» восхищенно отметил, что «еще ни один иностранный певец никогда не добивался в Италии таких триумфальных и заслуженных успехов, как этот непревзойденный бас».

Много лет затем голос Дровяникова звучал в Большом театре СССР, где он исполнял ведущие партии в операх «Князь Игорь», «Евгений Онегин», «Дон Карлос», «Садко», «Ромео и Джульетта», «Мазепа».

С гордостью читали сотрудники Кубанской ЧК в газетах об успехах Дровяникова. Знавшие его и работавшие с ним собирали заметки о нем, хранили и заметку из «Известий», где говорилось, что Дровяников является живым примером огромных дарований трудящихся масс Советской России, что он при содействии Советской власти сумел подняться на вершины искусства. Гордились тем, что работали с ним, слышали его красивый голос.

…А в тот далекий 1920 год здоровье Дровяникова было очень слабым. Особенно плохо ему стало осенью. Узнав об этом, Котляренко вызвал к себе секретаря Павлова. Осведомившись, что Дровяников уже неделю ходит на работу, превозмогая боль, Котляренко распорядился сделать ему все возможное для его лечения:

— Этого товарища нам следует особенно беречь. За короткое время он показал себя убежденным коммунистом, хорошим, инициативным работником. И талантлив необыкновенно. Трудно, конечно, сейчас представить будущее — кругом разруха, голод, но для того-то мы и воюем теперь с контрреволюцией, чтобы такие редкие люди, как Дровяников, могли в полный голос талант свой проявить. А сейчас мы обязаны помочь ему. Каким находят его состояние врачи?

— В нашей амбулатории его обследовали, — ответил Павлов. — Прописали лекарство, строгую диету — ничего, кроме хлеба с водой, и дали временное освобождение от работы. Но Дровяников на работу приходит ежедневно…

— В таком случае, на бланке Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии напишите следующее:

«В войсковую областную больницу. Старшему врачу. Кубчека просит тщательно и вне очереди освидетельствовать здоровье сотрудника тов. Дровяникова Василия Евдокимовича, так как амбулатория вверенной мне комиссии находит в нем признаки опасного заболевания.

Председатель Котляренко, секретарь Павлов. 1 октября 1920 года».

— И распорядитесь, Иван Данилович, от моего имени освободить его от службы до полного выздоровления.

Павлов ушел, а Котляренко вдруг припомнил день знакомства с Дровяниковым.

В ЧК к нему вошел высокий стройный парень с небольшими усиками на приветливом лице, протянул удостоверение:

«Политический отдел Революционного военного совета 9-й армии настоящим удостоверяет, что Дровяников Василий Евдокимович направляется в распоряжение Кубано-Черноморской чрезвычайной комиссии для назначения в должности по усмотрению.

Начальник политотдела Реввоенсовета 9-й армии. Подпись».

Прочитав документ, Котляренко мягко сказал:

— Рад вашему назначению к нам. Задачи Чрезвычайной комиссии вам известны? Расскажите о себе.

— Опыт борьбы с контрреволюцией у меня есть: участвовал в гражданской войне, в политбюро Майкопского отдела работал заведующим…

Но в этот момент в кабинет председателя Кубчека вбежал взволнованный Виноградов, один из членов коллегии ЧК. Извинившись, он передал Котляренко распечатанный конверт. Быстро ознакомившись с его содержанием, Котляренко сказал Дровяникову:

— Нам необходимо срочно выехать, а вы отдохните с дороги и напишите автобиографию, а завтра приступите к работе.

Утром следующего дня Котляренко читал аккуратно написанные рукой будущего знаменитого певца строки автобиографии:

«Я, Дровяников Василий Евдокимович, родился 1 января 1890 года в селе Великое (бывший Царский Дар) Майкопского отдела Кубанской области в семье бедного крестьянина.

В 1912—1917 годах проходил военную службу.

В марте 1917 года вступил в партию большевиков при штабной фракции. За агитацию против войны, против июньского наступления в 1917 году был заключен в Луцкий замок, но как председатель полкового комитета взят товарищами на поруки и отпущен. За проведение большевистской агитации посажен в киевскую тюрьму, но восставшими солдатами освобожден.

В октябре 1917 года бежал из Киева на Кубань, прибыл в родное село Царский Дар. В то время там шла предвыборная кампания по выборам в Кубанскую раду. Своим выступлением на съезде в Майкопе подорвал голосование за представителя от богатой верхушки села. В выступлении агитировал против контрреволюционно настроенных организаторов съезда, против военной политики царя, вел усиленную пропаганду за партию большевиков.

В декабре 1917 года был избран комиссаром села Царский Дар и его окрестностей, где и работал под страхом смерти среди атаманов и прочей своры.

Участвовал в боях против Корнилова и сам был организатором и начальником штаба Коммунистического полка имени В. И. Ленина в Майкопском отделе. И первый отпор Корнилову в 1918 году в районе Некрасовская — Филипповская — Царский Дар был дан моими отрядами, которые я организовал, обучил, вооружил, будучи комиссаром данного района.

В районе Владикавказа, будучи болен сыпняком, попал в плен и угодил в лапы белой контрразведки. Посажен в екатеринодарскую тюрьму, откуда по болезни был отпущен под надзор. Если бы контрразведка выяснила принадлежность к партии большевиков, был бы расстрелян. Пришлось уйти в подполье, где скрывался до прихода Красной Армии.

В 1920 году, до прихода в Кубанскую ЧК, работал в Майкопском ревкоме, позже заведующим политбюро Майкопского отдела».

В Кубано-Черноморской ЧК Дровяников работал недолго, но запомнился всем как отзывчивый товарищ, способный работник, истинный талант в пении.

…О многих сотрудниках тех лет следует еще рассказать. Никогда не забыть товарищей, которые погибли при исполнении служебных обязанностей. Это были Михаил Полуян, Михаил Трофимович Сизоненко, Михаил Дмитриевич Клепиков.

— Немало все мы получали писем с угрозами, — продолжает вспоминать Валентина Васильевна. — Вместо подписи на них часто стоял крест. Но эти угрозы на нас мало действовали. Мы были молоды, наших сверстников в ЧК работало много. У нас не было личных интересов, которые бы вступали в конфликт с нашими убеждениями, целями борьбы с врагами Республики Советов…

Валентина Васильевна и Иван Данилович Павловы, как и многие сотрудники ЧК двадцатых годов, прожили большую жизнь, полную борьбы. Всех их объединяла беззаветная любовь к Родине и народу, глубокая убежденность в правоте дела, за которое они боролись, огромное трудолюбие.

…Попрощавшись с В. В. Павловой, иду по широким улицам Минска. Да, молодость не кончается. Она, как и жизнь, продолжается в других. Я думаю о судьбе этой женщины, о только что рассказанном ею и незаметно для себя шепчу: «Спасибо! Спасибо ей, Валентине Васильевне, и всем тем людям на старой, пожелтевшей фотографии…»

П. Иншаков

ЧЕКИСТ ГРИГОРИЙ ГАЛАТОН

Григорий Галатон за четыре года вдосталь хлебнул на фронте солдатского лиха. И когда вернулся в начале 1918 года домой, в станицу Варениковскую, жадно принялся хозяйствовать, подправил обветшалую отцовскую хатенку, спрягся с соседями, вспахал две десятины земли. Отец его много лет арендовал у помещика Сумарокова клочок земли, а Григорий с детства батрачил да помогал отцу в немудрящем хозяйстве. Революция повыковыривала помещиков из их роскошных гнезд, уравняла в правах батраков, иногородних и казаков. Получили земельный надел и Галатоны. Засеял Григорий землицу-кормилицу, а вот пожать плоды своих трудов не довелось. На молодую Советскую Республику со всех сторон поползла недобитая контра. И пришлось опять сменить плуг на винтовку.

Ранней весной 1918 года Григорий Галатон, командуя взводом красногвардейцев, дрался с офицерскими полками генерала Корнилова под Екатеринодаром. После разгрома корниловщины Григорий вернулся в станицу в надежде снова заняться хлебопашеством. Но получилось другое. Из Крыма немцы вкупе с украинскими гайдамаками полезли на Таманский полуостров, а с Дона на Кубань двинулись деникинцы.

Туго пришлось таманцам. В лоб наступали вооруженные до зубов немцы с украинскими националистами, в тылу полыхали кулацкие восстания, а к Екатеринодару подступали войска Деникина.

Небольшой отряд красной гвардии, ведя упорный бой с наседавшим противником, был отрезан от основных частей Таманской армии. С горсткой храбрецов Галатон вырвался из окружения, но найти таманцев они не успели. В лесу Галатон встретил одностаничника коваля Ивана Пугачева, тоже фронтовика, бывшего унтера. Они организовали отряд из бойцов-таманцев, оторвавшихся от своих частей. Отступать было некуда, Кубань уже захватили войска генерала Деникина. Решили действовать в тылу белых партизанскими приемами.

Командиром отряда избрали Ивана Пугачева — смелого и решительного человека, Григория Галатона — его заместителем по разведке. Он еще на германском фронте приобщился к этому опасному делу, имел награды за храбрость. Отряд вскоре стал самым большим из всех отрядов красно-зеленых, его называли 5-й партизанской армией. Действовал он в районе Новороссийска.

Этот город для Добровольческой армии был основным портом, куда приходили транспорты с оружием и снаряжением для русской контрреволюции. Деникин держал в Новороссийске крупный воинский гарнизон. В порту день и ночь разгружались суда под флагами стран Антанты.

Партизанский отряд Пугачева держал под контролем шоссе и железную дорогу Новороссийск — Екатеринодар. Против Добровольческой армии только в лесах и горах Причерноморья действовала 50-тысячная армия красно-зеленых.

С первых же дней проявился в отряде талант смелого и удачливого разведчика. Переодевшись в черную форму офицера марковского полка, он со своими, тоже переодетыми, разведчиками проникал в Новороссийск и добывал нужные партизанам сведения.

…По центральной улице Новороссийска молодцевато шагает высокий, отлично сложенный офицер. На плечах — погоны капитана, на одном рукаве шевроны, на другом — повязка патрульного. Смоляные пышные усы, безукоризненная выправка, строгое лицо, маузер на ремне — все внушает одним уважение, другим — страх. Рядом идет поручик, чуть поодаль — шесть солдат, вооруженных карабинами и гранатами. Капитан, что называется, ест глазами встречных военных. На приветствие младших по чину небрежно вскидывает к фуражке руку, равным себе и старшим картинно отдает честь. Вот он встретился с солдатом.

— Как приветствуешь офицера, болван?

Солдат растерянно смотрит на строгого офицера.

— А выправка?! Увольнительная имеется?

— Никак нет, вашескородие… Я — вестовой.

— Какой части? Пароль не забыл?

— Никак нет, ваше… Затвор.

— А отзыв?

— Курок, вашескородие.

Пароль и отзыв на сегодня разведчик Галатон уже знает.

…После того как Григорий Галатон установил тесную связь с подпольщиками Новороссийска, действия партизанского отряда Ивана Пугачева стали более результативными. Смелые до дерзости операции разрабатывались совместно с подпольщиками. Партизаны в хитрых засадах наголову разбивали карательные отряды белогвардейцев, пополняя свои батальоны людьми и трофейным оружием.

Полковник Кутепов, возглавлявший войска Причерноморья и несший охрану портов Туапсе и Новороссийска, безуспешно посылал один за другим карательные отряды на борьбу с партизанами. Пытаясь навести порядок в тылу своих войск, Деникин часто менял командующих: Кутепова сменил генерал Туркевич, его — генерал Добровольский, а последнего — генерал Лукомский. Все они не в силах были справиться с армией красно-зеленых, настойчиво требовали дополнительных войск. И Деникин вынужден был слать на юг полки, а потом и целые дивизии, снимая их с фронта.

В очередной разведке Галатон узнал от подпольщиков, что в Новороссийск прибыла «волчья» сотня генерала Шкуро, который поклялся Деникину, что его отчаянные рубаки разобьют партизанский отряд Ивана Пугачева, а самого командира, как когда-то бунтаря Емельяна Пугачева, привезут верховному главнокомандующему в клетке.

В это время в Новороссийск прибыла иностранная миссия. Бойкий командир «волчьей» сотни на банкете пригласил английских и французских офицеров приехать в Абрау-Дюрсо, славившееся прекрасными винами. Там гости увидят воочию, как есаул на аркане приведет самого главного партизана. Гости согласились. Почему бы не развлечься.

Генералы разработали хитроумный план разгрома отряда Пугачева. Два карательных отряда выгоняют партизан в направлении Новороссийска, и тут, в районе Абрау-Дюрсо, встретят их «волки» генерала Шкуро.

Встреча «волчьей» сотни с партизанами произошла на берегу моря близ Абрау-Дюрсо. Но только не такая, о какой мечтали белобандиты и зарубежные гости. За поселком командир сотни решил сделать привал, чтобы дать отдохнуть приморившимся коням. «Волкам» разрешил искупаться в море, а сам со своими помощниками в тени огромного дуба по карте уточнял маршрут дальнейшего следования.

Жарко припекало солнце. Командир сотни, успев изрядно выпить вина Абрау-Дюрсо, томился от безделья, дожидаясь вестовых от ушедшего в горы передового отряда. Со стороны Новороссийска послышался стук катерного мотора. Это прибыли ровно в назначенное время офицеры миссии. Катер причалил к берегу, матросы установили трап. На берегу сразу образовалась толпа. Многие «волки» стояли в чем мать родила. Всем интересно было поглазеть на заморских гостей.

— Разойдись! — скомандовал есаул…

И тут случилось такое, чего никто не ожидал. Из лесу, со скал застучали пулеметы, ударили винтовочные залпы, раздались взрывы гранат. Послышалось дружное «ура!». Партизаны? В непосредственной близости от города? Невероятно! Может, свои по ошибке обрушили огонь на «волчью» сотню? Ведь с партизанами предстояло встретиться в 10—15 верстах западнее Абрау-Дюрсо, куда выгонят их два карательных отряда.

Падали сраженные пулями лихие рубаки. Личный конвой генерала Шкуро — триста «волков» превратился в стадо испуганных баранов. Те, кто был на берегу, бросились в море, чтобы укрыться от пуль, другие голяком кинулись в лес к оружию. Триста отчаянных вояк не смогли оказать организованного сопротивления и были либо перебиты, либо ранены, или захвачены в плен…

В новороссийской тюрьме при белых находилось много красноармейцев, матросов, горожан, заподозренных в связи с подпольщиками и сопротивлении военным властям. Галатон в очередной разведке совместно с подпольщиками разработал смелый план — провести внезапный ночной налет на тюрьму и освободить заключенных. Изучили подступы к тюрьме, численность охраны, связь с гарнизоном, смену караулов. Подпольщики нашли надежных солдат среди тюремной охраны.

Операция удалась блестяще. Все 800 узников были освобождены и уведены в горы. Потом Галатон узнал, что в ту ночь, когда партизаны Пугачева провели налет на тюрьму, можно было освободить весь город. Там вспыхнула страшная паника и растерянность. Воинский гарнизон вряд ли был способен дать партизанам организованный отпор.

С той поры мысль захватить Новороссийск не давала покоя Ивану Пугачеву. Галатон, знавший силы вражеского гарнизона, не советовал подвергать отряд такому риску, долго отговаривал командира от опасной авантюры. Но Пугачев не любил отступать от задуманного. Частые удачи вскружили ему голову…

Верховный главнокомандующий Добровольческой армии генерал Деникин по донесениям своих служб был хорошо осведомлен о положении на непокорной Кубани, о партизанском движении на Черноморье. Всюду саботаж, диверсии, дезертирство. Чего стоит освобождение партизанами узников новороссийской тюрьмы! Плачевный исход многих карательных экспедиций в леса и горы Черноморья приводил генерала в отчаяние. Ведь красно-зеленые могут если не захватить, то блокировать морские порты. Тогда еще больше осложнится обстановка в глубоком тылу и на фронте. Мобилизованные в Добровольческую армию не хотят воевать с большевиками.

Деникин сердито выговаривал своему заместителю по тылу генералу Покровскому:

— Странные дела творятся на вашей Кубани и Черноморье. Я вынужден снимать с фронта полк за полком и посылать их для наведения порядка в тылу. Только на перегоне Новороссийск — Екатеринодар держу шесть бронепоездов. А красные партизаны все-таки продолжают бесчинствовать. Черт знает что! Сегодня получил депешу, что партизаны в горах задержали бронепоезд «Орел», расстреляли офицеров, забрали оружие, солдат увели с собой. Пора кончать с этой вакханалией, господин Покровский.

Известный авантюрист, бездарный генерал, прославившийся зверскими расправами над мирным населением, Покровский в тот же день на аэроплане вылетел в Екатеринодар. Вызвал к себе начальников гарнизонов со всей области и, в свою очередь, отдал строжайшее распоряжение: прочесать плавни, леса и горы Причерноморья, в городах и станицах арестовывать всех подозреваемых в пособничестве партизанам или подпольщикам, расстреливать, вешать без следствия и суда…

А тем временем красно-зеленые заманили в горное ущелье крупный карательный отряд и наголову разбили его. Под откос летели эшелоны с вооружением и боеприпасами. Шоссейные и гужевые дороги в горах стали почти непроходимыми для белогвардейских частей.

Покровский хоть и был бездарным генералом, но заслужил славу ловкого карьериста. Он понимал, что силой в лесистых горах не утихомиришь партизан, и прибегнул к коварным уловкам. Дал задание контрразведке любыми способами засылать своих агентов к подпольщикам Новороссийска, к партизанам Пугачева и в другие отряды.

В это время подполье Новороссийска готовило вооруженное восстание, рассчитывая на поддержку партизан. Галатон выступал против этой затеи, зная, что в городе белые держат большой воинский гарнизон. Но Пугачев принял другое решение и начал подтягивать к городу подразделения своего крупного отряда.

Уже с самого начала смелой, но очень рискованной операции выявились неувязки. Оборвалась связь с подпольщиками. Это должно было насторожить Пугачева. В таком случае благоразумнее приостановить операцию, перенести ее сроки. Но Пугачев и слушать об этом не хотел. Он верил в свою удачу.

Намечалось внезапно обрушиться на вражеский гарнизон. А вместо этого группы отряда попали в западню, их разбивали поочередно. Стало ясно, что хорошо продуманная операция провалилась и надо давать отбой. Но разгоряченный боем, взбешенный неудачей, Пугачев полез на рожон — сам повел в атаку свою группу, предназначенную для развития успеха. Но и ее разбили деникинцы. А командира еле вытащил из схватки Галатон со своей группой разведчиков.

Белогвардейцы знали о планах Пугачева, о намечаемом восстании в городе и успели подготовиться ко всему. Сработали провокаторы, засланные белой контрразведкой в отряд Пугачева и в Новороссийское подполье.

Иван Пугачев был настолько травмирован неудачей, что пытался застрелиться. Самоубийство предотвратил Галатон.

В отряде осталось мало людей, не хватало оружия, боеприпасов, продовольствия.

Галатон был убежден, что из любого затруднения можно найти выход. У него появилась смелая идея — добыть оружие и продовольствие у противника. Он знал, что у начальника снабжения белых полковника Морозова есть единственная дочь. А что, если ее увезти в горы и потребовать у родителей выкуп — пару вагонов оружия, обмундирования, продовольствия? Белые не брезгуют никакими способами в борьбе с партизанами, почему же не прибегнуть к такому, пусть не очень гуманному приему?

Знал Галатон и то, что дочь Морозова — взбалмошная девица, любит танцы, ухаживания офицеров.

Выждав, когда в гарнизоне намечался бал, устраиваемый тыловыми офицерами, Галатон со своими разведчиками раздобыл автомобиль и под видом сопровождения дочери полковника на танцы увез ее в горы.

Утром полковник получил пакет, а в нем письмо пропавшей дочери:

«Вчера меня увезли к себе партизаны. Но не тревожься, папочка, со мной ничего не случится, если ты дашь им за меня выкуп. Если ты любишь меня, не жалей ничего. Дай партизанам все, что они потребуют от тебя, ничего не жалей. Я жить хочу. Я ужасно люблю тебя. Не говори маме, где я, она очень нервная, у нее плохое сердце. Придумай какую-нибудь историю, чтобы успокоить ее.

Целую несчетно раз. Твоя любящая дочь Зюзя».

Не хотелось полковнику идти на преднамеренное преступление. Что значит отгрузить партизанам два вагона оружия, боеприпасов, снаряжения, продовольствия? За это — полевой суд и расстрел. Но нельзя же потерять единственную, любимую дочь. Втайне полковник Морозов давно уже не верил в силу Добровольческой армии. На востоке Красная Армия разбила войска адмирала Колчака. Не состоялось наступление войск Деникина на Москву. Конница бывшего вахмистра Буденного разгромила лучшие дивизии белых. Наиболее умная часть офицерства потихоньку уезжает за границу. Пьянство, воровство, дезертирство в Новороссийске приняли массовый характер. Жена давно настаивает уехать за границу, пока не поздно. А теперь вот пропала дочь…

— Отдай все, что требуют партизаны. Дождешься, что они и меня увезут в горы, а тебя убьют. Не понимаю, в городе столько вооруженных лоботрясов и не могут поймать этих бандитов?! — говорила жена полковника.

И вот два товарных вагона отправлены на Екатеринодар. В горах в условном месте их перехватили партизаны, быстро выгрузили все содержимое и увезли в горы…

Отполыхали пожары гражданской войны. Партизаны вернулись в свои семьи, занялись своим кровным, хлеборобским делом.

Григорию Галатону хоть и было всего двадцать пять лет, но он устал от войны, от постоянной игры со смертью. Хотелось заняться мирным трудом. Он вернулся в родную станицу, с азартом взялся за работу.

Осень 1920 года для Галатона стала незабываемой вехой — его приняли в партию. О подвигах бесстрашного, умного разведчика знали далеко за пределами района. Его пригласили в губчека и предложили работать здесь.

В начале апреля 1921 года Галатон с мандатом чекиста был откомандирован в Ейский отдел с важным поручением. Ему должны были оказывать всяческое содействие воинские части, местные ревкомы. В Ейском отделе Галатон начал с того, что внимательно изучил тактику и повадки бело-зеленых, их численность, вооружение, места расположения банд, командный состав.

Воинские части, губчека и ревкомы обращались к бандитам с воззваниями, чтобы они добровольно возвращались к мирному труду. Мало кто из бандитов верил обещаниям относительно амнистии. Считали, что это хитрая уловка властей. Но находились и такие, кто приходил из плавней с повинной. С ними наедине часто беседовал Галатон. Они дали ему много ценных сведений о численности банд, об их главарях, вооружении.

Чекист Галатон редко гонялся с оружием в руках за бандитами. Его задача была иной: выявлять места нахождения банд, их численность, предотвращать буйные набеги на станицы и железные дороги. Для этого он искал надежных людей не только из среды сдавшихся, но и среди жителей станиц и хуторов. Такие сведения намного облегчили действия чекистов и чоновцев.

В 1920—1921 годах в Ейском отделе бесчинствовала банда Лубенца, насчитывавшая более 150 сабель при 10 пулеметах. За нею числилось много налетов на мирные хутора и станицы. Ворвавшись в станицу Кущевскую, бандиты разгромили ревком, зарубили чекиста М. В. Полуяна, члена ревкома Воронько, освободили из-под стражи преступников и увели их с собой. В банде Лубенца собралось много отпетых головорезов.

Галатон установил связь с одним из участников банды Лубенца, через него узнал численность отряда и намерения бандитов разгромить недавно организованную коммуну. Связался с уполномоченным СКВО, который в Ейском отделе занимался непосредственно ликвидацией банд. Совместно они разработали план разгрома Лубенца. Навстречу ему уполномоченный СКВО послал отряд под командованием Рогачева. Он встретил Лубенца в балке. Бело-зеленые с ходу атаковали небольшой отряд Рогачева, смяли его и пустились вдогонку. Но разгоряченных бандитов перехватил другой конный отряд. Лубенец догадался, что попал в засаду, повернул к переправе, чтобы уйти на Дон. Однако возле переправы Галатон заранее поставил пулеметный взвод. Лубенец повернул на хутора, разбросанные вдоль реки Еи, и у хутора Носкова опять напоролся на засаду. Банда металась по степи, как стая волков, обложенная охотниками.

В степи одиноко стоял хуторок казака Ивко — хата, сарай, помещение для скота. Весь двор обнесен высокой изгородью — загатой из соломы. За нею и укрылись бандиты. Им предложили сдаться, в ответ атаман Лубенец открыл усиленный огонь.

Загорелась соломенная изгородь. Сильный ветер раздул пламя, оно быстро охватило все постройки хуторка. Из горящего хутора вышли только пять сдавшихся бандитов и семья казака Ивко — жена и пятеро детей.

Так чекист Григорий Галатон помог ликвидировать еще одну банду.

Отчаянная банда орудовала и в Ейском отделе. Ее возглавлял сын богатого казака, опытный и ловкий кавалерист Седельников. Хоть и небольшая была у него банда — всего 25 сабель, но держала в страхе глухие степные хутора и станицы. Много бед причинила она жителям. Налетит внезапно на станицу или хутор, вырубит членов ревкома, активистов и исчезнет.

Рота красноармейцев, вышедших из Ейска на ликвидацию банд, в балке сделала привал. Командир не позаботился выставить дозорных. Утомленные походом и жарой, красноармейцы спокойно спали.

Узнав об этом от станичников, Седельников со своими головорезами внезапно обрушился на красноармейцев. Началась жестокая рубка. Командиры и бойцы, не успев опомниться, падали под ударами острых казачьих шашек. В короткой схватке бандиты вырубили почти всю роту, оставили только фельдшера, чтобы он перевязал их раненых.

Галатон получил от губчека задание помочь ликвидировать опасную банду Седельникова. Чекист узнал от станичников, куда чаще всего приезжает главарь на отдых. Это была станица Новощербиновская, расположенная вдали от столбовых дорог. Поздней ночью тихо заявится банда в станицу, бандиты разбредутся по хатам своих сообщников и отдыхают несколько дней.

Галатону сообщили надежные люди из Новощербиновской, что кулаки со дня на день ожидают в гости Седельникова. Чекист переоделся в гражданскую одежду, взял с собой двух боевых ребят из своего небольшого отряда, вооружился ручным пулеметом, гранатами. Приехал поздней ночью и остановился не в ревкоме, как это делают все уполномоченные, а у своего знакомого, жившего на окраине станицы. Тайком встретился с председателем станичного ревкома Виктором Хоменко.

— Сколько у тебя надежных вооруженных людей? — спросил Галатон.

— Наберется десяток.

— Почему так мало?

— Станичники боятся Седельникова. И этих трудно удержать. В нашей станице у него много покровителей.

— Давно он был у вас в гостях?

— Точно не знаю. Говорят, недели две тому назад. После того как вырубили в балке роту красноармейцев, он на некоторые хутора заглядывает даже в дневное время. Осмелел, подлец!

Галатон решил так: силами небольшого отряда из местных жителей, главным образом комсомольцев, скрытно сделать засаду в огородах и садах на той улице, где вероятнее всего появится Седельников. Отряд Галатона состоял всего из 14 человек. Маловато, конечно. Но главное, чтобы матерый главарь банды не почуял, что ему грозит опасность. Галатон предусмотрел все мелочи, чтобы не случилось этого.

В засаде провели всю ночь. Седельников не появился. Может, проехал по другой улице, может, все-таки узнал о засаде? Галатон уже хотел распустить людей по домам, но председатель ревкома сказал ему:

— Седельников может пожаловать к нам и днем.

Прав был Хоменко. В полдень послышался частый топот лошадиных копыт. Из степи в улицу въезжали бандиты, держа оружие на изготовку.

— Приготовиться! — подал команду Галатон.

Впереди на красивом карем скакуне — сам Седельников.

Ворот рубахи распахнут, серая кубанка сдвинута на затылок. Слева — казачья шашка в серебряной оправе, на правом боку маузер в деревянном футляре. За ним цепочкой по двое растянулись 15 всадников.

Один из активистов Новощербиновского ревкома выстрелил из винтовки в Седельникова и уложил его наповал. Главарь банды рухнул на дорогу. Его подхватили два телохранителя и повернули обратно. За ними помчалась вся банда, низко припав к гривам коней. Вслед им захлопали выстрелы. Свалились два коня, три всадника. Остальные, не приняв боя, умчались в степную даль.

Бандиты знали, что их главаря убили люди председателя ревкома Виктора Хоменко. Они выследили его, когда он на тачанке возвращался из отдельского ревкома, напали на него и зарубили, отомстив за смерть атамана.

Потеряв отчаянного и опытного вожака, банда Седельникова распалась…

Много сделал Григорий Галатон для ликвидации банд на северо-западе Кубани. По его данным отряд красноармейцев окружил и разгромил на хуторе Ляха между Уманской и Староминской банду Дрофы.

Чекист помог выследить и выманить из плавней крупную банду хитрого и осторожного есаула Пацюка. В жестокой схватке, в которой принимал непосредственное участие и Галатон со своей ударной группой, чекисты наголову разбили банду — 40 человек убитыми и 75 ранеными потерял есаул в этом бою и сам сложил голову. Было захвачено 15 пулеметов, 137 коней, 12 линеек, 3 тачанки, много винтовок и шашек.

В апреле 1922 года в одной из схваток с бандитами Галатон был ранен и отправлен в госпиталь.

После госпиталя губчека направляет его в Новороссийск сотрудником по особым поручениям. Поработав там некоторое время, он подает рапорт о переводе его в секцию по борьбе с бандитизмом. Просьба была удовлетворена. Его с ударной группой чекистов перебрасывают из одного места в другое. В районе станицы Шкуринской он ликвидирует особо опасные банды. Потом в Анапском районе со своей ударной группой выловил в горах мелкие группы бандитов.

Смелый, решительный, расчетливый Григорий Галатон считает борьбу с оголтелыми бандитами, где на каждом шагу подстерегает вражеская пуля или острая шашка, своей будничной работой. Жестокости и нахальству бандитов, их боевой выучке и отчаянности Галатон противопоставлял военную хитрость, хорошо поставленную разведку, связь с местным населением, со всеми, кому дорога Советская власть. Бандитов боялись из-за жестокости, но их и смертельно ненавидели за то, что они несли мирному трудовому люду разор и смерть.

Григорий Галатон привык уже, что его часто перебрасывают из одного района в другой. Вот ему выдают уже новый мандат, в котором записано:

«Предъявитель сего сотрудник Чрезвычайной комиссии тов. Галатон Григорий Федорович действительно командируется с ударной группой в станицы: Абинская, Шапсугская, Эриванская, хутора Малогреческий, Черный аул, Холодный Родник, поселок Папайский, Дербентская, Холмская по оперативным заданиям для борьбы с бандитизмом».

Много жарких схваток с отпетыми головорезами было у чекиста Григория Галатона. Много раз довелось ему смотреть смерти в глаза, но ни разу он не проявил малодушия, честно, как и положено чекисту, выполнял нелегкую миссию, возложенную на него социалистической революцией. И выстоял, и каждый раз выходил из смертельной схватки победителем. Он знал, во имя чего подвергает свою жизнь опасности, и это помогало ему в борьбе с отчаянными бандитами, для которых «судьба — злодейка, а жизнь — копейка». Выходя на самое ответственное задание, связанное с большим риском, он почти всегда был уверен в успехе. Чем больше риск, тем тоньше и точнее расчет.

Григорий Федорович был талантливым, можно сказать, прирожденным разведчиком, боевая страда была его родной стихией. Долго бросала его судьба по стране, его посылали туда, где требовался его опыт чекиста. Он принимал самое активное участие в ликвидации бандитизма не только на юге страны, где, кстати сказать, банды были наиболее многочисленными.

Много лет проработал Григорий Федорович Галатон в органах ЧК, отдав делу борьбы с контрреволюцией лучшие годы. Напряженная работа, частые бои, ранения подорвали здоровье Григория Федоровича. Ему грозила инвалидность. Он не мог уже работать в органах госбезопасности, уехал в Пермь и поступил там на завод слесарем. Коммунисты избрали его секретарем цеховой партийной организации. Однако болезнь развивалась, и Григорий Федорович по настоянию врачей переехал в солнечную Анапу, где жил на пенсии до конца своих дней.

Всю свою сознательную жизнь Григорий Галатон посвятил служению Коммунистической партии и социалистической революции. О его героических подвигах в годы гражданской войны и ликвидации бандитизма я рассказал в документальной повести «Вихри враждебные», только по его настоятельной просьбе заменил его фамилию на Голота. Уверен, что о нем еще напишут книги, и они расскажут молодым о том, как их отцы и деды отстаивали завоевания Октября в суровых боях с контрреволюцией. Вся жизнь чекиста Григория Федоровича Галатона являет собой пример мужества, героизма, преданности партии и народу.

Добрый след он оставил на земле.

А. Дергачев

ОПЕРАЦИЯ «КУРЬЕР»

На станции Кущевская возле бака с кипятком был задержан высокий пассажир в пальто с меховым воротником и английских рыжих ботинках. Был он в золоченом пенсне, худ и, по крайней мере, неделю не брит. Вряд ли вызвала подозрение эта несколько странная экипировка пассажира, скорей наоборот — весь поезд, идущий из Новороссийска, был набит публикой, щеголявшей в коротких итальянских шинелях, французских беретах, английских пробковых шлемах… Эта «разноязыкая» амуниция переполняла черный рынок Новороссийска, потому что, торопясь на пароходы, Добрармия старалась уничтожить все, что не могла взять с собой. Были подожжены порт, пристани, элеватор, склады с обмундированием, присланным странами Антанты. Новороссийский обыватель тащил с пожарища все, что попадалось под руку — от шотландских юбок до трехъярусных армейских сейфов.

В пассажире показалось странным другое — каждый раз, выходя из вагона за кипятком, он ни на минуту не расставался с чемоданчиком, похожим на докторский саквояж. И как свидетельствует протокол задержания, который велся поздней весенней ночью в комнате дежурного по станции, при осмотре у пассажира было обнаружено 180 тысяч рублей и пачка писем — переписка деникинских офицеров с людьми, проживающими в Ростове, Таганроге и Новороссийске. Задержанный назвался гимназистом Лицыным. На предварительном следствии было установлено, что живет он в Таганроге по улице Александровской, 6, беспартийный, имеет отца и мать, по происхождению — дворянин. В ноябре 1918 года, укрываясь от мобилизации, уехал в Новороссийск — к знакомому семьи Кочеткову, агенту Азово-Черноморского пароходства. Теперь же возвращался в Таганрог, чтобы продолжить учебу в гимназии.

И хотя следствие велось весьма корректно, гимназист Лицын вдруг расплакался навзрыд, как барышня, и попросил дать поесть:

— Целую неделю пью один кипяток!

Заспанный дежурный в широчайших галифе пошарил в ящике стола и достал две сухие таранки. Одну рыбешку он, подумав, протянул гимназисту, вторую положил обратно. Гимназист отвернулся и с жадностью набросился на сухую, как жесть, тарань.

А в то время из его чемоданчика извлекались аккуратные пачки денег.

— Чьи это деньги?

Гимназист оторвался от еды.

— Мне их передал господин Кочетков, у которого я квартировал в Новороссийске.

— Кому они предназначены?

— Для Беккер, Диамантиади… Они живут в Ростове…

Письма белых офицеров и самого Кочеткова были полны условностей и туманных намеков. Документы, удостоверяющие личность самого Лицына, а также его прошение на имя председателя следственной комиссии о выдаче пропуска на выезд из Новороссийска оказались фальшивыми — печати на них были проставлены заранее, а подписи ответственных лиц отсутствовали.

— Придется вас, гражданин хороший, задержать, — устало сказал следователь, — судя по всему, вы такой же гимназист, как я папа римский!

Дежурный по станции, который тихонько похрапывал, сидя на стуле, спросил вдруг хриплым голосом:

— Что, подали паровоз?

* * *

Лицына оставили под стражей для окончательного установления личности, а его дело поступило в особый отдел 9-й армии, которому поручалось в самом срочном порядке направить сотрудников в Новороссийск, чтобы проверить Кочеткова и его окружение, а в Ростове и Таганроге взять под контроль тех людей, на имя которых вез Лицын письма.

Таким вот исходным материалом располагали Соболев и Ярцев, сотрудники особого отдела 9-й армии, отправляясь в июне 1920 года в Новороссийск… Кто он, Кочетков? Какое он имеет отношение к Диамантиади, Беккер и другим лицам, находящимся у белых? Может быть, он через них пересылает в белый стан секретные сведения? Как поддерживает с ними связь, с какой целью посылает деньги? Зачем держит Лицына возле себя и какие дает ему поручения?

Поезд шел по Кубани, подолгу останавливаясь на станциях и полустанках. По обе стороны железнодорожного полотна зеленела степь. Но не радовала она глаз, потому что лежала дикой, неухоженной. В серых островках прошлогоднего сухого бурьяна виднелись разбитые орудия, повозки. А там, где рядом с железнодорожным полотном пролегала гужевая дорога, казалось, что кто-то ее тщательно перепахал — тянулась она широкой черной лентой, изрытой глубокими колеями: всего несколько месяцев назад, в ранневесеннюю распутицу, деникинская Добрармия, откатываясь к морю, месила здесь чудовищную грязь тысячами конских копыт, солдатских сапог, ботинок беженцев…

Чем ближе подходил поезд к Новороссийску, тем отчетливее становились следы поспешного отступления деникинцев. На запасных путях крупных станций образовались кладбища взорванных паровозов, которые белогвардейцы согнали сюда со всего юга России. А при подъезде к Новороссийску больше стало попадаться искореженных бронепоездов, бронеплощадок с подорванными орудиями.

Следы минувших боев были еще свежи: разбитые станционные будки, окопы с колючей проволокой… За станцией Тоннельная дорогу пересек небольшой табун одичавших лошадей. К окну, возле которого стояли Ярцев с Соболевым, подошел плотный, кряжистый казак. Посмотрел на коней, которые удалялись в бешеном намете, и сказал грустно:

— Хозяева-то ихние уплыли. А лошадям теперь страдать приходится…

— Почему — страдать? — обернулся к казаку Соболев.

— Как почему, как почему? — вскричал вдруг собеседник. — Они же копыта до кровей разбили, а в руки никому не даются — хозяина только признают!.. Это же строевые кони!

Казак махнул рукой и отошел от окна.

…В Новороссийске царила страшная разруха: в развалинах и пепелище лежал порт, громоздились руины элеватора, замерли цементные заводы, еле теплилась жизнь на железной дороге. Да это и понятно — совсем недавно здесь был, как говорится, конец света — в бешеном водовороте крутило у новороссийских причалов последние «осенние листья» Российской империи… Обыватель никогда не видел подобного — по головам друг друга лезли к пароходам титулованные чиновники, аристократы и прочие «бывшие», которые даже здесь, в Новороссийске, все никак не могли расстаться с огромным багажом и челядью.

Красная конница 20 марта 1920 года с развевающимися знаменами ворвалась в Новороссийск сразу с трех сторон — через Неберджаевский перевал, Цемесскую долину и по старой Анапской дороге. А в городе не умолкала перестрелка, ухали пушки с военных кораблей Антанты, стоявших на внешнем рейде. У пароходных трапов завершался последний акт последнего действия той трагедии, которой неизбежно должно было закончиться белое движение. Совсем не театрально стрелялись деникинские офицеры и крупные царские чиновники, которым не нашлось места на судах. Но эти пистолетные выстрелы все-таки звучали опереточно — старую Россию не могли вывезти никакие пароходы. Старая Россия оставалась, она продолжала бороться — яростно, не на жизнь, а на смерть.

Новороссийск был забит готовыми сдаться в плен солдатами и казаками, оставшимися без своих командиров. Офицеры переодевались в солдатскую или цивильную одежду, пытаясь скрыться, но их вылавливали и сдавали красноармейцам. И тем не менее многим удалось надежно укрыться в городе или уйти за перевал, в леса, где до конца 20-х годов они с бело-зелеными бандитами терроризировали окрестное население.

И вот это возникавшее белое подполье особенно настораживало Соболева и Ярцева. А то, что оно организовывалось, подтверждал факт задержания курьера…

Строжайший контроль, который установили за квартирой Кочеткова в первый же день, результатов не принес. Следовало расширить зону действия.

В то время между Новороссийском и Геленджиком ходил грузопассажирский экспресс «Сандрипш». Это был обыкновенный баркас с дизельным мотором и парусом. Он брал грузы в трюм, пассажиров на палубу, где не было даже скамеек. Вмещал он до 30 человек. Рейсы совершались нерегулярно, но ходил экспресс не менее трех раз в неделю, во всяком случае по субботам он обязательно шел в Геленджик, а в воскресенье к концу дня возвращался обратно. Под мерный гул дизеля он покрывал расстояние в один конец за 3—4 часа.

Соболев возвращался на «Сандрипше» из Геленджика, куда он выезжал по адресу, имевшемуся в перехваченной у «гимназиста» переписке белых офицеров. Поездка в Геленджик оказалась на редкость неудачной. К тому же задувал норд-ост, он гнал крупную волну, и баркас начал отчаянно скрипеть, то поднимаясь на бутылочно-зеленую волну, то проваливаясь в очередную яму. Пассажиры, люди местные, спокойно переносили качку, безразлично поглядывая по сторонам. И только один из них откровенно нервничал, что-то спрашивая то у команды, то у невозмутимых попутчиков, однако от него молча отворачивались. Это все более усиливало беспокойство пассажира. Наконец он налетел на Соболева:

— Скажите, мы скоро приедем в Новороссийск?

Соболеву стало ясно, почему отворачивались пассажиры от этого растерявшегося человека. Во-первых, не «приедем», а «придем». Это известно здесь каждому мальчишке, во-вторых, зачем задавать такие вопросы и тем самым испытывать судьбу, особенно когда находишься в море — когда придем, тогда и придем! Эти несложные наблюдения позволили Соболеву сделать вывод о том, что этот человек — приезжий, и притом попавший в эти края недавно.

— Не волнуйтесь, — успокоил его Соболев, — в Новороссийске мы будем вовремя. Видите — баркас крепкий, а команда опытная…

— Спасибо, — горячо сказал пассажир, — я сразу понял, что вы человек интеллигентный, а эти скоты только морды в сторону воротят и сплевывают за борт!

Завязался разговор. Новый знакомый назвался Чеботаревым, доверительно отрекомендовавшись бывшим офицером 1-го конного полка Мамонтова. Из Новороссийска не смог эвакуироваться из-за ранения. Соболев, быстро войдя в игру, представился Грековым и тоже деникинским офицером. Он намекнул, что у него есть в Новороссийске верные люди. Чеботарев пожал ему руку и сказал, оглянувшись:

— Да, я понимаю. Условия конспирации…

«Греков» познакомил с Чеботаревым Ярцева, отрекомендовав его офицером, знакомым по Добровольческой армии. Но фамилию его также изменил, назвав его «Графовым». Сами по себе имена «Греков» и «Графов» произвели на Чеботарева впечатление, что он имеет дело с представителями солидной, глубоко законспирированной организации.

— Я постараюсь заслужить ваше доверие, — сказал Чеботарев. И, в свою очередь, пообещал познакомить «Грекова» и «Графова» со своими знакомыми офицерами, которые скрываются в Новороссийске и его окрестностях.

О том, как события развивались дальше, известно из сохранившегося отчета Соболева и Ярцева.

19 июня вечером на Французском бульваре состоялась встреча чекистов с Чеботаревым.

— Самое главное в достижении нашей цели — это дружная работа и взаимное доверие, — солидно сказал Графов, которого Греков представил Чеботареву как человека немногословного.

— Я рад всей душой служить святому делу, — ответил Чеботарев. — Вы успеете убедиться в этом.

Чеботарев оказался работником морского управления, но моряком он никогда не был — в союз моряков записался, чтобы избежать отправки на принудработы. Ему было известно, что где-то на огородах скрываются офицеры, уклонившиеся от регистрации. Им надо помочь уйти к бело-зеленым. Графов сказал Чеботареву:

— Сперва им нужно помочь материально: среди сочувствующих соберем деньги по подписному листу.

Чеботарев охотно согласился.

— Подписной лист будет документом: когда наши вернутся, они смогут убедиться в том, что мы не сидели в бездействии…

20 июня вечером Чеботарев привел на тайную квартиру к Грекову и Графову штабс-капитана Попова, бывшего офицера-марковца, который сейчас служит в военном комиссариате.

Попов:

— Я, военрук Олешко и один солдат должны уйти в горы к бело-зеленым. Мы хорошо вооружены, лошади имеются, нет только проводника.

Графов:

— В 9 часов 3 августа буду здесь ждать вас вместе с проводником.

Попов пообещал прихватить с собой несколько лошадей — может, к этому времени еще кому-либо из офицеров нужно будет уехать в горы.

21 июля Греков и Графов встретились с Чеботаревым на его квартире, где уже находился поручик Косевич. Поручик рассказал о заместителе начальника радиотелеграфа как о «своем» человеке. Этот чиновник обещал жене одного убитого офицера отправить ее в Крым, снабдив документами на девичью фамилию. Через эту женщину Косевич надеется достать шифр и чистые бланки комиссариата радиотелеграфа. Косевич собирался на следующий день связаться с прячущимися на огородах офицерами, передать им материальную помощь и выяснить, что их больше устраивает — отправка в горы или расквартировка в городе в надежном месте. Поручик также сообщил о том, что в городе есть мясная лавка и хлебопекарня, которые снабжают бело-зеленых.

22 июля. Круг «знакомых» стремительно расширяется! Поручик Краснов рассказал о высадке в Кривой балке белого десанта в 5000 человек. Значит, необходимо активизировать вовлечение новых членов в организацию — в поддержку десанту. Поручик наметил привлечь офицера, которого в своем кругу называют «Ильей Муромцем», а также через завхоза Новороссийского комендантского управления достать чистые бланки этого учреждения. Он также взялся сагитировать командира караульного батальона — бывшего офицера. Сам Краснов служит в этом батальоне.

22 июля, вечер. Неутомимый Чеботарев знакомит «Грекова» с новым лицом — инженером. Тот рассказал о штабс-капитане Вишницком, имеющем тесную связь с офицерами, скрывающимися на огородах. Их 9 человек. Инженер сообщил также, что на днях в Новороссийск прибыл генерал Султан Килыч-Гирей и что его, инженера, с ним должны познакомить. Видимо, генералу и подобает стать во главе боевой организации — у него и авторитет, и опыт!

Щедрый на новости инженер проговорился, что в какую-то женскую организацию под видом сестры милосердия Ивановой проникла жена бывшего петроградского губернатора графа Толстого, которая также хочет вступить в боевую офицерскую организацию.

25 июля. На квартире Чеботарева состоялось очное знакомство со штабс-капитаном Вишницким. От него известно, что игуменья монастыря, который находится за цементным заводом, связана с бело-зелеными, переправляет к ним офицеров из Новороссийска с проводниками-монахами. С игуменьей можно связаться через княгиню Мещерскую. Князь Мещерский в настоящее время арестован, и княгиня добивается его освобождения. Она часто бывает в ЧК, знает почти всех ее сотрудников. Княгиня очень осторожна и осмотрительна в своих действиях.

Вишницкий оказался прямо-таки кладезем интересной информации. В лазарете, на пункте для военнопленных, работает сестрой милосердия некая Грабовская. Она является членом офицерского кружка при этом лазарете. Имеет связь с бело-зелеными через одноногого полковника, который лежит в лазарете.

В этой же беседе штабс-капитан вдруг вспомнил, что княгиня Мещерская рассказала о конфликте, происшедшем среди бело-зеленых и старых зеленоармейцев, во время которого белый офицер застрелил одного из «старых». Для улаживания конфликта в Кабардинку срочно выехала светлейшая графиня Грузинская. По данным той же Мещерской, в Новороссийске специально остались пять английских офицеров, чтобы воочию увидеть мероприятия, проводимые красными. Эти офицеры хорошо говорят по-русски и скрываются под видом рабочих-слесарей.

27 июля. Утром опять встреча с Вишницким. Он пришел без предупреждения, чтобы сообщить новости. В Новороссийск на турецком судне прибыл повар (фамилия неизвестна), который, по словам барона Корнелия Ивановича Тиссена, человек надежный. И они — Вишницкий и Корнелий Иванович — предлагают использовать этого повара в качестве связника с Крымом.

И еще одну новость сообщил штабс-капитан. В уголовной милиции Новороссийска служат в основном бывшие белогвардейцы, их легко можно привлечь на свою сторону и через них обзавестись оружием. Успех здесь обеспечен, потому что армянин Каспар Иванович, который работает секретарем председателя ЧК в уголовной милиции, свой человек. Каспар Иванович помогает освобождать из-под ареста офицеров, способствует вынесению им смягченных мер наказания. Он имеет большое влияние на своего шефа, да шеф, видимо, и сам относится сочувственно к белогвардейцам (из 34 арестованных 31 был освобожден, остальные получили лишь по нескольку лет тюрьмы).

Встреча с бароном Тиссеном Корнелием Ивановичем у него на квартире. Барон сообщил, что белыми войсками занята станция Зверево, за Ростовом-на-Дону все железнодорожные мосты взорваны и движение прекращено. Затем Корнелий Иванович посоветовал «расколоть» на миллион рублей ювелира Вальдгуста. Сейчас он в тюрьме в качестве заложника, до этого Вальдгуст выдавал по 40—50 тысяч рублей на нужды организации.

Барон передал Графову полученный у княгини Мещерской список лиц, выдававших белых офицеров советским властям. Эти люди должны быть уничтожены.

28 июля. Был барон Тиссен. Сообщил, что армянин Каспар Иванович старается освободить полковника без ноги (Тимофеева). Он также принимает все меры к освобождению полковника князя Мещерского. Барон утверждает, что Каспар Иванович в свое время издавал кадетскую газету «Речь».

Вечером встреча с княгиней Мещерской. Та сразу же предложила войти в контакт с игуменьей монастыря, а также познакомиться с графиней Грабовской — сестрой милосердия лазарета военнопленных.

Мещерская рассказала о 7-м Бугском уланском полку, состоящем в основном из кадетов, связник (доктор) к ним уже послан. Она высказалась против отправки офицеров в горы — они нужнее в городе. К концу беседы пришла сестра милосердия Иванова (графиня Толстая) вместе со своим родственником Альбертом Петровичем Шулером. Иванова обещала достать три револьвера с боезапасом.

29 июля. Вишницкий, выполнявший обязанности ходока, сообщил, что разыскал богача-еврея, который обещает дать для нужд организации 100 тысяч рублей, если ему будет выдана расписка, а после переворота предоставлено право разместить свои магазины в центральной части города.

29 июля. 4 часа дня. В лазарете была встреча с графиней Грабовской, которая с радостью сообщила об освобождении полковника Тимофеева. Грабовской это стоило больших трудов.

Греков встречался с Мещерской. Она считает, что одной организации в городе мало, надо создавать организации во всех пунктах Новороссийского округа с единым командованием.

Барон Тиссен передал Грекову фамилии 38 ответственных советских работников, подлежащих немедленному уничтожению. Вишницкий добавил к этому списку 2 человека и Чеботарев — 6. По словам Чеботарева, у бывшего директора банка тайно проживает полковник Николаев, который является агентом Деникина, оставленным в Новороссийске при отступлении. Чеботарев доложил и о том, что он достал морфий, которым одна дама постарается усыпить комиссара радиотелеграфа и выкрадет у него шифр.

30 июля. Вишницкий познакомил Графова с есаулом Пидченко. Есаул, скрывающийся под фамилией Сабинин, передал, что в 190-м стрелковом полку начальником пулеметной команды является офицер-донец в чине корнета. Корнет получил предписание отправиться в горы для облавы на бело-зеленых. Однако он решил вместе со своей командой, состоящей в основном из казаков, со всеми четырьмя пулеметами перейти к бело-зеленым.

Вишницкий принес с собой карту-пятиверстку, 5 тысяч рублей и 32 бланка с печатями и штампами различных организаций Новороссийска, которые он купил у знакомого поляка, работающего в ревкоме. Неутомимый Вишницкий рассказал о том, что ему удалось завербовать служащего городского телеграфа Кондратенко, проживающего на Станичке. Кондратенко взял на себя обязанности доставлять копии всех секретных телеграфных сообщений. Одно из них он уже передал — получен приказ о регистрации 2 августа всех без исключения офицеров, юнкеров и вольноопределяющихся. Неявка на регистрацию грозит наказанием вплоть до расстрела.

1 августа. Чеботарев, явившись на Садовую, 9 (квартиру Грекова и Графова), рассказал о своем знакомстве через княгиню Мещерскую со священником Пыжовым, бывшим под следствием, но недавно освобожденным по решению ревтрибунала. Пыжов взялся установить контакт с начальником почты и телеграфа в Кабардинке. Проявили интерес к предложениям Чеботарева лейтенант Дмитриев, который руководит установкой шести 130-миллиметровых пушек на побережье, и мичман Демидов. Мичман сразу предложил свои услуги — взялся доставить в необходимом количестве явочные карточки, которые будут необходимы организации в связи с обязательной регистрацией офицеров. Чеботарев же сообщил о прибытии в Новороссийск трехтысячного отряда моряков и об установке в бухте плавучих мин.

Вечером пришел Вишницкий, он же Макаров. Доложил о том, что виделся с адъютантом командира 194-го стрелкового полка Кольчиком Семеном Филипповичем, бывшим офицером конвоя Деникина. Кольчик находится в Новороссийске в служебной командировке. Он принял решение в полк не возвращаться, а перейти к бело-зеленым. План побега Кольчика с 6 офицерами состоит в том, чтобы при выезде из города ликвидировать возницу-красноармейца, а затем без лишних свидетелей укатить в горы. Документы всем офицерам будут доставлены. Собраться они должны вечером 2 августа на квартире у некой Александры Николаевны в доме по улице Милютинской, 3, где временно находится Кольчик, и на рассвете 3 августа выехать из Новороссийска.

2 августа. События стремительно нарастают. Графиня Грабовская передала медикаменты для отправки в горы. С нею же обусловлено, что 4 офицера из обслуживающего персонала лазарета отправятся не к бело-зеленым, а в Екатеринодар — в распоряжение уполномоченного организации. В Екатеринодаре по улице Графской, 52 (ныне улица Советская) находился сотрудник особого отделения, выдававший себя за екатеринодарского уполномоченного от подпольной офицерской организации.

Барон Тиссен обещал направить на Садовую, 9, полковника и капитана, поручик Краснов — сразу 15 офицеров, шестерых — княгиня Мещерская для отправки всех их в горы (условный знак — красный помидор в правой руке). Обещала прислать хорунжего Дулина и генеральша Черная — для последующей его передачи в распоряжение Улагая.

3 августа, 12 часов дня. На Садовую, 9, верхом прибыли военрук военного комиссариата Олешко со старшим по команде Поповым (бывшим штабс-капитаном). Они приехали в полном воинском снаряжении, не скрываясь, оставили солдата Кузнецова с тремя лошадьми в лощине неподалеку. Переезд до Кабардинки, уверяли они, обеспечен: вся группа имеет необходимые документы.

Олешко передал также несколько чистых бланков с печатями различных учреждений и сообщил пароль и отзыв в ночь с 3 на 4 августа.

Пообещали группе Олешко проводника, но не раньше 6 часов вечера…

* * *

На этом записи чекистов обрываются, потому что настала пора действовать — стремительно и точно. Объявление о регистрации подтолкнуло многих офицеров к решению немедленно уйти в горы. И прежде всего тех из них, кто, причисляя себя к организации, деятельно готовился к свержению Советской власти.

Многое уже стало известным — ниточка, потянувшаяся от курьера Лицына, задержанного на станции Кущевская, помогла выявить целые гнезда белого подполья, которое успело образоваться всего за несколько месяцев.

…Каждое утро и вечер информация, передаваемая Соболевым и Ярцевым, ложилась на стол руководителя новороссийских чекистов. И всякий раз она скрупулезно сверялась с теми данными, которые поступали от других доверенных лиц и от населения. Знали о работе Соболева и Ярцева и в ревкоме, куда регулярно отправлялось с докладом руководство ЧК. Многие факты совпадали, но их надо было еще и еще раз проверить.

А пока…

На квартире графини Грабовской шел доверительный разговор между хозяйкой дома и бароном Тиссеном.

— Барон, предупреждаю вас, что наш разговор должен остаться между нами. — Графиня, ощущая неловкость от того, что она была плохо причесана и скверно одета, говорила не в своей обычной, мягкой манере, а отрывисто и резко. — Корнелий Иванович, голубчик, не нравятся мне эти двое, которые называют себя Грековым и Графовым. Простите, это похоже на дешевый водевиль. Но он идет не на сцене, увы, и мы с вами являемся героями этого провинциального водевиля. А это уже серьезно…

Графиня подошла к окну и, чуть отодвинув портьеру, глянула на улицу, по которой норд-ост гнал облака цементной пыли.

— Что за город, что за проклятый город, о который споткнулась наша несчастная Россия! Нет, я больше не могу!

Барон поднял руку:

— Ирина Николаевна, вы, мне кажется, немножко преувеличиваете…

— Нет! У меня развита интуиция. Вы это знаете. И я решительно прошу вас проверить этих типов… Бр-р! Они были у меня вчера. Просили медикаменты и проводника в горы… Вы понимаете, у них отвратительные манеры, они не умеют разговаривать с женщиной. Да, я вынуждена была продолжать с ними разговор в сочувственном духе, потому что я их боялась.

Тиссен слушал графиню и думал о том, что сейчас, в их положении не до хороших манер, а потом — у Грабовской явно сдают нервы и не приведи господь попасть ей в руки ЧК — она раскроет всю организацию!

— Эти двое офицеров, — сказал он настойчивым тоном, — самые исполнительные и аккуратные люди. Сейчас не до правил хорошего тона, поверьте, Ирина Николаевна!

— Их надо проверить, отправив обоих в горы, — жестко сказала графиня, — там все точки над «и» будут расставлены — в горах есть люди из контрразведки Деникина…

— А на кого же мы переложим их обязанности?

— На вас, барон…

Утром 1 августа, после продолжительного совещания в ЧК, на котором обсуждалось положение в Новороссийске, пришли к решению безотлагательно начать официальное следствие по белогвардейскому подполью. По делу подлежала аресту большая группа его участников.

…Барон, утомленный беседой с Грабовской, запросил пощады:

— Ирина Николаевна, мне пора уходить.

Графиня подошла к окну, отодвинула штору и охнула:

— Корнелий Иванович!..

Тиссен глянул в окно. Возле дома графини стояла пролетка. Из нее торопливо выходили, решительно направляясь к дому, два матроса и один человек в гражданском.

— Мы пропали, барон…

Тиссен метнулся к запасному выходу через кухню. В дверях он столкнулся с перепуганной кухаркой и тут же услышал твердый и спокойный бас:

— Предъявите ваши документы.

На него в упор смотрел усатый матрос с маузером в руке.

Резко стучали в запертую парадную дверь.

…Аресты наиболее опасных заговорщиков начались вечером 3 августа и продолжались всю ночь. Благодаря тому, что адреса квартир, в которых собирались офицеры для ухода в горы, были известны ЧК, все происходило так ошеломляюще быстро, что почти никто из задержанных не успел применить оружие. Группу военрука Олешко удалось перехватить без особых помех с помощью коновода Кузнецова. Солдат, стреножив лошадей в лощине, поросшей вишенником, безмятежно спал, положив под голову скатанную шинель. Его осторожно разбудили. Кузнецов отчаянно протирал глаза, не веря тому, что видит чернеющие в сумраке вечера матросские бушлаты и наведенное на него дуло карабина. Лошади были уже оседланы, но их держали под уздцы чужие люди.

— Значит, так: ты идешь в дом и передаешь — пришел проводник. В лощину выходить по одному… Ясно?

И дальше все шло как по плану: офицеры с интервалом в несколько минут выходили один за другим из дома и, крадучись, направлялись в лощину. Здесь их без звука арестовывали и выводили на дорогу… Последним вышел из дома коновод Кузнецов.

— А меня куда?

— Туда, куда и твоих начальников. А трибунал рассудит — кто виноват, а кто нет!

И все-таки группе заговорщиков в 25 человек удалось скрыться — видимо, их кто-то успел предупредить. Но главные силы подполья оказались в руках советского правосудия. Затем, в процессе расследования, около 20 человек за отсутствием состава преступления были освобождены из-под ареста: Иванова, Черная, Кочетков и другие. Материалы на остальных были переданы на рассмотрение коллегии губчека, которая на заседании 19 августа 1920 года постановила 13 человек явных контрреволюционеров, активно боровшихся против Советской власти, расстрелять. В их числе — Н. Косевнч, М. Чеботарев, А. Олешко, В. Вишницкий и другие.

Белое подполье в Новороссийске, готовившее мятеж как «достойную встречу» барону Врангелю, было разгромлено. Чекисты Соболев и Ярцев вскоре получили новое и, как всегда, срочное задание. В плавнях бесчинствовала банда Ющенко, новоявленного «атамана».

А. Темрезов

СОКРУШЕНИЕ ДЖИННОУДЖИПА

Сегодня едва ли сыщется человек, своими глазами видевший джинноуджип. Немного остается и таких, что знают ныне точное значение редко применяемого адыгейского слова. Только какой-нибудь долгожитель да еще, пожалуй, ученый — знаток обычаев, нравов и суеверий горской старины — растолкуют вам, что джинноуджип — это шабаш злых демонов, гульбище духов тьмы.

А между тем в пору, от нас не столь уж далекую, нечистая сила всяческого ранга и пошиба подстерегала человека на каждом шагу, одолевала своими кознями. И горе тому из смертных, кто волей случая, по неосторожности или же из любопытства оказался очевидцем джинноуджипа — свистопляски шайтанов.

В любом ауле могли припомнить множество случаев страшной кары и имена поплатившихся. Джинны в слепом гневе могут все. Отнять разум. Вырвать сердце. Выжечь очи. Замкнуть уста. А на них — никакой управы. Говорят, только нарты — бесстрашные витязи древности — отваживались мечом врубаться в гущу джинноуджипа…

В междуречье Лабы и Белой, где происходили описываемые события, такая бесовская оргия разыгралась в начале двадцатых годов неподалеку от аула Ассоколай.

Шестеро здешних крестьян, выгодно распродав на белореченском базаре дрова, возвращались домой. Было знойно, в небесах неторопливо плыли круто сбитые облака. Аробщики то и дело понукали изрядно уставших волов, норовя засветло миновать курган Сараежь-ошх, издревле известный всей округе как вертеп шайтанов.

Хмурое чернолесье у подошвы кургана наконец осталось позади, на душе у всех отлегло. Джинны — даже малому ребенку о том ведомо — творят зло во мгле предрассветной или в сумерки вечерние. К тому же появлению их предшествуют запах горелой серы, пыльный смерч, завывание ветра… Ничего подобного, слава аллаху, не было и в помине, солнце стояло высоко, дорога впереди чиста, и ничто не предвещало худого. А до аула — рукой подать.

И когда из зарослей боярышника выскочили наперехват трое всадников в бурках, с намотанными до самых глаз башлыками, ни у кого из возниц не екнуло сердце. Люди они многосемейные, нищие, можно сказать, и поживишься у них разве что жалкими грошами, вырученными за дрова. «Джинны» между тем суматошной пальбой в воздух уложили всех на землю, кинулись отпрягать быков. Один из наездников лихо погнал тягло от дороги, двое оставшихся принялись трясти ошалевших от страха артельщиков.

Старший бандит глухо орал в башлык, жвыкал нагайкой и буравил бешеным взглядом. Конь под ним крутился чертом, напирал грудью, топтал копытами. Второй грабитель у опрокинутой фуры схватился врукопашную с замыкавшим обоз Берекетом, прикладом карабина понуждая его расстаться с узелком, выпиравшим из-за пазухи изодранного бешмета. Согнувшись в три погибели, намертво сцепив руки на груди, безумно кружась, горец в животном отчаянии отбивался головой и ногами.

Страшным пинком в пах он отбросил бандита — и в это мгновение другой с лета достал его нагайкой по бритому черепу. Берекет стал оседать, загребая постолами и широко зевая, покорно свернулся калачиком в дорожной пыли… Головорез спешился с проворством дикой кошки. С маузером наготове хищно склонился над поверженным. К нему суетливо подскочил второй, вырвал из залитого кровью бешмета то, с чем Берекет не хотел добровольно расстаться.

В линялую застиранную тряпицу, источавшую запах кукурузной лепешки и брынзы, были увязаны два аршина ситца — для самой младшенькой, Сайхат, три с полтиной деньгами и… книжица. На серой ее обложке в лучах восходящего солнца рабочий с молотом и крестьянин с серпом соединились в крепком дружеском рукопожатии. Разглядев это, главарь налетчиков, казалось, даже взвыл от злобы. Разодрав книжку, он скомкал листы в тугой кляп и стволом пистолета стал загонять его в рот коченеющего Берекета вместе с раздробленными зубами…

Ограбленные лишь глубокой ночью добрались до аула. Тело убитого на бурке принесли прямо в ревком — сюда стекается вся боль округи, все людское отчаяние, здесь бедняк всегда найдет сочувствие, защиту от обид, неправды и притеснений. Предревкома Пшемаф Гедуадже, вникнув в подробности несчастья и поднимая чоновцев на облаву, не мог от гнева говорить членораздельно, слова команды прорывались сквозь комок слез.

Всякое случалось на дорогах в это беспокойное время, много бандитских шаек бродило вокруг, умножая людское горе, но чтобы решиться на такое кощунство — до нитки обобрать нищего! Пострадавшие все, как на подбор, — голытьба сермяжная, издавна живут так худо, что даже кошки и собаки сбегают со двора. Ребятишек у каждого куча, слоняются они по чужим дворам за милостыней, босые, голодные и холодные, чуть ли не нагие. Не только видеть это, но даже подумать — и то душа от боли сжимается.

Берекета уже не воскресить. Теперь его вдове, чтобы возместить лавочнику Аслану цену угнанных быков, со всеми чадами придется месяцами в черной работе в семь потов гнуться. Да не в том главная беда. Вдове можно помочь выбраться из кабалы — деньгами из средств общины. А вот как быть с красноармейской книжкой, найденной на месте преступления? Ее вместе с другими бумажками «случайно» подобрал в придорожном чертополохе и услужливо доставил в ревком Исмаил, промышляющий мелочной торговлей с одноконной повозки.

И уже перекидываются из аула в аул слухи, тлеет зловещий шепот, науськивание мулл и кулацких прихвостней, искусно разжигающих вражду между русскими и адыгейцами, неприязнь народа к новой власти. «Слыханное ли дело?! — кликушествует эфенди под чинарой возле мечети. — Гяуры хватают правоверного мусульманина, забивают свободный выход его душе священными страницами корана! Именем пророка Мохаммеда, милостивого милосердного, поклянемся…» И уже грызут удила нетерпения гиреевские и улагаевские недобитки, мечутся в ночи темные призраки…

Сильно озадачила ревком подлая эта вылазка. Случись такое хотя бы месяцем раньше — все было бы куда проще. Повсюду в закубанских станицах и аулах стояли на отдыхе, приводились в порядок и пополнялись красноармейские части, от самого Орла до Новороссийска без роздыху гнавшие деникинскую Добровольческую армию. Буденновские эскадроны и стрелковые подразделения других соединений еще весной истребили и рассеяли наиболее крупные банды.

Когда засевшие в горных, лесных и плавневых логовищах поняли, что грозная сила взяла под свою защиту рабочего, трудового казака и горца, рядовые участники банд сотнями, тысячами стали являться с повинной. Прозрению их способствовали декреты Совнаркома об отмене смертной казни, о всеобщей и полной амнистии. Прокламации об этом разбрасывали с аэропланов в районах возможного сосредоточения мятежников, расклеивали в многолюдных местах. Всякому добровольно сложившему оружие гарантировались прощение былых преступлений против Советской власти.

Весной 1920 года, после трех лет сражений, крови и слез на Кубани наступил долгожданный покой. Повинуясь классовой тяге к большевикам, трудовой горец доверял свою судьбу ленинской партии. Затишье, однако, было недолгим. Воинские части — опора Советской власти и надежда трудового народа — в считанные дни погрузились в эшелоны, были брошены против улагаевского десанта. В партийном и советском местном аппарате мобилизован почти весь актив, отправлен туда же — в Приазовские плавни. В тыловых ревкомах остались нести круглосуточное дежурство солдат с костылем и винтовкой, старики да подростки…

В разбойном деянии близ древнего языческого кургана члены ревкома не сразу усмотрели руку Люлю Анчока, бандитского атамана, известного на обоих берегах Кубани. Сын нищенки Сикок и престарелого муллы Беча, он с малых лет ходил в пастухах и не слышал от хозяев иного обращения, как «ублюдок». Рос нелюдимым, доверяя из всего живого на свете только собаке и коню. Джигитовал на сельских празднествах с отчаянной, какой-то почти обезьяньей ловкостью.

Когда войска кайзера начали войну против России и полковник Султан Килыч-Гирей в закубанских аулах вербовал добровольцев в «дикую дивизию», пастуха нанял и сдал на службу вместо своего сына один из князей рода Хануко. В галицийских поместьях и замках Анчок изрядно награбил «на черный день». А вернувшись домой, в пирушках и карточной игре быстро спустил добычу. Но остались страсть к рисковой сладкий жизни и презрение ко всякому труду.

Он ударился в новые кровавые авантюры. С безрассудной жестокостью и наглой дерзостью грабил и убивал на большой дороге, не щадя ни русского, ни адыгейца. Людская молва, не склонная отличать правду от вымысла, а вернее, негласные опекуны и вдохновители Анчока, создали вокруг его персоны ореол «благородного разбойника», чуть ли не народного героя, защитника сирых и обездоленных, вроде тех абреков былых времен, которые отнятого у князя барана делили между рабами, сами же довольствовались постной мамалыгой.

Эта досужая легенда долго сбивала с толку людей. На первых порах заблуждались и ревкомовцы, полагая, что Анчок не мог опуститься до насилия над земляками, позариться на нищенскую суму.

По ложному следу, в сторону от версии о причастности Анчока к этому делу, ревкомовцев повела и недавняя ориентировка особого отдела, согласно которой в шайке бело-зеленых, взятой при ликвидации гнезда бандитов близ аула Джамбечи, предположительно находится и Анчок и что ведется личностное опознание арестованных. Не мог же, в самом деле, матерый этот вражина в одно и то же время находиться за решеткой краснодарской тюрьмы и разгуливать на свободе в пятидесяти верстах от нее!

Хоть и доброй была весть о поимке Анчока, но что-то не находилось у ревкомовцев повода для успокоения — тревога и обида снедали душу. Тем более что слухи, будто он убит или арестован, вспыхивали и затухали по меньшей мере раз пятнадцать.

К осени, оправившись от потерь, страха и паники, пережитых в результате жестокого разгрома улагаевского десанта, по-звериному зализывая раны в укромных щелях, враг, чувствовалось по всему, стал осторожен и, уже не рассчитывая на снисходительность, сильнее лютовал в безысходном остервенении. Мелкие бандгруппы укрываются теперь искуснее, и удары иногда наносятся ощутимее. Резко участились террористические акты, расправы над активистами, просто сочувствующими Советской власти.

По хитроумному выбору времени и места во всех почти диверсиях угадывается «почерк» Анчока, тактика волчьей стаи: хорошо высмотреть цель, подползти незаметно, в стремительном броске кинуть сильного огня и уйти врассыпную… Средь бела дня выхвачен крупный куш из лабинского банка. Неделю спустя ограблен почтовый вагон туапсинского поезда, остановленного перед разведенными рельсами. Убит из засады землеустроитель во время раздела земельных паев. На Гиагинском ссыпном пункте предано огню восемьдесят тысяч пудов пшеницы, заготовленной продкомиссией для голодающих Москвы и Петрограда…

* * *

Ревкомовский толмач, восемнадцатилетний Аюб Шеуджен, который до того как стать бойцом чоновского отряда лишь однажды нюхал порох — на фейерверке в день торжественного выпускного акта в Майкопском механико-техническом училище, в угрюмом одиночестве, прикидываясь праздношатающимся бездельником, вот уже вторую неделю околачивается по Габукаю, кружит возле одного дома неподалеку от базарной площади. В его брезентовом мешке с замком, в каких почтовые егеря развозили секретную переписку, покоится крупнокалиберный кольт, горсть патронов к нему и нечто завернутое в лоскут ситца в незатейливых цветочках — незабудках.

И хотя молодой сотрудник Майкопской ЧК за последние сутки, кроме снега да морковного чая, что подают на постоялом дворе, ничего не держал во рту, он крепится, не падает духом и даже вполголоса напевает под нос мелодию «лезгинки».

Джигитскую эту пляску он исполнит над трупом Анчока, при упоминании имени которого невольно ежатся даже бывалые оперработники. Ощущая в нагрудном кармане своей форменной тужурки билет члена рабоче-крестьянского союза молодежи, который, как талисман, придает ему силу и уверенность, Аюб тешит себя мыслью, что голова бандита рано или поздно упадет в брезентовую его торбу, будет доставлена куда надо и брошена к ногам Хакурате…

Правда, относительно того, как следует распорядиться головой Анчока, председатель оргбюро только-только создаваемой Адыгейской автономии, большевик Шаханчерий Хакурате, любовно прозванный в народе «табунщиком адыгов», высказывался в несколько ином смысле.

— Будь Анчок ханского роду, алчный кулачина или, скажем, отъявленный белогвардеец, сознательно выступающий против народной власти, — внушал он на аульском сходе, — мы с ним не церемонились бы — уничтожили беспощадно, как неисправимого в своих антисоциальных свойствах. Но он всего лишь валет, хотя и козырный, во вражеской колоде. Следует сперва попытаться склонить его к добровольной явке с повинной, вернуть к честной жизни.

И позже, на заседании особого совещания по борьбе с бандитизмом, при уточнении подробностей задуманной операции Хакурате призывал всех мыслить и действовать по-большевистски, в духе человечности.

— Бандитом Анчок не родился, — вслух размышлял он, ни к кому, собственно, не обращаясь, — человека в нем сгубило прогнившее общество, проклятая жизнь. Для того и революция свершилась, нива глубоко перепахивается, чтобы не было изгоев, не всходили сорняки. Новый, пролетарский закон гласит: нет совсем пропащих людей, надо бороться за каждую живую душу…

Разговор происходил задолго до трагедии близ Сараежь-ошха. С той поры многое прояснилось. Как иногда бывает в жизни, тайное стало явным благодаря чистой случайности. Один из участников печально памятной поездки с дровами на базар как-то отправился в соседний аул к двоюродному племяннику на чапщ — посиделки у ложа тяжело больного, с песнями и плясками, играми и угощением для облегчения телесных и душевных страданий. Ходили неясные слухи, что больной якшался с конокрадами, слыл за барышника. Теперь, прикованный к постели, хирел от огнестрельной неизлечимой раны, полученной неведомо где и как.

Бедовый, ловкий был малый, но дни его — это становилось ясно с первого взгляда — уже сочтены. То ли из побуждения дать ему возможность покаяться в смертный час и очищенным от земных грехов явиться к вратам дженнета, то ли повинуясь первому порыву возмущенного сердца, дядя на следующий день прямым ходом отправился в ревком. Велел пригласить эфенди и при нем, не страшась накликать позор на весь свой род, присягнул на коране, что шея его племянника перевязана точно такой же материей, какую его сосед и друг Берекет сторговал у русской беженки на белореченской ярмарке…

И умирающий, должно быть, тоже счел последним своим долгом очистить совесть перед аллахом и людьми. Старуха Кадырхан, родительница его, ползая на коленях в присутствии родни, предревкома и муллы, во имя пророка заклинала открыть истину. И он внял материнским мольбам. Он прохрипел, с большими паузами, с десяток слов, из которых можно было понять, что с пулей в горле вывалился из седла, когда уходили от погони после налета на общественную конюшню в Хатажукае, и рану ему замотал тряпкой подобравший его в свою тачанку Анчок.

В эти именно мгновения у ревкомовского писаря и переводчика Аюба, заносившего показания в протокол, закипело сердце. Заколотило парня в ознобе безысходного гнева. Нескоро потом смог руки и колени унять. А когда немного успокоился, силился понять разумом, отчего же оно «закипело», отчего чаша терпения переполнилась, — вдруг открылось то, что долго теплилось робкой мыслью: «Хватит разговоров о спасении заблудших душ. Анчока надо убить, как бешеную собаку. Он не уйдет от моей руки…»

Клятва мстителя на другой же день начала воплощаться в действие. Глуша в душе неверие в задуманное, изложил в ревкоме свои соображения. Они сводились к тому, чтобы внедриться в бандгруппу, разложить ее изнутри.

— Среди втянутых в неправедное дело путем обмана и устрашения, — рассуждал он, — непременно найдутся уставшие от неприкаянной жизни, сознающие, что каждый лишний день множит бессмысленные жертвы и утяжеляет бремя вины, способные внять голосу рассудка — и покориться. Если же это не удастся — буду дырявить башку главарю при первом же удобном случае, и все тут.

К этому времени, похоже, и сам Хакурате понял тщетность своих попыток воздействовать на головорезов увещеванием, добротой и справедливостью. Предложение ревкома, однако, вызвало у него возражения, идея чуть не была убита в зародыше. Несогласие свое он мотивировал тем, что «юный джигит, замысливший обращать матерых волков в кротких овец, возрастом своим, внешним обликом и духовным складом не производит впечатления человека, которому свойственны коварство и лицемерие, без чего роль лазутчика, искусная двойная игра едва ли удастся».

— Возможно, у ревкома найдется другая, более подходящая кандидатура… — Заметив, как залился краской и потупился Аюб, он улыбнулся, словно извиняясь, и продолжал неторопливым, тихим и каким-то очень сердечным голосом: — Здесь не должно быть места чувству обиды, берущему верх над здравым смыслом. И азартным импровизациям тоже — они всегда чреваты плачевными последствиями… Хотя вас и рекомендовали как человека с большим самообладанием, но поймите — одно-единственное необдуманное решение или действие может привести к непоправимым бедам…

Не привыкший быть в центре внимания Аюб растерялся окончательно, безбожно терзай на коленях бескозырку, что выменял на кубанку у русского моряка. Проваливалась затея, не дававшая ему житья! Измученный страстями и болями последних недель, он готов был расплакаться. И только необходимость безропотно внимать поучениям старшего смирила мальчишеский порыв. Хотелось на людях, без всякого стеснения высказать наболевшее. Что душа тоскует по большому героическому делу, поднимающему над ежедневной беспросветной обыденностью. Что он постоянно ловит себя на мысли, которая не может не угнетать: в масштабах всенародной борьбы ты — всего лишь жалкая пылинка. И что нет никакой мочи сложа руки ждать часа мести…

— Втереться в доверие к Анчоку — дело совершенно невозможное: болезненно подозрителен и осторожен до крайности. Даже к самым своим близким, — продолжал Хакурате. — Можно бы, конечно, попробовать усыпить его бдительность засылкой ложного перебежчика, якобы натворившего бед и спасающегося от суровой кары. Но на простом конокрадстве или, скажем, поджоге скирды казенного сена Анчока не проведешь — требуется злодейство пострашнее. Временем же для более серьезного спектакля мы не располагаем, дорог каждый день.

— Товарищ Хакурате! — наконец-то решился Аюб после долгой напряженной паузы, голос его дрожал от волнения, и речь выходила довольно сбивчивой. — Вы как-то говорили нам, что не заслуживает чести именоваться чекистом тот, кто не обладает известной долей безрассудства в отношении к такой ценности, как собственная жизнь… Еще вы рассказывали, что когда в молодости начинали революционную деятельность, у вас было предчувствие, что эти годы потом будут самыми счастливыми в вашей жизни… Почему же вы теперь не сочувствуете другим? Я прошу: дайте мне полную свободу действий — и бандюга, этот мучитель трудового народа, сам падет, как говорится у адыгов, на выставленный вперед нож…

Гул одобрения почти заглушил последнюю фразу. Члены ревкома переглянулись со всем понятной усмешкой в глазах: ловко, красиво малый поймал на слове человека вдвое старше себя. Молодец, честно положил Шаханчерия на обе лопатки!

Усталое лицо Хакурате разгладилось, живая игра его черт отражала тонкую и чуткую работу духа. Сраженный правотой комсомольца, он улыбнулся, потрогал карандашом за ухом.

— Юный джигит, оказывается, не так прост, как показалось с первого взгляда… Ну что ж, дадим ему возможность проявить свою доблесть. Чтобы в старости не стыдно было вспомнить о минувшем. Есть дело, достойное настоящего чекиста, заслуживающее того, чтобы обратить на него горение души, жажду подвига и славы… Я имею в виду вызволение Баязета…

На долгую, томительную минуту воцарилась тишина, в которой слышались лишь биение собственного сердца да шипение пламени в каганце. Растерянно оборачиваясь на чей-то тяжкий вздох, Аюб вдруг четко и ясно осознал, в какой переплет он угодил из-за своей горячности. Лихорадочно прикидывал в уме, каким образом, не роняя достоинства, выйти с честью из щекотливого положения. Повинуясь какой-то внутренней подсказке, твердо отчеканил:

— Спасибо за доверие, товарищ Хакурате. Не подведу.

Только потом, когда прошло опьянение общим вниманием и настала пора рассуждать трезво — ужаснулся: явно не по зубам показалась вожделенная добыча. Ум и сердце долго маялись в разладе. Оставалось лишь уповать на то, что правда и добро всегда берут верх над кривдой и злом. Баязет — это воистину мечта заветная, сокровище бесценное. И не только в понятиях юнца, которому верования и обычаи предков сызмальства внушили чувство преклонения перед добрым конем.

Баязет, золотисто-гнедой масти скакун, за минуту пролетал версту и был так красив и изящен, что глаза мутились от восторга и умиления у каждого, кто любовался им. Если бы даже бог захотел создать что-либо более совершенное, и то, пожалуй, не сумел бы. Породу шагиде вывел человек. По неписаной родословной, предок жеребца Баязета в девятом колене происходил от черкесского рысака и неджеда, породы, которая даже у себя на родине, в далекой Аравии, давно уже выродилась. Он вобрал в себя все лучшие качества предков: благородный темперамент, иноходь, стать, выносливость, быстроту — и был одним из немногих племенных производителей, уцелевших к концу военного лихолетья.

Прежде он принадлежал одной из княжеских фамилий и оценивался знатоками в полторы тысячи голов обычных лошадей. При конфискации ханских поместий Баязет был передан под опеку хатажукайского аульного общества с предписанием холить и оберегать как зеницу ока. Даже в самую тяжелую пору его держали в сытости. Надеялись с наступлением лучших времен начать размножение уникальной породы.

Неделю назад шайка во главе с Анчоком дотла спалила конюшню, перерезала поджилки почти полсотне лошадей, в том числе трем чистокровкам-маткам, и увела с собой Баязета.

Погоня хатажукайских ополченцев по горячим следам, поднятые по тревоге наперехват конные отряды самообороны соседних аулов не достигли желаемых результатов. Бандиты, по сведениям очевидцев, понесли значительные потери и рассеялись по степи. Отбить жеребца все же не удалось. Пользуясь тем, что за стремительным шагиде никому не угнаться, а достать всадника без риска погубить коня дальним огнем едва ли кто отважится, Анчок, нагло погарцевав на виду у всех, благополучно ушел из-под удара.

Не однажды он похвалялся среди своих, что не расстанется с конем — заложником и хранителем, покуда сам жив будет. «За мгновение до собственной гибели — поклялся, — пулю атаману в ухо или гурдой — по холке…»

В глубине двора, в который Аюб изредка заглядывает как бы мимоходом, в заваленной снегом подслеповатой халупе под камышом коротает годы старик по кличке Лагимэ, что в переводе на русский означает Динамит. Аюб и сам толком не знает, чего он хочет от старика, хотя перелистал в отдельском архиве папку с его именем на обложке и почерпнул из скупых документов кубанской жандармерии сведения, проливающие свет на его мрачное прошлое. Людская молва сохранила не то сплетню, не то анекдот, будто карьера Лагимэ началась с того, что однажды у майкопского гарнизонного коменданта он украл рыжего коня, перекрасил его в гнедого и продал прежнему хозяину. Полгода спустя снова увел из табуна того же рысака и перекрасив в карего, опять продал ему же. Так поступал он будто бы трижды. В более зрелые годы неисправимый абрек Лагимэ повидал и ростовскую пересыльную тюрьму, и олонецкую ссылку, и енисейскую каторгу. В родные места возвратился после Февральской революции.

— Говорить об этой личности что-либо хорошее невозможно, — дополнил оперработник отдела борьбы с бандитизмом, — но истина обязывает признать, что Лагимэ в свое время был фигурой очень популярной в уголовном мире Закубанья. Участник многих крупных разбойных набегов. Хладнокровно жестокий, он брался за любое кровавое поручение, всегда выходил сухим из мокрого дела… Отважен — всякий раз прикрывал при отходе. Стрелял редко, спокойно выбирая цель, бил без промаха. На допросах тверд, как кремень, нем, словно рыба… Что еще? Слишком уж наглядно внушает теперь окружающим, что завязал навечно. Однако не исключено…

Логово с видом на мечеть и базарную площадь старик приобрел год назад, при деникинцах, в обмен на шашку дамасской работы. Привык к своему одиночеству, ничуть не страдает от него, скорей даже наслаждается. Во всяком случае, за те восемь ночей, что Аюб с чердака соседнего сарая наблюдал за хижиной, никто его не навещал. И сам Лагимэ выходит на люди редко — в мечеть, в лавку за табаком. Хозяйничает у него пожилая глухонемая женщина, его сестра. Видеть Лагимэ вблизи довелось лишь однажды. Рваный полушубок, лохматая, как старое воронье гнездо, черная папаха, разбитые козловые сапоги…

Аюб знает всю подноготную Лагимэ, не знает только, как к нему подобраться. Оставив надежду подстеречь Анчока во время визита к старику, решается начать с другого конца. Озарение, как обычно, пришло внезапно, в смутные мгновения между сном и пробуждением. В тот же вечер местный парень занял пост на чердаке сарая, а сам Аюб робко постучался в мутное окошко. Послышалось старческое шарканье, скрипнула дверь. Лагимэ силился разглядеть в потемках позднего гостя, после недолгого колебания пригласил войти.

Хозяин расположился на тахте у стены, увешанной старинным оружием. Пока гость доставал из своей торбы и выставил в сени обернутую в мешковину баранью ляжку, а на круглый низкий столик пристроил коробку ароматного трубочного «самсуна», Лагимэ настороженно выжидал. Тонкая, жилистая его шея вытянулась, в тени глазниц таилось нетерпение. Аюб почтительно, как подобает всякому уважающему адат, приблизился, держа руку у сердца, и присел на предложенный табурет лишь после третьего приглашения.

— Дорогой Лагимэ, человек я маленький, состою кучером в конторе по скупке скота, и лишь выполняю чужое поручение… На днях в нашем доме один гость ворожил за ужином на бараньей лопатке, — Аюб освободил от обертки и положил на столик вареную и очищенную от мяса белую кость, — но он не такой великий оракул, каким являетесь вы… Сомневаясь в правильности своих толкований, Хакурате просит вашего совета…

— Во сичаль![2] — вскинулся Лагимэ, вся фигура его являла испуг и недоумение. — Сын мой, не гневи аллаха, грех насмехаться над стариком! — Жалобный фальцет готов был сорваться. — Ты хочешь сказать, что столь именитый муж может знать о существовании на белом свете дряхлого, непутевого Лагимэ?

— Вот именно. Встречи и знакомства между вами, конечно, не было, но он слышал о вас от почтенных стариков во многих аулах… Он шлет вам свои благопожелания.

Лагимэ опустил веки, ушел в себя. И сразу стал похож на каменного истукана, сумрачного хранителя древних могил. Бормотал что-то невнятное про себя, перебирая на животе самшитовые четки. Когда он открыл глаза, они лучились такой готовностью, а улыбка была так угодлива, что становилось ясно: старый ворон поддался обаянию лести и расположен к доверительному разговору.

— Честно признаться, — голос Лагимэ приобрел вкрадчивость, — едва ли смогу пророчествовать лучше, чем приславший тебя человек… Будь милостив, скажи, что же разглядел Хакурате в хитросплетении кровеносных ходов этой скрижали?

— Он увидел там скорбный символ — коня, изнемогающего в борозде от стаи злых слепней. Уничтожая оводов, он болезненно морщит кожу, отмахивается хвостом в крайнем изнурении. Надо помочь труженику избавиться от мучителей. Говорят, Лагимэ знает надежное средство…

Старик призадумался, скосив глаза и попыхивая длинным чубуком.

— Любое ремесло опирается на свои секреты. Оставь эту кость, во избежание ошибки вещие письмена надо разглядывать на солнечный свет, с молитвой на устах и в сердце… Явишься в следующую пятницу, в эту же пору.

Мучительным было ожидание. Как поведет себя Лагимэ? Надежда сменялась отчаянием, череда дней тянулась убийственно медленно. В назначенный час под покровом темноты Аюб проскользнул в знакомую дверь.

— Да, Хакурате прав, — старик чуть улыбнулся своей странной, осторожной улыбкой и продолжал: — Мне увиделось то же самое, что и ему. Я всю жизнь обдирал ожиревших, чтобы кормить отощавших. А эти шакалы… Жадность и жестокость затмили им рассудок, они погрязли в таких пороках, что дальше терпеть невозможно. Слушай внимательно, запоминай. Послезавтра, на рассвете, будешь ждать в священной роще Чыгыудж на полпути между серным источником и поляной. Придет тот, кто тебе нужен. Не вздумай покушаться на его жизнь — будешь тотчас убит. Лагимэ зря слов на ветер не бросает.

В февральское туманное утро по схваченной морозцем лесной дороге Аюб добрался до места. Расседлал своего маштачка, облюбовал поваленное буреломом дерево. Завернувшись поплотнее в бурку, скорчился у костерка. Чувствуя вес пары лимонок в карманах и теплоту хорошо прилаженного под мышкой пистолета, с безумным волнением, в тысячный, наверное, раз принялся мысленно репетировать свои действия на случай, если вдруг придется расставаться с жизнью…

Скрипнул снег где-то справа. Вскакивая на ноги, торопливо приосанился. Видеть Анчока в лицо приходилось много лет назад, в детстве, и в подходившем человеке не сразу его опознал. Но это несомненно был он. Анчок остановился в двух шагах, обдав запахом мокрой овчины, раскинул над огнем медно-красные лапищи. Нет, он не выглядел валетом, скорее — пиковым королем. Ничто в его облике не выдавало выродка, злодея. Всем видом своим он старался показать, что ему легко и даже весело.

Оба, не питая друг к другу никаких иных чувств, кроме глубоко затаенных страха и ненависти, с минуту выжидали в тягостном молчании.

— Неужели у большевиков не нашлось настоящего мужчины, что Хакурате прислал для переговоров безбородого юнца? — с издевкой осведомился Анчок зычным, хрипловатым голосом.

— Если бы Хакурате наперед знал, что достоинство собеседника вы определяете по длине бороды, — принял вызов Аюб, — он, конечно, прислал бы сюда козла, а не меня. — Поняв, однако, что вести разговор в таком ключе не имеет смысла, переменил тон. — Ограбление беззащитных, похищение в личную собственность народного достояния, прочие подлые дела, ставящие вас вне адата освобождают меня от обязанности оказывать вам, как старшему, знаки почтения… Прошу выслушать внимательно. Если к Лагимэ я нашел дорогу по собственному почину, то теперь действую в качестве полномочного представителя Советской власти в Адыгее. Готов предъявить официальную бумагу за подписью товарища Хакурате. Предлагается вам в недельный срок пригнать в аул Хатажукай и передать властям племенного жеребца по кличке Баязет с тавром султанского рода Гиреев на правом бедре. В целости и сохранности, в противном случае…

Повелительный, не терпящий возражения тон, подчеркнутое сильной интонацией имя Хакурате не произвели, однако, должного впечатления. Анчок ответил презрительным ледяным взглядом — и посмотрел в сторону. Там, шагах в двадцати, маячили, вполголоса обменивались сердитыми междометиями трое его подручных. Усач без левой руки, в бекеше и маньчжурской папахе свирепо зыркает антрацитовыми глазами, нещадно дымит цигаркой. Это — Бандурко Трофим, есаул, врангелевский выкормыш, ейский казак, второе лицо в банде. Отъявленный враг, контра, вместе с Анчоком бежал из тюрьмы… Рядом с ним, отломив осиновый прутик, сумрачно жует набухшую почку ротмистр Аксентов. Петербургский сыщик, бывший сотрудник деникинского «освага» по связям с прессой. Кокаинист, деспот, не знающий удержу ни в жестоких прихотях, ни в извращенных издевательствах над своими жертвами.

Отдельно от них, прислонясь плечом к корявому дубу, застыл коренастый кривоногий страхолюд, обвешанный оружием. Тяжелый, давно небритый подбородок, рассеченный косым шрамом, в глазах какое-то особенно зверское выражение. Каждый раз, когда Аюб бросает взгляд в его сторону, он считает нужным улыбаться. Отсутствие переднего зуба делает его ухмылку паскудной. Это, по-видимому, Азмет, телохранитель атамана. Говорят, без вскидки, прямо с бедра, стреляет без промаха. И никогда не сводит с хозяина недреманного ока. Даже спит у него в ногах по-собачьи преданный бывший объездчик…

— Послушай, мальчик, — Анчок уже вытоптал круг, сцепив руки за спиной, тщательно подправляет носком смазного кованого сапога кромку талого снега, — давай потолкуем как адыг с адыгом. За твои старания шапку золота или орден большевики тебе не дадут, в лучшем случае — поднесут именные часы, почетный маузер в серебряной оправе. Советую от души — переходи ко мне. Полной грудью вдохнешь воздуха, свободы, вольной жизни! Скоро леса распустятся. Прекрасен зеленый шатер!.. Наверное, не ошибаюсь — ты ведь еще ни разу за девичью грудь не держался, не вдыхал ее аромата… А у нас…

— Гражданин… бандит! — прервал его разглагольствования Аюб тем глухим, дрожащим голосом, которым прорывается в чистой юношеской душе уязвленная гордость и который звучит сильнее всякого крика. — Я требую ясного и четкого ответа по существу. Повторяю, вам дается выбор: верхом на знатном коне явиться к народу и склонить шею — или же ваш труп привязанным к хвосту клячи проволокут мимо материнской сакли… От себя добавлю: после того как вы обобрали нищих, нам вдвоем стало тесно в этом мире. Рано или поздно кто-то кого-то должен вытолкнуть на тот свет. Между прочим, темное пятно у шейки бараньей лопатки, которую, полагаю, известное лицо показывало вам, предвещает близкие неотвратимые бедствия…

— Лагимэ, к сожалению, становится слаб глазами. Он не рассмотрел меж темных извилин крупные светлые пятна. Одно из них означает, что генерал Килыч-Гирей за хребтом, на благодатной грузинской земле, собирает против большевиков несметную силу. Не уразумел старик и значения острой, как исламский полумесяц, завитушки чуть левее — это генерал Кучук Улагай в трабзонской и синопской гаванях с сорокатысячным десантном выжидает удобного часа… Не разгадал он и смысла одного бугорка, а он говорит, что продразверстка гонит в горы, леса и плавни новые сотни казаков и горцев. Похоже, сынок, в самом скором времени я буду иметь возможность въехать в родной аул на Баязете, насадив твою поганую голову на острие своего клинка…

— Если недостаточно предостережений, заключенных в лопатке жертвенного барана, то хоть газеты читайте. В них пишется, что грузинский народ восстал против предательского меньшевистского правительства. Красная Армия выступила на помощь и уже освободила Тифлис, двигается на Батум — последний оплот контрреволюции на юге… У османов с большевиками договор о братстве и дружбе, так что Улагаю твоему здорово не развернуться. Не до жиру ему теперь… А продразверстка — она отменена, временно была введена такая крайняя мера.

Это было подобно удару в солнечное сплетение. Анчок слушал недоверчиво, напряженно и не отводил мутно-тяжелого взгляда. Потом, словно спохватившись, напустил на себя прежнюю безмятежность. Но спокойный, веселый вид уже не мог обмануть — в глубине смятенной души он был повержен, убит. Скорбные складки у рта углубились. И следа не осталось от бодрячка, какой явился час назад, — высокомерного и спесивого.

На какие-то мгновения даже жалость у парня шевельнулась. Аюбу хотелось посочувствовать земляку, обездоленному судьбой-мачехой. Но подходящих слов не находилось, язык не поворачивался произнести что-либо доброе, человечное. И он подытожил:

— Биты козыри бандитских атаманов, всяких гиреев, улагаев, хвостиковых, булдыгиных, секерявых, шмыткиных… Будет и твоя карта бита. Не явишься в указанный срок — пеняй на себя.

— Не бывать по-вашему. Никогда.

* * *

Восвояси Аюб возвращался удрученный исходом встречи и в то же время довольный собой. Теперь, по крайней мере, сложилось более или менее зрелое представление о том, с кем имеешь дело. И что еще важнее — стряхнул с себя, как конь после купания стряхивает влагу, романтическую фикцию, надежду на легкую победу и громкую славу в единоличной схватке с матерым врагом. До тошноты становилось стыдно при воспоминании о похвальбе в месячный срок обуздать Анчока. Пять полных лун уже сменилось с того дня…

Неделю-другую после переговоров в роще Чыгыудж о банде не было ни слуху, ни духу. Сама эта зловещая тишина внушала серьезное беспокойство, была насыщена множеством неясных фактов, оценка которых могла строиться лишь на догадках. Предпринималось все, чтобы обложить волчью стаю огневыми вехами, не дать ей возможности опомниться. Хакурате в солдатской шинели, с патронными лентами накрест, с карабином поперек седла кочевал во главе опергруппы, организуя охрану аулов, хуторов и государственных объектов, круглосуточное патрулирование на большаках, проселках и тропах.

И вдруг — как просверк из нависшей тучи, и с той же мгновенной быстротой распространившаяся весть: бандит Анчок по доброй воле вернул властям аргамака. Действительно, Баязет в яркое апрельское утро, весь взмыленный, с оборванной, болтающейся меж передних бабок уздой примчался к родным яслям. С тихим ржанием бродил вокруг холодного пепелища — остатков бывшей конюшни. То воздевая морду кверху, то роняя ее к самой земле, жадно ловил трепетными ноздрями смрадные запахи тления и боязливо трогал изящным копытом головешки.

Комиссии, принимавшая коня под охрану государства, отметила в протоколе, что вреда его здоровью не причинено, если не считать порванной железными удилами губы. Это обстоятельство дало повод старому конюху Кадыру, выкохавшему его из сосунка, высказать догадку, что конь не отпущен, а сам вырвался на волю, движимый тягой к месту, где погибла подруга.

— Случается, — пояснил, — такое у бессловесных тварей.

Предположение это вскоре подтвердилось самым неожиданным образом. Двое бандитов, взятых при попытке поджечь урупский арсенальный склад, поведали в числе прочего и о том, что Анчок нагайкой забил насмерть не углядевшего за жеребцом коновода.

Такой исход дела обрадовал Аюба, как и всех отчаявшихся, хотя где-то в глубине души невнятно шевельнулась досада. Отрадно, конечно, сознавать, что Баязет в полной безопасности и сама по себе отпадает тяжкая забота и необходимость рисковать жизнью во имя данной клятвы. Но и обидно, как ни говорите: коновод ротозейством своим, в сущности, упредил наступление момента истины, перевеса, когда становится ясным, кто взял верх и кто кого должен бояться. В том, что Анчок не посмел ослушаться, сломлен уже и сам вернул бы коня, Аюб почему-то ни на минуту не сомневался.

В размышлениях о силе и воле случайная оговорка Лагимэ относительно того, что всякое ремесло имеет свои секреты, приобрела неожиданно глубокий смысл. Профессиональное мастерство чекистом постигалось трудно, долго, через множество обидных и нелепых промахов и просчетов. Порой ужасался, что ничего не успел, что время утекает меж пальцев.

Хакурате, общение с которым становилось все более доступным, исподволь открывал молодым бойцам то, что довольно расплывчато стояло перед их неопытными глазами, зрело в сознании.

— Вся «тайна» заключается в том, — повторял неустанно, — что борец за правое дело чувствует себя твердо и надежно, лишь когда спину ему греет любовь трудового народа. Чем более чекист вбирает этого тепла, чем более он чуток к людским чаяниям — тем он сильнее и неуязвимее…

Аюб давно уже избавился от мальчишеской блажи изображать из себя загадочную личность. В любом ауле каждый мальчишка знал, что всадник в бескозырке и черкеске с газырями — тот самый отчаюга, который ворожил атаману Анчоку на бараньей лопатке и поклялся собственноручно обрить ему бороду. Окруженный вниманием, Аюб хорошо понимал, что оказываемые почести пока еще не заслужены им.

Люди, среди которых он жил, как ему казалось, возлагали на него слишком большие надежды — верили, наверно, в его счастливую звезду. Коваль и паромщик, лесничий и продавец, дорожный рабочий и почтальон, учитель и батрак были его верными друзьями, не стеснялись в просьбе, совете, добром пожелании. Связанные прочными звеньями, они сообща вели точный счет Анчоковым подлым делам, и каждый в меру своих сил и умения приближал час возмездия.

По природе своей чуткий к внутреннему голосу, стал замечать, что все чаще почему-то встречаются ему люди, в глазах которых читались сочувствие, а то и явная усмешка: дай боже теляти волка поймать. Сознание своего бессилия вгоняло в черную меланхолию. В пору одного из таких самобичеваний, словно бальзам на кровоточащую рану, легло сообщение Хакурате на выездной летучке о том, что через старого натырбовского мельника получено предложение Азмета, телохранителя главаря, доставить труп хозяина властям или же заманить его в западню — как будет угодно начальству.

— Под письменную гарантию о полном амнистировании и денежном вознаграждении в сумме, достаточной для выезда в Турцию и обзаведения там бакалейной лавкой, этот… не придумаю даже, как его и назвать… обещает покончить с делом в считанные дни. Это — хрип придушенного иуды… Да, вот что еще интересно. В заслугу себе он ставит причастность к спасению Баязета. Утверждает, будто Анчок, напуганный оборотом, который принимало дело, велел ему тайком отогнать жеребца. А над конюхом расправу учинил, дескать, для отвода подозрения в трусости…

Скрупулезный разбор создавшейся ситуации завершился краткой, четкой, как статья кодекса чести, резолюцией, принятой единогласно.

«Как ни заманчиво, — говорилось в ней, — встретить Первомай неомраченным новыми бандитскими вылазками, все же не следует пользоваться мерзкой услугой. Нельзя поощрять оборотней, которые в последнюю минуту «набираются ума» с целью избежать возмездия. Не давать им никакой пощады. Разить врага не в спину, вероломством и подкупом, а лицом к лицу — доблестью и отвагой».

Что же касается Аюба — он внутренне возликовал. Анчок дрогнул, он струсил, он боится, сам-таки отпустил Баязета! Крысы кидаются врассыпную из залитой кипятком норы! Час расплаты близок, никому не уйти! В нетерпении сгорало сердце. Впервые с такой силой Аюб почувствовал прямую свою причастность к жизни и судьбам родного народа. Тот же изначальный зов природы, что, например, кидает и бьет о гранит водопада идущую к ледяным истокам Белой форель, пока она не достигнет верховий, так же неумолимо, снова и снова заставляет его не щадить себя ради короткого и емкого понятия — долг.

Незадолго до первомайского праздника банда Анчока сожгла единственную на всю округу действующую паровую мельницу. Погибли при погоне, опрометчиво ворвавшись во вражеский строй, комсомольцы-чоновцы Индрис Уджуху и Василий Скиба. В ту же ночь в другом месте изрублены, отстаивая помещение ревкома, Иван Подгорный, уполномоченный милиции Андрей Гуськов, его жена — председатель женсовета. Анчок неистовствовал, словно задавшись целью оставить по себе память, которую не могли бы смыть и десятки грядущих лет, чтобы люди как можно дольше проклинали его имя и свою судьбу за то, что появились на свет в такие безумные, жестокие времена…

За неделю до праздника подкинули Анчоку приманку в виде «плохо охраняемого» склада с сукном и кожами, доставшимися в качестве трофеев при разгроме деникинской армии и по распоряжению Москвы предназначенными для детских приютов, солдатских вдов и инвалидов войны.

Клюнул бандит, накинулся двухсотенной конной ордой.

Группа, оставленная на левом берегу для приема добычи и прикрытия отхода, внезапно с двух сторон была взята чоновцами в перекрестный огонь и полностью истреблена. Выскочивший на переправу со множеством груженых телег основной отряд встречен в сабли. Отпихивая друг друга на тесном предмостье, всадники заметались, как коты на горящей крыше. Бросая награбленное, коней, своих раненых и убитых, уже ползком, перебежками, поодиночке спасались в разные стороны.

Анчок быстро свернул остатки своры в тугой комок и, выставив для прикрытия с десяток наиболее искусных стрелков и пулеметную тачанку, полевым галопом, не разбирая дорог и троп, рванул в лабинские предгорья. К утру шайка оторвалась от преследования бронеавтомобилей.

За три дня до праздника насмерть перепуганный чабан из Псебая, одолев за ночь восемьдесят верст на лошади, доставил Хакурате письмо от Анчока. Обращение, составленное в цветистых выражениях, было щедро насыщено ссылками на коран. Это обстоятельство и происки главаря выхлопотать себе полное прощение принудили советские органы вынести дело на суд аульного схода.

Общественный приговор гласил: если закон проявит мягкость к бандиту, жители сами жестоко покарают его. Предадут «каменной смерти» — старинной казни, когда каждый бросал в связанного злодея булыжник, пока тяжесть камней не раздавливала его.

И пробил час.

В ночь накануне праздника Аюб во главе усиленного конного разъезда патрулировал на мартанской дороге. Луна изливала колдовское свое сияние на терны и космы ракит, на соломенные крыши дремлющего верстах в двух в стороне небольшого аула. Оттуда послышался трусливый, с подвыванием лай собак, какой они обычно поднимают при приближении волчьей стаи. Меняя аллюр, отряд свернул с маршрута. Скакавший навстречу гонец, Бечмиз Гучетль, подтвердил догадку — Анчок. С ним еще шестеро, один из них — без левой руки…

Когда осторожно подобрались к крайним домам, на темном крае неба бледным мазком обозначилась полоска зари. У подошвы крутого холма, среди огородов, в зыбком белом тумане — россыпь неказистых турлучных лачуг, опоясанных низким плетнем. Повторяют все его изгибы и переломы старые, раскидистые осокори, в ветвях которых уже затевается вороний грай.

Расставив людей, Аюб пластунским юрким броском скользнул сквозь росистые лопухи, подполз под рогатую корягу коновязи, прислушивался минуту-другую. Лишь низовой ветер с речки порывами тянет из пистолетного дула свирельные звуки, заунывную песнь… С живота на бок переворачиваясь, Аюб бросает в аспидно черное стекло, как бомбу, бескозырку с вложенной внутрь бараньей лопаткой.

— Эй, там!… Выходи бриться! По одному.

Спустя секунды дощатая дверь разлетается, и тень с маузером, разряжая на ходу обойму, выскакивает наружу. И кувырком летит на землю. Это — Азмет, в упор убаюканный из чьего-то карабина. Вслед за ним в дверях появляются еще двое, кидаются в разные стороны — но тщетно. Затем за порог летят, грубо бряцая об долбленное корыто для кур, винчестер, сабля, патроны, пара пистолетов, кинжал… Не видно еще, но смутно угадывается в глубокой тени серая согнутая фигура. Аюб стреляет в воздух и звонким голосом кричит:

— На колени, сволочь! Живо, кому говорят!

…Когда чоновцы, перетянув бандиту руки за спиной тем самым ситцем в цветочках незабудках и плотно окружив его во избежание самосуда, на аркане вели мимо Берекетова двора, семеро ребятишек в лохмотьях, повиснув на плетне, провожали шумную процессию потухшими глазами.

Анчок был расстрелян семьдесят два часа спустя в полынном буераке за скотомогильником и закопан так, чтоб не оставалось никакого следа.

Б. Шамша, В. Бурлаков

СЛОВОМ, ВИНТОВКОЙ, ЖИЗНЬЮ

След человека в истории далеко не всегда достойно отражается в исторических документах. Мало ли прекрасных людей честно делали свое дело, оставаясь незамеченными для летописцев? И прямой долг потомков кропотливо восстановить память о тех, кто в первую очередь думал о деле, а потом о славе. Ведь они, эти герои, твердо верили: мол, вспомнят о нас в том неминуемом светлом будущем, за которое кровь проливаем…

Михаил Полуян — один из первых кубанских чекистов. Сведений о его детстве, мечтах и надеждах, о его привязанностях, о взаимоотношениях с родителями и товарищами, о поведении в быту и в бою сохранилось мало. Но даже то, что известно, вызывает восхищение этим преданным делу партии бойцом. И обязывает думать о самых главных вещах на свете — о цене жизни и смерти, о нашем национальном духовном наследии и богатстве, о будущем.

Что делает людей несгибаемыми? Что помогает молчать под пытками и презирать палачей? Какой человеку нужен запас духовной прочности, чтобы даже свою смерть рассматривать как форму борьбы за свои идеалы? Это вопросы из разряда вечных и в то же время таких, на которые каждый должен ответить в своей жизни хотя бы раз.

По законам драматического действия следовало бы иметь представление о той ночи с 30 на 31 марта 1921 года в станице Кущевской. Какая была весна в те трагические часы? С каким небом, с какими звездами, с каким вишневым цветом прощался Михаил Полуян? Ничего этого не известно. Можно только предположить, что ночь была такая, когда восемнадцатилетнему человеку больше всего на свете хочется жить.

Поздним вечером с несколькими станичниками Миша Полуян возвращался с молодежного вечера, организованного им. И говорил с ними, конечно, о том, что было у него на языке все последние годы. О скорой победе мировой революции и начале счастливой жизни. О задаче дня — овладеть грамотой, и о задачах на десятилетия — учиться коммунизму. Наверное, он ощущал полную гармонию бытия в эти минуты: весна в природе совпала с весной революции и весной его жизни. Станичники жадно ловили его слова, он ощущал, что за ним готовы были идти не то что до окраины станицы, а до конца света…

По-разному можно представить то, что произошло затем. То ли сначала раздался из темноты ночи окрик: «Руки вверх, чертова комсомолия! Сдавайтесь, или стрелять будем!» То ли Полуян напоролся грудью на обжигающе-ледяной ствол обреза и уловил чье-то распоряжение: «Это он. Брать только живым».

Ноги сработали, как катапульта. Он отлетел в сторону быстрее, чем грянул бандитский выстрел. Даже успел выхватить свой револьвер и несколько раз нажал курок.

Но засада действовала наверняка. Михаил рухнул под тяжестью навалившихся сзади тел…

Многие называют происшедшее в ту ночь трагической случайностью. Мол, и поехать он мог с продотрядом не в Кущевскую — в тысячу любых других станиц, и вечер его никто не просил организовывать, и охрану мог взять. В конце концов, другой улицей пойти.

Следуя предположенной логике рассуждений, случайность смерти можно даже объяснить случайностью рождения. Ну что, действительно, мешало Мише Полуяну появиться на свет в наше время, лет этак через семьдесят? Но он родился в 1903 году. Революция была его юношеской романтической любовью. И в пекле смертельной битвы за нее он сам себе отводил не больше шансов остаться целым и невредимым, чем боевому патрону в барабане своего револьвера.

В борьбе за Советскую власть менялась тактика — то атака, то контратака, менялось направление главных ударов — то военный, то продовольственный фронт, то борьба с разрухой. Но не менялось место в рядах борцов таких рыцарей революции, как Миша Полуян — он был только на переднем крае.

…Пожелтевший от времени переплет личного дела. Бережно раскрываем тонкую папку.

«Регистрационный листок сотрудника ЧК № 372. Полуян Михаил Васильевич, 18 лет, родился в станице Елизаветинской Кубанской области, профессия — подручный токаря и переплетчика, член РКП(б), в партию вступил 8 июня 1918 года».

На небольшой фотографии запечатлены черты его лица — открытого, прямого, с ясными глазами. Сам он в светлой рубашке со стоячим воротником и шапке-кубанке, слегка сдвинутой на затылок.

В несколько строк собственноручно написанная автобиография:

«До 14 лет учился, а с 14 лет сначала работал на заводе «Кубаноль» в г. Екатеринодаре, потом работал в переплетной мастерской и в 1918 году начал работать в Союзе молодежи, и в мае месяце перешел работать в агитпропагандотдел, в июне 1918 года вступил в партию и в агитпропотделе был агитатором на Кубани…»

Да, революция прервала его учебу. Все, что к пятнадцати годам он успел понять, впитать в себя, воспитать в себе, теперь отдавал ей одной. Отдавал без остатка, яростно и беспощадно растрачивая себя на ее победу. Его оружием были то слова, то винтовка, то сама жизнь…

В период корниловского похода белогвардейской армии Мишу Полуяна часто можно было видеть в окопах среди героических защитников Екатеринодара. Здесь он выступал перед молодыми рабочими и казаками, поднимал их в контратаки и сам шел впереди с винтовкой наперевес.

Вскоре после разгрома корниловских полчищ в Екатеринодаре проходило общее собрание революционной рабочей и казачьей молодежи. Умелому агитатору Михаилу Полуяну было предоставлено право огласить на нем приветственное письмо членам екатеринодарской революционной молодежи от Петроградского Коммунистического Союза рабочей молодежи.

Волнуясь, он читал громким голосом:

«Товарищи революционная молодежь, рабочие и работницы!.. Корниловская авантюра под Екатеринодаром кончена, необходимо приступить к революционному творчеству.

Так давайте вместе строить нашу новую, лучшую, свободную социальную жизнь… Вы, революционная молодежь, краса и гордость всех революций, должны и даже обязаны принять участие в жизненном творчестве, вы, будущее поколение и строители будущей жизни…»

Это было его новым фронтом — создание первых комсомольских ячеек в кубанских станицах. И здесь он попал под перекрестный огонь глаз кулаков и зажиточных казаков, ненавидящих все новое.

Когда же они от угроз перешли к делу, когда Кубань захлестнула волна бандитизма, молодой комиссар Кубчека Михаил Полуян оказался на переднем рубеже борьбы с контрреволюцией.

Снова читаем личное дело Михаила:

«В августе, когда отступала Красная Армия, я ушел с ней и работал с октября в ЧК 11-й армии в Пятигорске…»

На скупой анкетный вопрос: «Подпись рекомендующих» — ответ: «Атарбеков».

Заслужить рекомендацию для работы в ВЧК от Г. А. Атарбекова — особоуполномоченного Революционного военного совета Кавказского фронта, члена Кубревкома, руководившего борьбой чекистов с контрреволюцией на Кубани, можно было только беззаветным служением делу революции. Эта рекомендация стала бессрочным кредитом доверия, выплачивать по которому Мише Полуяну пришлось до последнего вздоха.

Бело-зеленые банды терроризировали население многих горных и приазовских станиц, убивали коммунистов, комсомольцев и советских активистов, совершали налеты на железнодорожные станции, грабили население. Михаил Полуян во главе оперативных групп выезжает в города и станицы Кубани, аулы Адыгеи, где совместно с партийным и комсомольским активом, опираясь на поддержку трудового народа, ликвидирует контрреволюционные банды.

Поздно ночью 14 августа 1920 года все сотрудники Кубанской ЧК были созваны на экстренное совещание. В президиуме председатель чрезвычайной комиссии Дмитрий Павлович Котляренко и члены коллегии Сергей Владимирович Виноградов, Иван Данилович Павлов и другие. У всех озабоченные лица.

Слово взял Котляренко.

— Товарищи чекисты! — сказал он. — Только что получено сообщение, что на Азовском побережье в районе Приморско-Ахтарской высадилась врангелевская сволочь. Белогвардейцы также десантировали под Новороссийском и на Таманском полуострове. Имеются проверенные данные, что притаившиеся в Екатеринодаре белогвардейцы готовят восстание. Ровно через час мы начнем операцию по ликвидации вражеского подполья. В распоряжение штаба 9-й армии выделяется отряд из числа работников ЧК.

Чекистами к утру было ликвидировано несколько белогвардейских конспиративных квартир, изъято большое количество винтовок, револьверов, десятки пулеметов и патроны к ним. Несколько суток практически без сна работал секретарь комячейки ЧК Михаил Полуян.

Нечеловеческое напряжение организма, перенесенный в астраханских песках тиф, а тут еще больные ноги… В декабре 1920 года Михаил Полуян пишет рапорт заведующему секретно-оперативным отделом Кубчека:

«Принимая во внимание то, что у меня ни к черту не годятся ноги, а при моей работе с утра до вечера приходится ходить, для чего у меня по состоянию здоровья не хватает сил, прошу Вас хотя бы на несколько времени перевести на другой участок работы».

Ему отказали. Слишком горячая была пора. Да он и не настаивал. Так и остался без движения этот рапорт. А Полуян уехал на очередную операцию.

И чуть позже, уже в конце марта 1921 года, собираясь со своим небольшим отрядом в Кущевку на помощь сельсовету в проведении продразверстки, он думал просто об очередной работе. О том, что если саботаж, то его нужно пресечь в корне, что нельзя не помитинговать, не поспорить со своими сверстниками — молодыми казаками…

Невольно задумываешься об облике сотрудника ЧК. Он не только карающая рука Советской власти, разрушитель зла. Он активный пропагандист, агитатор и созидатель новой жизни, авторитетный помощник партийных, советских и комсомольских активистов, кумир трудовой молодежи.

Приехав вечером 14 марта в станицу, Михаил сразу же направился в сельсовет, где встретился с советскими и комсомольскими активистами. Обсуждали, как помочь хлебом рабочему классу городов, как обучать грамоте молодежь и стариков.

На другой день М. Полуян арестовал заместителя командира Кущевской ударной группы по проведению продразверстки, который не выполнял указаний областного исполкома. По этому поводу было созвано общее собрание станичников. Там все узнали, что из Кубчека приехал Полуян…

В ночь с 30 на 31 марта в Кущевскую ворвалась банда бело-зеленых верхом на лошадях. Банда имела три тачанки, на одной из которых был пулемет.

Окружили исполком. Воровски подкрались к зданию, вызвали на улицу начальника караула и там забили прикладами, закололи штыками.

Силы были неравны: пять красноармейцев против пятидесяти бандитов с пулеметом. Тяжело ранен, находится без сознания караульный начальник Рогожин, убит член исполкома Воронков, пали геройской смертью красноармейцы караула. Освобождены контрреволюционеры, четверо из них — бывшие белогвардейцы — тут же присоединились к банде. Сжигали и рвали все документы, находившиеся в Совете.

Большая часть налетчиков бросилась на квартиры коммунистов и комсомольцев станицы, но никого не нашли, так как в этот вечер в здании, именуемом в документах театром, шло собрание актива коммунистов, комсомольцев и беспартийных станицы, а затем силами комячейки давался концерт. И тогда банда окружила площадь и стала задерживать шедших с концерта кущевцев. Искали Полуяна…

…Михаил рухнул под тяжестью навалившихся со всех сторон бандитов. Его затащили в разграбленное здание исполкома, раздели до нижнего белья.

«Одна из задержанных с Полуяном девиц подняла крик, ее придушили и заставили молчать».

Это из показаний свидетеля разыгравшейся трагедии. Что смертельно испугало казачку — неизвестно. Не знаем мы ничего и о разговоре между бандитами и Полуяном. Был ли он вообще, этот разговор?

Конечно же, фамилия Полуян была отлично знакома контрреволюционному отребью. Биограф семьи Полуянов А. М. Седина — дочь видного кубанского революционера Митрофана Седина, — пишет:

«Миша рос в революционной казачьей семье. Да кто не знал семью Полуянов! Мать, дяди — Яков, Ян, Николай, Дмитрий — все были активными участниками революционного движения и гражданской войны…»

И конечно же, фамилия Полуян вызывала совершенно однозначную реакцию у врагов Советской власти — жгучую ненависть, желание дотла разорить «красное казачье гнездо» — так называли их дом в станице Елизаветинской. В классовой битве пал дед Михаила — Василий Макарович. Исторический момент «вырывания корня рода» запечатлел на фотоснимке белый офицер. На нем изображено, как измученного пытками, окровавленного, со связанными руками огромного казака ведут на казнь пьяные сослуживцы того добровольного фотографа. По многим рукам ходила карточка, пока вместе с владельцем и автором расправы не попала к… Яну Полуяну, которого называли «председателем Советской власти на Кубани». А теперь перед бандитами стоял его племянник. Пользуясь сегодняшней политической терминологией, они захватили заложника, который открывал возможности большой игры.

Само по себе предательство комиссара, секретаря комячейки Кубчека Михаила Полуяна в обмен на сохранение ему жизни нанесло бы удар по органам ВЧК. Оно подорвало бы только утверждавшуюся в казаках веру в идеалы, за которую большевики не жалели отдать жизнь. А Полуян знал: из веры людей в таких, как он, складывается их вера в Советскую власть. Кроме того, предательство Михаила Полуяна рикошетом могло выбить из борьбы не только ответработника ЦИКа Синклетию Васильевну Полуян — его мать, но и «председателя Советской власти» Яна Полуяна — его дядю, председателя Казачьего отдела ВЦИК Дмитрия Васильевича Полуяна, председателя облпотребсоюза Якова Васильевича Полуяна — других…

Пятно позора неминуемо легло бы и на Атарбекова.

Такова простейшая арифметика классовой борьбы.

Смерть одного равняется жизни по крайней мере десятерых. Именно жизни, потому что между жизнью и борьбой за дело Ленина эти люди давно поставили знак равенства.

Если даже Михаилу был предложен шанс остаться в живых ценой измены и предательства, то, думается, этими подсчетами он не занимался. В связи с этим хочется привести еще один, нигде раньше не публиковавшийся документ. Это рукописные воспоминания коренного казака станицы Елизаветинской М. С. Шарафана, которые хранятся в музее станичной средней школы № 2.

«В семье Полуяна, кроме меня, жило еще трое мальчишек-гимназистов. От нас, как от старших по возрасту, Мише иногда наносились обиды, от которых он зачастую плакал. Но… Миша никогда не шел к своей маме жаловаться на нас. А наоборот, уединялся, успокаивался и приходил снова к нам. А если когда мать и заметит его плачущим и спросит, почему слезы, то Миша уж старается не выдать своего обидчика».

По-другому это звучит так: «Миша Полуян просто не был способен к предательству. Уж так он был устроен».

И еще из Мишиной характеристики:

«Никто никогда не видел его в грязной одежде. Он был во всем чистоплотен…»

В ту ночь с 30 на 31 марта 1921 года он был весь в грязи и крови. Но оставался чистоплотным в высшем проявлении этого качества — был неспособен запятнать свою честь, родных по духу и крови людей, революцию.

Мишу били шомполами, хлестали нагайками, а потом, полуживого, поставили лицом к стенке и ударом шашки срубили голову.

В некрологе, опубликованном 2 апреля 1921 года в областной газете «Красное знамя», говорилось:

«Если бело-зеленые банды думают ночными убийствами одержать победу над рабоче-крестьянской властью, то они глубоко ошибаются. С еще большей энергией, с единственной мыслью раз и навсегда покончить с бессмысленными жестокостями зелено-белогвардейских банд клянемся мы над свежей могилой тов. Михаила продолжать начатое им дело.

Спи спокойно, дорогой товарищ. Недалек тот час, когда мы придем на твою могилу и расскажем, как мы отомстили за твою смерть. Дорогой Михаил, спи спокойно, мы продолжим твое дело».

Они сдержали это слово. Из множества ответов на вопрос: «Как им это удалось в смертельной схватке?» — один будет такой: преданности, мужеству, героизму они учились у Миши Полуяна.

В. Кулаков

ЗОЛОТАЯ «НИКОМИДИЯ»

Для проведения операции на пароходе «Битиния», отплывающем из Новороссийска в Константинополь, был назначен оперативный наряд во главе с Орловым и его заместителем Ионовым. С соблюдением всех официальных правил чекисты с группой сотрудников контрольно-пропускного пункта с утра 6 июня 1922 года стали проводить досмотр парохода. Было известно, что на «Битинию» погружена партия золота и драгоценностей, которые контрабандисты намеревались отправить за границу. Чекисты знали, что имеют дело с матерыми преступниками, поэтому на легкий успех никто не рассчитывал. Дотошно осматривали вещи команды и пассажиров, складские, подсобные помещения, каюты. Но как ни старались, ценностей на пароходе не нашли.

Чекисты покидали «Битинию». Ионов слышал, как молодой чекист говорил своему другу:

— Расскажи кому — не поверят. Не пойму, где все-таки драгоценности?

Ионов уже с причала оглянулся на пароход и заметил, что люди на палубе засуетились, и лишь двое из команды, облокотившись на борт, пристально смотрели вслед чекистам. В их глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку…

Ионов тихо сказал Орлову:

— Посмотри вон туда, на двоих у борта…

Орлов с Ионовым переглянулись и круто повернули в сторону «Битинии». За ними, словно по команде «кругом», последовал весь наряд.

Палуба опять быстро опустела, слышны были лишь гулкие шаги наряда по доскам.

— Давайте еще раз осмотрим пароход, — глухо сказал Орлов, — золото где-то здесь.

Перед повторным досмотром Орлов дал задание Ионову вести непрерывное незаметное наблюдение за теми двумя. Ионов отошел в сторону и, насвистывая какую-то простенькую мелодию, стал у борта. В какое-то мгновение он приметил, что эти — «с усмешкой» — всякий раз переглядываются, как только чекисты появляются в носовой части парохода. Однако самый тщательный досмотр носовой части не дал никаких результатов…

— Сквозь дно, что ли, провалились ценности? — раздражался Ионов.

— А что?.. Что, если действительно они провалились? — не то в шутку, не то всерьез спросил Орлов. — Кто из вас хорошо ныряет? — посмотрел он на своих.

— Я могу, — отозвался один из чекистов.

— Я тоже, — рядом с ним встал другой.

— Давайте приступайте к делу, — кивнул им Орлов. — Надо осмотреть дно вокруг парохода.

— Начните с носовой части, — сказал Ионов.

Спускаясь с борта парохода, чекисты заметили канат, опущенный в море. Они пытались его поднять, но это не удалось. Тогда Орлов приказал капитану поднять канат. Тот наотрез отказался.

— Черт с вами, — отмахнулся от него Орлов. — Ну-ка, беритесь, ребята!

Канат медленно пошел из воды. Неожиданно чекисты увидели два тюка, привязанных к канату. В них оказалось три чемодана и несколько узлов, наполненных серебром и другими драгоценностями.

Однако никто из членов экипажа эти чемоданы и узлы не опознал. Капитан и фрахтовщик судна бормотали что-то бессвязное. Кому принадлежат эти вещи и каким образом они оказались под «Битинией», им, якобы, ничего неизвестно.

…На столе лежал документ о результатах досмотра парохода «Битиния», а рядом несколько папок с материалами досмотров других пароходов, оперативными сводками, справками, заявлениями граждан и другими бумагами. Документ за документом напоминали о многочисленных уловках контрабандистов, с помощью которых они переправляли за границу драгоценности.

Начальник Черноморского политотделения ГПУ Комов держал кипу заявлений, в которых жители обращались к чекистам с требованием принять меры к наглым спекулянтам, перекупщикам и контрабандистам.

— Плохо же мы охраняем народное добро, — сказал он вызванным в отделение чекистам.

На конкретных фактах он убедительно показал, что отделение работает примитивно, порой попусту тратит свои силы.

— А в городе орудует большая группа контрабандистов. И судя по всему, не одна, — подчеркнул он.

Опираясь на выдержки из статьи В. И. Ленина «О значении золота теперь и после победы социализма», начальник политотделения разъяснил, что Политбюро ЦК РКП(б) взяло под особый контроль расходование золотого фонда и драгоценностей страны и задача органов ГПУ — не позволять иностранной буржуазии использовать внешнюю торговлю для вывоза из Республики Советов валютных ценностей, исторических реликвий.

— Мы обязаны выполнить наказ партии, — заключил он.

* * *

Ясное, теплое утро. На толкучке, казалось, весь город. Здесь предлагают товар на любой вкус. В разношерстной толпе бродили Ионов и Орлов, высматривая скупщиков золота, серебра и других драгоценностей. Один из торговцев привлек внимание Ионова.

— Глянь, какой прекрасный товар, — остановил он напарника.

— И торгует бойко: парфюмерия-то иностранная. Откуда бы? — заинтересовался Орлов.

Наблюдения за спекулянтом привели чекистов к лавке Бехорошвили. Оказалось, что он работает здесь на складе. Фамилия — Фоменко, бывший красноармеец. К Бехорошвили поступил в поисках заработка. Часто по поручению владельца лавки ездил по станицам с товаром.

Докладывая начальнику о результатах посещения толкучки, Ионов рассказал и о продавце контрабандного товара.

— Очень разумно поступили, — сказал Комов, выслушав Ионова. — С этим человеком надо побеседовать во время выезда в станицу…

Разговор с Фоменко было поручено провести Ионову.

Ионов в ЧК работал недавно, да и сам молод — всего двадцать три года. Он немного сомневался, сможет ли расположить Фоменко к откровенности, но довольно быстро ему это удалось.

Из рассказов Фоменко Ионов узнал, что хозяин лавки Бехорошвили скупает различные золотые и серебряные вещи, царские монеты, украшения. Все это перепродает иностранным коммерсантам, а те охотно поставляют ему импортный товар, который он реализует через верных лиц с большим барышом.

«Кажется, здесь настоящая контрабанда» — решил Ионов.

* * *

После досмотра на «Битинии» Бехорошвили собрал своих работников и предупредил, что уволит любого, кто хоть одним словом заикнется чужому о тайных операциях в лавке.

В тот же день он вызвал торгового агента Абрегова.

— Нам повезло. Слава богу, чекистам не удалось напасть на след. Замаскируй вход в подвальный тайник и побеспокойся о драгоценностях, — распорядился Бехорошвили.

Коммерсант спешно готовился к отъезду в Турцию и прекрасно понимал, что без «металла» там ему нечего делать. Ходового товара оставалось мало, но Бехорошвили ждал прибытия заграничного друга с пополнением. В городе у него тоже имелись большие связи и прежде всего с комиссионным магазином, в котором Бехорошвили подолгу пропадал. Это вызвало у чекистов вполне понятные подозрения. За владельцем магазина Шеломой Датикошвили поручили наблюдать Борцову — плечистому, атлетического сложения казаку. Этот молчаливый великан обладал способностью работать в нечеловеческих условиях, был вынослив до удивления. Казалось, что он мог трудиться не одни сутки без отдыха. Борцову шел двадцать второй год, из них два он работал в ЧК, и теперь впервые получил самостоятельное поручение.

…Комиссионный магазин. Зевак и покупателей — пруд пруди.

Борцов не раз видел, как в открытую заключаются сделки между продавцами и покупателями. Обычно Борцов находился в центре толпы, изучая оттуда приемщиков товара. Он заметил, что, если клиент приносил на комиссию драгоценную вещь, приемщик обязательно приглашал хозяина, который уводил этого человека в свой кабинет.

Люди сдавали разные ценности: золотые, серебряные часы, браслеты, кольца, кулоны, крестики. Некоторые из них запоминались своей редкостной отделкой. Но напрасно пытался Борцов увидеть потом эти вещи на витринах: они там не появлялись.

Очевидно, хозяин магазина драгоценности оставляет у себя и сам расплачивается с клиентами. О своих наблюдениях Борцов доложил руководству отделения и получил добро на всестороннюю проверку хозяина магазина. Оказалось, что это крупный коммерсант, имеющий несколько торговых точек в городе и ближайших станицах. Поддерживает торговые отношения с владельцами других магазинов и лавок, с ювелирной мастерской, не брезгует сделками с мошенниками, уголовниками. Наибольший интерес представляли подозрительные торговые операции Датикошвили с греком Зуганелли. Зафрахтованное им судно постоянно совершало рейсы между Константинополем и Новороссийском.

А тем временем рабочий из лавки Бехорошвили сообщил Орлову, что видел, как торговый агент Абрегов снял с икон, хранившихся в подвале, три больших серебряных оклада, присоединил к ним большой подсвечник и все это завернул в скатерть.

— Куда ты с таким большим узлом? — спросил Фоменко.

— Большим? А хочешь, я его в кармане умещу? — похвастался Абрегов.

— Это как же?

— Увидишь!

Абрегов исчез. А на следующий день он, бахвалясь, показал Фоменко несколько серебряных слитков, которые ему сделали в ювелирной мастерской Пилиди.

— Хозяин будет доволен! — радовался Абрегов.

…Время подошло к вечеру, жара спала. Орлов вместе с Борцовым остановились около ресторана с громким названием «Яр».

Из окон доносилась цыганская песня:

…Соколовский хор у Яра

Был когда-то знаменит,

Соколовская гитара

До сих пор в ушах звенит…

В ресторане и возле него собиралась сомнительная публика.

— Не мешало бы к ней присмотреться, — предложил Орлов своему товарищу.

В новых, взятых на прокат костюмах, чекисты направились в ресторан. Разыгрывая из себя выпивох, которым море по колено, чекисты внимательно изучали окружающих. Через несколько вечеров они убедились, что половина посетителей «Яра» — одни и те же лица.

За одним из столиков собирались бывшие офицеры. Они заказывали цыганские песни, танцевали, шумели. Особенно выделялся широкоплечий, высокий, средних лет мужчина с плоским носом. Однажды он пригласил к себе официанта и долго с ним шептался. Вскоре к столику подошел сам владелец ресторана. Затем мужчина с плоским носом и хозяин «Яра» отошли к буфету. Беседа была непродолжительной, но от глаз Орлова не ускользнул момент, когда владельцу ресторана было передано золотое кольцо с сапфиром.

Может быть, подгулявшим офицерам нечем расплатиться? А может быть, владелец «Яра» — скупщик драгоценностей? Опять вопросы, вопросы, догадки, предположения… А фактов не хватает.

…Муж пропал без вести. Родственники не пишут. Время тяжелое. От постоянной тоски Мария Ивановна стала чаще ходить в церковь. Она всегда становилась перед иконой «Взыскание погибших», ища успокоения в молитвах.

В воскресенье, как обычно, она пришла на «свое» место и хотела поставить свечку, но, к ее крайнему удивлению, икона исчезла. Мария Ивановна восприняла это как потерю всех надежд. Бог отвернулся от нее.

Вечером она, утирая слезы, поведала о своем горе квартирантке-учительнице, а та на следующий день сообщила об этом начальнику Черноморского отделения ГПУ.

Он вызвал чекиста Орлова:

— Нужно срочно расспросить Марию Ивановну и выехать на место происшествия. Видимо, начался грабеж ценностей…

Вскоре Орлов с сотрудниками был около церкви. Обойдя поток богомолок, направились прямо к священнику. Показав удостоверение, Орлов сразу спросил:

— Куда делась «Взыскание погибших»?

Испуганный священник начал торопливо рассказывать:

— Вчера в церковь пришли три человека. Показали бумагу от горсовета, ну и забрали с собой икону, а она в золотом окладе. Да мало того, в подвале забрали еще четыре иконы, серебряные кресты и другую утварь, погрузили на подводу и уехали.

— Что было написано в бумаге?

— Помню слово «изъять», круглую печать с гербом, а остальное не помню, — он задумался, а потом нерешительно добавил: — Очень быстро они все это делали, куда-то спешили, их старший, во френче, все время подгонял.

— Документ об изъятии оставили?

— Нет.

— Какие приметы старшего?

— Он черноватый, похоже нерусский, глаза быстрые, нос какой-то плоский…

— Куда повезли ценности?

— Наверное, в горсовет.

Орлов в сопровождении священника осмотрел подвал, откуда забрали церковную утварь.

— Да, торопились… В спешке многого не взяли, — быстро сказал Орлов помогавшему чекисту. — Но действовали умело.

После доклада Орлова начальник политотделения выяснил в горсовете, что никаких распоряжений о конфискации церковного имущества не давалось.

Стало быть, грабеж церкви — дело группы бандитов под руководством «плосконосого». Видимо, его-то и видели чекисты в ресторане «Яр». По их общему мнению, «Яр» — наиболее вероятное место, где бандит может появиться со своими собутыльниками. Решили вести постоянное наблюдение за рестораном, «работали» попеременно то Орлов, то Борцов, которые знали Плосконосого в лицо. Наконец однажды вечером он ввалился в «Яр» с тремя дружками.

Получив сигнал от Орлова, Ионов с напарником направились в ресторан. Предполагалось, что главарь и его компания покинут ресторан уже после его закрытия. Следовало «проводить» его до дому, а когда он окажется один — задержать.

— Борцов, пора идти на пост, — сказал Орлов.

Борцов, внимательно оглядываясь, спросил:

— А что здесь так тихо?

— Тишина-то обманчивая. Как закроют ресторан, сразу станет шумно. Вот тут-то и надо не зевать, — напутствовал Орлов своего напарника.

Опергруппа ждала закрытия ресторана. Время шло медленно. Ионов с молодым чекистом держали компанию Плосконосого в поле зрения. Как только те стали расплачиваться с официантом, Ионов дал знать опергруппе Орлова.

Открылась дверь. Плосконосый посмотрел по сторонам. Его глаза быстро прощупали людей, находившихся около ресторана. Завсегдатаи группами расходились в разные стороны. Извозчиков уже не было. Компания Плосконосого остановилась, о чем-то разговаривая. Вскоре они расстались. Плосконосый с дружком свернули вправо. Орлов с Борцовым последовали за ними, держась на довольно большом расстоянии. Все пока складывалось по плану.

Вдруг бандиты свернули в переулок. Чекисты ускорили шаги, но за углом их встретила пустота. Кинулись вперед, стали дергать входные двери домов, калитки — заперто. Стоп, вот одна приоткрыта. Орлов махнул Борцову, вдвоем они осторожно вошли во двор.

— Давай сюда, — прошептал Орлов. Он заметил около сарая силуэт человека и взял его на прицел. — Руки вверх! — крикнул он и бросился вперед.

Из-за угла грянул выстрел, затем второй. Чекисты дали в ответ несколько залпов, но бандиты как будто растворились в темноте. Слышался лишь собачий лай…

— Упустили! — остановился Борцов.

Дальнейшие поиски были бесполезны.

Ионов и напарник спокойно шли за другой парой. Мимо медленно проехал извозчик. И здесь произошло непредвиденное. Бандиты быстро вскочили в пролетку, и извозчик погнал лошадей.

Чекисты во весь дух помчались следом, но вскоре отстали.

Когда все четверо встретились в отделении, старались не смотреть друг на друга.

…Стало известно, что 19 июля в Новороссийск прибудет пароход «Никомидия», на котором контрабандисты попытаются вывезти партию драгоценностей. Готовясь к операции, чекисты взяли под контроль всех подозреваемых в причастности к спекулятивным сделкам. Для дежурства в порту подобрали смелых, проверенных людей.

Пароход «Никомидия» под итальянским флагом пришвартовался около двенадцати часов дня. Уже с утра чекисты отделения были наготове.

Группа Ионова продолжала вести наблюдение за лавкой Бехорошвили. В этот день сюда нахлынула толпа клиентов, которых принимали и с парадного, и с черного входа. Трудно было уследить, кто с чем приходит. Ионову удалось встретиться с Фоменко. Тот рассказал, что в последние дни лавку посещали только беженцы-иностранцы да бывшие аристократы. Боясь, что при таможенном досмотре у них отберут запасы драгоценностей, они передавали их Бехорошвили. Знакомые лавочника должны были перевезти ценности на пароходе «Никомидия». Пока же их укладывали в чемоданы и прятали в подвале.

Во второй половине дня лавку посетил старший механик «Никомидии» — Фонтонини. Припрятанные в дворовом складе чемоданы при нем запаковали в овечьи шкуры и на подводах отправили в порт для погрузки на «Никомидию» под видом купленного товара. Особый интерес представляло сообщение Фоменко о встрече фрахтовщика Зуганелли с владельцем комиссионного магазина Датикошвили. Выяснилось, что Зуганелли, имеющий торговую контору «Джемс» в Константинополе, занимается контрабандой и ранее неоднократно переправлял за границу ценности. Необходимо было поймать его с поличным.

О том, как осуществили это чекисты, рассказала газета «Красное Черноморье» в начале августа 1922 года:

«26 июля с Каботажного мола снялся пароход «Никомидия» под итальянским флагом с грузом от Внешторга и пассажирами из греков-коммерсантов и беженцев (греков и ассирийцев). Еще на стоянке, по данным политотделения, было обращено внимание на часть команды и прибывших на пароход пассажиров, подозрительно себя державших.

Перед выходом в море пароход был задержан, подведен к Восточной пристани, пассажиры ссажены и на нем началось производство обыска…»

Рассказ этот дополнил начальник Черноморского политотделения:

«— Для нас не было тайной, — сказал т. Комов, — намерение некоторых спекулянтов путем контрабанды провезти за границу драгоценности. Учитывая, что существующие в России законы должны быть знакомы означенным спекулянтам, причем, как известно, законам РСФСР одинаково подчиняются все проживающие в Республике граждане, независимо от их подданства, мы не препятствовали совершить половину задуманного ими дела, предоставив возможность грузить на «Никомидию» драгоценности.

Затем инициативу взяли в свои руки мы…»

(Цитируем по газете «Красное Черноморье» от 4 августа 1922 года).

Первым результатом обыска была объемистая пачка корреспонденции. Часть ее носила характер препроводительных бумаг к ценностям, которые были найдены на пароходе — в машинном отделении, в обшивке бортов, в канатном ящике и других местах. Кроме нескольких десятков золотых слитков, чекисты обнаружили большое количество серебряных монет, ордена, бриллианты, жемчуг, оклады с икон.

Об этом инциденте на пароходе под итальянским флагом был информирован представитель итальянской миссии, который немедленно прибыл на пароход. Через него команде предложили указать или сдать все ценности, в противном случае при их обнаружении «Никомидия» с командой и пассажирами за злостную контрабанду будет задержана надолго.

Представитель итальянской миссии лично настаивал на производстве тщательного досмотра. Под сильным нажимом боцман согласился указать места, где находятся драгоценности.

Пассажиров, не причастных к контрабанде, по их просьбе пересадили на греческий пароход «Фасалоник» и отправили в рейс.

К утру 31 июля общее количество обнаруженных драгоценностей составило более двухсот пудов серебра, пяти пудов золота в слитках и монетах, много платины, бриллиантов и свыше десяти фунтов жемчуга. Ценности были спрятаны на дне залитого водой трюма, в нефти, масле, угле. Деньги и драгоценности были зашиты в мешочки и пакеты, на них указаны имена и фамилии владельцев, чтобы в Константинополе раздать по принадлежности.

Часть обнаруженных ценностей принадлежала фрахтовщикам парохода, часть — новороссийским и зарубежным спекулянтам.

На этот раз преступники попались с поличным. Захваченные врасплох, они почти не сопротивлялись и вынуждены были давать правдивые показания. Так, например, арестованному Зуганелли вменялась в вину попытка в провозе за границу 6557 рублей в монетах мелкого и 6222 рублей в монетах крупного достоинства и 14 301 золотника серебра в слитках. Среди задержанных находился и владелец ресторана «Яр» Константин Метис, который сознался в неоднократном вывозе за границу русских драгоценностей.

В портовом складе с «товаром», в том числе и иконами, взяли Плосконосого. Он выдал всю свою шайку.

Долго упорствовал владелец комиссионного магазина Шелома Датикошвили. Несмотря на неопровержимые доказательства, он отрицал свою вину. Как стало известно чекистам, дома у Датикошвили хранились подлежащие вывозу за границу бриллианты. Несколько часов продолжался тщательный обыск — и никаких результатов. Уже отчаявшиеся было в успешном исходе операции чекисты обратили внимание на странную форму дверных ключей, а также на замки от чемодана. В них оказались спрятанными почти 98 каратов бриллиантов и несколько каратов алмазов.

Следствие установило, что все слитки, обнаруженные на «Никомидии», плавились в ювелирной мастерской Пилиди, который также признался в своей преступной деятельности. Кроме того, выяснилось, что одним из основных участников скупки драгоценностей и контрабандной их погрузки был старший механик парохода Фонтонини. Его изобличили в систематическом контрабандном провозе сахарина, чулок, парфюмерии и других товаров, а также в связях с новороссийскими спекулянтами, занимавшимися скупкой золота и серебра.

Это был в полном смысле слова пиратский корабль. Команда и капитан парохода принимали живейшее участие в контрабанде драгоценностей, получая от 7 до 10 процентов комиссионных. Таким образом, была раскрыта сплоченная организация, специально занимавшаяся скупкой и отправкой за границу драгоценностей. Четырнадцать контрабандистов предстали перед советским судом.

* * *

Газета «Красное Черноморье» 4 августа 1922 года отмечала:

«Деятельность Черноморского политотделения по количеству обнаруженных контрабандных ценностей побила небывалый рекорд: ни на одном из пограничных пунктов Республики не было обнаружено столько контрабандных ценностей, сколько в Новороссийске за последнее время…»

Стоимость их исчислялась десятками миллионов золотых рублей. Поистине «Никомидия» была золотой.

В приказе по Черноморскому окружному политотделению от 17 августа 1922 года говорилось, что постановлением крайэкономсовещания Юго-Востока России и Южного бюро ЦК РКП(б) сотрудники политотделения по борьбе с контрабандой И. И. Орлов, С. М. Ионов, В. И. Борцов, контрольно-пропускного пункта Л. И. Брейбардт, И. Ф. Майоров и другие награждаются кожаными костюмами, сапогами и денежными премиями за энергию, честность и находчивость, проявленные ими при обнаружении контрабанды на пароходе «Никомидия». В документе далее указывалось:

«Кроме того, крайэкономсовещание и полномочное представительство ГПУ выражают всем товарищам свою благодарность. Объявляя об этом, поздравляют товарищей с заслуженной наградой и выражают надежду, что оказанная им высокая честь будет порукой в дальнейшей их честной и беззаветной службе Республике Советов.

Благодарность и награды занести в послужные списки с кратким содержанием проделанной операции».

Так чекисты Кубани нанесли сокрушительный удар по хищникам, покушавшимся на народное достояние, и сберегли золото Республики.

Памятник председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому, установленный в 1981 году в Краснодаре в начале улицы, носящей его имя, — дань уважения всем поколениям советских чекистов

М. Ф. Власов — председатель ЧК Северо-Кавказской советской республики

С. М. Буденный с группой кубанских чекистов. Крайний справа — А. И. Шеуджен, о котором рассказывается в очерке А. Темрезова «Сокрушение джинноуджипа». Майкоп, 1929 год

Обращение Кубанской ЧК к населению Екатеринодара, опубликованное в газете «Известия» — органе Кубанского облисполкома и Екатеринодарского Совета рабочих, казачьих и солдатских депутатов 28 апреля 1918 года

Первая коллегия Кубано-Черноморской ЧК (слепа направо): И. Д. Павлов, К. Н. Симонова — сотрудница для поручений. Д. П. Котляренко — председатель, С. В. Виноградов, И. А. Волков, 1920 год

Руководитель кубанских чекистов, особоуполномоченный Реввоенсовета Кавказского фронта Г. А. Атарбеков. Екатеринодар, 1920 год

В своей деятельности органы ВЧК всегда опирались на помощь широких масс трудящихся. Об этом свидетельствует и публикуемая здесь фотокопия объявления, помещенного в областной газете «Красное знамя» 14 мая 1920 года

В. Е. Дровяников. О нем можно прочитать в очерке В. Назаренко «Рассказывает В. В. Павлова»

В. Е. Дровяников и А. М. Горький в Сорренто, 1928 год

Аппарат Кубано-Черноморской ЧК активно привлекал население к участию в выявлении контрреволюционных гнезд на Кубани проводил сложную воспитательную и разъяснительную работу. Примером этого может служить обращение, опубликованное в областной газете «Красное знамя» 20 мая 1920 года

ИСПЫТАНИЕ

Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК. Чекист должен быть чище и честнее любого — он должен быть, как кристалл, прозрачным.

Ф. Э. Дзержинский

В. Андрющенко

ЭХО ПАМЯТИ

В середине августа 1942 года в Южный штаб партизанского движения, располагавшийся в Сочи, был вызван старший лейтенант госбезопасности Алексей Дмитриевич Бесчастнов. Ему приказано принять командование только что созданной Новороссийской опергруппой.

В Сочи Бесчастнов был представлен члену Военного совета Северо-Кавказского фронта, начальнику Южного и краевого штаба партизанского движения, первому секретарю Краснодарского крайкома партии Петру Ианнуарьевичу Селезневу.

Член Военного Совета сразу заговорил о задании:

— Группа у Вас, Алексей Дмитриевич, особая. И задание особое. Задачу на ближайшие дни, надеюсь, вам обрисовали.

— Так точно, товарищ комиссар. Численность, состав, маршрут, дислокация и оперативное задание — все есть.

— Добро. Теперь на будущее. Вся Кубанская равнина и большая часть предгорий захвачены врагом. Бои идут за Новороссийск и Туапсе. В ближайшие недели вступят в дело наши партизанские отряды.

Селезнев подошел к настенной карте, отдернул шторку, положил ладонь между Новороссийском и Туапсе. Переходя на «ты», неторопливо продолжал:

— Тебе для ориентировки надо знать: краевой штаб партизанского движения объединяет семь территориальных соединений, или, как мы их назвали, кустов. Твоя группа придается одному из них — ты будешь действовать в составе Новороссийского куста. Там пятнадцать партизанских отрядов. Вот с ними и организуй работу. Возглавляет куст секретарь крайкома партии Степан Евдокимович Санин. Там ты встретишь еще двух секретарей крайкома: Егорова Алексея Александровича — он командир группы партизанских отрядов Анапского куста, и Сущева — он занимается Новороссийском. В Новороссийске найди коменданта города Холостякова. Это тебе на первый случай опора.

Селезнев взглянул на часы и чуть собраннее, короче закончил:

— Своих людей направь во все партизанские отряды, тщательно проинструктируй. Бдительность и еще раз бдительность. Работа с личным составом. Разведка и разведка. Ну, желаю успеха!

Бесчастнов где-то добыл видавший виды громыхающий трехтонный ЗИС, в его растерзанный кузов нас набилось, как сельдей в бочке. Чекисты почти все знали друг друга, а на меня посматривали с некоторым недоумением, хотя я и предъявил старшему предписание Южного штаба партизанского движения, в котором говорилось, что политрук… направляется в опергруппу для организации партийно-политической работы. Задачи свои я представлял четко, но с чекистами мне работать не приходилось и чувствовал себя среди этих бывалых, опытных людей весьма неуверенно. Но служба есть служба и приказ есть приказ. И я в меру своих способностей пытался сблизиться с новыми людьми. Да и чекисты отнеслись ко мне очень чутко, по-товарищески.

В Геленджике собрались в каком-то поврежденном бомбежкой здании, командир разбил нас на четыре подгруппы, назначил старших, поставил конкретные задачи. Нашу, самую большую, Бесчастнов повел в Новороссийск.

Город уже был под артобстрелом. Гитлеровцы наводнили Новороссийск и окрестности парашютистами-диверсантами, сигнальщиками-наводчиками, сеятелями паники, провокаторами. То и дело слышались одиночные выстрелы, вспыхивали короткие перестрелки.

Командир группы быстро разыскал на девятом километре Санина, Ечкалова, Сущева, а с их помощью — в городе Холостякова. Связался с местными чекистами Бурдой, Жешко, Вороновым, Козюрой, Буруновым и другими. Сориентировавшись в обстановке, разослал людей на задания. Мне было сказано:

— Пойдешь на хлебозавод. Там местный новороссийский чекист Ковалев валится с ног. Поможешь обеспечивать бесперебойную работу хлебозавода.

Обсыпанный мукой, с красными от напряжения и бессонницы глазами, Ковалев метался от печей к замесной, от замесной — в мучной склад, оттуда — к хлебовозкам. Когда я представился, он прохрипел мне в лицо сорванным голосом:

— Хлеб давай, понял? Хлеб! Бойцам! На передовую! Понял?

— Так чем вам помочь?

— Мешки с мукой таскать можешь? Давай! И проследи, чтоб шоферы и ездовые на хлебовозках не ловчили. Чтоб по очереди… чтоб порядок, понял? Дуй! И чтоб вода… Люди у печей падают. Гляди. И — хлеб! Главное — хлеб. Давай! А я сбегаю — тут у меня под присмотром тоннель, а в нем тыщи полторы народу. Детишки, старики… В общем, сбегаю гляну. А ты — даешь, понял?

Ковалев бросился за ворота и появился только перед закатом, прохрипел, притянув к себе за плечо:

— Людей выводи. Форсунки — на полную мощность, заслонки открой, подтащи к топке столы, скамьи — все, что хорошо горит, поливай соляркой и поджигай.

Выпалив все это, он метнулся в задымленный, грохочущий взрывами и автоматными очередями ближайший переулок. Город я знал смутно, ориентировался плохо. Спасибо, старик-пекарь Василий Карпович, местный старожил, поняв мое замешательство, предложил себя в проводники. С его помощью мы выбрались в район цемзаводов, и тут нашу группу остановил майор-пограничник. Узнав у меня, что за люди в группе, чертыхнулся, потом решительно приказал:

— А, один хрен: токарь-пекарь по металлу! Бери своих орлов, политрук, и штурмуй во-он тот дом. Там штук пять фрицев. Парашютисты. Перебей или забери. Давай!

И майор исчез в развалинах какого-то здания. Нас было пятнадцать человек. И на всех — мой ТТ, семь винтовок и четыре гранаты, да у паренька — ученика пекаря, неизвестно где добытый немецкий «вальтер» с тремя патронами.

Диверсанты щедро сыпали автоматными очередями, надежно укрываясь за толстыми кирпичными стенами.

Выручил опять старик-пекарь. Он хорошо знал район, и пока мы редкими винтовочными выстрелами отвлекали на себя гитлеровцев, он с подмастерьем пробрался проходными дворами в тыл врагам и швырнул в них две гранаты. Получилось удачно. Мы добыли четыре «шмайссера» и одного подбитого диверсанта. Троих автоматчиков мои пекари уложили на месте.

Возникший из дыма и грохота соседнего переулка давешний майор увидел нашу группу и обрадованно кинулся к нам:

— А, токари-пекари! Да вы теперь боевая единица! Давай, политрук, бери свою штурмовую группу и — за мной. Надо прикрыть вывод населения из тоннеля на занятой территории.

Мы бросились за майором, я на ходу спросил, что за люди и откуда их надо выводить.

— Да фашист в городе, политрук. Ты что, не понял? Полгорода уже у него. А там, в тоннеле, женщины, дети, семьи ответработников и командиров… Чуешь? Там наш товарищ уже готовит людей к выводу. Но надо помочь.

Неожиданно из клубящегося полусумрака дыма и пыли вывалилась и хлынула на нас кричащая толпа женщин и детей. Женщины бежали с малышами на руках, ребята постарше держались за материнские руки и платья, одни с ужасом таращили глазенки с заплаканных лиц, другие плакали громко и безутешно, спотыкаясь, волочась по земле, подхватываясь и часто-часто перебирая слабыми шустрыми ножонками.

Майор крикнул: «Политрук, прикрывай!» — и побежал впереди толпы, надрываясь и стараясь перекрыть крики и грохот: «За мной, женщины, бабы! За мной!»

Справа сыпанули автоматные очереди, в толпе истошно закричали, шарахнулись в сторону.

Мы залегли вдоль какого-то высокого бордюра и завязали перестрелку, а позади нас все топотали бегущие женщины и дети. Последним шел Ковалев, что-то надсадно хрипя и размахивая пистолетом.

Он и подоспевший ему на помощь чекист В. А. Луньков присоединились к нам, и, когда в дыму скрылись последние беглецы, мы стали отходить вслед за ними, перебегая и отстреливаясь…

Раненого диверсанта наскоро допросили. Немецкий я знал плохо, но все-таки понял, что вражеским частям дан приказ сегодня же захватить город, отрезать, окружить и уничтожить оставшиеся там наши войска, а тем временем, передовой ударной группе без остановок двигаться вперед, выйти на Сухумское шоссе и развивать стремительное наступление на Геленджик — Туапсе — Сочи и далее.

* * *

…В довольно просторном отсеке бетонированного подземелья на девятом километре стоял грубо сколоченный дубовый стол. На нем была расстелена топографическая карта-двухверстка, лежали планшеты, карандаши, блокноты. Широким языком светила фронтовая лампа из сплющенной артиллерийской гильзы. У стола и вдоль стен на дубовых массивных скамейках сидели люди.

За столом возвышался высоченный Санин, справа и слева от него, будто ссутулившись, примостились немалого роста, но низенькие рядом с ним Васев, Ечкалов, Сескутов и Бесчастнов. Над головой глухо ударяли взрывы, вздрагивала скала, и на столе чуть подмигивал огонек лампы. Шло заседание штаба Новороссийского партизанского соединения. Вел его Санин.

— Писать, товарищи, ничего не будем. Все держать в уме. У кого в памяти дырка — заделать, а память тренировать.

Санин тяжеловато опустил и снова поднял припухшие и красные от бессонницы веки.

— Запоминайте. В партизанский отряд «За Родину» заместителем командира по разведке и связи идет товарищ Шахов. Илья Федорович, ты здесь? — Санин пристально вгляделся в полумрак комнаты, рассмотрел поднявшегося со скамейки худощавого чекиста, кивнул, разрешая сесть.

— Тут еще одно закопытце: никаких разъяснений, тем паче инструктажей, давать не буду. Вы народ бывалый, чекисты. Дело свое знаете. А вообще, по всем таким вопросам — к товарищу Ечкалову.

Сидевший рядом с Васевым капитан встал. Санин поднял глаза на собравшихся, кратко сообщил:

— Все видите капитана Ечкалова? Вот и добре. Анатолий Митрофанович родом краснодарец. Лет ему тридцать восемь. Чекист с десятилетним стажем. С 25 августа прикомандирован к Новороссийскому партизанскому кусту и является заместителем начальника штаба по разведке. Усвоили все? Садись, товарищ Ечкалов.

И продолжил:

— Пошли дальше. В «Грозу» — Бурда Никифор Иванович. Слыхал, лейтенант? — Санин снова поднял тяжелые веки.

— Есть! — молодцеватый, по-строевому подтянутый, Никифор встал с дальней скамейки.

— Садись, лейтенант, — продолжал Санин. — И все остальные: нечего тут вскакивать и в струнку тянуться — не на плацу. Дисциплина — в инициативе и исполнительности. Вот за это будет спрос… беспощадный. Дальше… Смольняков, ты тут?

— Тут, — донесся низкий голос.

— Стало быть, Иван Федорович, начальник штаба в отряде «За Родину». А вдобавок будешь выполнять задания Ечкалова и Лапина. Теперь кто? Петыга Борис Никодимович…

— Я!

— Ага, ты, значит. Чекист. Пойдешь в «Ястребок». Дальше, Чепак. Ну, с тобой, капитан, условились. Пойдешь с интернациональным отрядом. Сколько у тебя испанцев?

— Двадцать человек.

— Немецкий знают?

— Пятеро.

— Ого! Богач. Двух переводчиков заберем в штаб куста. Отбери сам, лично. Одного надо будет отправить в штаб армии. Политотдел просил. Для контрпропаганды ну и… все, стало быть, прочее.

Санин закончил назначение чекистов из группы Бесчастнова и перешел к постановке задач.

— Теперь о новороссийской группе. В нее войдут пять отрядов: «Гроза», «Новый», «Ястребок», «Норд-ост», «За Родину». Командир группы Васев Петр Иванович, начальник штаба — Сескутов Александр Никитович. Один — первый секретарь Новороссийского горкома партии, другой — секретарь горкома по строительству. У Васева за плечами матросская служба, гражданская война, работа главным инженером в порту. Сескутов с двенадцати лет лесоруб, потом взрывник, перед избранием в горком работал инженером. Все. Оба новороссийцы, знают город, знают людей, знают обстановку. Пора в бой. В общих чертах, товарищи, от нас сейчас требуется взять под контроль вражеские коммуникации: рвать мосты, минировать дороги, резать связь, жечь склады, уничтожать оккупантов, опровергать вражескую брехню и нести нашу правду людям в захваченных фашистами районах, выявлять предателей и изменников. И — разведка. Разведка и еще раз разведка.

Санин говорил медленно, глуховато, но твердо, полузакрыв глаза и мерно отбивая громадным кулаком концовку каждой мысли.

— Всем думать. Инициативу приветствуем, авантюры не допустим, но и троглодитами сидеть на партизанских продбазах не позволим. Все — в бой! Конкретные задачи поставят чекисты Бесчастнов, Лапин и Ечкалов. Сбор за Васевым. Все.

…С капитаном Чепаком мне довелось встретиться в марте 1943 года у Бесчастнова. К тому времени мы уже знали о дерзком рейде его третьей интернациональной оперативно-разведывательной группы по занятому врагом Таманскому полуострову.

Сам выпускник высшей школы партизанского движения, Чепак подобрал себе в группу парней умелых, храбрых и отчаянных. Группа прошла по вражеским тылам как смерч, сея среди гитлеровцев панику, ужас и разрушения. Бойцы опергруппы сорок восемь суток на участках Сенная — Тамань, Стрелка — Старотитаровская минировали шоссе, взрывали железнодорожное полотно, совершали дерзкие налеты на вражеские автомашины и обозы, разоблачали полицаев, ревностных старост и бургомистров и прочих предателей и фашистских прихвостней.

В лесах, в районе станицы Натухаевской, группа Чепака вышла на довольно многочисленный партизанский отряд. Его тридцатилетний командир Григорий Блинов, бывший кандидат в члены ВКП(б), лейтенант, раненым попал в плен. Гитлеровцы отпустили его домой на хутор Грекомайский, где его назначили полицейским. Блинов использовал это назначение в своих целях: он установил связь с окрестными хуторами Сергиевским, Дружным, стал формировать подпольный партизанский отряд, который с 1 марта 1943 года начал действовать. К этому времени партизаны добыли с боями 50 винтовок, автомат ППШ, 10 пистолетов. В лесу охраняют стадо овец и коз — свою продбазу.

Чепак, докладывая Бесчастнову об этом отряде, сказал, что Блинов просил оружие, рацию и трех-четырех кадровых командиров. Говорил, что есть возможность развернуть отряд до тысячи человек.

Об отряде Блинова было доложено Военному совету 18-й десантной армии. 28 марта генерал-лейтенант Леселидзе и член Военного совета Колонии поручили начальнику штаба 18-й армии разработать необходимые мероприятия и оказать помощь отряду Блинова. Подполковник Бесчастнов и начальник особого отдела 18-й армии полковник В. Е. Зарелуа подготовили три группы для заброски в район отряда Блинова под руководством наиболее опытных чекистов.

Это были самые напряженные дни в работе новороссийской группы чекистов и контрразведчиков десантной армии. Прошло полтора месяца с той памятной ночи 4 февраля, когда храбрецы майора Куникова совершили дерзкий десант на Мысхако и день за днем, шаг за шагом расширяли свой плацдарм, свою ставшую потом легендарной Малую землю.

Вместе с куниковцами на берег Цемесской бухты высадились и чекисты. Это были те, кто по заданию командования начиная с ноября 1942 года вели тщательную и смелую разведку в предполагаемых районах высадки десантов.

Решение о высадке морских десантов в районе Новороссийска было принято еще в ноябре 1942 года. Основной десант в районе Южной Озерейки предполагалось высадить в составе трех стрелковых бригад и одного танкового батальона. Для дезориентировки противника и создания видимости высадки крупного десанта на широком фронте предусматривалась демонстрация высадки десантов в районах Мысхако, Анапы, Благовещенки, в долине реки Сукко и на мысе Железный Рог, что находится в 25 километрах южнее Тамани.

Сразу же развернулась усиленная разведка укреплений противника в районах высадки. В декабре — январе сторожевые и торпедные катера и другие малые корабли совершили около 60 выходов в тылы противника на всем протяжении береговой линии от Станички до озера Соленого с целью высадки или снятия разведчиков, разведывательных и партизанских групп. Часто им приходилось выполнять эти задания под сильным артиллерийско-минометным и пулеметным огнем врага. Не одну сотню смельчаков доставили черноморские катерники в тыл врага, что в значительной степени помогло командованию получить много важных сведений о системе обороны вражеского побережья накануне высадки десанта. Разведка велась на широком фронте — от Новороссийска до Таманского полуострова. Это делалось для того, чтобы скрыть от противника районы высадки. По данным разведки была разработана схема расположения оборонительных сооружений противника, составлено описание его обороны в целом и отдельных огневых сооружений, имевших большое тактическое значение.

Ответственной и смертельно опасной работой занимались члены оперативной группы чекисты Лапин, Старков, Грошев, Пономарев. В их задачу входило тщательно обследовать побережье, установить места высадки отрядов с моря, доставить и замаскировать там своих сигнальщиков, нащупать пути проникновения в тылы противника и выхода оттуда. Одновременно изучалась обстановка, настроение жителей населенных пунктов на оккупированной территории, закладывались партизанские явки, подбирались связные — подпольщики, собирались необходимые разведматериалы о противнике — его силах, дислокации и перемещениях.

Результаты этой рискованной работы сослужили добрую службу десантникам.

А 17 февраля на Мысхако высадилась особая десантная опергруппа, которую возглавлял старший лейтенант Василий Гаврилович Леонов. В группу входили также чекисты Бурунов, Луньков, Козюра, Пономарев, Губанов. Чуть позднее к ним присоединились Грошев, Старков, Лазарев, Жадченко, Детистов, Силенков, Таденко, Константинов и Галицкий. Группа была солидная, состояла из крепких, обстрелянных, в основном тридцати-тридцатидвухлетних чекистов.

* * *

…Чекисты вместе с другими бойцами, плывшими на сейнере, прыгали в ледяную, бурлящую от взрывов морскую пучину, держа над головой оружие, гребли к берегу и, скрюченные судорогой, выползали, выкарабкивались на трясущуюся от канонады, перепаханную взрывами землю. Не будь Леонов знаком с местностью по своим прошлым разведывательным высадкам, пришлось бы очень трудно ориентироваться в этой гремящей и слепящей темноте.

Подсушив одежду и согревшись в землянке у моряков, Леонов разыскал особый отдел 83-й морской бригады, по рации связался со штабом армии.

Был получен неожиданный приказ: взять на учет все население на освобожденном плацдарме, переписать весь наличный скот и птицу. Оприходовать все имеющие практическую ценность вещи. Подготовить население к эвакуации на Большую землю. Преследовались две цели: убрать гражданское население из-под огня и выловить вражеских лазутчиков, которые могли легко укрыться среди мирных жителей.

…Работа оказалась на удивление сложной. На 30 квадратных километрах плоской и голой земли, отбитой у оккупантов, были размещены не только 12—15 тысяч советских воинов, да еще с артиллерией, минометами, танками, кухнями, складами боеприпасов и госпиталями. Там были и гражданские люди — рабочие совхоза «Мысхако», беженцы из самого города Новороссийска, жители здешних маленьких хуторков, поселков, предместий. В полуразрушенных зданиях, в землянках, в уцелевших подвалах и самодельных бомбоубежищах ютились женщины, дети, старики. Кое-где чудом уцелели овцы, свиньи, козы, куры и даже коровы… И все это обстреливалось, бомбилось, заливалось смрадно коптящими струями огнеметов.

Леонов как командир группы распределил обязанности между чекистами. Сам Леонов с Иваном Пономаревым и со мною занялся людьми, а Петру Жадченко и еще двум чекистам достался учет и эвакуация животных и материальных ценностей. Третья группа получила приказ на разведку.

* * *

Утром разошлись мы, а вернее — расползлись, потому что другим способом в те дни невозможно было передвигаться по плацдарму, в разные стороны и в разные части. Где ползком, где перебежками добрался я до первых домиков поселка Рыбацкого. В этот момент на поселок спикировал фашистский стервятник, сыпанул пулеметной очередью, сбросил бомбы, провыл сиреной. Я успел упасть под развалины кирпичной стены. Потом сделал еще один бросок и свалился в глубокий лаз со ступеньками, которые вели вниз, к грубо, но крепко сколоченной двери в подвал. Начал кричать, дергать дверь. Открыл старик. Сгорбленный, заросший бородищей по самые глаза, но видать крепкий еще дедуня. Подслеповато пригляделся ко мне.

— Че тебе, господин товарищ охвицер?

— Да не господин я, папаша. Не видишь, наш я, советский. Лейтенант.

Дед равнодушно отозвался:

— Наши-ваши. А чьи же? Так че надо?

— Да вы впустите меня.

— А некуды.

Наверху, рядом с входом в подвал, тяжко рванул фугас. Я с немалым трудом вдавился в тесный, набитый людьми, тяжко дышащий, стонущий, плачущий, говорящий и причитающий мрак подвала. Дед за моей спиной закрыл щелястую тяжелую дверь и ехидно продребезжал над самым ухом:

— От тебе и охвицер. Хто по кресты, а ты, стало, в кусты.

Подавив вспыхнувшую было обиду на старика, я закричал, стараясь пересилить и здешние, и наружные шумы:

— Граждане! Советское командование приняло решение эвакуировать все гражданское население на Большую землю, в Геленджик.

В подвале поднялся гвалт.

— Тихо! — перекричал я начавшийся шум. — Кто тут у вас может быть за старшего.

— Кузьмич!

— Конечно, Кузьмич!

— Правильно. Василь Кузьмич!

— Тихо! Уже слышу! Кто тут Василий Кузьмич? Подай голос!

— Не дери глотку, — раздалось над ухом. Длинный костлявый бородач навис надо мной. — Я и есть Кузьмич, стало быть, Василий. Че орешь?

На всякий случай я опять прикрикнул:

— Тихо! Я пойду по другим подвалам и убежищам. Может, кто подскажет, где еще есть люди? А вы, Василий Кузьмич, постарайтесь подтянуть поближе к дверям мамаш с детьми и раненых. Барахла лишнего не брать. К вечеру приготовиться. Сам приду или пришлю кого. Будем выводить на берег и грузить на корабли. Ночью вывозить будем.

…Разыскал я в тот день еще три таких подвала, набитых людьми. По-всякому приходилось разговаривать. И длилась эта кропотливая работа почти неделю. Жителей малыми группами под непрекращающимся обстрелом бойцы и офицеры доставляли к берегу, где удалось найти и кое-как оборудовать укрытие. Оттуда их партиями выводили на причал, затем на судах отправляли на Большую землю.

А с тем крупнокостным дедуней, Василием Кузьмичом, довелось-таки мне еще встречаться. Старик оказался довольно оборотистым и толковым организатором. Выполнив миссию, разыскал меня, потребовал:

— Ты слышь, литинант, чи как там теперь вас величают… Приказ твой, значица, сполнил. Усех доставил и с рук на руки сдал. А теперь определи ты меня к партизанам, литинант. Не уйду я отседа, пока фашиста не вычистим. Не определишь — сам буду партизанить. Земля-то наша, дедовская. Никак нельзя, чтоб поганили ее чужаки-то.

Уговаривать нас долго не пришлось. Благо тут же оказался командир группы партизанских отрядов Петр Иванович Васев. Он черкнул несколько слов на блокнотном листике и направил старика в отряд «Норд-ост».

Другой раз столкнулся я со стариком-партизаном, когда наша группа под командованием Петра Жадченко получила задачу пройти в тылы противника, добраться до Южной Озерейки, связаться с высаженными туда и попавшими в окружение десантниками и вывести их на Мысхако. Если даже в обстановке спокойной, устоявшейся обороны это была непростая задача, то в условиях, когда гитлеровцы почти непрерывно атаковали наши позиции, пытаясь сбросить куниковцев в море, сложность ее возрастала стократ. Немало смекалки, смелости, отваги и находчивости проявили бойцы нашей группы, в состав которой входили моряки, партизаны и чекисты. Особую услугу оказал и нам, и окруженным Василий Кузьмич. В конечном счете задачу мы выполнили и вывели десантников на Малую землю.

Довелось мне видеть Василия Кузьмича и в горячем деле, когда Васев включил Лапина, Леонова, Жадченко и меня в боевую группу партизанского отряда «Норд-ост». Перед группой была поставлена задача разгромить комендатуру и склад гитлеровцев в Нижнебаканской, захватить и доставить к нашим старосту-предателя, который, по поступившим от разведчиков и жителей сведениям, был верным слугой оккупантов и настоящим палачом для населения станицы. Задача была выполнена. И в операции проявили отвагу и героизм чекист Лапин и партизан Василий Кузьмич.

…В другом подвале нахожу пять или шесть женщин и десятка полтора малышей — от грудных до школьников. Эти молодые женщины и девушки собирали осиротевших детей и прятали в подвале, кое-как подкармливая и согревая их. Только двое были со своими детьми — кормящая мама и другая — с мальчишкой лет восьми. Остальные все работницы молодежного виноградарского звена совхоза «Мысхако» и действовали под руководством звеньевой Оли.

Я растолковал взрослым, как бросками переводить группками детей, и для наглядности провел первую группу смешливой Нюси до накопителя, потом вернулся опять в подвал и, следя за паузами в огневых шквалах, стал посылать остальные группы. Удивительно смелыми оказались эти девчата. Ольга отвела свою группу, оставила на попечении Нюси и под ожесточенным огнем вернулась за следующей группой. Я наказал ей отвести этих детей и не возвращаться. Тогда примчалась Нюся. Подхватила еще одну группу и, подбадривая, что-то выкрикивая и смеясь, ринулась с малышами в грохочущий ад.

Я думал их пристроить на нашем эвакопункте. Уж больно толковые помощницы. Но когда я туда добрался уже ночью, девчат там не было. Кинулся было искать их, но Пономарев остановил меня:

— Девчат ищешь? Поздно. Уже расхватали их в санчасти. Вызвались сами. Даже не вызвались, а потребовали оставить здесь.

А было и так. Бегал я по подвалам, развалинам и убежищам в поисках населения и вражеских лазутчиков. В одной полуразбитой летней кухоньке нашел семью: старик со старухой и мальчишка лет двенадцати. Сказал, чтоб собирались, а они ни в какую.

— Да кому мы там нужны? — безнадежно отмахнулась старуха. — Старик совсем никудышный, почти не встает с топчана, а мне его оставлять ни к чему. Жизнь вместе прожили и помирать вместе будем. Ваську б вы забрали, дак и он очень уж нужен тут. Нет, нет, не нам. Добытчик он главный для детей. Тут дальше котельная разбитая, а в ее подвалах, должно, душ двадцать детей, да с ними мамаши и двое раненых красноармейцев. Да и дети есть которые покалеченные. Есть-то надо, а нечего. Вот Васька и шастает по разбитым хатам, где что из еды добудет, все туда детишкам тащит.

Я взял Васю в проводники и отправился в котельную. По дороге что-то меня встревожило.

— Слушай, Василий, а что за красноармейцы там в подвале?

— Да раненые. Один старшина — нога вся забинтованная, но ходит сам, а другой рядовой — рука забинтованная и подвязанная.

— И давно они?

— Да уже дня три…

В уме у меня шевельнулось подозрение, а потом и тревога. Как раз поблизости рванула мина, мы шлепнулись на землю, над головами с визгом пронеслись осколки.

— Знаешь что, Василий, — притянул я парнишку к себе. — Давай-ка вернемся к твоим старикам. Мне тут надо забежать в одно место, а ты меня подождешь. Только никуда, понимаешь? Никуда не выходи от стариков. Жди меня. Понял?

Мы вернулись к старикам, я впихнул Васю в кухоньку и кинулся в ближайшее воинское подразделение. На счастье, попал как раз в расположение полка НКВД. Пока разыскивал старшего начальника, объяснял, кто я и чего хочу, прошло около часа. Наконец с двумя выделенными мне автоматчиками вернулись к старикам, но Васю там не застали. Старуха сказала, что внучонок «сей минут» выскочил.

Старуха еще что-то говорила, а я выбежал из кухоньки, крикнул автоматчикам: «За мной!» — бросился к котельной, благо тот раз Вася показал мне ее.

Переждав вражеский артналет, мы в последнем броске кинулись к развалинам котельной. И вдруг навстречу нам оттуда хлопнули два револьверных выстрела. Один автоматчик вскрикнул и упал, а мы с другим, не останавливаясь, перемахнули через кучу битого кирпича и свалились на ступеньки, ведущие в подвал. Двое каких-то военных, мелькая бинтами, кинулись вниз к подвалу. Автоматчик успел выстрелить, один беглец упал, второй проворно юркнул в подвал и попытался закрыть железную дверь. Но не успел. Я всем корпусом ударил в нее, и, отброшенный дверью, беглец отлетел в глубину подвала. Оттуда навстречу мне донесся хрипло-дикий рык:

— Назад! Всех перебью, гады!

Разом взвился высокий, режущий не то детский, не то женский крик. И тот же звериный рык опять:

— Цыц, щенята! Убью!

Я не сразу понял ситуацию, потом вдруг с ужасом увидел, что незнакомец в занесенной над головой правой руке сжимает гранату-лимонку, а левой схватился за кольцо предохранительной чеки на ней. А кругом застывшие лица детей, их расширенные глаза, устремленные на гранату.

Мысли ураганом понеслись в голове: «Начну поднимать пистолет, успеет вырвать чеку, выстрелю — все равно бросит или уронит гранату в гущу детей… Ах, гад! Фашист! Что делать? И автоматчик сзади, ему не видно, что тут происходит. Рука закаменела на рукоятке пистолета, палец — на спусковом крючке. Так… Снять напряжение. Заговорить. Спокойно».

— Ты чего, сдурел? — хрипло, но как можно спокойнее обращаюсь к незнакомцу.

— Не двигаться! — тот же истеричный рык.

— Да я и не двигаюсь. Что орешь-то? Опусти гранату, дурак. Дети ведь кругом. Нашел игрушку.

— Не подходи! — опять заорал тот, но уже не так истерично.

— Да ты чего взбеленился-то? Не узнал своих, что ли? За фрицев принял? Так ты спроси, тут где-то парнишка Вася должен быть. Он тебе подтвердит, что я не фашист.

— А мне наплевать! — надрывно, торопясь и захлебываясь, захрипел военный. Теперь я рассмотрел погоны: старшина. — Уходите отсюда. В тот конец улицы. За колодец. А я с мальцом выйду. Чуть что — застрелю мальца. Ну?! Выходи!

Я видел, что руки у него стали уставать. Но палец из кольца он не вынул.

— Да ты кто ж такой, что хочешь от своих уйти?

— В лесу своих ищите, сталинские собаки, — злобно прохрипел старшина. И тут раздался какой-то пронзительный визг, в воздух взметнулось темное лохматое тело и повисло на руке старшины. Завязалась борьба. Я прыгнул в подвал и с ходу ударил диверсанта по голове рукоятью пистолета. Старшина обмяк и стал валиться на пол. Но раньше его рухнуло на землю мягкое лохматое тело. В подвал влетел автоматчик и, сразу сориентировавшись, заломил руки старшине. Я наклонился над тем, кто боролся с бандитом. Это оказался Вася. Но… в зубах, как яблоко за черенок, он держал гранату за взрыватель. Кольцо было на месте. Зато потом у лжестаршины мы обнаружили… почти перекушенный, болтавшийся на сухожилиях указательный палец на левой руке.

Сдав живого диверсанта и документы убитого в ОКР «Смерш», мы с автоматчиком вывели детей на сборный пункт. Васю, все время терявшего сознание, с окровавленным ртом — он выломал зубы, я нес на руках, прижимая к себе его худенькое невесомое тельце. Мальчик в полубреду, захлебываясь слезами и невнятно шепелявя, всю дорогу бормотал что-то бессвязное. Так, бредившего его и погрузили на катер.

Дня через два с Петром Жадченко пробираемся ночью по Станичке. Противник ведет артиллерийский и минометный огонь по всему плацдарму. Стреляет наугад, вслепую. Но от этого не легче. Вдруг Жадченко толкает меня в бок:

— Стой, прислушайся, кажись, летят.

Остановились мы, слушаем.

— Может, — говорю, — это наши девчата на По-2?

— Не похоже. Наши смелее ходят. Да и заход не с той стороны.

А тут недалеко от нас, будто из-под земли ракета красная в небо засвистела, описала дугу и прямо на винзавод падает. А там штабы наши армейские.

— Что за чертовщина, — забеспокоился Жадченко. — Ты видел, откуда пустили ракету?

— Да вроде бы вон из тех развалин…

— А ну, давай туда.

Не успели мы пробежать и десяток шагов, как в районе винзавода взметнулись языки пламени и прогремели взрывы. А из развалин опять ракета, но уже в сторону наших причалов, а там как раз шла разгрузка катеров из Геленджика.

— Ах, гад, — рассвирепел Жадченко. — Ну, ясно: наводчик. Берем?

— А если не один?

— Осилим.

Тут заработали наши зенитчики, прикрывавшие причалы, и вражеский самолет отогнали, но по месту падения ракеты ударил вражеский шестиствольный миномет. Оглядываясь на взрывы, мы не заметили опасности впереди и разом рухнули в какую-то яму. Я не успел опомниться, как на спину обрушился такой удар, что из глаз брызнули снопы искр.

— Ты что, Петя, сдурел, — задыхаясь от боли, крикнул я.

И тут же услышал сдавленный крик:

— Держись, Вася! Их двое!

Какой-то силой, наверное инстинкт, — меня швырнуло в сторону, и в ту же секунду рядом, где я лежал, по-мясницки хакнув, рухнула чья-то фигура. Я прыгнул на нее, ударил коленом между лопаток, навалился, с трудом вывернул руку с огромным немецким тесаком, вырвал нож и его рукояткой огрел врага по затылку. Тот затих. И только теперь я услышал, как Жадченко надсадно пыхтит и отрывисто ругается:

— Кусаться, собака?.. А вот. Н-н-нет, жаба, врешь. А так… Еще? Получи!

Донесся гулкий удар, рычащий стон и удовлетворенный голос Жадченко:

— Вот и успокоился. Вот и ладненько.

Обоих диверсантов-сигнальщиков чекист Жешко доставил в Геленджик. Туда же он отправил и троих «больных», вооруженных ракетницами и сигнальными фонарями. А помогла их взять та самая Оля, которая выискивала и подбирала осиротевших детишек. Каким-то образом разыскала меня и в своей неторопливой, веской манере сообщила:

— К нам в санчасть наведался какой-то сержант, марганца и сульфидина просил. Зачем, говорю? А он этак заговорщицки подмигивает: «Молодая, говорит, еще тебе рано об этом знать. Хотя вы, медики, все знаете. Так что лучше не спрашивай». Дала я ему марганца, а за сульфидином, говорю, иди в медсанбат, к врачу. Попрощался он как-то уж очень торопливо, выскочил из подвала и очертя голову кинулся в развалины. Чего это он, думаю, туда побежал? Там же вроде и частей никаких нет. А ночью случайно увидела, как из тех развалин кто-то ракеты пускал. Вот я и засомневалась: а может, думаю, шпион?

Я поблагодарил Олю, нашел Леонова, доложил. Получил задание и с двумя автоматчиками отправился к развалинам. Диверсанты безмятежно спали в полуразбитом погребе. Было их трое. Взяли их без шума, хотя они и попытались вырваться. Связали мы им руки за спиной, ведем к Леонову. А один вдруг разговорился:

— Зря вы, товарищ лейтенант, скрутили нас. Мы больные, шли в медсанбат. За ночь притомились, вот и заснули. А спросонья разве разберешь, кто на тебя навалился? Вот и кинулись в драку.

Я пропустил слова «товарищ лейтенант», думаю: а вдруг и впрямь ошиблись? Однако спрашиваю:

— А чем же вы больны все трое?

Разговорчивый притворно вздохнул:

— Да стыдно говорить. Венерические мы. У нас и справки есть из медсанбата, и направление в госпиталь в Геленджик.

В Геленджик они попали, только не по медицинскому направлению, а под конвоем. А марганец им нужен был, оказывается, чтобы язвы растравлять. Не помогло.

А в общем нашей группой за время пребывания на Малой земле было разоблачено и обезврежено более сорока лазутчиков, диверсантов и вражеских шпионов.

На этот раз нашей тройке — мне, Леонову и Пономареву поручили доставить на Малую землю продукты. Загрузили наши суденышки (рыбацкие сейнеры) в Геленджике. Помню, молодые девчата по сходням бегом таскали на спинах брезентовые, сшитые из плащ-палаток мешки с таким духовитым хлебом, что у нас, в те дни никогда не наедавшихся досыта, не только рты слюной заливало, но и животы судорогой сводило. Остальные продукты тоже были упакованы в такие мешки. Потом уже на горьком опыте узнал я, зачем это делалось. А сразу, было, даже ворчал: зачем, мол, консервы из ящиков выворачивать в мешки?

Где-то часам к 10 вечера закончили погрузку, получили добро и вышли в море.

Гитлеровцы плотно блокировали Малую землю и полагали, что задушат ее защитников этой блокадой. Но наши корабли все равно шли, гибли от бомб, снарядов и торпед, но шли, прорывались, доставляли грузы на блокированный плацдарм.

Наша тройка шла на Малую землю со своим спецзаданием. Но, понятно, специально для этого никто не стал бы снаряжать сейнер, которых и так не хватало, а каждый рейс на Мысхако — это, как правило, новые потери.

…Торопливо тарахтел двигатель, слегка покачивало сейнер на волне, словно хотело убаюкать. Леонов поднялся по трапику на палубу.

— Приготовились, братцы, — сказал он, спустившись в трюм, — входим в Цемесскую бухту. Давайте поднимемся на палубу.

Миновав маяк, мы рванули прямо на мигавший нам с берега огонек. И тут на воду упал острый и слепящий луч немецкого берегового прожектора, резанул по всей бухте, на миг ослепил нас, пронесся дальше и тут же метнулся обратно и вонзился в наш кораблик. Сейчас же ударил второй луч из района цемкарьеров на Сахарной Голове.

Вот тут и началось… Вокруг сейнера взметнулись столбы воды от вражеских снарядов. Суденышко заметалось по бухте, чудом уворачиваясь от огня и стремясь достигнуть плацдарма. Ослепленные и, чего греха таить, растерянные, мы вцепились в леера и не очень-то соображали, что командует капитан, что делает катер и куда лупит матрос из установленного на палубе крупнокалиберного пулемета.

— Приготовиться к швартовке! — донеслось до нас с мостика.

И тут же нечеловечески завопил матрос:

— Берегись!

Я испуганно крутанулся и увидел, как из темноты на нас стремительно надвигается какая-то черная громада, в которую упирался пучок трассирующих пуль из нашего корабельного пулемета.

— Все за борт! — рявкнул в мегафон капитан.

Но исполнить команду никто не успел: вражеская самоходная бронебаржа рубанула нас в борт острым стальным носом и, как топором, расколола нашу скорлупку надвое. Удар выбросил меня в море, и я, окунувшись с головой, забарахтался в студеной воде. Слышу: вроде Леонов где-то поблизости кричит:

— Плыви к берегу! К берегу давай!

Кое-как огляделся, увидел берег и давай загребать. Чую — коченеет тело. Вот-вот судорогой всего сведет. Гребу, колочу руками и ногами. Ударился обо что-то рукой, ткнулся больно головой, чуть не захлебнулся. Пригляделся — затонувшая баржа, и сверху кто-то кинул канат, кричит: «Хватай, браток!» Уцепился я за канат мертвой хваткой. Двое матросов выволокли меня наверх. Я зубами стучу, сказать ничего не могу, только показываю в море, бормочу: «Там, там…» — а больше ничего. Ну, матросы, видать, привычные и без слов поняли.

На берегу подхватили меня под руки, втащили в какую-то землянку, сняли мокрую одежду, кинулись растирать сухой шинелью.

Тут втаскивают в землянку Леонова, за ним Пономарева и матроса-пулеметчика с катера. Принялись ребята и за них.

А Леонов чуть очухался, сразу рваться начал.

— Мешки там. Плавают. Я видел. Надо доставать, пока не потонули и не унесло.

— Какие еще к чертям мешки? — чертыхнулся моряк.

Тут и я спохватился.

— Братцы! — кричу. — Хлеб там. Продукты. Боеприпасы. В брезентовых мешках. Скорей!

Матросы быстро сообразили, в чем дело. Смотрю, капитан-лейтенант сразу вскочил, гаркнул:

— Аврал, братва! По кружке спирту! В воду марш!

И хлопцы как на пляж вылетели.

Глотнул и я обжигающей жидкости, похватал воздух ртом, выскочил по сходням на баржу и ухнул в воду.

Показалось, будто в кипяток. Но потом вздохнул, поплыл. Вижу — горбится что-то на воде. Подплыл — мешок. Схватил я его за гузырь и буксирую к барже. Тут матросы уже наготове, выхватили груз баграми и меня зовут.

— Нет, — говорю, — пока держусь!

Вижу — матросы два мешка буксируют. Приволок и я еще мешок и чувствую: все вокруг замельтешило, поплыло мимо. Втащили меня матросы в землянку (они ее кубриком называли), отдали двум хлопцам, орудовавшим в одних тельняшках, а сами опять на причал. Растерли меня опять ребята, и провалился я в темноту.

Проснулся, не пойму, где и что? На мне навалены шинель, бушлат, еще какая-то одежда. Повернул голову — вижу рядком на нарах Пономарев и Леонов под таким же ворохом одежек храпят вовсю.

Думал я рывком, по-молодецки вскочить, да не тут-то было. И не хотел, а застонал. Кто-то из моряков оглянулся, подошел.

— А ты молодец, брат! Да и кореши твои — геройские ребята. Пятнадцать мешков выловили.

— А остальные? Матрос развел руками.

— Больше не удалось. Фашист шестиствольным накрыл. Мы двух братишек потеряли… Да… А хлебушек подсушили чуток и отправили в части. Ребята едят, подшучивают: «Солоноват. Должно, от бабьих слез, что по нас проливают».

А я вспомнил девчат на геленджикском причале, что бегом носили мешки на катер, и… у самого слезы навернулись.

Такой-то он был, хлеб насущный у малоземедьцев.

…В одном из подвалов здания радиостанции собралось все наше руководство: Васев, Сескутов, Лапин, наши чекисты из партизанских отрядов. К тому времени на Малой земле было уже человек двадцать чекистов. Петр Иванович Васев начал без всяких предисловий:

— За истекшие три дня, как вам известно, обстановка на плацдарме изменилась: сюда высадились части 18-й армии, прибыл ее командующий генерал Леселидзе, член Военного совета генерал Колонин и начальник отдела контрразведки «Смерш» армии полковник Зарелуа.

Васев обвел нас взглядом, широким жестом провел ладонью по густой шевелюре на голове.

— Говорю вам об этом, чтоб вы оценили ответственность. Так вот, командующий приказал усилить оперативную и глубокую разведку, создать спецгруппы и провести серию боевых операций в ближайших тылах противника. Поэтому приказываю. Начальнику штаба товарищу Сескутову совместно с моим заместителем по разведке и связи товарищем Лапиным незамедлительно сформировать разведывательные, рейдовые группы из партизан, включить в них чекистов, прикомандированных к партизанским отрядам и к моему штабу, а также прибывших на плацдарм со специальным заданием. А теперь слово товарищу Лапину. Давай, Иван Никитич, комплектуй группы и отряды.

Партизаны называли Лапина «наш начальник контрразведки».

До 1941 года Иван Никитович, окончивший в 1932 году Саратовский зооветеринарный институт, работал старшим зоотехником в колхозах и совхозах Краснодарского края.

С началом войны — надел красноармейскую форму. В марте 1942 года Лапин становится курсантом школы НКВД СССР, а с 20 сентября того же года командует разведывательной группой в составе энской стрелковой дивизии и принимает непосредственное участие в разгроме 3-й румынской горно-стрелковой дивизии. До середины октября во главе своей группы неоднократно ходил в разведку по тылам врага. Противнику был нанесен ощутимый урон, добыты ценные разведданные.

18 октября 1942 года Лапин прикомандировывается к партизанскому отряду «За Родину». Здесь участвует в смелых рейдах по тылам врага, совместно с разведчиками 81-й бригады морской пехоты проводит дерзкую операцию по разгрому фашистского штаба интендантской службы в станице Нижнебаканской, а с 6 декабря — он уже заместитель командира по разведке и связи в группе партизанских отрядов Новороссийского куста.

Здесь по плану, утвержденному руководством УНКВД по Краснодарскому краю, на Лапина возлагается персональная ответственность за организацию оперативной работы через партизанские отряды, вывод групп и лиц призывного контингента с территории временно оккупированных районов на Черноморском побережье и другие задания.

Задача формулировалась просто, но выполнение ее — дело далеко не простое. Лапину приходилось подготавливать уже имеющихся в отрядах верных людей, отбирать из числа лучшей части партизан смелых и решительных бойцов, тщательно их инструктировать, учить методам конспирации и другим формам работы, ставить задачи по установлению мест расположения лагерей военнопленных красноармейцев и организации работы среди них, по определению мест перехода линии фронта и пунктов сбора переправленных на нашу сторону, по отработке взаимодействия с особыми отделами армейских частей и множество других на первый взгляд простых, но на практике невероятно сложных, ответственных и скрупулезных дел. И, как сказано в характеристике, подписанной Васевым и Сескутовым, боевой командир Лапин с ними успешно справлялся.

…Лапин подошел к столу, привычным движением больших пальцев поправил ладно сидящую гимнастерку под ремнем.

— Значит, так, товарищи…

И пошел конкретный разговор: кто куда, кто с кем, цель, время, ответственный, командир, кому докладывать об исполнении. Себя Лапин тоже включил в качестве разведчика в рейдовую партизанскую группу, в которую вошли отряды «Норд-ост» и «За Родину». И я был включен в эту группу.

Перед нами стояла задача скрытно пересечь линию вражеской обороны, выйти в Мокрую щель, понаблюдать, не накапливаются ли в том районе резервы противника, во что бы то ни стало добыть языка и вернуться на свою сторону.

Перед рассветом мы вышли в армейские тылы врага и расположились на северных склонах Мокрой щели. Лапин с партизанами ушел на разведку. Начало уже светать, когда появились разведчики. Лапин сообщил, что в глубине щели разместилось не меньше роты гитлеровцев. Похоже, накапливаются тайно для внезапного удара по плацдарму. Можно было осторожно обойти это подразделение и двигаться дальше, в глубь вражеского тыла, но командиры, накрывшись плащ-палаткой и при свете карманного фонарика изучив карту, усмотрели немалую опасность готовящегося удара. Дело в том, что он был нацелен на тот участок, где мы пересекли линию обороны. А там, к сожалению, не было и наших войск. Вернее, были отдельные узлы обороны, если так можно назвать поредевший в боях взвод морской пехоты, растянутый группами по два-три человека на участке до километра шириной.

Партизаны решили атаковать противника, опрокинуть и рассеять. Расчет строился на внезапности атаки, на эффекте окружения и, конечно же, превосходстве боевого духа, ярости и свирепой ненависти партизан к захватчикам.

Под покровом предрассветного сумрака командир отряда «За Родину» А. А. Коновалов повел своих партизан в обход противника. Лапин попросил у Попова еще четырех партизан и повел их в обход с другой стороны. Попов развернул свой отряд в цепь по склону и приказал изготовиться к атаке.

Со склонов мы уже хорошо просматривали расположение противника. Дымили полевые кухни, орали ефрейторы, перекликались и сновали в разных направлениях солдаты. Четыре транспортера, накрытые маскировочной сетью, образовали своеобразное каре, в центре которого сгрудилась кучка офицеров.

От вершины Сахарной Головы до Кабардинки заря высветила небо, когда с противоположного склона резанула по вражескому лагерю пулеметная очередь. Это был сигнал. Пулеметчик Зелинский начал бить по заметавшимся гитлеровцам, не давая им вырваться из огневого кольца в середине каре.

Группа Коновалова на той стороне, сосредоточив огонь, успешно и быстро подавила пулеметный расчет восточного дозора и, выведя из строя стрелков в прилегающей траншее, перешла в атаку. Партизаны высыпали из леса и помчались вниз по склону, ведя огонь на ходу. Лапин пока не обнаруживал себя. Западный дозор противника поливал нас пулеметным огнем, частый огонь вели стрелки из траншей. Зелинский передал пулемет партизану, а сам, зарядив гранату, пополз, укрываясь в глубокой промоине, к вражескому пулемету. Тем временем заговорил молчавший второй вражеский пулемет, потом еще один застучал с бронетранспортера, а следом на дне ущелья полыхнули всполохи выстрелов, и в нашем расположении шмякнулись, треснули и сыпанули визгливыми осколками пятидесятимиллиметровые мины. Закричали раненые. Стало как-то не по себе.

Командовавший отрядом «Норд-оста» комиссар Иван Попов, срывая голос, кричал:

— Партизаны! Стоять! Держать! Бей гадов, ребята! Глуши пулеметчиков!

Под огневым прикрытием из траншей полезли фашисты и короткими бросками стали приближаться к нашей жиденькой цепи. Врагов было более двух десятков, а наших пятнадцать человек, из них уже двое погибло.

Сквозь каменные брызги и фонтанчики пыли, взбиваемые пулями, я увидел, что бойцы Коновалова уже ведут бой в расположении врага, но пулеметы боковых дозоров продолжают поливать нас свинцом, и все еще хряскают мины.

Зелинский медленно подползал к вражескому пулемету, сжимая в откинутой для броска правой руке гранату.

Тем временем атаковавшие нас гитлеровцы поползли в стороны, охватывая нашу позицию с флангов. Момент был критический… И тут с северо-запада во фланг фашистам ударили автоматные очереди. Несколько солдат упало, остальные залегли, пытаясь понять, откуда их атаковали. На западном склоне хлопнул взрыв гранаты и немецкий пулемет смолк — Зелинский таки добрался до него. В ту же минуту слева от нас раздались крики «ура!», «вперед!» и из подлеска на фашистов бросилась горстка партизан, впереди которых, прихрамывая — он был ранен в ногу в предыдущем бою на Колдуне, мчался Иван Лапин.

С криком «Вперед, ребята! За Родину!» вскочил Попов, и мы помчались на врага. Гитлеровцы пытались убежать, но тут же падали от партизанских пуль.

В общем порыве наша группа скатилась в щель и атаковала с тыла вражеских солдат, отбивавших натиск группы Коновалова. Теперь враги, атакованные со всех сторон, стали поспешно отходить под прикрытием бронетранспортеров. Тем временем Лапин с двумя партизанами прорвался в расположение противника и забросал гранатами минометный расчет, выведя его из строя. Кто-то сумел подобраться к бронетранспортеру и подорвать его противотанковой гранатой.

Фашисты не выдержали и поспешно стали отходить по щели вниз, к Новороссийску. Мы подгоняли их огнем, осторожно продвигаясь за отступающими. Удачно расположив за скалой пулемет, гитлеровцы прикрыли дальнейший отход и сумели оторваться от нас, уйти в город.

Командиры собрали бойцов, подобрали своих раненых и погибших, сосчитали убитых врагов — их оказалось более двух десятков, прихватили трофеи и повели группу на Малую землю. Коварный замысел врага удалось сорвать.

Однако встретили нас довольно сурово: победители-то победители, но приказ все-таки был нарушен. А вольности с выполнением приказов на Малой земле пресекались решительно.

Выслушав доклад Попова, обычно сдержанный Васев помрачнел, спросил сурово и недружелюбно:

— Почему нарушили приказ?

Попов молча вытянулся, сердито сверкнул темно-карими, почти черными глазами. Лапин решительно шагнул вперед:

— Товарищ Васев, разрешите доложить?

Васев кивком разрешил.

— Если бы атаковали не мы, а фашисты, наша оборона на том участке была бы прорвана, и противник проник бы в наши тылы.

Васев чуть наклонил голову:

— Полагаю, это будет учтено командованием. Но приказ есть приказ. Его надо выполнять.

— Товарищ Васев, — голос Лапина чуть дрогнул от волнения. — Языка мы добудем. Нынче же ночью.

— Добро. Это мы обсудим особо. А сейчас бойцов накормить… по возможности. И отдыхать.

— По возможности, — тихо добавил Попов.

Улыбка чуть тронула губы Васева, лицо посветлело.

— Вот именно: и отдыхать по возможности. — И не удержался, добавил: — А здорово вы все-таки хряснули фрицев! Что ни говори, а молодцы!

И добавил просто, приветливо:

— Садитесь, товарищи. Закуривайте. У кого, конечно, есть.

В землянке стало шумно, дымно, раскованно. Пошли рассказы о подробностях боя, шутки, подтрунивания друг над другом, смех. Тут же предлагались варианты поимки языка.

Для захвата языка Лапин лично отобрал наиболее отчаянных разведчиков. Во главе групп прикрытия и обеспечения поставил опытных чекистов. Сам возглавил группу захвата. Во вражеский тыл отправились уже разведанным путем. Вражеского мотоциклиста захватили на шоссе под Станичкой. Язык оказался офицером связи. В его планшете были оперативные приказы командирам гитлеровских частей, атакующих плацдарм, по перегруппировке сил. Сам фельдфебель Шлихт тоже дал ценные сведения о своих штабах, численности и расположении частей.

Полученные разведданные были немедленно переданы командованию наших войск.

…Война продолжалась. Впереди еще были Эльтиген, Керчь и Севастополь, Курская дуга, Днепр, Сандомирский плацдарм, Кенигсберг и Будапешт, Эльба и Берлин. Впереди еще была половина войны, трудная и героическая дорога к окончательной победе.

Суровые испытания предстояли еще Советской Армии и всему нашему народу, а вместе с народом и армией — славному отряду воинов-чекистов.

В. Александров

ЭТИ МИНУТЫ В ЭФИРЕ

Война… Она вошла в каждую семью, оставила кровавые рубцы в сердце каждого советского человека. Поэтому и стала она войной народной. Иначе и быть не могло: фашизм ставил своей целью уничтожение нашего строя, всего, чем гордился народ.

Плечом к плечу поднялись на борьбу с захватчиками миллионы советских людей, воспитанных партией и комсомолом в духе верности и преданности Отчизне.

Земля горела под ногами оккупантов на временно захваченной ими территории. А в прифронтовых районах от молодежи не было отбоя в военкоматах. Лучших добровольцев отбирали в разведгруппы, заблаговременно готовили для работы в подполье. Такие группы формировались и на Кубани.

Наша землячка Валентина Осмолова стала радисткой в отряде особого назначения Д. Н. Медведева и в оккупированном Ровно работала вместе с разведчиком Николаем Кузнецовым. В Латвию была заброшена с разведгруппой «Рига» радистка Алла Дубовская, тоже наша землячка.

С шестеркой советских чекистов разведгруппы «Перевал» несколько месяцев работала на территории, оккупированной фашистами, и комсомолка Зинаида Филиппова.

* * *

Уже пятнадцатый день, как прошли мимо окон саманного домика на окраине Армавира серые танки, грузовики с солдатами в грязно-зеленых мундирах, — гигантский паук со свастикой рвался на Кавказ.

— Господи! Когда же их остановят, этих псов? — причитала пожилая учительница Людмила Павловна Фомина, видя, как громада оккупантов вливается в город, заполняя весь его свинцовым содроганием.

И, глянув на молчавшую девушку, как-то вдруг осунувшуюся и посерьезневшую, сама же ответила:

— Далеко-то не пустят. — И добавила чуть дрогнувшим голосом: — Ты на меня надейся. Я им не прощу ни сына, ни земли поруганной нашей.

Стало ясно, что эта женщина будет единомышленницей и опорой. Не выдаст, не отступится, не упрекнет. Оттого и тянется к ней Зиночка, что чувствует верность.

Зина и Людмила Павловна — дочь учительницы и учительница — терпеливо ждали. Ждали пятнадцать дней и ночей…

— А если не найдет? Если провал?

— Нет, Зиночка, гони прочь темные мысли. Может быть, одному не повезло, так придет другой, придет обязательно.

Но пришел именно тот, которого ждали. Прикрыл за собой дверь, поздоровался. Она не знала его, но поняла, что это он, еще до обусловленных фраз, до всей процедуры, предусмотренной инструкцией.

— Зиночка, быстрее, время не терпит. Это надо зашифровать и срочно в эфир.

— Ясно, товарищ Петров. — И сразу почувствовала себя уверенней, потому что вот он, здесь, рядом, свой.

— Успеха тебе, дочка.

Руки привычно тянутся к ключу «Белки» — рации, вмонтированной в чемодан, антенна выведена через стропила крыши, рация развернута. Быстрее, быстрее, быстрее… Вдруг шум со двора:

— Хозяйка, лопаты надобно, где взять? — Трое незнакомцев шныряли в сарае.

Быстро свернута рация, но антенна не поддавалась. Провод натянулся, как струна, но не соскальзывал в комнату. «Где-то зацепился, когда прикрепляла его к трубе», — подумала Зина. Надо было что-то предпринять, и она выбежала на крыльцо. Незнакомцы по приставной лестнице уже поднимались на чердак.

— Там лопат нет! — успела выкрикнуть Зиночка. Но мужчины, не обращая на нее внимания, уже влезали в слуховое окно.

— Посмотрим. Авось найдутся, — пробасил рыжий детина.

«Заметят или не заметят? — стучало в висках. — Провод как провод, в изоляции. Может, не догадаются», — уговаривала сама себя, а внутри все сжалось… Мужчины слезли с чердака и направились к следующему дому.

— Обошлось. Уходят. Не заметили, — прошептала хозяйка.

Но ни страха, ни облегчения не было. Осталось какое-то неясное беспокойство: очевидно, надо быть еще осторожней и внимательней. Вновь развернула рацию.

— Спокойно, спокойно, — говорила себе, отстукивая шифровку.

В эфир уходили точки, тире. За ними — пятнадцать дней работы группы. Они вместились в тридцать минут — один сеанс связи радистки с позывными «Ева». Это минуты, когда нужны не отчаянность и стремительность, не безрассудная храбрость, а требуется спокойствие, внимание, выдержка, когда нервы не должны подкачать — ты ставишь последнюю точку в опасной работе многих. И нельзя думать сейчас о том, что где-то вражеские пеленгаторы, возможно, зафиксировали выход в эфир неизвестного передатчика.

Война, ворвавшаяся в ее жизнь, как и в жизнь всех ее ровесников и учительницы Фоминой, распоряжалась судьбами людей по-своему. По ее воле оказалась Зина на берегах Кубани, вблизи Кавказа, о котором мечталось в детстве.

Уже в тот день, когда пришла Зина Филиппова к Людмиле Павловне Фоминой, она поняла, что отныне крепко связана с этой простой, доброй женщиной. Как напоминала она ее мать, Веру Модестовну! Вечерами они часто сидели рядышком, рассказывая о прошедшем дне, и Зиночка могла сердиться на маминых Вовок и Петек или радоваться за них. Она любила маму, очень гордилась тем, что та — учительница. Вера Модестовна и дочку рано научила читать, любить стихи, понимать красоту природы, людей… Когда же в голодном тридцать третьем Веры Модестовны не стало, то Зиночка в помыслах своих заменяла ее в школе. Во всяком случае, закончив десятилетку, она сразу же вернулась в школу. Не преподавателем — пионервожатой, но в школу. В память о самом близком человеке — матери ей хотелось отдать ребятам всю свою ласку, нежность, научить их дорожить и беречь Родину-мать.

Юность тем и прекрасна, что кажется, будто можно сделать миллион дел, и до утра бродить по улицам родного города, и слушать музыку, читать стихи, и не замечать, как бегут часы, и радоваться всему: и что тебе двадцать, и впереди вся жизнь, и наступает весна. А какая тогда была весна, в 1941 году! Строились планы — учительский институт, школа, дети…

Образы минувшего исчезли в грохоте танков.

Война заставила на все смотреть по-иному. В день своего двадцатилетия, 18 августа, Зина Филиппова пришла в райвоенкомат с просьбой отправить на фронт. Ее направили в Куйбышевскую школу связи — фронту нужны были радисты. Она гордилась, что была вместе со всеми в строю. Начался новый период ее жизни. В документах он отражен так:

«Куйбышев… Москва… Учебный батальон связи… Старшина роты Зинаида Филиппова оставлена для подготовки ожидавшегося пополнения. Однако ввиду неприбытия такового откомандирована в распоряжение Наркомата связи СССР и направлена на Северный Кавказ… В боях не участвовала, ранений и контузий не было».

На какое-то время отодвинулись мечты о фронте. Зина работала на центральном телеграфе, жила в общежитии при городской радиостанции. Однажды ей сказали:

— Вот тебе записка, пойдешь в комендатуру НКВД, обратишься к товарищу Заболотскому…

Шел июнь 1942 года. Старший лейтенант Сергей Петрович Заболотский принял Зину приветливо, поинтересовался условиями жизни, личными планами, а затем перешел к решающему разговору о работе в органах госбезопасности. Зина давно решила для себя, что ее место — на переднем крае борьбы с врагом. Мысль о том, чтобы стать разведчицей, казалась несбыточной мечтой, мечтой, которую вынашивали в своем сердце тысячи патриотов. И вдруг ей говорят:

— Ответ, Зинаида Ионовна, надо дать сейчас. Времени для раздумий маловато, — заключил беседу Заболотский, внимательно вглядываясь в собеседницу.

— Я согласна. Считаю, что могу быть полезной.

И много лет спустя помнит Зинаида Ионовна, как выглядел тот лист серой оберточной бумаги, на котором написала она несколько слов:

«Прошу принять меня на работу в НКВД».

Отбор будущих разведчиков велся тщательно и скрупулезно. О новой кандидатуре Заболотский писал в рапорте начальнику управления:

«Зинаида Ионовна Филиппова хорошо изучила радиодело. Знает работу по приему-передаче. В личной беседе выражает желание, как патриотка своей Родины, пойти на фронт и выполнять любое задание партии и правительства для быстрейшей победы над германским фашизмом…»

— Зинаида Ионовна, готовить мы вас будем для работы в тылу противника, поэтому придется подучиться некоторым тонкостям нашего ремесла. Для всех ваших знакомых вы арестованы и находитесь под следствием. В вашей комнате общежития для убедительности произведен обыск, — и Заболотский подмигнул Зиночке. — А паспорт мы вам выпишем на имя Фоминой, соответствующая биография вам подготовлена. Поселитесь вы в Армавире, там вы никогда не бывали. Будете действовать в составе группы специального назначения.

В течение месяца Филиппова не выходила из здания. Учебный процесс был очень насыщен: шифровка сообщений, работа на радиопередатчике, изучение основ конспирации.

К месту ее нового жительства вместе с Заболотским выехали затемно. К Л. П. Фоминой она явилась как невестка, жена погибшего сына, которого в действительности Зина ни разу не видела. Работать стала секретарем в МТС, но продолжала заниматься радиоделом. Выход в эфир в специально усложненной обстановке. Проверка устойчивости связи с Центром в предгорных условиях. Тренировки, встречи со связниками… Заболотский терпеливо учил Зину трудному искусству разведчика.

В кабинете начальника отдела Николая Александровича Иволгина находились только те, кто разрабатывал и готовил операцию. Операция была согласована с Центром, представитель которого находился здесь же. Иволгин негромко зачитывал план:

— «В период временной оккупации части территории Северного Кавказа для выявления германской агентуры, а также для внедрения в разведорганы противника предусмотреть деятельность групп специального назначения «Перевал», «Ущелье»… На случай вынужденного отхода Красной Армии в районе создается нелегальная разведгруппа «Перевал» в составе шести человек, из которых — один радист, один связник… Радист характеризуется исключительно с положительной стороны. Честный, преданный Родине человек, выдержанная, волевая, не болтливая девушка. Командиром назначаю Сергея Петровича Заболотского. Он хорошо знает весь личный состав, принимал участие в подборе и подготовке группы». У кого есть замечания по составу группы? — обратился Иволгин к собравшимся. — Нет? Тогда успеха тебе, Сергей Петрович, и береги людей, особенно Филиппову. Без связи с Центром, сам понимаешь, вся деятельность группы пойдет насмарку, — закончил он.

Еще на исходе первого месяца обучения Заболотский как-то спросил:

— Зина, у тебя есть гражданская одежда? В армейском обмундировании тебе нельзя ехать на новое место, по документам ты в армии не служила.

— Все, что на мне, да солдатский вещевой мешок, а довоенного у меня ничего не осталось, — ответила Зина.

— Я так и думал. Вот приготовил тебе ситцевое платье, пальтишко и берет. Такие все теперь носят. Надеюсь, сама сможешь подогнать это по себе.

Работники МТС, где секретарствовала девушка, ее такой и запомнили: голубоглазая, светловолосая, с короткой стрижкой и в неизменном синем берете, веселая и задорная.

МТС была расположена на ближнем от города хуторе. Заболотский предупредил радистку, что, если фашисты при оккупации МТС не закроют, она должна продолжать работать здесь.

Однажды утром, придя в контору, девушка узнала, что не сегодня-завтра враг будет в городе.

— Зиночка, мы уходим в лес, — шепнула ей одна из сотрудниц. — Пойдем с нами? По решению райкома партии создается партизанский отряд, почти все наши уходят. Не раздумывай! Ты девушка симпатичная, а тут оккупанты, — добавила она, видя замешательство Зиночки.

— Да не может быть, чтобы фашисты заняли наш городок. Фронт-то в десятках километров. Нет, не верю, не войдут они сюда! — с оптимизмом, свойственным молодости, ответила та. Не могла она объяснить, что уходить в партизаны ей никак нельзя, даже если обратятся к ней с просьбой помочь им, — не имеет права. Ее задача — это бесперебойная связь с Центром, как инструктировал ее Заболотский.

С приближением фашистов горожане группами уходили в лес, чтобы там переждать первые, самые страшные часы оккупации. Прошли колонны передовых частей, в нескольких местах занялся пожар. Надвигающаяся опасность толкнула Зину в лес, там она забралась на высокое дерево, и стал виден весь в дыму город, а вблизи — поднимавшаяся по косогору цепь гитлеровцев.

«А если найдут, схватят? — дрогнуло сердце, мелькнул страх. — Как объясню, зачем оказалась здесь, в лесу?»

Фашисты, прочесав кустарник, отошли. Когда утихла пальба, обратно потянулись женщины, дети. Зина шла с ними. Их не задерживали, не проверяли. Фомина обрадовалась, увидев ее живую и невредимую. Да и сама девушка успокоилась, осознала: начался период, к которому она готовилась все последнее время.

На второй день прихода фашистов вышла в город. На заборах и стенах домов висели объявления о введении комендантского часа, улицы усиленно патрулировались. Очевидно, в городе стоял большой воинский гарнизон. Начались облавы, обыски у населения. Не миновала облава и Зиночку. Полицаи хватали всех молодых, регистрировали и направляли на работу. Ее определили на кухню в офицерской столовой. Приятного мало, но зато выдали пропуск, позволявший ей передвигаться по городу, не боясь патрулей. Работала она вместе с другой девушкой. Распоряжался на кухне пожилой толстый немец-повар. Он немного говорил по-русски и часто рассказывал о своей семье, о детях, порой вел откровенные беседы о действительном положении, дел на фронте. И когда Зиночка обращалась к нему с просьбой отпустить домой пораньше, он не препятствовал. Знал бы он, что каждая такая просьба была связана с очередным выходом в эфир!..

Через пятнадцать дней связник снова пришел со сведениями о дислокации войск гитлеровцев, перемещении их контрразведывательных органов, принес списки выявленных фашистских агентов.

Подпольный передатчик с позывными «Ева» на этот раз дважды выходил в эфир, так велик был объем передаваемой информации. Радистка видела за этими листками с цифрами громадный и рискованный труд десятков советских патриотов, мужчин и женщин, коммунистов и беспартийных, пожилых и юных. И стук морзянки сливался с биением ее сердца — живы, боремся, действуем!

Радиопитание стало истощаться, надо было достать запасные батареи из тайника, устроенного в перелеске. Она знала, что все выходы из города контролируются оккупантами, и поэтому приготовилась к встрече с ними. Уверенным шагом шла Зина к лесу.

— Стой! — раздалось из кустов, и два полицая с гитлеровцем приблизились к девушке. — Документы! — обратился к ней один из полицаев.

Зиночка достала свой пропуск. Солдат, прочтя, лениво махнул рукой: пропустить. Когда эти трое скрылись за поворотом дороги, радистка побежала, обрывая паутину, густо висевшую на деревьях и кустах. Отсчитала положенное расстояние от дерева-метки, отрыла тайник, две батареи выложила в сумку, прикрыла картофелем. Возвратилась домой благополучно, но, когда начала очередной сеанс связи, ахнула — рация работала только на прием: «Сели батареи в земле. Кто же теперь передаст шифровки, кроме меня? Кто?.. Некому. Группа осталась без связи».

А тут еще одна напасть.

— Зиночка, собирайся! Окаянные приказали убираться из дома. Пошли к Семиным, они обещали принять, — грустно сообщила расстроенная вконец Людмила Павловна.

Вещи перенесли к старикам-соседям, рацию Зина спрятала под койкой, на которой втроем и спали — она, Людмила Павловна и хозяйская дочь Катя. Эту квартиру Заболотский порекомендовал как резервную.

Однажды в дверь кто-то постучал требовательно и тревожно.

— Войдите, — ответила Зина еле слышно.

— Ты чем-то взволнована? — с порога спросил Петров. А Зиночка не знала, как и благодарить его: за то, что пришел, что поможет, да просто за то, что он живой.

Город был запружен беженцами, отступающими частями, и никто не обратил внимания на женщину в синем берете, спешившую по улице с чемоданом в руке следом за пожилым мужчиной. Офицеры комендатуры признали бы в нем своего служащего, инвалида без левой руки. Они пользовались его услугами в качестве переводчика, и тот всегда почтительно выполнял приказы своих хозяев.

Шаги затихли. Зиночка остановилась перед домом, в который вошел связной. Из-за дверей вынырнула девчушка лет десяти, пригласила войти.

— Здравствуйте, — поздоровалась она с хозяевами третьего своего убежища, русскими патриотами, которые принимали ее, рискуя своей жизнью.

— Входи, дочка, не стесняйся, будь как дома, — пригласил ее в горницу высокий старик с окладистой бородой и хитроватым прищуром выцветших глаз. Согнувшись в проеме двери, пропустил ее вперед. — А вот твоя комната. Окна выходят на огород. Устраивайся пока, а мы пойдем посмотрим, что к чему там.

В этом доме удобно было развернуть рацию, здесь же, в одной из комнат с земляным полом, были спрятаны батареи питания — последний комплект.

Квартиру эту загодя подготовил Заболотский — на черный день. Выбор оказался удачным. Вскоре в эфир пошли донесения разведчиков группы «Перевал».

Однажды вновь появился связной.

— Зиночка, гитлеровцы уходят. В комендатуре суетятся, срочно отправляют документацию. Я уезжаю вместе с ними, — сообщил связной подчеркнуто бесстрастным тоном.

— А как же я? — вырвалось у нее.

— У твоей рации практически кончилось питание, поэтому Заболотский приказывает оставаться здесь. Когда наши придут, сама знаешь, к кому обратиться. Успеха тебе, дочка, — закончил связник и, обняв ее, по-отечески поцеловал в русые волосы…

Дорогих краснозвездных освободителей встречал весь город. Не сразу удалось Зине связаться с чекистами. Только через четыре дня зашел к ней незнакомый офицер и передал указание Заболотского: оставаться на освобожденной территории. Но не закончились на этом боевые будни радистки. Она участвовала в ликвидации бандитских формирований на Северном Кавказе, оставленных гитлеровцами, выполняла другие специальные задания.

В. Лебедев

ВО ИМЯ РОДИНЫ

Вечером 25 октября 1942 года старощербиновское питейное заведение, громко именуемое рестораном, сверкало огнями. У входа, словно соперничая с электрическим светом, красовался начальник районной полиции Григорий Плоский. Сияла белизной парадная черкеска, фальшивым серебром поблескивали побрякушки. Стыла на жирной физиономии угодливая улыбка.

— Будьте так ласковы, господа! Заходьте! Заходьте! — распевно, медово выводил Плоский.

На шаг впереди гнул спину районный атаман Дахно. Вдвоем с начальником полиции они встречали высоких гостей — чинов из немецкой комендатуры.

На самом деле «гости»-то и были хозяевами. Но на этот раз они позволили своим холуям поиграть в самостийность. К тому времени фашисты уже вывезли из Щербиновского района в фатерланд сотни пудов пшеницы, более тысячи голов крупного рогатого скота и около четырех тысяч гусей, кур, уток. Чтобы подогреть рвение своих помощников, гитлеровцы намекнули им, что, мол, неплохо бы отпраздновать «успехи». А те, конечно, рады стараться. Вот почему рассиялась огнями станичная ресторация, вот почему на ее крыльце расшаркивались перед фашистским комендантом и его свитой представители местной «знати».

До глубокой ночи веселились гитлеровцы со своими прихлебателями. Атаманы косноязычно восхваляли немецкий «новый порядок» да предавали анафеме большевиков. Напыщенные офицеры воспринимали эти дурно пахнущие речи как глас благодарного русского народа.

— Гут! Зер гут! Великой Германии нужен такие люди… — одобрительно бормотали офицеры.

Вместе с другими пьянствовал до утра помощник районного атамана Шумский. В событиях, о которых пойдет речь, ему выпало сыграть немаловажную роль.

Поначалу их было двенадцать. Одна женщина, одиннадцать мужчин. Правда, одному из мужчин едва исполнилось шестнадцать, но он без скидок сносил все тяготы. Они шли почти месяц, в основном по ночам. Шли из-под станицы Крымской, а точнее, из Гостагаевского леса, где действовал их партизанский отряд. Им было приказано возвратиться в Щербиновский район для проведения разведывательной работы, подрыва коммуникаций в тылу фашистских войск.

Нелегким был рейд по захваченной врагом родной земле. Позади осталось больше сотни километров, когда на восьмой день пути под хутором Беликовом пришлось партизанским разведчикам принять трудный бой.

Дрались один против четверых. Полицаи и гестаповцы, окружив партизан, уже считали их обреченными, но те прорвали смертоносное кольцо, укрылись в плавнях. Лишь один не смог уйти. Отыскала проклятая пуля, сразила партизана наповал. Еще двое были ранены.

Дорого заплатил за это враг. Трупами стали двадцать полицейских, несколько гитлеровских солдат и офицеров.

Это была не последняя стычка с противником. И после каждой партизан становилось все меньше. Почти у самой цели наткнулись на засаду. Здесь погибли двое. Один из патриотов подорвал гранатой себя и окруживших его фашистов. Ценой жизни он дал возможность обессилевшим от ран, опухшим от голода товарищам продолжить путь вперед…

Поначалу их было двенадцать. До места дошли лишь пятеро: секретарь Щербиновского райкома ВКП(б) Елизавета Михайловна Вишнякова, редактор районной газеты Евтихий Андреевич Наконечный, его шестнадцатилетний сын Владимир, еще один боец и командир группы Анатолий Афанасьевич Герман, начальник Щербиновского отдела НКВД.

«Сколотили вокруг себя надежных людей, занялись порученным нам делом».

Вот так — очень коротко, по-военному — охарактеризовал деятельность группы Германа ее участник в письме, направленном руководителю партизанского куста. Оно хранится теперь в краевом партийном архиве.

А дело им было поручено опасное и нелегкое. Об этом позволяет судить такой документ, как задание штаба партизанского движения, разработанное осенью 1942 года. Перед группами, подобными той, которую вел Анатолий Герман, ставились серьезные задачи. Разведчики обязаны были выведать все: размещение и численность гарнизонов противника и карательных отрядов, интенсивность передвижения воинских частей, расположение аэродромов, складов оружия и боеприпасов и многое другое. Партизанам предписывалось действовать совместно с оставленным на местах подпольем…

— Слух идет, будто в станице Германа видели?

— Это правда. Сам повстречался с ним.

— Ну, что он рассказывал?

— Говорил, к весне погонят фрицев отсюда. Непременно погонят. А сам-то не очень здоров на вид. Похоже, ранен, — шептались станичники.

Прежний начальник НКВД здесь, под самым носом у немца? Ясно, что пришел он не к теще на блины. Значит, действуют наши, значит, не сломила их немецкая сила. Веселели глаза у женщин, крылатую надежду оставляли в хатах такие разговоры.

Случалось, конечно, что иные, увидев Германа, старались прошмыгнуть стороной. Но большинство радовалось встрече. Часто спрашивали напрямик:

— Не страшно ли тебе, Анатолий Афанасьевич? А вдруг схватят?

— Нет, не страшно. Я среди своих. Пусть те дрожат, кто нашу землю грабить пришел.

Такой ответ приходился по душе. Люди жадно расспрашивали, как дела на фронте, охотно рассказывали обо всем, что интересовало Германа. Понимали — не зря допытывался он, какими силами располагают в округе фашисты.

С помощью жителей партизаны установили наблюдение за самыми важными объектами, дорогами. Подпольщики пробирались не только в соседние станицы, но даже в Ейск. Герман располагал довольно обширной информацией.

Часто вести, которые сообщали ему, оказывались горькими. Едва появившись в Старощербиновской, узнал Герман, что в первые же недели оккупанты расстреляли в лесозащитной полосе за станицей около двухсот человек. Не проходило ни единого дня без новых расправ над советскими людьми. Враг истреблял не первых попавшихся, а именно тех, кто являлся надежной опорой Советской власти.

— Прямо как по плану действуют, гады, — хмурился Герман, узнавая имена погибших, — самых верных наших людей убивают.

Партизанский разведчик не ошибался. Гитлеровцы заранее планировали убийства. Согласно гестаповской классификации все местное население было разделено на три категории. Третья категория: коммунисты, комсомольцы, советские активисты, даже пионеры — подлежала беспощадному истреблению. По Щербиновскому району в список обреченных было занесено около двух тысяч человек. Герман, его помощники не знали о существовании черных списков. И все же сумели помешать тотальному истреблению «третьей категории». В самые черные дни оккупации они вызвали огонь на себя.

Появление в станице листовок явилось первой неприятной неожиданностью для оккупантов. Тогда, в пору военных успехов, солдаты фюрера еще верили, что выполняют священную, особую миссию арийцев. Убийцам детей, женщин и стариков очень нравилось, когда их величали освободителями. И вдруг кто-то осмелился сказать совсем другое. На листовках, написанных от руки разными почерками, было четко выведено:

«Смерть немецко-фашистским захватчикам!»

Разгневался фашистский комендант. Швырнул в лицо начальнику полиции Плоскому крамольные листки:

— Кто это писал? Кто расклеивал? Немедленно схватить!

Прошел день. Минул второй. Приказ коменданта остался невыполненным.

А листовки в еще большем количестве вновь забелели на стенах домов, на заборах, стволах тополей. Они грозно предупреждали:

«Смерть немецко-фашистским захватчикам!»

И призывали саботировать отправку в неметчину кубанского хлеба и прочего добра.

Вскоре в районную комендатуру сообщили о нападении на два обоза. Солдаты, охранявшие их, были перебиты, лошади угнаны. Часть снаряжения исчезла. Остальное приведено в негодность. Повозки перевернуты и подожжены.

Тревога охватила военного коменданта. Вызванные на помощь гестаповцы пришли к выводу, что в районе действует хорошо организованное подполье.

— Найдите руководителя большевиков, обезглавьте организацию — это самый верный способ прекратить диверсии, — посоветовал, уезжая, офицер СС коменданту.

Однако шло время, но ни фашистам, ни Плоскому с его подчиненными не удалось ухватить хотя бы слабую ниточку, ведущую к подпольщикам. Тайна оставалась нераскрытой. И едва ли сумел бы враг выведать ее, не предложи свои услуги одна продажная душа.

— Если мы ничем не напомнили о себе этой коричневой сволочи, не пристукнули хоть одного немца — значит, прожили день напрасно.

В этих словах, сказанных однажды Германом своему другу, весь он. Стремление нанести врагу как можно больший ущерб и привело Анатолия Афанасьевича в дом человека, который выдал его.

Бухгалтер Павел Шумский остался в станице как партизанский связной. Ему назвали несколько мест встреч. Задания он должен был получать от Германа или же от его посланца. Все это очень скоро узнали гестаповцы от самого Шумского.

— Между прочим, Герман давал указание войти к вам в доверие, — закончил свои показания изменник.

Доверие было оказано, как только Шумский дал подписку, что согласен сотрудничать с гестапо. Он получил должность помощника районного атамана. Вместо напутствия его спросили:

— Нужно ли объяснять господину Шумскому, что он должен делать, если объявится Герман или кто-нибудь еще из партизан?

— Не сомневайтесь. В тот же миг дам знать, — заверил тот. А сам подумал: «Откуда им взяться, партизанам!» Как ни кидал он мысленно на счетах черные и желтые костяшки, все выходило — не вернуться Советам.

Но когда в одну из ноябрьских ночей постучал к Шумскому Герман, бухгалтер опешил. Холодом проползло по каждой жилке сомнение: вдруг прогадал? Опомнился лишь, когда остался один. Так и не дошло до сознания, почудилось или же на самом деле сказал Герман: «Зайду еще». Прыгали перед глазами костяшки, отстукивали одно и то же: что делать? Что? В конце концов решил: «Подожду». Во второй, потом в третий раз пришел к нему начальник НКВД, а помощник атамана не извещал об этом своих хозяев.

Ночью 12 ноября Герман пришел в четвертый раз. Попросил припасти продуктов. Объяснил:

— В дорогу собираюсь. Нужно в Ейске побывать… Рассчитаться с одной продажной шкурой.

Последние слова показались Шумскому намеком. С натугой выдавил:

— Провизию добуду. Когда вас ждать?

— Завтра, — ответил Герман и попрощался.

Час спустя Шумский побывал у Плоского и военного коменданта. Он рассказал почти все. Умолчал лишь, что встречался с начальником КНВД не единожды…

Герман выжидал двое суток. Чутье подсказывало: что-то с Шумским неладно. Разум предостерегал от излишней подозрительности. А времени на спокойную проверку не было. И хотя товарищи, в том числе Вишнякова и Наконечный, отговаривали, Анатолий Афанасьевич на третью ночь решил пойти к Шумскому.

— Там, на месте, виднее будет. Если он свой, то не использовать преимущества его положения будет преступлением перед Родиной. А чужой — тем более нужно убрать.

Спорить с ним не стали. Знали, все равно пойдет. Хотя бы по праву командира.

В доме Шумского уже третью ночь подряд ждали Германа шестеро полицаев.

Тихий условный стук в ставню хлестнул по хозяину, как удар грома. Вся засада притаилась в дальней комнате. Германа было приказано схватить непременно живым. Комендант несколько раз повторил:

— Стрелять только по ногам!

Полицаи ждали момента, когда Герман войдет в горницу. Но он остался в сенях, несмотря на настойчивые приглашения.

— Очень спешу. Никак не могу. Где то, что просил? Сейчас, сейчас, — засуетился Шумский. — Одну минутку.

Скользнул за дверь и тотчас возвратился с неполным мешком.

В тот самый момент, когда Герман, приподняв одной рукой мешок, начал натягивать фуражку, на его голову обрушилось что-то острое, тяжелое. Для верности Шумский ударил еще раз. Откинув в сторону ненужный больше кусок железа, навалился на рухнувшее тело. Но падая, Герман успел крикнуть:

— Ванька, стреляй!

Это было сигналом для Аркадия Гришко, подпольщика, который оставался снаружи, у входа в дом. Полоснули по окнам автоматные очереди. Зазвенели стекла. Захлопали ответные выстрелы полицаев. Нагоняя страх друг на друга, они долго палили в темноту, пока не дошло до них, что никто не стреляет в ответ. Когда выскочили в сени, обнаружили там лишь распластанного на полу, вконец перепуганного Шумского.

— Шестеро здоровенных мужиков не сумели скрутить одного. Только и знаете, мерзавцы, сукины сыны, сивуху глушить. Кабы знал, сам бы взялся за дело, — орал на своих подчиненных Плоский, когда услышал, что Герман ушел из поставленной ему ловушки. — Переворошить все. Головы порубаю, если к утру не притащите его.

Полицаи вместе с солдатами обыскали десятки подозрительных домов, обшарили плавни. Все впустую.

А Герман был в это время в станице. Он укрывался в хорошо знакомой ему хатенке Нины Андреевны Голояд, сестры Евтихия Наконечного.

— В оккупацию, — рассказывала она позднее, — Герман не то что бывал, а, можно сказать, жил у нас. В доме тогда два тайника существовало. Один под полом вырыли, другой попозже на горище устроили.

Ту ночь, когда беда приключилась с Анатолием, никогда не забыть мне. С вечера заметила, очень чем-то обеспокоены Тихон, брат мой, да Лиза Вишнякова. Она у нас скрывалась.

Совсем уж припозднилось. Слышим, где-то в центре пальба затеялась. Потом враз стихла. Одни собаки надрываются, угомониться не могут.

Вдруг вроде кто-то осторожненько так царапнул ногтями по двери. Потом еще, чуток погромче. Отворили, видим — Герман. Еле держится на ногах. Голова — рана сплошная. Вся макушка разворочена. Глядеть — и то жутко. Лицо, плащ — все в крови. Перешагнул порог и сразу: «Все-таки запродал меня этот гад!»

Гуртом раздели, обмыли мы его. Голову перевязали. Слаб был до крайности. К утру, однако, получшало ему. Поднялся, говорит: «Уходить надо нам». И ушли еще до свету вдвоем с Лизой. А брат остался. Ноги у него никудышные были. Распухли, словно колоды…

Упустив Германа, комендант и Плоский решили отыграться на других. В один день они арестовали почти тридцать человек. В их числе — одну из самых активных подпольщиц учительницу Екатерину Ивановну Гришко. Ее сын Аркадий на этот раз избежал ареста. Но позже и он был схвачен, когда принес матери передачу.

Всех арестованных под усиленным конвоем на подводах отправили в Староминскую, где находилась гестаповская тюрьма. На одной из подвод бок о бок с теми, кого он выдал заодно с Германом, трясся теперь уже бывший помощник районного атамана Шумский. Расчетливому бухгалтеру будущее не сулило ничего хорошего. Его обвиняли в том, что он умышленно помог скрыться опасному партизану.

Все дальше на юго-восток пробирались Герман и Вишнякова. Еще несколько дней пути, и тогда можно было бы связываться с каким-либо партизанским соединением. Но за станицей Ольгинской фашисты напали на их след. Партизанские разведчики отстреливались до последнего патрона. Вишнякова попала в лапы врага тяжело раненной. Перед смертью на ее долю выпали страшные страдания: ее пытали безжалостно, изуверски.

Германа убивать не спешили. Его привезли в Староминскую. В гестапо состоялась его последняя встреча с Шумским. Точнее, это была очная ставка.

— Знай, что к стенке тебя поставят, — пообещал ему Герман.

На допросах он больше не проронил ни слова. Его живое тело прижигали каленым железом, резали ножами, рвали щипцами. Герман молчал. Что придавало ему силы? О чем он думал, когда висел, распятый на дыбе? О своем партизанском отряде, о судьбах товарищей? Или же о семье, о жене и детях? О том, удалось ли им эвакуироваться?

К тому времени уже почти половины бойцов их отряда не было в живых. Многим выпало умереть на виселице. Жена с ребятишками (спасибо, помогли люди) прорвалась на не занятую врагом территорию. Но какой горькой ценой! Испуганная бомбежкой, оглохла их годовалая малышка дочь. Девочка так и не научилась говорить. Наверное, хорошо, что этого не узнал Герман. И так ему было очень тяжело сознавать, что сыну и дочери расти без отца.

Анатолия Афанасьевича, Екатерину Ивановну Гришко и ее сына замучили в гестаповском застенке. Они не дожили до прихода Красной Армии, до освобождения родной земли всего двух недель.

Герман оказался провидцем. Шумский не ушел от расплаты. Его разоблачили. Пришлось держать ответ за все преступления и Плоскому. Военный трибунал приговорил обоих предателей к расстрелу. В 1944 году приговор был приведен в исполнение.

* * *

Есть в старощербиновском парке братская могила со скромным обелиском. На лицевой стороне обелиска среди других фамилий стоит и это имя: Герман А. А. Ну а те, чьи фамилии застыли буквенной бронзой рядом? Разве не достойны они, чтобы тоже воскреснуть на страницах книг? Но то будут уже другие рассказы. А этот подошел к концу.

И тридцати лет не прожил Герман. Он не успел даже привыкнуть к звучанию своего имени рядом с отчеством. Но своими делами, несломленным мужеством кубанский чекист коммунист Анатолий Афанасьевич Герман завоевал почетное право — право учить других, как нужно жить.

Б. Владимиров

ВЫЗОВ

В ту октябрьскую темную ночь сорок второго года ему оставалось ориентироваться только по звукам погони. Уходя от нее, он брел, не разбирая дороги, напрямую через плавни, не зная, куда он движется и что его ждет впереди. Надо только, чтобы собачий лай был сзади… Когда лай пропадал, он, боясь заснуть на ходу или потерять сознание от голода, охлаждал лицо студеной болотной жижей, выжимал из нее на одеревеневший язык капли влаги.

Когда он наступил на что-то очень мягкое и зыбкое, мелькнула мысль, что угораздило в трясину. В прорвавшемся на секунду лунном свете блеснули железные пуговицы и белые кости. Одной ногой человек стоял на раздувшемся трупе фашиста… И тут же он увидел планшет — там могло находиться что-то полезное… Позже он не раз думал о том, что карты или приказы, если они там и лежали, наверное, устарели, ведь немцы наступали здесь летом. Да и кому их было сейчас передавать… Но в тот момент он, повинуясь чувству долга, нагнулся, чтобы прихватить находку. И сразу же отпрянул — за спиной раздалось грозное рычание. Круто обернулся. На него уставились пылающие злые глаза. Волк. Человек еле успел выставить навстречу руку с пистолетом. В нем был один патрон. Последний… Промазать — разорвет зверюга. Нажал на спуск…

Поднимаясь с земли, оперся на прокушенную руку, и пронзительная боль лишила его сознания…

Очнувшись, еще ничего не увидев и не услышав, человек почувствовал что-то неладное. Рука дернулась к тому месту за поясом, где была привязана граната, и… провалилась в пустоту.

И тут он услышал дикий хохот. Ржали сыто, громко над его беспомощностью. Гнев и досада бросили его тело вверх, он попытался одним махом, как умел раньше, вскочить на ноги. Но был сбит ударом сапога в висок.

— Ну что, Галясов, допартизанился? Вставай. И без дураков…

«Из личного дела майора госбезопасности Галясова А. В.

Майор Галясов Александр Васильевич родился в 1902 году в г. Москве. Сын рабочего, погибшего в первую мировую войну. Галясов начал свою трудовую деятельность с 13-летнего возраста. С 1915 по 1919 год он работал библиотекарем общедоступной библиотеки г. Москвы. С 1919 по 1925 год — в советских и партийных органах Московской области. В 1920 году вступил в члены РКП(б).

В 1924 году Галясов был направлен партийными органами на оперативную работу в органы государственной безопасности, где прослужил до конца своей жизни от пом. уполномоченного особого отдела 1-й Туркменской дивизии до начальника Приморско-Ахтарского РО НКВД по Краснодарскому краю.

В органах госбезопасности Кубани Галясов работал с 1935 года. Будучи опытным чекистом, он умело проводил оперативные мероприятия, проявляя при этом личную инициативу и настойчивость. У сослуживцев пользовался авторитетом и уважением.

Великая Отечественная война застала Галясова в должности начальника Приморско-Ахтарского РО НКВД. Он стал одним из руководителей Приморско-Ахтарского партизанского отряда, действовавшего в тылу противника в Приазовских плавнях.

Фашисты, узнав о существовании отряда, прочесали плавни, но не нашли партизан. Во второй раз отрядом немцев и полицейских они были обнаружены. Начальник полиции предложил сдаваться, обещал не преследовать. Партизаны в ответ открыли огонь, и каратели отступили.

Вскоре фашисты и их приспешники разгромили партизанскую продовольственную базу. Истощенные от голода, продолжая оказывать сопротивление врагу, партизаны рассеялись в плавнях. У Галясова кончились боеприпасы…»

— Так что, спрашиваю, допартизанился? Ты моего брата отправил в Сибирь, а я тебя сошлю на тот свет… Что, не узнаешь меня? Это я, Савчук, начальник полиции станицы Гривенской.

— Не горячись, Петро, — другой полицай встал перед Савчуком. — Не у тебя одного счет с этой падлой.

Савчук матюкнулся, опустил винтовку, но от Галясова не отошел. Жадные глаза обыскивали лежащего в луже крови человека, остановились на наручных часах.

— Снимай, твое времечко кончилось.

Галясов поджал руку, но Савчук навалился на нее коленями, расстегнул ремешок.

— Ишь, позолоченные. И написано что-то… «В ознаменование десятой годовщины ВЧК. За преданность делу пролетарской революции. 1928 год». Такую вещь изгадили… Ладно, на подарочек сойдет… А ну, ребята, держите его крепче…

Через минуту довольный Савчук уже притопывал в сапогах, которые стащил с чекиста.

— Надо же! Как раз. А помнится, говорил, что мы с тобой разные люди…

Тряслась по ухабам подвода. Каждая рытвина отзывалась в голове всплесками оглушающей боли. В сознании вспыхивали и гасли картины последних дней. Вот смыкаются за спинами его товарищей камыши — это рассредоточивается отряд после разгрома продбазы и приказа впредь действовать малыми группами. Никто не сказал «прощайте», все говорили «до свидания»… Вот подрывается на мине грузовик, забитый фашистами… Вот трое полицейских ведут по тропинке связанную женщину. Приближаются к засаде, и он, Галясов, узнает в женщине медсестру Сашу Ковалеву. Почти в упор из револьвера он расстреливает двоих конвоиров. Третий пятится, прикрылся телом партизанки, приставил пистолет к ее виску, вопит, что отпустит ее, если ему сохранят жизнь. Галясов дал слово, у него не было другого выхода: вся засада — это он один, в пистолете — последний патрон… А через день Саша оступилась, упала в болото, ее и затянуло. Ни звука не издала, помнила, что рядом цепь карателей. Он оглянулся на всплеск воды, а там только пузыри… А вот на него летит вспененная волчья пасть. И снова уходят в плавни товарищи, обнимаются и — «до свидания». Кто из них схвачен? Кто остался в плавнях? Что каратели знают об их отряде?

— Что, партизан, шепчешь? Богу молишься? Правильно, молись. Скоро с ним свидишься.

Нет, не страшно Галясову. Обидно. Неужели сотня уничтоженных сволочей и десяток радиограмм с разведданными — это все, что успел их отряд? И за то досадно, что в свое время не распознал вот этих…

Прислушался к разговорам полицаев. Один голос долго, с подробностями рассказывал, как славно вчера погудели в чьей-то хате, как гуляли по станице, пужали солдаток. Другой голос сообщал подробности расстрела еврейской семьи…

У комендатуры сбились в кучу станичники. Молчат. Испуганно разглядывают того, кого привезли полицаи. Одно лицо показалось Галясову знакомым. Нет, не здесь он его в свое время приметил. А вот где? Вспомнил: на каком-то совещании в крайкоме партии. Интуиция подсказала чекисту, что и он узнан.

Мужчина отвел равнодушный взгляд от Галясова и продолжал, как ни в чем не бывало:

— Так вот, заблудился я, значит, со стадом. Мы, пастухи, сюда раньше не заходили, больше по своим местам… Тут меня и за грудки. Партизан, говорят. Да я такой же партизан, как вот он, — последовал кивок на Галясова, — папа римский… Измордовали, скотину отобрали да еще приказали мне каждый день сюда на регистрацию являться. Где же тут порядок?

«Свой», — стукнуло у Галясова сердце. И откуда-то взялись силы, чтобы самому слезть с телеги и, не шатаясь, сделать несколько шагов до ступенек комендатуры.

«От начальника полиции станицы Гривенской П. Савчука господину коменданту Люцу. …Дозвольте лично мне расстрелять начальника Приморско-Ахтарского НКВД Галясова. Потому что Галясов арестовал моего брата за поджог колхозного амбара. Если бы брат был здесь, то он вместе с отцом и мной боролся с коммунистами…»

Закончив чтение докладной, Люц, прекрасно владевший русским языком, спросил у вытянутого по стойке «смирно» Савчука:

— Значит, хотите расстрелять сами?

— Хоть сию минуту.

— А вы не думаете, что у пленного могут быть важные для нас сведения? И что он захочет нам многое рассказать?

Савчук смутился:

— Как-то не подумал, господин комендант.

— Не подумали… Надо, господин Савчук, жить не только инстинктами, но и разумом. У вас разума пока маловато, поэтому мы здесь.

Савчук скорчил идиотскую рожу. Дескать, какой с нас, темных, спрос. Но Люц почувствовал, как больно задела, разозлила начальника полиции последняя фраза.

Люц считал себя человеком не злым и если кого-то обижал, то исключительно ради того, чтобы ощутить превосходство над окружающими. Так устроен мир: каждому дано или командовать, или подчиняться, возвышаться или унижаться — середины тут нет. Потому и попросился перевести его из штаба полка, где он занимал незаметную должность, в коменданты большой кубанской станицы, чтобы меньшему числу людей подчиняться, а большим числом командовать. Правда, на новом месте тоже оказались свои сложности. Например, распоряжение генштаба о проведении особой политики в отношении казачества. Искусным заигрыванием с казаками, игрой в их честных друзей требовали склонить коренное население Северного Кавказа к сотрудничеству с Германией, к добровольному вступлению в «освободительную армию»… Не по нему были эти игры. Тут вот стоит безмозглое быдло Савчук, а ты ему должен знаки уважения оказывать…

В коменданте росло отвращение к Савчуку. И Люц отправил его из своего кабинета с первым пришедшим в голову поручением — проверить расклеены ли в станице воззвания генерала Шкуро… Еще один набитый дурак, и чем он только фюреру приглянулся?

В кармане Савчука остались лежать приготовленные для подарка Люцу часы, снятые с Галясова. «Хотел, как человеку, а теперь — фиг тебе. Сам буду носить».

Оставшись один, комендант Люц начал готовиться к допросу захваченного чекиста.

На Кубани обосновались несколько фашистских разведывательных и контрразведывательных центров, и комендант по долгу службы поддерживал с ними постоянные контакты. Упаси бог было показать сотрудникам секретных ведомств, считавшим себя пророками, свое превосходство, хотя в последнем Люц не сомневался… Зато как они любили лесть! Люц тонко играл на слабостях этих своих знакомых и полагал, что эти слабости присущи всем разведчикам мира. Поэтому разговор с майором советской госбезопасности не представлялся коменданту особенно трудным.

…Когда Галясова ввели в кабинет, Люц переставлял флажки на настенной карте боевых действий. Флажки перемещались к нефтеносным районам Кубани, к Главному Кавказскому хребту.

Не оборачиваясь, как бы приглашая к соучастию в своей работе, Люц спросил:

— На что вы рассчитываете, Галясов?

— Кроме смерти, от вас ожидать нечего.

— Ну зачем так пессимистично? Для нас с вами война закончилась. Слава богу, живы остались. Теперь все от нас самих зависит. Нам выбирать: жизнь или смерть. Как говорится, все свое несем с собой. Так древний мудрец сказал? Или вы верите в переселение душ, и поэтому вам смерть не страшна? Вот послушайте, что писал Ницше по этому поводу. — Люц потянулся к полке с книгами.

— Бросьте комедию, комендант. Я все сказал.

Люц примирительно рассмеялся:

— Сдаюсь, сдаюсь. По части допросов вы, конечно, сильнее меня. Я даже не знаю, с чего его начинать. А то, чему меня учили наши специалисты, — это же рассчитано на допрос пешек. А вы фигура! Почти король. До сих пор не пойму, как это болваны из полиции вас взяли…

Галясов, слушая излияния коменданта, все больше раздражался.

— Что от меня надо? А то будто награждать собираетесь…

— А что, это мысль! — воскликнул Люц. — Все, что нужно знать о партизанах, мы и так знаем. Ваших тут — целый подвал. Но объявим, что именно вы нам все рассказали, что получили награду за это. Даже выпустим на свободу. Каково, а?

Галясов рванулся к Люцу, но на него навалился конвой. Выкрикнул только:

— Не посмеешь, гад!

Люц ухмыльнулся:

— По-моему, мы рано перешли на «ты». У русских сначала положено выпить вместе… Кстати, у меня тут припасено. Московского розлива. Не желаете?

— Я с тобой с… на одном поле не сяду! — сплюнул пленный.

— Ну-ну, — поморщился комендант. — Это вы зря.

Но игривое настроение к Люцу больше не возвращалось. Этот босоногий, грязный, окровавленный, еле стоящий на ногах мужик выбил его из колеи. Да кто же здесь, в конце концов, хозяин? Люц шагнул к карте, зло ткнул пальцем значительно ниже флажков.

— Когда мы будем в Иране и Индии, такой король, как вы, превратится здесь в пешку. Торопитесь! Назовите численность отряда, места дислокации, явки, где спрятаны передатчики и типография…

— Бои-и-шься, — с нажимом произнес Галясов, глядя в упор на фашиста.

У того на лице промелькнула тень растерянности.

— Боишься, — заключил Галясов. Хотел еще добавить пару крепких слов, но осекся. В голову ударила ошеломляющая догадка: если он боится, значит… Догадка оформлялась в захватывающую мысль. И это не ускользнуло от внимания Люца, и он подумал, что будто пленный опомнился, спохватился, задумался, наконец, о самом для него важном — а что может быть важнее жизни?! Смятение противника возвращало Люцу душевное равновесие, способность вести игру в прежней манере.

— Вы, я вижу, умеете думать. Мы, немцы, умеем по достоинству ценить тех, кто нам помогает. Учитывая ваш опыт, мы бы могли предложить вам приличное место…

— Мне нужно прийти в себя. Поговорим позже, — пообещал Галясов, и Люц еще раз поразился чудесному превращению в его поведении.

Когда пленного увели, Люц долго вышагивал по комнате, переживая первую победу. Налил стопку водки, чокнулся со своим изображением в зеркале, выпил. Но возбуждение не проходило, вновь требовало какого-то выхода.

Вызвал Савчука:

— Один вопрос. Сколько держался твой брат в НКВД, пока не выдал сообщников?

— Три дня.

— Отлично!

Савчук дико пялился на коменданта.

— Отлично, Савчук!

…В подвале, ставшем тюрьмой, сбившись в один угол, спали товарищи Галясова. Вот председатель Приморско-Ахтарского стансовета Мыстепанов, вот Пономаренко — председатель стансовета станицы Степной, молоденькая учительница Горшкова. Положила голову на плечо старого рыбака. В отряде так и звали — Рыбак. Рядом с Горшковой Андрюшка, ее долговязый ученик. Как пришел в отряд, так на все операции с ней просился. Когда трех эсэсовцев привели, ученик и учительница радовались, как дети… Другие такие родные лица. Что они вынесли?! Можно только догадаться. Избиты, измучены, есть легкораненые. Тяжелораненых партизан каратели перестреляли на месте, в плавнях… Кто-то вскрикивает во сне, кто-то стонет.

— Ма-ма, — протяжно позвала Горшкова и всхлипнула. А где его, Галясова, жена? Что с сыном? Наверное, на фронт рвется, а мать не пускает.

Он не заметил, как мысленно перебрался в свое детство, в старую Москву, побродил с отцом по фабричной сторонке… До революции дело было: как забастовка на заводе, так отец тянет мальчишку в самое пекло, мать каждый раз плакала, вырывала его. А однажды отец слег, не смог выйти в охранение стачки. Так мать прижала Сашку к груди, поплакала и оттолкнула: «Марш к нашим…»

Сейчас Галясов снова с товарищами. Перебирает в памяти их рассказы о том, кто как отстреливался, как дрался, кто сколько фрицев и полицаев положил, кто как погиб. Думай, Галясов. Сопоставляй все, что слышал и видел эти последние сутки в дороге, у здания комендатуры, на допросе, здесь, в подвале.

Мысль, которая осенила его на допросе, нуждалась в обдумывании. В том, что он хорошо сыграет свою роль в этом спектакле, Галясов не сомневался. Главная опора — «духовное» образование. Так он называл свою работу в библиотеке. Все свободное время тратил на чтение. Любимыми героями сразу стали сильные духом люди — князь Игорь, Жанна д’Арк, Емельян Пугачев, Иван Сусанин, Андрей Болконский, декабристы, народовольцы, Ленин и его соратники. Постоянно спрашивал себя: «Смогу ли так же, как они?». Пробивался к пониманию человеческих возможностей. Позже, будучи на партийной и советской работе, в органах ВЧК, он убеждался: несгибаемыми становятся люди, которые знают не только смысл жизни, но и смысл смерти, те, кто эту саму смерть рассматривает как вариант борьбы за то, во что верили. …Но смогут ли ему подыграть его товарищи? Он знал, какие они бесстрашные в атаке. На миру, как говорится, и смерть красна. А на допросах только твоя совесть тебе судья, только твой характер — твой друг и твой враг…

Утром Галясов собрал вокруг себя тех, кому доверял, как себе, — Мыстепанова, Пономаренко, Рыбака.

— Ребята, нужно поговорить. Есть настроение меня слушать?

Рыбак торопливо заправлял в брюки остатки рубахи. Пономаренко расчесывался пятерней. Мыстепанов тихонько откашливался.

— Начинай, Александр Васильевич.

— Тут один вопрос. Как нам вести себя. Чтобы за нас не краснели дети, жены, отцы и матери, наши друзья. Чтобы нас в случае чего вспоминали добрым словом. Чтобы приблизить победу…

— Сами о том гутарили, — ответил Рыбак. — А ты ж наш командир. Как скажешь, так и зробим. Так, хлопцы?

Все согласно кивнули. У Галясова комок подкатил к горлу.

— Спасибо, Рыбак. Спасибо, товарищи… Так вот какое дело. Знайте: отряд не разбит. Наш отряд существует! Спокойно! Спокойно! Я не имею права вам сказать, кто и куда ушел, сколько нас осталось. Скажу одно: есть кому бить врага. И пускай фашисты знают об этом. Пускай в страхе просыпаются, в страхе жрут, в страхе выползают из домов, в страхе ходят по улицам, в страхе ложатся спать. А мы должны жить без страха. Чем меньше его будет у нас, тем больше его будет у гадов… А теперь слушайте мою просьбу. На допросах не отрицайте, что я — Галясов Александр Васильевич, начальник райотдела госбезопасности, заместитель командира партизанского отряда по разведке. На все вопросы о нашем отряде отвечайте смело, что лучше всех это знает Галясов.

Он был готов к тому, что просьба вызовет недоумение, растерянность, даже подозрения. По всем законам подполья ему следовало выдавать себя за другого, но кто же знал, что сложатся непредусмотренные обстоятельства…

— За кого ты нас считаешь, Василич?! — первым пришел в себя Рыбак. — Ты чего нас иудами делаешь? Меня еще Белоконь пытал, а этим гадам до того зверя далеко. Думаешь, не выдержу?

Раскрыть свой план? Опытный командир знал, какую силу духа у рядовых бойцов рождает полная осознанность действий… Рыбаку он бы открылся. И Мыстепанову, и Пономаренко. Но как поведут себя под пытками Горшкова, Андрюшка, подслеповатый бухгалтер? Потом не всех в этом подвале он хорошо знал. А вдруг здесь тот, кто выдал их отряд?

— Я ни в ком не сомневаюсь, Рыбак… Просто меня и так уже узнали. И про то, что я лучше других в курсе дела, тоже небось догадываются. Так какой вам смысл упорствовать в очевидном? Для другого силы поберегите… Убедил, дед?

Не очень, это Галясов видел. Но других аргументов у него не было. Как и другого выхода…

…Люц грел руки над закипающим самоваром, когда ввели Галясова — мокрого, дрожащего от холода.

— Через пять минут можно будет пить чай.

— Уже напился.

— ?!

— Воды в подвале. Я требую создать нам условия, положенные для военнопленных.

Люц вообще не терпел, чтобы зависимые от него люди что-то требовали. Но сейчас его заинтересовала наглость пленного. Что за ней стоит? Решил подразнить допрашиваемого. Произнес с участием в голосе:

— Я вам предлагаю другой вариант облегчения участи. Кардинальный. У вас могут быть условия жизни куда лучше, чем у ваших сообщников. Я говорил об этом вчера, повторяю и сегодня. От вас требуется всего несколько честных ответов.

— Слишком дешевая цена…

— Назовите свою, — молниеносно отреагировал Люц, всем своим видом высказывая готовность к переговорам с деловым человеком.

— Убирайтесь отсюда!

— Кто? — не понял Люц. — Я?!

— И ты, и вся твоя банда вместе с фюрером.

Люц через силу усмехнулся:

— Я слышал, что казаки упрямы. Но когда упрямость себе же во вред — это абсурд… Торопитесь, Галясов. Чай подходит.

Не сводя тяжелого взгляда с коменданта, Галясов твердо выговорил:

— Пей его сам. Да побыстрей. Может, больше не придется.

Комендант готов взорваться. Какую наглость он вынужден терпеть! Да этого энкавэдэшника… Нет, нельзя поддаваться эмоциям. Наглость может содержать важную информацию.

— Почему не успею? Артиллерия русских сюда не достанет, бомбить вашим тут нечего. Так что вы зря петушитесь.

Люц перехватил хитрую искорку в глазах арестованного: дескать, есть другие способы кусаться. Какой же этот русский непрофессионал, хоть и занимал высокий пост в их госбезопасности! Как много выболтал, ничего не сказав! Не иначе как в плавнях скрывается большой отряд. Он, Люц, и сам это предполагал, не верил оптимистическим докладам жандармов и полиции. А это быдло, Савчук, хотел его сразу расстрелять! Дураки, дураки вокруг…

Как Люцу хотелось пережить радость победы над противником! Как не терпелось услышать похвалу от начальства за проницательный ум, ювелирный расчет в ведении следствия. А как будет опозорена контрразведка, когда он, Люц, наведет на партизанскую базу карательный отряд! Но поселившееся в нем чувство опасности заставляло гнать допрос дальше. Корень тревоги сидел где-то в плавнях, его нужно скорее вырвать. К черту всякую игру в королей и пешек!

Люц распрямил грудь:

— И мне пора переходить на «ты». Неужели ты, болван, надеешься на то, что к вам придет помощь из плавней? Неужели ты думаешь, что мы без тебя всю твою банду не переловим?

— Попробуй, — с вызовом ответил Галясов.

— Не ты скажешь все, что нам нужно, так другие.

— Они ничего не знают, — и отвернулся к окну, давая понять, что тема разговора исчерпана.

Люц позволил себе вскипеть:

— Посмотрим… А чтобы тебе лучше думалось, посиди в карцере. На воде и хлебе…

Допросив в тот же день остальных партизан, Люц окончательно укрепился в своем выводе о существовании в Приазовских плавнях крупного партизанского соединения. Об этом он сообщил в штаб дивизии. Предупредил, что, возможно, потребуются войска для широкомасштабной операции по прочесыванию плавней. Но штабисты без должного внимания отнеслись к судьбе Гривенского гарнизона. Чуть ли не трусом назвали Люца, обвинили в непонимании обстановки на фронте, где сейчас каждый солдат на счету.

Комендант вызвал начальника полиции и отдиктовал приказ населению станицы Гривенской. Он предупреждал, что за одного убитого немецкого солдата будут расстреляны 150 русских. Все бывшие активисты заносятся в списки заложников…

«Коменданту станицы Гривенской господину Люцу от начальника полиции Савчука.

Докладываю, что этой ночью неизвестные восстановили скульптуру Ворошилова. Утром не вышли на работу двое трактористов. Сказали, что тракторы не заводятся. При обыске в доме у одного из них, Петра Северина, обнаружены снятые с тракторов магнето. Северин утверждает, что он их не снимал, как они попали к нему под кровать — не знает. Следствие продолжается.

Считаю, что содержание партизан в станице оказывает плохое влияние на население. Бывший комсомольский секретарь Мишка Породин был самолично мною бит на рынке за распространение слухов, что власти ничего не могут добиться от партизан…»

Ну какой может быть день, который начинается с такого утра? Никого Люц не хочет видеть, быстрей бы сюда Галясова.

Приоткрылась дверь.

— Что вам, Савчук?

— Позволю спросить. Казаки спрашивают, когда ихний главарь будет просить прощения за поругание чести.

Люц почуял скрытую издевку в словах полицейского. Взорвался:

— На работы! Всех на работы, чтоб меньше спрашивали!

Он нарушил инструкцию по проведению «особой политики» в отношении казачества. Зато, разрядившись в крике, почувствовал некоторое облегчение. Можно было вызывать Галясова.

«Из показаний немецкой переводчицы, арестованной органами НКВД в 1944 году:

Комендант требовал от Галясова:

— Скажите, сколько вы оставили агентов в Приморско-Ахтарском районе, назовите их имена, фамилии, где они проживают и какое от вас имеют задание для работы в тылу.

Галясов говорил:

— Я совершенно об этом ничего не знаю…

Комендант на допросах неоднократно убеждал Галясова назвать оставшихся партизан и всех агентов НКВД и обещал за это ему оставить жизнь и взять его на работу для Германии. Но Галясов отвергал его предложения и ничего не рассказывал.

Комендант сказал:

— Если вы будете упорствовать и не признаетесь, мы можем лишить вас жизни…

Допрашивал Галясова и инспектор Катюрба. Поставив его по команде «смирно» посреди комнаты, кричал, топал ногами, приставлял пистолет к груди допрашиваемого».

Но ни этот, ни следующий допросы не дали фашистам никаких сведений о партизанском отряде. Уже не только Люц, но и начальник жандармерии Фукс, весь гарнизон и полиция в Гривенской были убеждены, что упорное молчание Галясова объясняется его надеждой на освобождение в результате партизанской операции. И чем дольше Галясов молчал, тем большая вырисовывалась сила, стоящая за его спиной, тем все более жестокими становились допросы.

«Из показаний Милькиной Клавдии Самойловны, свидетельницы по делу бывших полицейских станицы Гривенской:

Я готовила и носила арестованным пищу. В связи с тем что немцы сильно издевались над Галясовым и не разрешали передач ему, он был сильно истощен…»

Люц лютовал от бессилия побороть в себе страх. Развязать язык Галясову стало для него делом принципа. Раньше он брезгливо относился к тем офицерам, кто прибегает на допросах к помощи пыток. Считал их уделом безмозглых садистов. Теперь ему хотелось своими руками задушить партизана.

На одном из допросов по приказу Люца полицейские растянули Галясова на лавке, сорвали рубашку. Набирая скорость, чтобы вспороть кожу и достать до ребер, запели в воздухе казачьи нагайки. Особо усердствовал Савчук. Приговаривал: «Это тебе за брата… За нашу землю… За моих дружков… За партизанство…» Люц наблюдал за пыткой, дрожа всем телом. Дрожь эту он расценивал как временное несовершенство натуры. Надо только не отводить глаз. И действительно, через какой-то час, когда уже пороли учительницу Горшкову, комендант зафиксировал полное свое спокойствие.

Галясова бросили в подвал к остальным пленным. Новый замысел Люца заключался в том, что партизаны, предупрежденные о повторении зверской расправы в случае дальнейшего молчания их командира, сами заставят его заговорить.

И он, их командир, заговорил. Но не на допросе, а в подвале.

Александр Васильевич рассказывал о героях выдуманных, литературных, и героях, которыми стали его друзья-чекисты — вчерашние школьники, учителя, студенты, рабочие, солдаты, комсорги и парторги. Их, разбросанных во времени и пространстве, он выстраивал как участников нескончаемой эстафеты, несшей счастье людям земли, эстафеты, в которую по воле истории включены сейчас они сами, и им нужно так пройти свою дистанцию, чтобы в конце пути их никто ни в чем не упрекнул, чтобы задним числом человечество не вычеркнуло их из списков настоящих людей.

«Из показаний Анцибора Ивана Григорьевича, свидетеля по делу бывших полицейских станицы Гривенской:

Меня допрашивали с избиением более двух месяцев… И всегда после допросов Галясов говорил мне:

— Ничего, товарищ, нужно терпеть, мы все равно победим. Нужно вести себя выдержанно и стойко. На нас сейчас многие смотрят. Пока мы держимся, люди будут знать, что Советская власть здесь не побеждена. За нами пойдут…»

Как-то вечером полицай Мишка Остапенко возвращался домой, в Гривенскую, из соседнего хутора Лебеди. Его распирала злость. Опять у него с этой вдовушкой, Катькой, ничего не вышло. И деньги, и немецкую тушенку ей предлагал, и штыком «щекотал» ее упругий живот, и пугал, что сообщит фрицам, будто она с партизанами водится. Все без толку, та, как каменная. Только глаза полыхают, как у сумасшедшей, да грозится убить его, если посмеет взять ее силой…

Еще издали он приметил размытое белое пятно на мосту. Попалась бы ему сейчас любая баба, под пистолетом заставил бы. Вот он, всегда за поясом, взведен и стоит на предохранителе. По мере приближения пятно на самом деле приобретало очертания стройной женской фигурки. Мишка прибавил шагу. Когда до молодки оставалось каких-то несколько шагов, та юркнула под перила и — вниз. Мишка огромным прыжком — следом.

Прыжок-то и спас его. Удар обрезком трубы пришелся по спине. Мишка метнул свое тело в сторону, на лету выхватил оружие и, падая, пульнул несколько раз куда глаза глядят. Послышался топот убегающих. Зато рядом… Рядом пыталась выбраться из юбки та самая молодка. Мишка нацелился сцапать ее за волосы, рванулся к цели, но сорвал один только платок, потому что… под ним ничего не оказалось. Лысая башка! От растерянности опустил руки, да тут еще кто-то за спиной пронзительно свистнул, просто как выстрелил. Пока оборачивался, из юбки выпрыгнул и сиганул в темноту мальчишка. Мишка разрядил ему вслед остаток обоймы. Но догонять не стал, замешкался, трясущиеся руки не сумели быстро перезарядить оружие. Да и кто знает, нет ли тут еще одной ловушки. Так и остался до рассвета дрожать под мостом, у холодной воды.

Мальчишка, попетляв по плавням, подходил к своему дому. Взялся уж за калитку, как тут его окликнул мужской голос:

— Парень, подожди!

Некуда деваться мальчишке, видно, кто-то его выследил.

— Не бойся. Узнаешь? — раздался тот же, только совсем тихий свист, что отвлек полицая под мостом и спас мальчишке жизнь.

— Чего надо?

— Зачем напали на полицая?

— А вам какое дело?

— Не ершись. Вы ждали полицая, а я шел за ним. Вы мне помешали, а я вам помочь не успел. А если бы мы заранее договорились…

— Кто вы такой?

— Трофим Иванович. Пастух. Заблудившийся пастух… Но это уже из следующего разговора. Приходи через четыре дня к старому причалу. Ровно в полночь. Там договорим. А сейчас — по домам… Кстати, кто вас надоумил с маскарадом?

— Сами… Мишку знаем. Он мимо бабы не пройдет.

— Ну артисты, — ухмыльнулся мужчина. — Зовут-то как?

— Серегой.

— Значит, Сергей. Мы еще повоюем, Сергей…

Комендант собрался вновь позвонить своему начальству и более решительно потребовать присылки подкрепления в гарнизон и карателей. В ответ на его позывные в телефонной трубке раздались непривычные щелчки и какой-то шорох. Люцу показалось, что кто-то, не желающий выдавать себя, слушает не только его крик, но и все его скрытые страхи. Коменданта сковал ужас.

— Савчука ко мне! Фукса! Немедленно!

«Господину коменданту Люцу от начальника полиции станицы Гривенской Савчука.

Докладываю, что возле самого кабеля в районе хутора Лебеди обнаружены свежие следы сапог. На самом кабеле найдены места зачистки. Кто-то, похоже, подслушивал разговоры… Предлагаем усилить патрулирование вдоль линии связи…

Продолжается расследование по делу о нападении на полицейского Остапенко. Арестован и посажен в тюрьму бывший комсомольский секретарь Мишка Породин. Но пока молчит, паразит.

Неизвестные подожгли рыбачьи лодки, из-за этого просим отсрочки со сдачей рыбы. Следствие продолжается…»

Черная бездна неба рассыпалась первым снегом. Какой человек не обрадуется ему, не помечтает…

Комендант Люц, глядя на снег, загадал самое сокровенное желание: вернуться домой, к жене и детям, живым и невредимым. Начальник полиции Савчук при виде снежного покрывала на земле, на крышах домов размечтался о том, чтобы из памяти станичников улетучилась Советская власть.

Александр Васильевич Галясов, подставляя ладони под залетавшие в подвал снежинки, думал о том, что суровые времена в жизни людей неизбежны, но легче они переносятся тогда, когда каждый выручает не себя, а товарища. Хотелось ему, чтобы это знал и помнил каждый, кого судьба определила ему в помощники в последнем сражении.

Сережка Овчаренко в это самое время живо представлял, какой можно было бы устроить фашистам «новогодний подарок», будь у них, шестерых друзей, оружие.

Его слушал новый знакомый — Трофим Иванович, с которым они встретились, как и условились, под старым причалом.

— Эх, если бы Ванька не смазал тогда под мостом… Из-за него полицая упустили. А так уже пистолет был бы. А с пистолетом автомат добыть — раз плюнуть. Потом пулемет, гранаты. Мы уже план составили, как освободить партизан. А теперь что? Эти гады по одному перестали ходить, поди подкарауль.

— А без пистолетов и пулеметов вы, значит, бессильны?

— Спрашиваете!

— А если бы я вам дал оружие?

— Всем сразу? Настоящее? — загорелся мальчишка.

— Настоящее, Сережа. Самое сильное. Бьет без промаха. И, главное, вас долго учили им пользоваться… Оружие это называется правдой. Фашисты брешут, что они Сталинград взяли, что казаки у Гитлера в особом почете, что твоих сверстников ждет райская житуха. И все это для того, чтобы казаки пошли против своих же. Кавалерийский корпус хотят собрать, обмундирование для предателей пошили. В Гривенскую сам Шкуро собирается поднимать станичников мстить Советской власти. Да, да, предводитель «черной сотни», что в гражданскую вырезала казаков семьями. Сейчас фашисты зовут казаков выступить против большевиков, а сами сгребают кубанский чернозем, грузят в вагоны и гонят в Германию. Цветочки на нем будут разводить. Скоро объявят мобилизацию населения, будто бы на строительство оборонных сооружений. А сами будут присматриваться к людям, самых сильных отбирать и увозить к себе домой. Как рабов.

— Откуда вы это знаете, Трофим Иванович?

— Пастухи, они все знают… Пока тут партизаны были в плавнях, люди были в курсе всех дел в округе. А сейчас наши, наверное, далеко ушли или не хотят выдавать себя. Не знаю. Вот кое-кто в станице от брехни и запутался… Хорошо бы, конечно, пленных вызволить, да сил у нас с тобой мало. Но помочь им все равно мы можем, когда будем делать то, что они делали — сообщать людям правду. Что такое листовка, знаешь?

Видно Трофиму Ивановичу, что хлопец разочарован: тут, мол, кровь проливается, а им писаниной предлагают заниматься. Парень с сожалением признался:

— Эх, не рванул я летом к партизанам. Мать пожалел. А теперь опоздал…

— Это пусть другие рассудят, опоздал ты или нет… А кто будет делать сегодня самые незаметные, но незаменимые дела? Тебя учили бороться за правду, так давай за нее бороться…

До большой дороги они шли друг за другом, след в след. Если бы кто-то заметил этот пунктир, проложенный по первому снегу, то решил бы, что здесь прошел один человек…

…Галясов проснулся от нового ощущения. Как-то по-новому гудит тело, не так, как обычно после побоев. Гул исходил из пола, из стен подвала, из самого, казалось, нутра земли. В окошко ворвался пучок света, метнулся по стене. Потом еще один, еще. Послышался гул моторов.

Проснулись другие узники, столпились под окном.

Галясов крикнул в окно:

— Эй, часовой!

Приблизились тяжелые шаги, в окне показались сапоги.

— Разговаривать запрещено. Ежели хочешь говорить, вызову офицера.

— Спросить хочу.

— А теперича и спрашивать поздно. Лучше марафет наведите. Гостей будете встречать. Скоро вас мно-о-о-го туточку будет. Вон какая сила идет. Все плавни вверх дном перевернем… А кто пить просит, вот вам. — И помочился в окно.

Всех пленников поразила не выходка полицая, их поразил вид чекиста. Галясов — улыбался! Будто не смерть грохотала рядом…

— Александр Васильевич! Вы что?! Александр Васильевич!

А ему бы сейчас ни о чем не думать, дать покой каждой клеточке своего тела. Но разве не стали неотделимыми частями его тела, его души люди, помогавшие ему осуществлять его план? Люди, которые о нем не знали, но верили своему командиру? Это их общая победа. Они должны о ней знать, они должны ее отпраздновать вместе.

— Успокойтесь, товарищи, сейчас я вам скажу. Нет в здешних плавнях партизанского отряда. Многие погибли. Мы схвачены. Тот, кто остался жив, тот, верю, выполнил приказ рассредоточиться, перейти на новую базу и оттуда бить фашистскую сволочь. Ваша стойкость и вера в существование отряда заставила и врагов поверить в то же самое. Мы били их в самое уязвимое место — по мозгам. Мы истребляли в них главное — уверенность в себе… Сейчас они здесь ищут отряд. Это тоже наша победа. На фронте у врага на вес золота каждый солдат. Значит, сегодня и нашим будет чуть-чуть легче. С победой, товарищи!

Часовой встрепенулся от донесшегося из-под земли «ура». Нервно рассмеялся.

— От психи! — И на всякий случай проверил затвор винтовки…

Пленных особенно зверски пытали эти несколько последних дней 1942 года. И комендант Люц, и полицейские, и офицеры карательной части каждый вечер вымещали на них зло от безуспешных поисков несуществующего отряда. Сам Люц отказывался что-либо понимать. Как докладывает Савчук, пленные партизаны поют в подвале свои песни, обнимаются, будто какой-то праздник. Нет, это не люди… Они не чувствуют боли.

«Коменданту станицы Гривенской господину Люцу от начальника жандармерии Фукса.

Обращаю ваше внимание на крайнюю разболтанность местной полиции. Каждое утро в станице и ее окрестностях появляются листовки, содержащие секретную информацию. Срывается набор местного населения в добровольческую армию, ранее записавшиеся под разными предлогами пытаются взять обратно свои заявления. В то же время полицейские устраивают ночные попойки, пьяными являются на службу, халатно относятся к своим обязанностям. Только низкой дисциплиной полиции можно объяснить инцидент во время захвата партизана, который подслушивал разговоры на линии телефонной связи. Полицейский М. Остапенко не выполнил приказ о взятии партизана живым, струсил, открыл огонь из автомата, когда злоумышленник пытался оказать сопротивление. При этом партизан был убит, двое полицейских и солдат СС ранены.

У партизана под подкладкой пальто найден билет члена ВКП(б). Документ сильно поврежден пулями и кровью, из-за этого не удалось восстановить истинную личность убитого. В комендатуре он зарегистрирован как пришлый пастух Трофим Королев. Как утверждает полицейский, прибывший на прочесывание плавней из хутора Прибрежного и увидевший выставленный для опознания труп, убитый был секретарем большевистской ячейки МТС.

Связи преступника установить не удалось…»

Карательная часть срочно погрузилась на машины и отбыла в распоряжение штаба дивизии. Операция по прочесыванию плавней, не давшая никаких результатов, была прервана в связи с резко ухудшившимся положением на фронте. Люц старался не выходить на улицы Гривенской. В каждом казаке он видел партизана. Так какой смысл допытываться у Галясова, где их места дислокации?

На последнем допросе он уже ничего от Галясова не требовал. Предупредив, что завтра все пленные будут расстреляны, предложил Александру Васильевичу высказать последнее желание. Последней уловкой он все-таки надеялся понять своего противника.

В эти секунды, как и в прошедшие дни, недели и месяцы, отдельно о своей участи Галясов не думал. Мысли — о товарищах, которым завтра предстоит последнее испытание. Что им нужно, чтобы принять роковую неизбежность с высоко поднятой головой, чтобы не они дрогнули, а палачи?

Взгляд Александра Васильевича остановился на плотно закрытой карте боевых действий.

— Открой ее.

— И это все, что тебе надо? — искренне удивился Люц. — Подумай хорошо.

— Я всегда хорошо думаю.

Пожав плечами, Люц раздвинул шторки. Галясов шагнул к карте. «Фашисты попятились! Фашисты отходят! Наши идут вперед!»

— Благодарю, комендант. Больше нам ничего не надо.

«Даже по-человечески с жизнью проститься не может», — заключил Люц.

«Из справки об обстоятельствах гибели партизана Великой Отечественной войны, майора госбезопасности Галясова Александра Васильевича.

Очевидец расстрела Дмитрий Иванович Ралка, допрошенный в качестве свидетеля по уголовному делу бывших полицейских станицы Гривенской, 20 декабря 1950 года показал:

На одной из улиц станицы я встретил группу партизан, которые шли под конвоем немцев и полицейских. Среди партизан находились три женщины. Все они несли на плечах лопаты, ломы и кирки. Немцы провели их в сторону кирпичного завода, расположенного в полутора-двух километрах от станицы и метрах в 20—25 от речки и камыша.

Когда я пришел к кирпичному заводу и спрятался в камышах, то увидел, что партизаны расчищали яму, которая была забросана известью.

Когда яма была очищена, то стоящие кольцом вооруженные немцы и полицейские собрались вместе и о чем-то тихо поговорили.

К яме подошли три женщины и стали лицом к немцам и полицейским. Немцы стали напротив них, а полицейские по двое с обеих сторон. Мужчины-партизаны также стояли в этом полукольце. Одна из партизанок попросила, чтобы ей разрешили сказать предсмертное слово. Говорила партизанка в красном платье. Я хорошо, навсегда запомнил этот момент, когда она сказала: «Мы умираем за то, что честно боролись за Родину, а когда наши вернутся, то вам, гадам, пощады не дадут и за нас отомстят».

Немцы что-то крикнули и, видимо, заставили повернуться к яме лицом. Когда они отвернулись, немцы дали залп из автоматов, и одна за другой партизанки падали в яму…

После расстрела женщин были подведены к яме 6 партизан. Немцы сделали залп из автоматов, и мужчины тоже попадали в яму… Затем таким же образом были расстреляны еще 7 партизан».

Утро следующего дня Люц начал, как обычно, с чтения рапорта начальника полиции Савчука. Тот сообщал, что настоящие друзья Германии с воодушевлением узнали о казни Галясова и его сообщников, что в Гривенской установилось наконец спокойствие.

Спокойствие… Его по-прежнему не хватало коменданту. После расстрела группы Галясова только было успокоился, как влетел начальник жандармерии Фукс. С порога выпалил:

— Партизаны в плавнях!!! В станице листовки! Испорчена линия связи!

— Уничтожить! Уничтожить на месте! — взорвался в истерике Люц. — Без допроса, без следствия! Я могу их видеть только мертвыми!

Вечером того же дня на окраине хутора Лебеди были расстреляны выловленные в плавнях местные мальчишки Заравка, Галай, Жванько, Лягайко, Назаренко, Овчаренко. Доказательство их вины было налицо — кусачки для проволоки. Они не просили пощады. На вопрос, сколько партизан еще осталось в плавнях, старший из них соврал, не моргнув глазом:

— Много!

* * *

В краевом управлении государственной безопасности есть уголок памяти о чекистах, погибших в годы Великой Отечественной войны. На мраморной плите золотом выбиты фамилии:

ГАЛЯСОВ А. В., ГЕРМАН А. А., КОВАЛЕВ Р. С, КОНСТАНТИНОВ И. Ф., КРАВЦОВ В. Д., КЦОЕВ Е. К., ЛАПИН М. Н., МИЛЮКОВ А. Д., РЯБИНИН Ф. И., ТИТОВ Н. И., ФАТЕЕВ И. Т., ШАПОВАЛОВ П. Д., ЗВЯГИН А. А.

Здесь, у этого небольшого мемориала, проводятся ритуалы торжественного посвящения в чекисты молодых сотрудников управления. Новичков напутствуют руководители управления, ветераны органов, наставники, представители партийной, комсомольской и других общественных организаций. В путь, полный всевозможных испытаний, их провожают и погибшие герои. Своими жизнями они учат беспредельно любить Родину, смело бросать вызов ее врагам и бороться с ними до последнего шанса.

А. Бесчастнов

ЧЕКИСТЫ ПРОТИВ «ЭДЕЛЬВЕЙСА»

Горячее дыхание фронта Краснодар ощутил в начале августа 1942 года. 24 июля немцы вторично взяли Ростов, и положение наших войск на южном направлении стало катастрофическим. Создавалась реальная угроза Северному Кавказу. Двумя мощными клиньями фашистские войска устремились в широкие задонские и кубанские степи, нацеливаясь одним из них на Грозный и Баку, вторым — на Краснодар, Новороссийск и Туапсе. Гитлеровское командование приступило к осуществлению своего плана под кодовым названием «Эдельвейс»…

В ту пору я возглавлял один из оперативных отделов краевого управления НКВД. Отдел занимался вопросами обеспечения безопасности промышленных предприятий края. Экономический потенциал Кубани уже тогда был довольно высок, и работы у нас хватало с лихвой.

Коллектив отдела был укомплектован опытными, знающими свое дело кадрами. До прибытия в Краснодарский край я работал в Москве, в центральном аппарате НКВД. Весной 1940 года меня перевели в Сочи. Через полгода назначили на новую должность в Краснодаре, и я засел здесь, как говорится, основательно и надолго.

Возглавив отдел, с головой ушел в работу. Забот хватало: в одном только Краснодаре насчитывалось свыше двадцати крупных промышленных предприятий, таких, как завод имени Седина, нефтеперегонный, измерительных приборов, сельскохозяйственных машин и т. д. Крупным промышленным центром был и Новороссийск с его цементными заводами и большим портовым хозяйством. Вторым Грозным считались районы нефтедобычи края — Майкопский, Нефтегорский, Хадыженский, эта отрасль занимала у нас ведущее место. Но еще до того как я вник во все тонкости нового дела, грянула война.

Часть предприятий подлежала эвакуации в глубинные районы страны, другим в срочном порядке предстояло перестроиться на выпуск военной продукции, третьим — резко увеличить производство. Теперь условия нашей работы диктовали обстановка военного времени и нужды фронта. Были у чекистов и другие заботы.

Однажды, через месяц или полтора после начала войны, меня вызвали в крайком партии к первому секретарю П. И. Селезневу. Мне неоднократно приходилось бывать у него и докладывать по тому или иному вопросу, и такой вызов был в порядке вещей. Усадив меня перед собой, Петр Ианнуарьевич совершенно неожиданно завел разговор не о промышленности, чего я ожидал, а о… зеленых.

— Вы человек, наверное, знающий, приехали к нам из центра, помогите мне прикинуть, что уже сейчас можно сделать для нашего будущего подполья и партизанской войны. Где нам лучше заложить партизанские базы и тайники с продовольствием, одеждой и, конечно же, оружием и взрывчаткой? И как осуществить это в строжайшей тайне, чтобы, как говорится, комар носу не подточил? Подумайте, может, нам стоит позаимствовать опыт зеленых? Они действовали здесь в гражданскую и против красных и против белых. Поезжайте в Новороссийск и там в архивах посмотрите, как укрывались и снабжались в горах их отряды, где базировались, какова была их численность. Иногда не грех поучиться и у врага.

К тому времени уже вышло постановление ЦК партии «Об организации борьбы в тылу германских войск», и хотя фронт был от нас далеко и казалось совершенно невероятным, что он может когда-нибудь сюда прийти, озабоченность секретаря крайкома была мне понятна. Побывал в Новороссийске в краеведческом музее, внимательно изучил архивные материалы о зеленых, съездил кое-куда на места и пришел к выводу, что партизанить на Кубани можно главным образом в лесистых предгорных районах края, есть где заложить и базы. Не следовало при этом пренебрегать и опытом зеленых.

Обо всем этом я и доложил Селезневу. Правда, лично мне заниматься этим делом не пришлось. Партизанские базы и тайники закладывали Петр Лукич Печерица, зампредседателя крайсполкома, и другие товарищи из партийного актива. Заранее подготовленные, эти базы выручали в критический момент не только партизан, но и регулярные части нашей армии, позиции которых располагались в труднодоступной гористой местности, где со снабжением продовольствием было туго.

Год войны многое переменил в облике Краснодара. И хотя бомбили его не часто — больше доставалось Новороссийску и Туапсе, — город обрел суровые черты военного времени и жил по его законам. Ежедневно десятки тысяч людей выходили на строительство оборонительных сооружений. На улицах и в скверах, на окраинах города появились противотанковые заграждения, окопы и щели. Титаническую работу проделала партийная организация края под руководством крайкома, создав десятки истребительных батальонов, сформировав ополчение, подполье, партизанские отряды. Комитет обороны занимался эвакуацией населения, промышленных предприятий, ценного имущества, скота. Все, что невозможно было вывезти, подлежало уничтожению. «Ни одного килограмма хлеба, ни одного литра бензина врагу!» — таким был приказ партии.

Решением крайкома партии был создан штаб по спецмероприятиям, возглавить который поручили мне. И Селезнев, и начальник краевого управления НКВД К. Г. Тимошенков не раз подчеркивали государственную важность стоящих перед штабом задач. Да я и сам понимал, что это дело не простое: многие предприятия Краснодара все еще продолжали давать свою продукцию фронту. Особенно хорошо был налажен выпуск боеприпасов — снарядов, мин, патронов.

Надо сказать, что к этому времени в наши ряды влилась большая группа чекистов Крыма, прикомандированная к краевому управлению после захвата врагом полуострова. Пополнился прибывшими товарищами и наш отдел.

Работа строилась таким образом. На каждый объект, подлежащий уничтожению, выделялась группа подрывников. Помимо чекистов, в нее входили представители администрации данного предприятия и партийные активисты. Определялись способы уничтожения объекта. Привлекались опытные специалисты. Рассчитывалась сила зарядов, определялись места их заложения и так далее. Словом, дел невпроворот. Ежедневно приходилось бывать на объектах, проверять, уточнять, корректировать. Голова шла кругом от цифр и схем. Товарищи стали называть меня не иначе как начальником по взрывам, а подтрунивая, еще и «ваше подрывательское степенство», но я не обижался. Это только говорят: ломать — не строить. Ломать тоже надо уметь. В этом я убедился на собственном опыте. Как, скажем, поджечь хранилище с сырой нефтью, никто из нас не знал. Бросишь спичку — не горит, тряпку зажженную — тоже не горит. Тут потребовалась целая технология поджога, и мы этим занимались.

В тесном контакте с нами работала в Краснодаре группа Николая Константиновича Байбакова, заместителя наркома нефтяной промышленности (ныне председатель Госплана СССР). Она разрабатывала технологию вывода из строя нефтепромыслов и методы долговременной консервации скважин. Проводились эксперименты, потом это воплощалось в реальных условиях. Забегая вперед, скажу, что немцам так и не удалось за время оккупации пустить в эксплуатацию ни одной нефтяной скважины, а стало быть, и получить для своих нужд ни литра кубанской нефти, хотя этим и занимались прибывшие из рейха специалисты по нефтедобыче.

Но не надо думать, что чекисты готовили только взрывы. Краснодар стал прифронтовым городом, и естественно, что на него была нацелена вражеская разведка. Необходимо было выявлять и обезвреживать ее агентуру. Кроме того, как это обычно бывает в трудные времена, на поверхность всплыла всякая нечисть — дезертиры и мародеры, любители погреть руки на человеческом горе. Всем им надлежало дать решительный отпор, не допустить хаоса и паники. Для оказания практической помощи из Москвы в Краснодар прибыла группа руководящих работников НКВД во главе с заместителем наркома.

Фронт неумолимо откатывался к югу. Обескровленные в непрерывных боях с численно превосходящим и хорошо оснащенным противником, наши армии не в силах были сдержать врага. Обстановка требовала решительных мер.

28 июля Ставка преобразовала Южный и Северо-Кавказский фронты в один — Северо-Кавказский. Командующим был назначен маршал С. М. Буденный. Фронту было приказано остановить врага любой ценой. 30 июля войскам зачитали приказ Сталина № 227, в котором прямо говорилось:

«Отступать дальше — значит, загубить себя и вместе с тем нашу Родину… Ни шагу назад без приказа высшего командования! Таков приказ нашей Родины!»

Начало августа выдалось для всех кубанских чекистов особенно напряженным. Мы вновь и вновь проверяли, все ли готово на объектах, как настроение у людей, уточняли с военным командованием вопросы взаимодействия и связи.

И все же в душе теплилась надежда: а может, все-таки остановят врага, может, не придется нам крутить свои адские машинки и сжигать народное добро. Хочу упомянуть здесь к слову и о моральной стороне нашего нелегкого задания. Разве легко было поднять руку на то, что создавалось кровью и потом твоего народа, ценой огромного напряжения сил? Разве легко уничтожить все то, что сам же ты ограждал от врага и сберегал пуще собственного ока? Конечно, мы все хорошо понимали вынужденную меру такого шага, но вновь и вновь приходилось внушать людям, что враг, если уж суждено ему сюда добраться, должен найти здесь груды развалин и кучи пепла.

В августе стало окончательно ясно, что город мы оставляем. В этот день в крайкоме партии состоялось совещание, в котором принял участие маршал С. М. Буденный. Командующий еще раз от имени партии в категорической форме потребовал принять все меры, чтобы враг не воспользовался ни кубанской нефтью, ни кубанским хлебом.

На руки мне выдали мандат, подписанный заместителем командующего фронтом, с широкими полномочиями по выполнению специального задания командования в зоне действия Северо-Кавказского фронта. Всем организациям и воинским частям вменялось в обязанность оказывать мне всяческое содействие и помощь. Этот документ был необходим по той причине, что я оставался со своими людьми в городе и покинуть его мог лишь в числе последних, при условии полного выполнения задания.

Штаб наш располагался на четвертом этаже в здании управления. Телефонная станция еще работала, и я поддерживал связь со всеми объектами, подлежащими уничтожению. Со мной было пять человек: мой помощник Володя Грошев, Старков и еще трое чекистов. Остальные располагались по своим объектам, разбросанным по всему городу. Мой заместитель Геннадий Зверев находился на нефтеперегонном заводе, Василий Клечкин — на нефтехранилище, Шишкин и Михеев отвечали за узел связи, Калмыков — за мясокомбинат. Словом, каждый на своем боевом посту.

Весь день нескончаемым потоком уходило за Кубань гражданское население. Уже слышна была канонада близкого сражения. Фашистская авиация начала регулярные бомбежки города. Причем бомбила в основном жилые кварталы и не трогала промышленные объекты. Видно, рассчитывала сохранить их целехонькими.

Запасы продовольствия, которые не успели вывезти, городские власти раздавали населению…

В два часа ночи раздался телефонный звонок. На проводе Селезнев:

— Товарищ Бесчастнов? Крайком партии и командование фронта покидают город. Остаешься со своими чекистами. Действуй по плану. Держи связь с командармом Рыжовым. Мы очень надеемся на вас. Устройте фашистам хороший фейерверк. Пусть надолго запомнят Краснодар…

С командующим 56-й армией генералом А. И. Рыжовым у нас давно уже все было оговорено. Решили взрывать объект в момент занятия их противником по сигналу военных или же самостоятельно, если враг окажется в непосредственной близости. Сигналом для уничтожения нефтеперегонного завода и нефтехранилища должен был стать взрыв военными саперами железнодорожного моста через Кубань.

Город не спал. В разных его частях зловещим багровым заревом полыхали пожары. Слышалась близкая канонада. И безостановочно стекались к переправам через реку нескончаемые потоки беженцев. Штаб наш бодрствовал. Я сидел у себя в кабинете и, пользуясь относительным затишьем, впервые за последнее время попытался осмыслить происходящее. Со всей трагической очевидностью приоткрылась для меня зловещая суть «Эдельвейса». Лирическое название гитлеровского плана никак не соответствовало его варварским устремлениям. Он был нацелен на жизненно важные районы страны, чтобы лишить ее нефти и хлеба, отрезать от морских коммуникаций и задушить в тисках голода. Все то, что, захлебываясь от хвастовства, трубила геббельсовская пропаганда и печатали фашистские газеты, в совокупности со сведениями, которые удалось добыть в последние дни моим коллегам-чекистам от арестованной агентуры врага, создавало довольно определенную картину. Ближайшая цель гитлеровцев — захват Кавказа с его нефтью и огромными продовольственными ресурсами, уничтожение нашего Черноморского флота, втягивание в войну Турции, а глобальная задача — выход к Ближнему Востоку и далее в Индию, завоевание мирового господства. Гитлеровцы не делали из этого большого секрета. Как только началось наступление на Ростов, Риббентроп публично заявил:

«Когда у русских запасы нефти истощатся, Россия будет поставлена на колени».

После взятия Ростова командующий 17-й немецкой армией генерал Руофф, тот самый Руофф, войска которого стояли в данный момент у ворот Краснодара, пообещал японскому военному атташе еще больше:

«Ворота Кавказа открыты. Близится час, когда германские войска и войска вашего императора Хирохито встретятся в Индии…»

Позже, оправдывая свой провал, немцы распишут, что в Краснодаре-де действовала группа коммунистов-фанатиков, которая взорвала вместе с собой заводы и фабрики.

Летние ночи коротки. Часа в три-четыре уже светает.

Утро началось с варварской бомбардировки города. А вскоре с завода измерительных приборов мне доложили, что видят немцев. Даю команду взрывать завод и отходить на переправы, что у станицы Пашковской и нефтеперегонного завода. Стали поступать сообщения и из других мест: немцы в городе, немцы уже на улице Красной. Выглянул в окно — никого. Преувеличивают. Да и телефон еще работает. В управлении мы остались одни. К. Г. Тимошенков находился в штабе фронта и периодически звонил мне, справлялся, как идут дела. Под конец поступило сообщение от Шишкина и Михеева из городского узла связи. Подтвердили: видят немцев, они уже во дворе здания. Приказываю им немедленно любой ценой взорвать объект и отходить за Кубань. Минут через пять телефонная связь оборвалась. Удалось ли спастись Шишкину и Михееву, оставалось только гадать. Спустя несколько часов мы подобрали Шишкина уже за Кубанью, на краю кукурузного поля, раненного в ногу. От него и узнали подробности взрыва узла связи. Заметив немецких автоматчиков во дворе объекта, он вместе с Михеевым и начальником узла Морозовым замкнули аккумуляторы и привели в негодность 25 тысяч радиоприемников, собранных в городе, потом повредили линейные кабели и подорвали само помещение. Во дворе под носом у немцев вскочили в автомашину и помчались по городу. За рулем Шишкин. В конце Октябрьской улицы неожиданно нарвались на немецкий танк. Он обстрелял их из пулемета. Шишкина ранило, но он успел-таки вывернуть машину на тротуар и выскочить на улицу Шаумяна. Кое-как они добрались к мосту и переехали на другой берег. У кукурузного поля остановились. Вести машину дальше с простреленной ногой Шишкин не мог. Я посадил его в свой старый «бьюик» и отправил в Горячий Ключ. Мы же с Трошевым снова переправились в город, на ту сторону Кубани, где все еще стояли невзорванными нефтеперегонный завод и хранилище с нефтью… Но все это случилось потом, спустя несколько часов. А пока мы все еще находились в управлении и ждали новых сообщений с объектов, где кое-кто из наших товарищей уже вступил в схватку с фашистами.

Вблизи здания краевого комитета партии, под площадью, располагался штаб местной гражданской обороны. Буквально за минуту до того как оборвалась телефонная связь, оттуда позвонили нам и спросили, какие будут указания.

— Какие указания, — говорю им, — когда немцы над вами? Выбирайтесь и подобру-поздорову уносите ноги за Кубань! Вот и все указания. Счастливо!

Однако и нам пора было уходить. Телефон глухо молчал, связь со штабом командарма Рыжова оборвалась. Решили отходить к нефтеперегонному заводу.

Вышли из управления. У двери стоял часовой — боец истребительного батальона, сухонький такой мужичок лет сорока. Неподалеку перестрелка, снаряды рвутся, а он и ухом не ведет. Ну и нервы у человека!

— Вот что, товарищ, спасибо за службу, — говорю ему, — снимаю тебя с поста, поедешь с нами.

— Нет, — отвечает, — не имею права сниматься. Вы не мой начальник.

— А кто твой начальник? Семен Иванович? — называю я командира истребительного батальона.

— Он самый, — отвечает.

— Вот я от его имени и снимаю тебя с поста.

Боец немного подумал и нехотя согласился.

Автомашина наша стояла за углом. За рулем сидел Саша Кушин, белокурый атлет, вратарь нашей футбольной команды «Динамо». Неподалеку гремели выстрелы. Я вышел за угол здания и на перекрестке улиц Красной и Пролетарской увидел закамуфлированный зелеными разводами приземистый фашистский танк и изрыгающий огонь длинный хобот пушки, В ту же секунду рядом с танком неожиданно возник мотоциклист. Сделав возле него лихой пируэт, он помчался в мою сторону. И только тут я узнал в мотоциклисте нашего связного — сержанта из ГАИ. Ударила пулеметная очередь. Мотоцикл полетел в одну сторону, сержант — в другую. Все это рядом со мной, на моих глазах. Неожиданно сержант зашевелился и, подволакивая ногу, медленно пополз. Не знаю, что руководило мной в ту минуту. Я вдруг забыл обо всем: и об опасности, и о своем задании. Пригнувшись, бросился вдоль здания на помощь сержанту. Фашисты снова открыли огонь, но мне все же удалось затащить нашего связного за угол здания. А тут помогли остальные, и парня мы спасли, быстро вскочили в машину и рванули с места.

Благополучно, минуя уличные стычки, прорвались к переправе. Оба моста через Кубань у нефтезавода — и железнодорожный и деревянный — стояли целехонькие. Только мы переехали на тот берег, раздался сзади мощный взрыв, и деревянный мост точно посередине сломался пополам и углом осел в воду. Но с переправой мы явно поторопились. На том берегу целым и невредимым стоял нефтеперегонный завод — наш самый важный и ценный объект. Да еще нефтехранилище с земляными амбарами нефти тысяч на 200 тонн. Отправив машину с раненым Шишкиным в Горячий Ключ, мы с Трошевым поспешили обратно. У железнодорожного моста я нашел знакомого капитана-сапера и спросил, почему они медлят со взрывом. Тот ответил, что была команда ждать. В городе еще находятся три наших бронепоезда, и их надо вывести за Кубань.

Мобилизовав какой-то катер, подвернувшийся под руки, мы переправились к нефтеперегонному. На берегу, в укрытии под мощным капониром нашли Зверева и ядро его группы. Всего в его отряде было около 50 коммунистов и комсомольцев. Завод занимал огромную территорию вдоль реки, и на ней размещались многочисленные производственные сооружения, нефтехранилища и подстанции. Все это предстояло взорвать и сжечь. Сюда, на КП, под капонир, были сведены нервы всех взрывных устройств, рассчитанных опытными специалистами и заложенных в нужном месте саперами. Приводились они в действие простым поворотом ручки. Ждали только сигнала.

Я выслал вперед двух связных. Необходимо было уточнить, где немцы, и установить контакт с прикрывавшим нас истребительным батальоном. Довольно скоро товарищи наши вернулись. Кубарем скатившись с кручи под капонир, они доложили, что сами видели немецких автоматчиков и что истребительный батальон с боем отходит к реке. Вскоре и мы уже могли наблюдать вражеских мотоциклистов на территории завода. А сигнала все не было. Железнодорожный мост стоял целехонек, злополучные бронепоезда не появлялись: черт знает где они запропастились?! Вслед за разведчиками-мотоциклистами могли появиться немецкие саперы, в конце концов, нас просто могли обойти и захватить. От этой мысли мурашки пошли по коже. Наконец! Раздался оглушительный раскатистый взрыв, и мы увидели, как сначала вздыбились вверх, а потом медленно осели в воды Кубани фермы моста, ворчливо и недовольно укладываясь на дно грудой искореженного металла.

— Ну, Геннадий, давай, — сказал я Звереву, — крути свою машину!

Казалось, что под нами разверзлась земля. Повсюду загрохотало, в воздух взметнулись куски металла, арматуры, тучи пыли. Взрывы гремели один за другим. И так двадцать четыре раза — точно по количеству заложенных зарядов. Потом над заводом всколыхнулась яркая вспышка пламени и к небу повалил густой дым, накрывая черным крылом весь город, и реку, и горизонт. Горели нефтяные амбары. Это сработала группа Василия Клечкина.

Пора было уходить. Мы спустились к берегу, сели в катер и отчалили. Тяжело осевший в воду, перегруженный катер все дальше и дальше уносил нас от города. Наступило странное затишье. Немецкие самолеты, до этого зверски бомбившие и обстреливавшие с бреющего полета наши отступающие части и беженцев, неожиданно исчезли. Дым и копоть лишили их видимости, а теперь прикрывали наш отход. Город горел, полыхал берег, где еще несколько минут назад был завод, и черная зловещая туча венчала это пожарище. Получился тот самый фейерверк, который просил устроить немцам Селезнев в нашем последнем ночном разговоре.

Районный центр адыгейский аул Тахтамукай стал местом сбора работников аппарата крайкома и горкома партии, а также чекистов, покинувших город. Прибыв сюда и разузнав, что штаб фронта, руководство крайкома и управления НКВД отбыли в Горячий Ключ, мы со Зверевым решили добираться туда. Двинулись пешком. К ночи пришли на место. Одной из первых, кого я встретил в Горячем Ключе, была моя жена Валентина Александровна. Сотрудница нашего управления, она находилась здесь вместе с остальными. Увидев меня, Валя кинулась ко мне вся в слезах.

— Сказали, что ты погиб, — всхлипывая, говорила она, прижимаясь к моей пропыленной и грязной гимнастерке.

Спустя пять минут то же самое я услышал и от Селезнева, которому докладывал о выполнении задания.

— А нам сказали, что ты погиб.

— Как видите, жив.

Видно, в тоне моем легко угадывалось раздражение, если секретарь горкома партии Санин стал успокаивать меня:

— Да ты не огорчайся. Вот нас с Гончаренкой немцы уже повесили, — Санин извлек из кармана галифе фашистскую листовку с двумя их портретами. — Целее будем!

Здесь, в Горячем Ключе, я надолго не задержался. Предстояло срочно выехать в Нефтегорский район и завершить начатое в Краснодаре — вывести из строя скважины и взорвать нефтеоборудование. Утро следующего дня застало нас уже в Хадыжах.

Работа по консервации скважин была здесь в принципе закончена. Оставалось лишь взорвать наземное оборудование. Но с этим решили не спешить, все еще надеялись, что немцев наконец остановят. Тем более, как стало известно, в боях за переправу у станицы Пашковской, где сражались сибиряки из 30-й Иркутской стрелковой дивизии, нашим войскам удалось даже потеснить гитлеровцев. Здесь же, в Хадыжах, временно дислоцировался штаб фронта.

Когда мы прибыли на промыслы, группа чекистов из Нефтегорского райотдела НКВД, взрывники и специалисты-нефтяники Байбакова и начальника Краснодарнефти Апряткина подчищали последние «мелочи». Ни одна скважина уже не работала, наземное оборудование — компрессорные, качалки, подстанции — демонтировано. Остальное подлежало уничтожению.

Дотошно осмотрев консервацию одной из скважин и выслушав квалифицированное и обстоятельное пояснение Байбакова, член Военного совета фронта поинтересовался:

— Сколько потребуется времени, чтобы снова пустить скважину?

— Рассчитано на шесть месяцев с… гарантией, — ответил Байбаков, улыбнувшись…

После осмотра промыслов военные уехали, а мы приступили к делу. Пока работали, не очень-то думали о противнике. Надеялись, что, взяв город, он застрянет там надолго. И когда кто-то из нашей группы крикнул: «Немцы!» — для всех это было полной неожиданностью. Но все оказалось действительно так. По горному серпантину со стороны станицы Апшеронской, вздымая далеко заметное облако пыли, двигалась механизированная колонна фашистов.

Оставив взрывников на месте и дав команду приготовиться и ждать моего сигнала, я поспешил к штабу. На крыльце небольшого дома в окружении генералов стоял С. М. Буденный. Вид озабоченный, даже хмурый. Заметно, что он чем-то недоволен, усы грозно вздернуты.

— Товарищ маршал, — обратился я к Буденному, — немцы в четырех-пяти километрах…

— Не может быть, моя разведка донесла, что противник в двадцати — тридцати километрах отсюда, — спокойно возразил командующий, и за этим спокойствием я почувствовал упрямство и волю человека, не привыкшего отступать и не знавшего, что такое — бежать от врага.

— Я сам видел, товарищ маршал. Штабу угрожает опасность.

Буденный немного помедлил, потом повернулся к начальнику штаба:

— Командуйте, генерал, сниматься. Сведениям чекиста не могу не доверять.

Потом ко мне подошел Федор Иванович Рябинин, начальник Нефтегорского райотдела НКВД:

— Прощай, Алексей, мне уже пора в лес.

Недавно он был утвержден командиром партизанского отряда, сформированного из местного партактива и чекистов.

— Давай, Федя, иди. У тебя свое дело — партизанить, у меня — свое. Даст бог — свидимся еще. Удачи тебе! — И мы крепко обнялись.

Жаль, мало пришлось ему повоевать. Вскоре я узнал, что в первых же боях с фашистами он погиб. Обидно — хороший, душевный был человек и смелый чекист.

Трагические обстоятельства войны. Казалось, такие объяснимые и понятные. Но сколько к ним ни привыкай — привыкнуть нельзя. Спустя несколько дней, уже в Новороссийске, буквально на моих глазах сразило осколком секретаря крайкома партии Василия Николаевича Сущева. Но об этом рассказ впереди.

Как только штаб фронта выехал из Хадыжей в сторону Туапсе, мы приступили к уничтожению оборудования нефтепромыслов…

Потом долго догоняли штабную колонну. Шоссе было забито отступающими частями, автомашинами, подводами, гуртами скота. Все это, тревожимое частыми бомбежками и обстрелами с воздуха, неспешно двигалось на юг в зное и пыли августовского дня. Давно уже на Кубани не стояло такой жары, как в то лето.

Я всматривался в лица беженцев — женщин, стариков, детей. По большей части хмурые и озабоченные. Что заставило сняться с насиженных мест этих людей, которым гитлеровцы громогласно сулили рай земной, а на деле готовили участь рабов, согнанных в резервации? Все они предпочли тяжелейшие тяготы эвакуации «покойному» рабству.

Враг рвался к Новороссийску. Он был уже на дальних подступах к городу. Советские войска прилагали отчаянные усилия, чтобы сдержать его.

Пробыв ровно сутки в Сочи, где располагалось теперь краевое управление НКВД, я получил новое задание. Мне надлежало выехать в Новороссийск и оказать помощь горотделу НКВД в ликвидации важных промышленных объектов, а затем возглавить вновь сформированную оперативную группу чекистов, которой предстояло в тесном контакте с партизанами действовать в прифронтовой и зафронтовой полосах от Новороссийска до Туапсе. К этому времени по указанию ЦК партии и Государственного Комитета Обороны уже был создан краевой штаб партизанского движения, в который вошли П. И. Селезнев, секретарь крайкома партии Н. Н. Родионов, начальник краевого управления НКВД К. Г. Тимошенков. Руководство штаба сформировало 7 партизанских соединений: Краснодарский, Новороссийский, Майкопский, Армавирский, Нефтегорский, Славянский и Анапский кусты. Инструктируя меня перед отъездом, Селезнев и Тимошенков уточнили задачи будущей моей группы. Вкратце они заключались в следующем: вести борьбу с диверсантами, сигнальщиками, агентурой противника в прифронтовой зоне; вылавливать и обезвреживать дезертиров, бандитов, немецких пособников; в тесном взаимодействии с партизанами вести зафронтовую разведку, осуществлять отдельные диверсионные акции в тылу врага; обеспечивать постоянную связь краевого штаба с партизанскими соединениями. Оперативно мы входили в подчинение Новороссийского куста. Командовал им первый секретарь Краснодарского горкома партии С. Е. Санин. Начальником штаба был у него Д. И. Смирнов, а замом по разведке — чекист Анатолий Митрофанович Ечкалов, добрый мой товарищ.

До войны Ечкалов работал в краевом управлении НКВД заместителем начальника одного из оперативных отделов, а затем возглавил управление НКВД по Адыгейской области. У нас в отделе уважали его за светлый ум, глубокое знание дела, большой практический опыт. Степана Евдокимовича Санина я тоже знал хорошо. Он возглавлял городскую партийную организацию. При кажущейся суровости это был добрый и отзывчивый человек, влюбленный в свое дело и людей. В нем чувствовался некий магнетизм, постоянно притягивавший к нему народ, и неугасающая живинка в работе, искорка, которую он пронес со времен своей кипучей комсомольской юности. Мне тоже довелось около десяти лет быть на руководящей комсомольской работе в Московской области и столице, и эту сторону его характера я чувствовал особенно остро, она трогала струны и моего сердца. Конечно же, я был рад, что именно с таким человеком судьба сталкивала меня в столь грозный военный час.

С большой группой чекистов на двух машинах я в тот же день выехал из Сочи. В Туапсе и Геленджике к нам должны были присоединиться еще около 200 краснодарских и крымских чекистов. Дорогу до Новороссийска противник бомбил и обстреливал нещадно.

В Новороссийске я быстро связался с чекистами горотдела, со штабом военно-морской базы, которой командовал капитан первого ранга Г. Н. Холостяков (позже вице-адмирал, Герой Советского Союза), с командованием 32-го Новороссийского погранотряда, и мы согласовали план действий. Многие промышленные предприятия частично уже эвакуировались, другие уничтожены. Остальные предстояло немедленно ликвидировать, и мы приступили к делу.

Обстановка в городе создалась сложная. Начались пожары, грабежи магазинов, складов и особенно винных подвалов. На улицах появлялись пьяные мародеры, по ночам промышляли уголовники. Чтобы помочь военному командованию в наведении порядка и в организации достойного отпора врагу, крайком направил сюда группу ответственных партийных работников, секретарей крайкома В. Н. Сущева, И. И. Поздняка, А. А. Егорова, председателя крайисполкома П. Ф. Тюляева. Входил в нее и секретарь горкома С. Е. Санин. Хорошо проявили себя в этой сложной ситуации пограничники. В неразберихе эвакуации и отступления они оказались именно теми людьми, на которых можно было целиком положиться.

С начальником отряда подполковником Иваном Лукичом Рудевским мы не раз встречались по работе еще до войны. Высокий худощавый человек с безупречной выправкой кадрового военного, строгий и требовательный командир — про таких обычно говорят: военная косточка. При близком знакомстве открывались и другие его достоинства: интеллигентность, редкая начитанность, прямодушие, доброта. На границе Рудевский служил давно. Отряд Ивана Лукича заслуженный, боевой. Не один десяток вражеских агентов, шпионов, контрабандистов задержали и обезвредили пограничники-новороссийцы. Накопили они и немалый опыт совместной борьбы с контрреволюционными элементами. Как-то Иван Лукич рассказывал мне, как в 1929 году на Северном Кавказе удалось вскрыть сильную, хорошо законспирированную монархическую организацию «Имяславцы». В ликвидации ее принимали участие окружной отдел ГПУ и пограничники Новороссийского отряда. Сражались они и против повстанческих банд… Вот и теперь, в сложный, ответственный момент, когда враг остервенело рвался к городу, пограничники вновь оказались на высоте.

Буквально в короткое время беспорядки в Новороссийске удалось в корне пресечь, виновных строго наказать, и город, почувствовав твердую руку партийного руководства, предельно мобилизовался и стал активно готовиться к нелегкой битве с врагом. А враг все нажимал и нажимал. С севера и со стороны Краснодара к Новороссийску рвались части 17-й немецкой армии, из Крыма к броску на Тамань готовилась 11-я армия генерала Манштейна. Немцы торопились сорвать «эдельвейс» еще до наступления осени.

Однажды, на пятый или шестой день нашего пребывания в городе, вечером, после нелегких трудов и забот Поздняк, Сущев, Санин и я с группой чекистов возвращались к себе на девятый километр, где в маленьком домишке находилось наше временное пристанище. В районе цементных заводов Василий Николаевич Сущев попросил остановить машину и вышел из нее. Не знаю, что его вдруг заинтересовало, я находился в другой машине. Мы тоже вышли и остановились неподалеку. Я подошел к Санину. Он закурил. Нас разделяла с Сущевым машина. Неожиданно рядом разорвался одинокий снаряд. Звук взрыва был отрывистый и короткий. Осколки просвистели у нас над самым ухом. Мы даже не успели среагировать. Потом Санин резко сорвался с места, он первым заметил, как начал падать Сущев. Когда мы подскочили к нему, на его спине расползалось бурое пятно крови. Он был убит наповал.

Этот случай потряс и ошеломил нас. Мы долго не могли произнести ни слова. Потом кто-то предложил ехать на девятый километр, тем более что фашисты снова возобновили бомбежку и массированный обстрел города.

Василия Николаевича Сущева, одного из секретарей крайкома партии, мы похоронили на девятом километре, чуть в стороне от дороги, у одинокого приметного дерева. Могилу рыли чем придется — лопат не было, получилась она мелкой. Речей не произносили. Вытащили пистолеты и дали троекратный залп. И Санин тихо сказал:

— Пусть, Василий Николаевич, земля тебе будет пухом. А с фашистами мы еще посчитаемся…

Вскоре после этого ушел в горы Санин.

К концу сентября обстановка на нашем участке фронта стабилизировалась. Большая часть Новороссийска находилась в руках врага, но расположение советских войск позволяло им не только вести успешные оборонительные бои, но и контролировать положение в городе и закрыть доступ в Цемесскую бухту, в которую так и не прошел ни один фашистский транспорт. Попытка гитлеровцев прорваться к Туапсе тоже не увенчалась успехом. Самое большое, чего им удалось добиться, это выйти к Гойтхскому перевалу и овладеть горой Семашхо, с вершины которой хорошо был виден пылающий от беспрерывных бомбежек город и такое близкое, но недоступное для них море. Врага остановили также на Тереке и на перевалах Главного Кавказского хребта.

Мы знали, что в период самых ожесточенных боев за Кавказ в августе 1942 года в Москву прилетел Черчилль для переговоров со Сталиным по вопросу о втором фронте. Но наши надежды на открытие боевых действий союзниками в Европе не оправдались. Правда, англичане и американцы предложили ввести свои войска на Кавказ, но Советское правительство такого рода «помощь» решительно отклонило. Как и прежде, нашей стране приходилось рассчитывать только на свои силы. И партия делала все, чтобы мобилизовать наш народ для решительного отпора врагу.

Как только врага остановили, значительно активизировали свои действия кубанские партизаны. Они разрушали коммуникации противника, взрывали и сжигали склады с боеприпасами и продовольствием, нападали на штабы. Партизаны совершали дерзкие рейды по немецким тылам, а когда требовала того обстановка, сражались на передовой рядом с регулярными частями нашей армии.

Активно участвовали в этих боевых делах и отряды Новороссийского куста, с которыми взаимодействовала моя оперативная группа. Надо сказать, что партизанская борьба на Кубани имела свою специфику, на которую обращал внимание Селезнев. На одном из совещаний партизанских командиров он говорил:

— Мы не партизаны глубокого тыла, где можно широко маневрировать крупными силами и совершать тысячекилометровые рейды. Мы прифронтовые и фронтовые партизаны. Мы действуем в непосредственном контакте с войсками…

Позже, когда был захвачен плацдарм на Мысхако, туда, на Малую землю, высадились пять партизанских отрядов Новороссийского куста — «За Родину», «Гроза», «Норд-ост», «Новый» и «Ястребок», которыми командовал секретарь Новороссийского горкома партии П. И. Васев. Партизаны сражались бок о бок с героическими защитниками плацдарма как регулярные части.

Партизаны проводили и большую разведывательную работу. В этом плане сфера их действий простиралась далеко в немецкий тыл, где они поддерживали постоянную связь с партийным подпольем. Не случайно почти в каждом партизанском отряде и соединении заместителями командиров по разведке были кубанские чекисты. Воевали они и как рядовые бойцы. Здесь, на Кавказе, в рядах действующей армии сражались целые полки и дивизии НКВД.

После того как стабилизировался фронт, прибавилось работы и нашей оперативной группе. Если раньше в неразберихе быстро меняющейся обстановки фронта нам приходилось действовать в основном против дезертиров, бандитов, уголовников — тех, кто хотел переждать смутное время в горах, а с приходом немцев нажить себе на этом капитал, — то теперь мы решали задачи и посложнее. Наша работа приобрела осмысленность и четкость. У нас наладились хорошие связи с партизанскими отрядами нашего куста, и нередко вместе с партизанскими разведчиками чекисты уходили в тыл врага и добывали ценные сведения о противнике. Контактировали мы с военным командованием 47-й, а затем и 18-й армии, и в первую очередь с их особыми отделами. Армейское командование наша оперативная группа снабжала разведданными, а с особыми отделами мы совместно решали задачи по охране тыла, выявляя и обезвреживая в прифронтовой полосе агентуру противника, сигнальщиков, диверсантов, провокаторов и пособников врага. Большую помощь нам в этом оказывали пограничники. В ноябре 1942 года 32-й Новороссийский погранотряд был преобразован в 32-й погранполк и вошел в состав войск НКВД по охране тыла. Конечно, у пограничников были и свои ответственные задачи — охрана и оборона побережья, коммуникаций, питающих фронт, и так далее, — которые они успешно решали. Наша же оперативная группа постоянно взаимодействовала с ними, когда дело касалось ликвидации крупных банд, поимки особо опасных диверсантов, шпионов, террористов, заброшенных в наш тыл, и в других острых ситуациях, если мы не могли обойтись собственными возможностями. В таких случаях наши чекистские группы усиливались пограничниками, и мы действовали сообща. Однажды — это было уже зимой сорок третьего года — нам стало известно, что в районе Архипо-Осиповки в горах действует крупная вооруженная банда уголовников и дезертиров. Грабит население, нападает на отдельных военнослужащих, была даже попытка захватить машину с продовольствием. Я тут же связался с Рудевским, мы встретились в Геленджике и наметили план совместных действий. Сколотили отряд из чекистов и пограничников и придали ему две маневренные поисковые группы. Отряду поставили задачу засечь банду и уничтожить ее. Обусловили связь, сигналы, наметили район действий. Операция продолжалась несколько суток и… безрезультатно. Положение усугублялось тем обстоятельством, что банда действовала исключительно по ночам, а днем отсиживалась где-то в горах. Так вот эту стоянку нашим товарищам никак не удавалось обнаружить, хотя они и прочесали вдоль и поперек весь намеченный район. И все-таки одна из поисковых групп в конце концов засекла бандитов. Их выдала струйка дыма от костра, сочившаяся из пещеры. Банду окружили и полностью разгромили. В плен бандиты предпочитали не сдаваться, знали, что за предательство пощады не будет. В этой операции отличились чекисты Новороссийского горотдела НКВД во главе с Иваном Рудыко.

Базировалась наша оперативная группа вдоль побережья между Геленджиком и Новороссийском. Район, в котором нам приходилось действовать, схематично можно представить в виде подковы, упирающейся концами в Черное море. Оно и было нашим тылом. Зыбким, призрачным, но зато своим, прикрытым от врага моряками-черноморцами. Линия фронта проходила в горах, но она не была там сплошной, и поэтому и партизаны и чекисты нашей группы имели возможность перемещаться в этой зоне, нередко оказываясь в тылу врага. Ядро нашей группы, ее штаб, если можно так сказать, располагалось в небольшом заброшенном домишке на самой окраине Геленджика, другие наши силы дислоцировались на девятом километре Новороссийского шоссе, в районах Кабардинки, Фальшивого Геленджика, Архипо-Осиповки — словом, вдоль побережья. В общей сложности у нас насчитывалось до 300 человек. Были здесь и опытные чекисты, прошедшие хорошую школу, такие, как В. Грошев, В. Старков, П. Касаткин, К. Ковалев, С. Дударев, В. Луньков, В. Леонтьев, П. Жадченко, А. Лазарев, были и совсем молодые, как Иван Пономарев, ставшие сотрудниками госбезопасности уже в годы войны.

Однажды, когда я составлял донесение в управление, мне доложили, что к нам прибыл сержант.

— Какой еще сержант? — спросил я, не отрываясь от дела.

— Сержант госбезопасности.

— Пусть войдет. — Я поднял глаза и увидел в дверях… свою жену — в гимнастерке, в пилотке, в сапогах, на боку пистолет, за плечами вещмешок, в руках портативная машинка в чехле.

— Товарищ начальник, прибыла в ваше распоряжение, — бойко, стараясь быть серьезной, доложила она и положила на стол предписание.

— Кто тебе позволил? — вырвалось у меня. Все это было так неожиданно, что я даже не знал, как мне вести себя — сердиться или радоваться.

— Да никто. Сама. Пришла и сказала Тимошенкову: не отправите в опергруппу — «дезертирую» на фронт!

Я пробурчал что-то про дисциплину и про фронт, где убивают, но уже решил про себя: пусть остается.

— Ладно, сержант, расчехляй свою машинку. Будем работать…

Она действительно оказалась нужным нам человеком. Много помогала, ходила на связь с партизанами и наравне со всеми выполняла другие боевые задания.

Свою работу по охране тыла мы обычно согласовывали с особым отделом армии, и наши группы действовали совместно с их заградотрядами. Но у нас был и так называемый свободный поиск, когда чекисты самостоятельно фильтровали тот или иной район прифронтовой полосы. За короткое время через наши руки прошли десятки и сотни людей. Здесь были и «обиженные» Советской властью бывшие кулаки, и уголовные преступники, и долгое время маскировавшиеся казаки-белогвардейцы, жаждавшие посчитаться за прошлое. Но большинство из задержанных составляли те, кто встал на путь предательства из-за малодушия и неверия в нашу победу, кто всеми способами спасал свою шкуру. Война — это суровая проверка для каждого. Если в мирное, спокойное время кто-то может еще юлить, изворачиваться, вести двойную жизнь, то здесь, как говорится, вынь да положь то, что имеется у тебя за душой. Как это у Шота Руставели:

«Из кувшина вытечь может только то, что было в нем…»

Верно кто-то сказал: предателями становятся не по убеждению, а по свойству души — шкурники и трусы. Правда, были и исключения. Об одном таком случае мне и хочется рассказать.

Дело было в марте сорок третьего года. К этому времени плацдарм на Мысхако находился уже в руках нашего десанта, и многочисленные яростные попытки фашистов сбросить его в море не имели успеха. Потом наступило небольшое затишье и стало ясно, что немцы затевают там что-то серьезное. Но что? Дело за разведкой. И она велась активно по всем направлениям. Получила задание и наша оперативная группа: просочиться в район станицы Раевской и собрать сведения о намерениях врага. Станица Раевская находилась северо-западнее Новороссийска и фактически являлась тылом фашистских войск, сражавшихся против защитников Малой земли. Сюда стягивались и их резервы, и снабжение, и все жизненно важные коммуникации. Нам надлежало скрытно перейти линию фронта, пересечь железную дорогу и шоссе Краснодар — Новороссийск у Верхнебаканской и наблюдать за перемещением войск, техники и подброской продовольствия в районе Раевской. Задание серьезное, и, чтобы не вышло промашки, мы решили действовать тремя самостоятельными группами по пятнадцать человек в каждой. Помимо чекистов, сюда включили и пограничников Рудевского. Глубокой ночью все три группы вышли на задание. Я находился с той, которая действовала в центре. Помню, со мной шли Галим Абубакиров и наш постоянный проводник и связной моряк-пограничник по имени Саша, парень саженного роста и огромной физической силы. Помимо разведданных о противнике, с этим заданием у меня были связаны и другие серьезные намерения. Мы очень надеялись хоть что-то разузнать о партизанском соединении Егорова, которое действовало в районе Анапы, то есть по соседству с Раевской. Ходили упорные слухи, что партизаны разгромлены, сам Егоров захвачен фашистами в плен. Штаб партизанского движения края и лично Селезнев очень тревожились и требовали от нас сведений об истинном положении дел.

Линию фронта мы миновали без особых приключений. Правда, неподалеку постреливал трассирующими немецкий пулемет, но чувствовалось: больше для порядка, чтобы отбыть номер. Ночью в горах зябко. В низинах и распадках стоит тяжелый от влаги туман, обволакивает сыростью и холодом все тело, легко просачиваясь сквозь плащ и одежду. Да и идти трудно — ночь выдалась темная, глухая. Железная дорога и шоссе у Верхнебаканской проходят по глубокому ущелью. Оставив двоих чекистов наверху (им предстояло двое суток вести наблюдение за этим участком), мы осторожно спустились вниз, к железнодорожному полотну, и затаились. Дождались, пока пройдет усиленный патруль, и бесшумно по одному пересекли железную дорогу и шоссе. К утру мы вышли уже в район Раевской. Рассредоточившись по направлениям и надежно замаскировавшись, мы начали вести наблюдение. И так двое суток, подмечая и засекая буквально все, что происходило вокруг нас. В состав нашей группы взяли проводника из местных жителей. Он побывал и в самой станице. Судя по тому, что нам удалось за эти двое суток увидеть и узнать, враг спешно готовился к крупной операции: стягивал резервы, технику, боеприпасы, продовольствие, шла перегруппировка сил. В самой Раевской стояла какая-то крупная румынская часть, сменившая немецкую. Месяц спустя наши предположения полностью подтвердились. 17 апреля фашистское командование начало свою операцию «Нептун», в очередной раз предприняв попытку сбросить наши войска с Малой земли в море.

Истекали третьи сутки, нам пора было возвращаться, но я все медлил. Никаких сведений о Егорове и его партизанах раздобыть нам так и не удалось. К тому же наша явка в Раевской не действовала, и это тоже наводило на мрачные размышления. И тут у кого-то родилась шальная мысль:

— А что, товарищ командир, если нам Бороду выкрасть? Уж он-то наверняка что-то знает о партизанах.

— А кто он такой — Борода?

— Да староста здешний. Старик. Кличка у него такая.

Я подумал.

— Ладно. Действуйте. Только без шума. Ждем вас в полночь у железнодорожной насыпи.

Ровно в полночь появились наши с «добычей».

В станице тихо, только изредка лаяли собаки. Значит, сработали чисто, подумал я, и мы двинулись в обратный путь. Атамана Раевской я толком не рассмотрел, но успел заметить, что это был здоровенный мужик с пушистой длинной бородой. Он не упирался, не сопротивлялся. Покорно карабкался с нами в гору, по команде ложился, полз, замирал — словом, вел себя очень дисциплинированно. Но на привалах не лебезил, не заискивал — молчал.

Рассмотрел я его как следует уже на месте, в Геленджике, во время допроса. Это был крепкий, здоровенный старик, широкоплечий, румяный, с окладистой ухоженной бородой, с пухлыми, нерабочими руками, лет шестидесяти, но моложавый. На него даже трудная ночная дорога не повлияла — выглядел он свеженьким и аккуратным. Кровь с молоком — с таких, наверное, художники малюют дедов-морозов. И держался спокойно, с достоинством, в глазах никакого страха.

— Как изменил Родине? — спрашиваю его.

— Заставили, — отвечает.

— Отказался бы.

— Невозможно. Из стариков я самый крепкий. Меня народ выбрал. Я не служил немцам.

Подробно и обстоятельно он рассказал, где размещаются немцы, где полицейские, где у них склады и горючее, какая часть была, какая прибыла, кто сотрудничал с немцами. Валентина все подробно стенографировала. О партизанах Борода ничего не знал, и это выглядело правдоподобно. Я предложил ему закурить. Он отказался. Ответил, что не курит и никогда в жизни не курил.

— Может, выпьешь немножко? Устал небось с дороги?

— В рот вина не беру и никогда не брал. Я даже запаха его не переношу, — отвечает.

Я удивился и еще раз оглядел его крепкую, не стариковскую фигуру:

— То-то ты крепкий такой, румяный. Жена, дети есть?

— Нет. Я не был женат.

— Что ж, и женщин у тебя не было?

— Никогда.

— Ну чудеса! Тогда, дед, ты еще шестьдесят таким макаром отзвонишь. При жизни-то такой! Война кругом, люди гибнут, а тебе хоть бы что. Скажи спасибо, что мы тебя выкрали. Фашист бы тебя быстро вздернул. Он нейтралитет не признает.

— Спасибо вам, — отвечает Борода и быстро крестится, заодно и нас осеняя крестом.

— Врет он все, — вставил слово молчавший до этого наш связной. — Когда его брали, в доме были женщины. И не одна.

— Это родственницы. Сестры мои, — спокойно ответил старик и с укоризной посмотрел на Сашу, будто тот обвинил его не во лжи, а в смертном грехе. — А жены у меня никогда не было.

— Кто же ты тогда такой? — спрашиваю его. — Поп, монах, сектант?

Он улыбнулся:

— Я сладкоежка. Кто пьет вино, кто любит женщин, а я предпочитаю сладкое — конфеты, сахар, виноград, халву…

Этот «сладкоежка» долго потом не выходил у меня из головы. Каких только типов не открывала война! Вот и этот — вроде и не предатель и скорее всего никогда бы им не стал, но не боец, не сын своей Родины, не патриот, а стало быть, в понимании нашем и не человек.

Связь со своими агентами фашисты поддерживали обычно по радио и через агентов-связников, а для обратного перехода линии фронта они снабжались паролем, обозначающим наименование разведоргана. Так что со временем мы располагали уже солидным досье на многие разведорганы противника, действовавшие не только на нашем участке фронта, но и на всем Северном Кавказе. Знали их почерк, наиболее типичные ухищрения, дислокацию, методы вербовки, подготовки и заброски агентуры и другие немаловажные детали. Я понимал, что эти сведения представляют большую ценность не только для разведорганов фронта и краевого управления НКВД, они крайне необходимы Центру, Москве. И потому мы без малейшего промедления отправляли их по назначению.

К началу 1943 года густую паутину на Северном Кавказе сплело ведомство Канариса — абвер. Вокруг Краснодара, Новороссийска и Ставрополя действовало по меньшей мере семь крупных разведывательных и контрразведывательных команд и групп этого армейского спецоргана с дюжиной мелких передовых постов — мельдекопфов. В Краснодаре, например, на улице Седина дислоцировалась абвергруппа 102. Она имела переправочный пункт агентуры в станице Кабардинской и передовые посты в станице Крымской и поселке Хадыженском. Подчинялась группа абверкоманде 101, которая находилась в Ставрополе.

С января 1943 года там же, в Краснодаре, появился диверсионный разведывательный орган врага — абверкоманда 201. В своем подчинении она имела четыре абвергруппы и несколько мельдекопфов. Условно именовалась «Дариус». Командовал ею подполковник Георг Арнольд. Базировалась эта команда на улице Ленина, по странному совпадению как раз в том доме, где я прежде жил. Позже, вернувшись в город после его освобождения, я узнал от своих соседей, что эти вояки из «Дариуса» выволокли во двор мою шинель с чекистской эмблемой на рукаве, фуражку, соорудили что-то вроде чучела и регулярно его расстреливали, вымещая таким образом свою лютую ненависть к чекистам.

Чекисты нашей оперативной группы захватили в за-фронтовой полосе вербовщика и переводчика «Дариуса» Райданника, жителя Пятигорска. От него мы получили весьма ценные сведения. Диверсанты этого органа обычно действовали группами по три — пять человек в форме военнослужащих Советской Армии. Имели задание проводить в нашем тылу диверсионно-террористические акты, вести войсковую разведку переднего края, захватывать языков, подрывать отдельные укрепленные точки обороны. Снабжались взрывчаткой и зажигательными средствами, замаскированными в противогазных сумках, консервных банках, в виде пищевых концентратов. После задержания Райданника особый отдел 18-й армии довел до личного состава разъяснение, как надо поступать с такого рода «продуктами» и «противогазами».

В оккупированном Краснодаре базировался и контрразведывательный орган врага — абвергруппа 301, которая проводила работу в тылу немецкой армии по выявлению советских разведчиков, партизан и подпольщиков, то есть наш непосредственный противник. Командовал ею пятидесятилетний корвет-капитан с грозной английской фамилией Кромвель. Об этом поведал нам на допросе резидент этого органа некий Рудаков, он же Рудольф и Самурай. А вот на разведорган «Марине айнзатцкомандо дес Шварцен Меерс» («Морская разведывательная команда Черного моря») мы вышли следующим образом.

Чекисты нашей оперативной группы постоянно включались в состав армейских и партизанских разведывательно-диверсионных групп, которые на катерах-охотниках выбрасывались в район Анапы, Соленых озер и Абрау-Дюрсо. Они нападали на немецкие штабы, захватывали документы, карты, брали языков. После одной из таких вылазок к нам в руки попал ни больше ни меньше, как помощник начальника «Марине айнзатцкомандо». Этот спец по Черному морю на безупречном русском языке поведал нам о своем разведоргане и о намерении немцев восстановить Новороссийский порт. С этой целью он и колесил по побережью. Привлекал к восстановительным работам специалистов-портовиков, а заодно и вербовал среди них агентуру. «Команда Черного моря» постоянного места дислокации не имела, следовала за частями немецкой армии, выделяя по мере необходимости передовые оперативные группы — форгруппы. С сентября 1942 года она находилась в Новороссийске. Командовал ею корвет-капитан Ротт по прозвищу Сир.

Нашему родному Краснодару определенно «везло» на фашистские разведорганы. Со временем мы обнаружили там еще один, четвертый по счету — «Марине абвер айнзатцкомандо» («Команда морской фронтовой разведки»), одно из подразделений «Нахрихтен-беобахтер» (НБО) — морской разведывательной абверкоманды. Она была придана штабу фашистского адмирала Шустера, командующего немецкими ВМС юго-восточного бассейна. Морская фронтовая разведка занималась сбором разведывательных данных о нашем Военно-Морском Флоте и состоянии обороны побережья. Агентуру вербовала среди советских военнопленных, содержащихся в лагерях Крыма и Северного Кавказа. Обучение велось в Тавельской разведшколе НБО и в Симеизе. Переброска агентуры осуществлялась на самолетах, моторных лодках и катерах, связь — через, радиостанции в Керчи, Симферополе и Анапе. Командовал НБО корвет-капитан Рикгоф, а краснодарской айнзатцкомандой — капитан-лейтенант Нойман.

В январе 1943 года из Ставрополя через Армавир на Краснодар немцы осуществляли переброску одного из наиболее засекреченных своих разведорганов. Эта операция проводилась в строжайшей тайне. Но из 250 агентов часть все же разбежалась. Один из них, Иван Перов, перешел линию фронта, набрел на наших чекистов и добровольно сдался. Так нам удалось выйти на вражескую разведку «Унтернемен Цеппелин» («Предприятие Цеппелин»), или просто «Цеппелин». Этот специальный орган РСХА был создан в марте 1942 года для подрывной деятельности по разложению советского тыла. Немецкие главари рассчитывали, что «Цеппелин» сможет подорвать крепость советского тыла и тем самым поможет командованию немецкой армии. Организационно подразделения «Цеппелина» состояли из разведывательных, пропагандистских, повстанческих и диверсионных групп, на которые возлагалась политическая разведка и диверсионная деятельность в советском тылу. С началом осуществления немцами плана «Эдельвейс» летом 1942 года «Цеппелин» забросил на самолетах на территорию Грузии, Армении, Азербайджана и автономных республик Северного Кавказа группы агентов, обученных в специальной разведшколе в Евпатории. Они должны были создать в нашем тылу бандитско-повстанческие формирования, сеять панику среди населения, вести разведывательную и диверсионную работу.

Расчеты немцев на непрочность советского тыла провалились. Большинство агентов были выявлены и обезврежены чекистами. Правда, в период оккупации Северного Кавказа «Цеппелину» удалось создать в некоторых пунктах Кабарды и Карачая марионеточные органы власти, но они долго не просуществовали.

На нашем участке фронта действовала главная команда «Цеппелина» — «Русланд Зюд», или «Штаб доктора Редера», и особая команда при оперативной группе «Д». Агенты для этих команд подготавливались в разведывательной школе, именовавшейся «Главный лагерь Крым», а затем перебрасывались в наш тыл специальной авиаэскадрильей под командованием капитана Гартенфельда с аэродрома курортного местечка Саки, что близ Евпатории. Главную команду «Русланд Зюд» возглавлял штурмбанфюрер СС Рольф Редер. А переброской агентов руководил лично шеф «Цеппелина» штурмбанфюрер СС С. Курек.

Через Перова органам удалось раскрыть ряд агентов «Цеппелина», осевших на Северном Кавказе, в частности Погосова, Баградзе, Кайшаури. Все эти данные о вражеских разведорганах и их агентуре позволили Центру спланировать ответные удары по врагу.

Осень и зима принесли на побережье пронизывающие норд-осты, непрекращающиеся нудные дожди, промозглые холода. Особенно донимал ветер, который назывался здесь бора. Он рождался где-то в горах около Новороссийска, сваливался потом на город, в бухту и быстро разводил волнение по всему морю и побережью. Сила его огромна. Он запросто опрокидывал груженые машины и поезда, вырывал с корнем деревья и валил телеграфные столбы. Страшен он своей неожиданностью и внезапностью. В рассказе «Листригоны» Куприн назвал бору самым капризным ветром на самом капризном из морей.

В январе войска фронта приступили к подготовке захвата плацдарма на западном берегу Цемесской бухты. Это было частью наступательной операции по освобождению Новороссийска и всего Таманского полуострова. К тому времени гитлеровцы уже начали отвод своих войск с перевалов Главного Кавказского хребта, наметился наш успех и на других участках фронта. Командованию 18-й армии требовались новые подробные сведения о противнике. Предстояло активизировать действия партизан, разведывательную и диверсионную работу. Получила конкретное задание и наша оперативная группа.

Разослав своих людей по всем направлениям, на базу к Санину я решил идти сам. Вместе с Валентиной и проводником Сашей мы отправились в путь. Вышли засветло. Дорога на гору Папай предстояла трудная — горными тропами, через ручьи и распадки, лес и заросли. Добирались мы почти целый день и умаялись изрядно. Валя, конечно, тоже. Но виду не подает. И только однажды, уже в конце пути, она с оттенком жалобы в голосе сказала нашему проводнику:

— Что же вы, Саша, говорили: две горки перевалим, одну речку перейдем — и мы на месте? Я уже насчитала сорок шесть речек, а Папая все не видно.

— Так то ж, Валентина Александровна, одна и та же речка, только мы ее сорок шесть раз переходили. А как перейдем сорок седьмой, так и будет Папай…

Но перейти речку в сорок седьмой раз мы так и не успели — наскочили на партизанский пост. Нас задержали, обезоружили и посадили в коровник. Продержали до утра, пока не явился человек от Санина и не опознал меня.

— Хорошенькое дело, — с нарочитой обидой выговаривал я Бате, — никакого тебе уважения ник форме, ни к чекистскому званию.

— Ничего не попишешь, брат, партизанская бдительность, — улыбался Санин.

Встретили нас партизаны хлебосольно. Напоили парным молоком, угостили хорошим холодцом.

— Богато живете, партизаны, — заметил я.

— Так и воюем неплохо, — в тон мне ответил Санин. — Ну, давай рассказывай, что там у вас, внизу, с чем пожаловали?

Услышав про готовящуюся операцию, он оживился:

— Вот и отлично! Мы тоже ударим. С другого бока. Поддержим армию двадцатью своими отрядами.

Потом мы обговорили детали задания, условились о связи и пустились в обратный путь. Жаль, не довелось повидаться с Ечкаловым. Он ушел на задание.

В ночь с 3 на 4 февраля 1943 года, как и задумало командование, произошла высадка десанта на Мысхако. 250 человек передового отряда майора Куникова зацепились за каменистый берег и держались там до подхода основных сил. Через полтора часа на плацдарме было уже более 800 человек, а спустя пять дней — 17 тысяч.

Вскоре на Малую землю стали высаживаться и чекисты нашей оперативной группы. Они бывали там и до высадки десанта, но то была разведка с целью собрать больше сведений о противнике перед решающим броском на плацдарм. Теперь же перед чекистами стояли другие задачи: вместе с особыми отделами надежно обеспечивать тыл десанта, выявлять шпионов, сигнальщиков и паникеров. Одними из первых в нашей группе на Малую землю высадились Леонтьев, Лапин, Таденко, Пономарев. Было это с 8 на 9 февраля. Не повезло Ивану Пономареву. Транспорт, на котором он шел, торпедировал немецкий катер. Он прыгнул в студеную воду. К счастью, до берега оставалось недалеко и ему удалось спастись. Чекисты нередко вместе с защитниками плацдарма отбивали многочисленные яростные атаки гитлеровцев, все еще пытавшихся сбросить десант в море. В одной из таких стычек Пономарева тяжело ранило, и его эвакуировали на Большую землю.

Довелось и мне дважды побывать на героическом плацдарме и видеть все своими глазами. Тут могли сражаться и выстоять только сильные духом и мужественные люди.

Но на войне так не бывает, чтобы все шло гладко и хорошо. Теряли и мы боевых друзей, случались и у нас неудачи и даже жестокие промахи. Помню, как мы подобрали в горах Бабаева, бывшего начальника Верхнебаканского райотдела НКВД, выходившего из района Анапы, — полуживого, опухшего, изъеденного комарами, оборванного. Полз ночами, питался кореньями, листьями, корой. От него мы узнали, что партизанские отряды Анапского куста, которыми командовал Егоров, были рассеяны гитлеровцами. И на то были веские причины. Кругом равнина, плавни — совершенно негде укрыться. Многие наши товарищи погибли.

Позже, когда уже шли бои на Малой земле, мы отправляли из Геленджика в тыл, в район Тамани, три партизанских отряда. В их составе немало наших чекистов. На двух катерах-охотниках они вышли в море и больше не вернулись. Их торпедировали немцы. Спастись удалось немногим, в том числе секретарю Новороссийского горкома партии Шурыгину. Его выловили наши моряки почти в бессознательном состоянии, он чудом держался за какие-то доски в студеной февральской воде. В ту же ночь я навестил его в госпитале, и он с болью в сердце рассказал о гибели катеров.

Да, мы теряли боевых друзей, с которыми столько выстрадали и пережили! Утешало лишь одно — эти жертвы были не напрасны.

Вскоре перейдя в решительное наступление на восточном участке нашего фронта, на рассвете 12 февраля 1943 года советские войска ворвались в Краснодар. В их составе действовали и партизаны.

А через полгода настала очередь и Новороссийска. И как ни сопротивлялся враг, как он ни укреплял свою оборону, она была прорвана, и наши войска после шестидневных упорных боев полностью овладели городом и портом. 16 сентября Москва салютовала доблестным воинам Северо-Кавказского фронта и морякам Черноморского флота. Немецкие солдаты 73-й дивизии генерала Германа Бэмэ, когда-то первыми вступившие в Париж и прошагавшие с оркестром под Триумфальной аркой, были побеждены воинами 18-й армии, 55-й Иркутской стрелковой дивизии, частями морской пехоты, пограничниками. В их рядах сражались чекисты нашей оперативной группы.

В общей сложности пятнадцать месяцев продолжалась битва за Кавказ, закончившаяся полным поражением немецко-фашистских войск и срывом далеко идущих планов гитлеровского командования. 100 тысяч немецких солдат с эмблемой эдельвейса на груди остались навсегда лежать на этой земле.

Я видел трупы вражеских егерей на заснеженных горных перевалах, в траншеях «Голубой линии» и на улицах Новороссийска, и мне невольно приходили на ум слова бесноватого фюрера из фашистского евангелия «Майн кампф»:

«Мы, национал-социалисты, должны дать немецкому народу на этой планете достойную его территорию и землю…»

Что ж, они эту землю получили.

Но борьба продолжалась. До полной победы было еще почти два года войны…

А. Иванов

РАЗГРОМ «ЛЕСНЫХ БРАТЬЕВ»

Ленивые волы неторопливо тащили телегу с высокими колесами.

Прозоров расстегнул потертую фуфайку — февральское солнце припекало вовсю. По краям дороги синели россыпи подснежников, белыми островками цвели какие-то другие ранние цветы. Прозоров сидел рядом с возницей, одноногим инвалидом первой империалистической войны, и слушал его рассказы о коварстве банд, действовавших в этих лесах.

В задке арбы, на охапке сена, полулежал боец из местного истребительного батальона, вооруженный длинной трехлинейной винтовкой с примкнутым штыком (по-местному — «истребок»).

На возу горкой лежали сыр, масло, творог, прикрытые влажной мешковиной. Все это местный колхоз направил в райцентр. Время было голодное — немцев только что выбили, они все разграбили и сожгли, к тому же в лесах скрывались банды, поэтому подводы с продуктами охранялись на случай разбойного нападения… Однако, поглядывая на дремлющего «истребка», Прозоров подумал о том, что от такой охраны пользы мало. Едва успел он об этом подумать, как за поворотом на дорогу вышли семь человек — обросших, грязных, но вооруженных автоматами и гранатами.

— Стой!

Возница крикнул на волов, и те охотно остановились.

— Ни с места! Никому не двигаться!

Винтовку у бойца тут же отняли и двинули ему по голове прикладом автомата, боец без стона упал, как мешок, на землю. Ездовой тоже получил удар прикладом в спину.

Старший держал под дулом пистолета Прозорова, видимо, раздумывал — стрелять сразу или подождать? Спросил хрипло:

— Кто такой?

— Рабочий с завода Седина, из Краснодара…

— Брешешь, сволочь, — в армии должен быть!

— У меня бронь, я в военном цехе работаю…

— Проверим, в каком ты цехе работаешь!

Прозорова обыскали, но ничего не нашли (пистолет он заблаговременно привязал под дышло воза), а потом приказали:

— Разувайся!

— Да вы что…

— Снимай сапоги, не то…

И бандит замахнулся прикладом, зацепив по голове вскользь. Прозоров торопливо разулся.

Бандит посмотрел на Прозорова, а потом вскинул автомат.

— Побойся бога, Петро! — вскричал возница. — Он же семью свою ищет, двух детей…

Бандит скривился:

— А ты жалостливый, дядька Андрей!.. Смотри, как бы хуже тебе не было.

Постоял, потоптался на месте:

— Ладно, живи покеда. Но еще раз попадешься мне на глаза…

Бандиты, разграбив арбу, уходили, по одному втягиваясь в лес. Затем из кустов донесся насмешливый голос старшего:

— Своим начальникам передайте — «лесные братья» продукты приняли. Пусть присылают еще…

Завозился на земле, а потом, пошатываясь, поднялся боец — все лицо его было в крови. Прозоров помог «истребку» взобраться на арбу.

Волы легко взяли с места облегченную повозку.

Прозоров спросил у возницы:

— Кто нас грабил?

Ездовой промолчал, будто не расслышал вопроса, а боец, сплевывая кровь, прохрипел:

— Кто-кто!.. Бандиты… Ну, гады, возьму вас на мушку — не уйдете…

Ездовой хихикнул:

— Помолчал бы ты, Аника-воин. На мушку возьму!.. А чего сейчас не брал?

Боец подавленно молчал. А возница через некоторое время проговорил:

— «Лесные братья» — это банда… Они меня уже в четвертый раз грабят. Издеваются: «Давай почаще вози, а то жрать хочется!» Я всех их знаю, особенно их главного — Чернышов его фамилия. («Неужели Чернышов? — подумал Прозоров. — Откуда он вынырнул?») Он при немцах в Предгорной начальником полиции был. Говорят, он еще при белых в банде Ющенко участвовал… Сколько крови людской пролил! У них людей не так много, но все с автоматами, гранатами. Пулемет есть. А вот их, — он указал на стонущего от боли «истребка», — всего двенадцать.

Когда показалась станица Предгорная, инвалид, повернувшись к Прозорову, перешел на шепот, будто кто их слышал в грохоте колес:

— У Чернышова в соседних лесах есть два дозорных отряда, их главари — Худяков и Плошин. Все знают, что делается в станицах…

Прозоров сидел, кутая озябшие ноги в мокрую мешковину, и думал о том, что эту банду в открытом бою не разобьешь — ее надо брать хитростью, разлагать изнутри.

…В Предгорном райкоме партии он встретил первого секретаря Романова и председателя райисполкома Соколова. Они, передавая друг другу документы капитана госбезопасности, подозрительно посматривали на грязные босые ноги Прозорова, его синяк в пол-лица, заношенную до глянца фуфайку, на которую не польстились даже бандиты… Соколов, успев созвониться с Краснодаром, подошел к Прозорову и дружески хлопнул его по плечу:

— Извини за проверку — сам видишь, что творится… Хорошо, что ваши быстро откликнулись на нашу просьбу и прислали тебя. Всем, чем можем, поможем!

Прозоров попросил составить списки бывших партизан.

— Это, я думаю, самые проверенные люди. К тому же они хорошо знают лес. Вот они-то и станут ядром боевой группы…

Прозоров прошелся по кабинету в только что надетых кирзовых сапогах, жавших ему ноги, открыл форточку — сырая темень ночи пахнула свежестью…

— И второе. Прошу вас организовать в станицах и хуторах сходки. Я на них буду выступать как представитель органов государственной безопасности…

Романов и Соколов переглянулись.

— А надо ли тебе открываться? В лицо будут знать — хлопнут еще из-за угла…

— Нет, только так! Люди меня поймут.

На другой день, придя в райисполком, Прозоров увидел в приемной трех молодых офицеров-оперативников, самым старшим из них по званию был рослый голубоглазый лейтенант. И хотя Прозоров был в штатском, при его появлении все трое дружно встали. Соколов, который в это время вышел в приемную, чтобы встретить Прозорова, улыбнулся:

— Ну, вот, считаю, что знакомство состоялось… Все трое во главе с лейтенантом Неженцем поступают в твое подчинение…

Прозоров и его новые помощники изучили список бывших партизан, а потом поехали на сход. Прозоров представился людям как работник органов госбезопасности.

— Меня направили сюда потому, что в лесу скрываются бандиты и дезертиры. Сейчас, когда продолжается кровавая война с фашистами, бандиты — предатели рода человеческого. Они терроризируют семьи тех, кто бьет фрица, и каково фронтовику знать об этом?.. Да, нам известно, что в станицах живут семьи этих бандитов и дезертиров, но мы не жандармы и не полицаи, которые вешали и расстреливали семьи партизан. Только те члены семей будут нести ответственность, кто действует заодно с бандитами… А им, бандитам, я бы посоветовал хорошо подумать — фашист далеко, ему Красная Армия давно хребет сломала… На что же рассчитывают бандиты? Всю жизнь в лесу не проживешь! Выход один — пока не поздно, сдаться… Добровольно.

Прошел день, другой, и по одному стали приходить с повинной бандиты — с отрешенными, неживыми лицами.

Стали поступать и письма от граждан, где указывались адреса укрывающихся дезертиров и пособников бандитов…

Почерк Худякова

«Чернышов… Знакомая фамилия, — размышлял Прозоров. — Ездовой назвал Чернышовым того бандита в чистой фуфайке, подпоясанной немецким офицерским ремнем… Жаль, что я не рассмотрел его как следует, даже не запомнил лица… Что же осталось в памяти? Так, обросшее жесткими с проседью волосами лицо… тонкий нервный нос. И глаза — глубоко посаженные, без всякого выражения. Голос резкий, властный… говорит литературным русским языком — без местного диалекта, значит, долго жил за границей.

О нем мне рассказывал Ярцев. Майор Ярцев — наш старый, опытный чекист, принимавший участие в разгроме белого подполья в Новороссийске, а после — рассеивал банды по плавням и лесам Кубани. Из рассказов Ярцева Чернышов был правой рукой у «атамана» Ющенко. Ярцев отлично знал «атамана» — оба они были из станицы Кужорской».

— Бандитам не верь! Ни на одно слово… Их надо уничтожать. И только… — рассказывал как-то Ярцев одну из своих «историй» в назидание Прозорову. — У бандита ведь нет за спиной своего государства, армии… Жестокость и коварство — вот его суть и повадки. Это ты запомни! Однажды такой случай со мной произошел, который я помню до сих пор… Решил я, не поставив начальство в известность, сам ликвидировать банду. Пришел к бандитам — долго разговаривал с Ющенко, его дружками. Подожди, говорят, посовещаемся… Через час приглашают меня — решили сдаться! И действительно, на другой день они явились в полном составе в станицу Кужорскую! Вишь, как вышло! Благодарность от начальства получил. А через несколько дней банда ограбила станицу, убила несколько человек. Искали меня (я был как раз в соседнем хуторе) — не нашли, но дом, в котором я жил, сожгли… Вот так. Но все-таки мы встретились с Ющенко в плавнях под Краснодаром. Я шел за ним с отрядом по пятам. И вот, не доехав метров пятьдесят друг до друга, остановились. На середину выехали я и Ющенко. Он мне крикнул:

— Привет, Сеня! Мы с тобой сейчас, как два богатыря, съехались! Давай, земляк, по-хорошему поговорим… — А улыбка у Ющенко была змеиная. Каким-то чутьем я понял — он будет ловить меня на доверчивости и выстрелит первый, без предупреждения. Я угадал тогда стремительное движение его руки к нагану, но достал-таки его первым — шашкой… Банда, не приняв бой, бежала… Ушел с остатками банды и Чернышов, казачий офицер. Молодым он тогда был, а лютовал как зверь! А потом как сквозь землю провалился — сколько я его ни искал — никаких следов! И вот он при немцах откуда-то вынырнул. А сейчас опять — в банде… Учти — это очень опасный зверь. И не повторяй моей ошибки!

…Прозоров лежал на узкой койке и ворочался с боку на бок. Он специально поселился в этот дом — его хозяин был то ли в банде, то ли где-то дезертировал. Хозяйка сперва была против такого квартиранта, но потом махнула рукой: «А, будь что будет!» Комнату Прозорову выделила без окон — там, видимо, был чулан, объяснив просто: «Так вам будет лучше…»

* * *

Утром, когда Прозоров встретился с лейтенантом Неженцем, тот молча протянул ему анонимное письмо.

«…Боец из вашего истребительного батальона сожительствует с сестрой бандита Худякова. Один раз я видел, как он встречался с самим Худяковым, когда тот приходил к своей сестре… Назвать себя не могу — убьют, но все, что написал, — правда».

Прозоров отодвинул в сторону письмо, написанное на клочке газеты черными чернилами из бузины, и вопросительно посмотрел на Неженца, тот нахмурился:

— Нашли мы этого бойца… Он сразу признался — да, говорит, знаю я Таню Худякову. Бываю у нее часто. Там два раза встречался с Худяковым, давал ему табак… Да, я не прав, что не доложил об этом сразу. Боялся: бандиты знают, что я хожу к сестре Худякова, и, если бы его арестовали, меня на другой же день хлопнули бы его дружки…

Прозоров спросил у Неженца:

— Где этот боец?

— За дверью…

— Пригласите.

Вошел среднего роста парень с открытым русским лицом. В глазах тревога и смятение. Доложил:

— Товарищ капитан, боец Хорошилов по вашему приказанию прибыл!

— Как зовут тебя?

— Дмитрий… Иванович.

— Дмитрий Иванович, — с оттенком легкой шутки в голосе сказал капитан, — ты знаешь, когда Худяков приходит к сестре?

— Нет, этого не знает даже Таня. Но если, товарищ капитан, разрешите мне искупить свою вину, я убью Худякова!

— Вот что, Дмитрий, убивать Худякова пока не надо. Но ты должен достать… почерк Худякова. Подлинный. И чтобы сестра об этом не знала.

Боец ушел. А Прозоров ходил по комнате, рассуждая вслух:

— Итак, здесь действуют три лидера: Чернышов, Худяков и Плошин… Они между собой хорошо живут?

— Как будто…

— Это не ответ, лейтенант, надо знать точно, а для этого необходимо иметь в бандах своих людей… А пока мы… попробуем поссорить бандитов между собой. А ссоры у них — кровавые. Операция будет такой…

…Прозоров глубокой ночью направился к Екатерине Сапроновой. Она жила с двумя малыми детьми. Муж ее, Алексей Сапронов, при немцах работал писарем у старосты. Плохого за ним в ту пору ничего не замечалось. Был он человеком непонятным. По документам как-то узнал, что начальник полиции Чернышов и староста собираются арестовать туберкулезного больного — взять его заложником (его брат был в партизанах). Сапронов ночью постучался к больному, сказал три слова: «Приходи ко мне!» Больной вовремя скрылся.

Капитан подходил к дому Сапроновой и видел, что, хотя окно занавешено, в хате горит огонь. Осторожно постучался.

— Кто?

— Это я, капитан. Не бойтесь — откройте!

Прозорова уже многие жители знали по голосу, поэтому дверь после легкой суматохи в хате открылась довольно быстро. На пороге показалась хозяйка.

— Входите…

Капитан, держа пистолет наготове, быстро вошел. Лицо у Екатерины — перепуганное, на столе — крошки, кровать разобрана, под кроватью — мужские сапоги.

— Успокойтесь… Вы работаете на почте?

— Да, — еле слышно ответила Екатерина.

— Живется вам трудно, знаю. И не потому, что зарплата маленькая, а детей — двое… Трудность в другом — постоянно слышать: «дети бандита!», «жена бандита!».

Екатерина замахала руками и заплакала навзрыд:

— Мой муж не бандит! Он ушел еще до отступления немцев, и я не знаю, где он сейчас, может, бросил нас…

— Я хочу услышать от вас только правду… Ваш муж — в банде Чернышова. Это я знаю точно, и все знают. Он часто приходит домой — люди видят. Он и сейчас — дома: вот сапоги…

Екатерина пыталась что-то сказать.

— Не надо, Екатерина Ивановна! Я знаю, что он был писарем при немцах. Но плохого ничего не делал. Даже спас одного больного, брата партизана.

— Да-да, он тогда у нас два дня скрывался. Потом ушел ночью, — торопливо сказала Екатерина.

— Вот и хорошо… Я пришел помочь вашему мужу, чтобы отплатить добром за добро. Мне нужно встретиться с ним, но так, чтобы никто об этом не знал…

В хате повисла напряженная тишина. Екатерина тихо плакала. Прозоров нащупал пистолет под полушубком, молча курил… Что-то должно было произойти, сейчас, в эту минуту… И действительно, на русской печке за занавеской вдруг кто-то зашевелился, послышался грубый голос:

— Господин капитан, я сойду вниз, но дайте слово, что не будете применять оружие!

— Вы же слышали — я пришел вам помочь.

Сапронов, огромный, небритый, с отекшим лицом, медленно сполз с печи.

…Через три часа капитан уходил по темным улицам домой, а Сапронов торопился в банду Чернышова. Торопился для выполнения задания, полученного от капитана.

* * *

Заглянул Анатолий Неженец:

— Товарищ капитан, группа из восемнадцати бывших партизан к бою готова. Стрелки что надо.

— Ну, в бой еще вступать рано, а то, что готовы, — хорошо.

Неженец помялся, затем сказал:

— А вы знаете, что Сапронов приходится родственником Чернышову?

— Очень хорошо! Но вы, надеюсь, узнали об этом деликатно?

— Конечно.

— Я верю Сапронову, потому что ему некуда деваться! А то, что он родственник Чернышова, — нам повезло: кому, как не ему, Чернышов больше всех доверять должен?

Неженец не уходил.

— Что еще?

— Вас ждет Дмитрий!

— Давай его быстрее!

Дмитрий вошел:

— Я вчера встретил Таню…

И дальше Дмитрий рассказал о том, что вечером Таня дала ему ключи от дома — сама она осталась на собрании колхоза — и попросила подождать ее. У нее дома Дмитрий нашел письмо, написанное рукой Худякова. Это письмо он забрал и собирался уже уходить. Вдруг — легкий стук в окно. Открыл, думал, что Таня, но ввалился пьяный Худяков, оставив за дверью двух бандитов. Собирался было уйти, но Худяков не разрешил.

— Где сестра?

— На собрании.

— Потуши свет. Сиди до утра, иначе кокну, понял?

И вышел. Но просидел еще во дворе на скамейке часа два, а потом они все ушли. Когда появилась Таня, то удивилась:

— Чего без света сидишь?

— Худяков приказал…

Как всегда, он вышел от Тани на рассвете, вдруг видит под скамейкой во дворе полевую сумку Худякова, рядом — пустая бутыль из-под самогона. Огляделся — никого нет. Сумку забрал и вот — принес.

…В сумке капитан обнаружил перочинный нож, тридцать семь автоматных патронов, неисправные ручные часы, грязный носовой платок, небольшой блокнотик с адресами и записку для сестры:

«Таня! Срочно почини часы и узнай, у кого квартирует этот приезжий.

Володя».

Прозоров глянул на Дмитрия:

— А все-таки ты поступил неосторожно, взял сумку и ушел, а за ней сегодня наверняка явятся бандиты…

— Да я вам еще не все рассказал… Когда я утром осмотрелся, вижу — никого нет. Сумку — под фуфайку и тут же — обратно в дом.

— Ты чего? — спросила сонная Таня.

— Там какие-то двое ходят возле дома. Ты выйди, будто по своим делам, тебе это удобнее…

Ну, она вышла и сразу вернулась: «Уже никого нет!» Я после этого ушел домой, унося сумку.

— Вот за это ты молодец! Может, еще что не успел рассказать? — улыбнулся капитан. Дмитрий помялся, а потом вдруг заговорил горячо:

— Товарищ капитан, разрешите — мы сегодня с Анатолием Неженцем схватим Худякова!

— Не разрешаю… Мы схватим Худякова, а его банда переметнется к Чернышову. Нам это невыгодно. Даю тебе более трудное задание — сегодня сходи к Тане. Если Худяков появится, постарайся с ним договориться. Ни от каких его поручений не отказывайся!

Дмитрий ушел, а капитан сказал Неженцу:

— Ну вот, теперь нам должна помочь эта сумка… раздора.

Неженец неожиданно вскипел:

— Вы же вправе вызвать любую воинскую часть, раз — и нет бандитов! Зачем все эти сумки?..

— Ты, Анатолий, молод. Облавы ничего хорошего не дадут — банда может ускользнуть. Солдаты не успеют еще из Майкопа выйти, а бандиты, пронюхав об этом, укроются так, что их сам черт не сыщет!.. Сегодня у нас, кажется, встреча с Сапроновым?

— Да… Но все-таки не верю я ему.

— Посмотрим… Как только стемнеет — подходите к его дому и незаметно наблюдайте. К двенадцати ночи я присоединюсь к вам. А теперь вот что — сними копию с записки Худякова к сестре, перепиши все адреса из блокнота…

…Ровно в двенадцать ночи капитан осторожно подполз к закоченевшему от холода Анатолию Неженцу.

— Пятнадцать минут назад трое вышли из леса. Зашли в сарайчик и пока не выходили оттуда. Может, мне подползти к ним?

— Подождем… Возможно, с ним просто увязались эти двое бандитов.

— А вдруг он их с собой привел, чтобы вас взять?

— Подождем…

Прошло еще полчаса. Из сарайчика тихо, как тени, вышли двое и осторожно направились в сторону станицы, а третий вошел в дом.

— Теперь пора, — Прозоров толкнул в бок Неженца, — я пойду в дом. Если все в порядке — открою дверь.

Не успел капитан открыть калитку — ему навстречу встревоженный Сапронов:

— Господин… Ох, извините — товарищ капитан! Я ведь думал, что один приду на встречу с вами, а со мной Чернышов еще восемь человек отправил в станицу — за продуктами. При выходе из леса мы разделились на три группы, как это велел Чернышов. Я, как старший своей группы, должен был посидеть в сарае полчаса, чтобы убедиться в том, что никого нет. Сидел и переживал — наступает время встречи, вы появитесь, вас увидят, и все тогда станет известно Чернышову, а он — хитрая собака!

— Ничего… Я не один пришел, со мной работник. Откройте входную дверь…

Когда вошел Анатолий, капитан спросил у Сапронова:

— Какие новости?

— Я, товарищ капитан, на них смотреть не могу, хочется сразу разделаться и — домой!

— Плохо, Сапронов, ты на них должен смотреть с любовью и участием! Иначе разоблачишь себя. Сейчас ты — разведчик, выполняющий мое задание.

— Ясно, госп… товарищ капитан!

— Как Чернышов?

— Он что-то стал подолгу совещаться со своим заместителем — Чаплыгиным. Два дня назад к нам приходили Худяков и Плошин. После их ухода Чернышов поднял всех, и мы ушли на другое место. А сегодня утром объявил: через день-другой уходим в Будкову пещеру. И надолго.

— Что, это за место?

— Пещера находится на вершине Будковой щели. Она почти неприступна.

— Ясно… Давай дальше.

— Перед тем, как мне уйти, Чернышов отозвал меня в сторону и строго наказал выяснить, у кого остановился капитан и есть ли у него охрана. И вообще — сколько бойцов в станице, чем они вооружены? Кроме того, я должен сходить к сестре Худякова и узнать, приходил ли он к ней?.. Одно мне до сих пор непонятно — до прихода Худякова Чернышов и Чаплыгин готовили нас к нападению на станицу. Мы должны были перебить всех партийных и советских работников, поджечь колхозную ферму, увести с собой лошадей, ограбить кладовую и перестрелять бойцов из истребительного батальона. И вдруг из-за Худякова эта операция была отменена!

— Это вы должны выяснить, и как можно скорее! Второе — после прибытия в Будкову пещеру тщательно изучите местность вокруг нее, и прежде всего — подходы к пещере. И наконец, третье… — капитан достал полевую сумку, — вам она известна?

— Так это сумка Худякова! Что, поймали его?

— Нет. Он в банде, а его сумка — у нас. Возьмите ее и осмотрите.

Сапронов осторожно открыл сумку и сразу наткнулся на записку.

— Читайте вслух, — приказал капитан.

Сапронов с неуверенной интонацией в голосе начал читать:

«А. И. Вчера мы у Чернышова были вдвоем. Он затевает недоброе, но это у Василия. Место Чернышов меняет. Мое место знает Василий.

Владимир».

Сапронов удивленно посмотрел на Прозорова:

— Кто это — А. И.?

— Это я… Кстати, меня зовут Александром Ивановичем.

— А Василий? Не Плошин, случайно?

— Он самый.

Сапронов всплеснул руками и рассмеялся:

— Так… Теперь я понимаю… Эту сумку я должен лично передать Чернышову. Ага… Так он их убьет, товарищ капитан! И Худякова, и Плошина!

— Пусть они немного перессорятся… А теперь — к делу. Придя в лес, вы должны лично сказать Чернышову, что были у сестры Худякова. Сестра вам пожаловалась, что брат давно не приходил… Теперь о сумке. Ее вы… нашли у Скалистого ручья, где группа Худякова обычно делает перекур. Обо мне доложите так: капитан перешел на другую квартиру — поближе к центру, но куда — пока неизвестно. Ваша жена это уточнит и передаст вам. О моей охране… скажете, что капитан скрывает ее. По ночам он с «истребками» делает ночные проверки и облавы.

…От Сапронова возвращались темной ночью. Ни звезд, ни луны не было видно. Месили грязь, с трудом вытаскивая ноги из раскисшего чернозема. Когда добрались наконец до Анатолия и сели за горячий чай, Анатолий вдруг сказал:

— А вы знаете — только сейчас я поверил Сапронову. И все-таки я еще не вижу, как мы сможем разгромить банду!

— Да, Анатолий, до этого еще далеко… Один Сапронов не справится, надо еще одного-двух наших людей подбросить к Чернышову, только тогда можно будет надеяться на успех!

* * *

Утром Прозоров был в станице Абухской, оставив Анатолия Неженца для связи с Дмитрием, получившим задание встретиться с Худяковым. В Абухской Прозорова встретил встревоженный майор Марченко.

— Я ждал тебя… Поехали.

…Месяц назад в Абухскую приехала учительница русского языка Галина Ивановна Еремина. Она только что закончила с отличием институт и сама напросилась в самый трудный район. Галина понравилась жителям — она собрала ребят, побывала у каждого из них дома, познакомилась с их родителями, а потом всех пригласила в бывший табачный склад, который она использовала под клуб… Никакой писчей бумаги, а тем более школьных тетрадей тогда не было, но Галина нашла выход из положения — на этом собрании она показала «тетрадки», сшитые из газет, и объяснила, что писать можно между строк. Чернил нет? Их можно изготовить из сока спелых ягод бузины, а бузины кругом — заросли.

Две недели работала школа. И вот вчера, под утро, возле табачного склада нашли убитого сторожа и Галю, растерзанную бандитами… На ее груди, пронзенной штыком, лежала записка, написанная печатными буквами:

«Катись, стерва, откель пришла!»

Майор Марченко был уверен в том, что это — «почерк» банды Чернышова.

— Они и табаку-то взяли всего несколько мешков. Галя им мешала! Совсем обнаглели, гады!

…А через три дня позвонил из Предгорной дежурный истребительной группы:

— Лейтенант Неженец и вся группа выехали на происшествие. Лейтенант просил вас срочно возвращаться…

У Прозорова екнуло сердце — что-то стряслось! Может, Сапронов провалился или бандиты совершили налет на станицу?

В Предгорной дежурный начал доклад:

— Тут такое было!..

Зазвонил телефон.

— Это ты, капитан? — председатель колхоза говорил ровным, спокойным голосом. — Я к тебе приехать не могу, давай, если можешь, ко мне!

Председатель рассказал о том, что к нему рано утром с диким ревом ворвалась Матрена Гапоненко — подводу требовала, чтобы мужика своего убитого вывозить…

— Какого мужика?

Председатель не успел ответить — с шумом ввалился Анатолий:

— Получилось, товарищ капитан! Восемь человек убито, в том числе и Плошин. Худякова среди них нет — исчез куда-то. Шел настоящий бой. Есть потери и со стороны Чернышова, но, видно, небольшие. Только что встретил Екатерину, жену Сапронова. Она мне незаметно подмигнула, показала на левую руку — видно, наш Сапронов жив, только ранен в левую руку. А вот это — почитайте…

И Неженец протянул капитану записку, написанную ровным каллиграфическим почерком на немецкой трофейной бумаге. В записке было обращение к «гражданам» вести борьбу против «красной власти», которой «скоро будет конец». А кто поднимет руку на «лесных братьев», тех ожидает такая же участь, что и худяковцев: собакам — собачья смерть!

А внизу подпись: Чернышов.

«Да, опять он, Чернышов. И опять ему неймется! — подумал Прозоров. — Родины у него нет — он ее продал. Осталось у него лишь логово в лесу, за которое он держится, как черт за грешную душу. И логово это со всех сторон обложено, а он все тот же: «Скоро красной власти будет конец!» Враг. Заклятый. До последнего вздоха — враг…

А вслух спросил:

— Где нашли записку?

— Она была прикреплена к еловой ветке и положена на убитых худяковцев.

— Так… Ну, это потом. Где же Дмитрий? Он же шел на встречу с Худяковым?

Неженец положил перед капитаном листки, исписанные мелким убористым почерком:

— Это донесение Дмитрия…

«…Вчера был у Тани. В двенадцать ночи ввалился Худяков. Отстранил Таню и навел на меня браунинг:

— Считаю до пяти — где моя сумка?

Таня бросилась к брату:

— Володя, опомнись, какая сумка?

— И ты — тоже?

— Что «тоже»? Убери наган, если хочешь спрашивать — спрашивай!

— Не лезь, сестра, не в свое дело!

— И буду лезть! Ты не прав! Никакую сумку я не видела!

— А ты ее и не могла видеть… Сумку украл твой хахаль. Ну, считаю…

Таня быстро оглянулась на меня, я отрицательно мотнул головой, тогда она встала прямо перед братом.

— Стреляй! В меня стреляй в моем доме! Какой же ты брат, если перед сестрой размахиваешь наганом!

— Отойди, Таня, это я должен выяснить! Люди от этого могут погибнуть…

— Какие люди?

Худяков топнул ногой.

— Отстань ты, наконец! Я вчера приходил к тебе…

— Да, Митя мне говорил…

— Постой… Приходил к тебе, не дождался, сидел с ребятами на дворе на скамейке — там я только мог ее забыть, нигде больше!

Таня тут же вмешалась:

— Митя сидел дома и не зажигал света, говорил, что Худяков так приказал.

Худяков устало сел на стул, но браунинг держал в руке.

— Таня, я к тебе как к сестре обращаюсь, это очень важно — ты не видела моей сумки?

— Нет, Володя, честное слово! Митя сидел до утра, света мы не зажигали, как ты велел. Утром Митя собрался уходить, но во дворе увидел каких-то двух людей. Он попросил меня выйти. Когда я вышла во двор, там уже никого не было. Может, они сумку твою взяли?

Худяков вздохнул, спрятал браунинг в карман и понурил голову:

— Кто же мог ее взять? Может, «истребки»? Ну, это мы узнаем!

Худяков встал, собираясь уходить.

— Куда ты, Володя, посиди. Вместе поужинаем!

Таня быстро накрыла стол, поставила бутылку самогона. У Худякова сразу весело сверкнули глаза:

— Вот это другое дело!

За ужином он спрашивал у меня — где живет капитан, есть ли у него охрана? Я отвечал, что охрана должна быть, но его охраняют приезжие — нам, видно, капитан не доверяет.

— Боится, значит. Ну, ничего, не уйдет он от нас!

Таня плакала, все время просила брата не воевать больше, а самому добровольно сдаться: «Все равно против целой армии вам не устоять. Все равно поймают или убьют». Худяков пил самогон, все более мрачнел:

— Когда повесим капитана, тогда будем думать — сдаваться нам или нет».

…Прочитав донесение Дмитрия, капитан спросил у Анатолия:

— Что он у нас, писатель, что ли? Разве так донесения пишут? — Потом, помолчав немного, Прозоров продолжал: — Теперь ясно, что Худякову уже деваться некуда. В другой район он не пойдет — его везде будут отлавливать бандиты, как предателя. А здесь его рано или поздно разыщет Чернышов. Придет Худяков сдаваться, вот увидите.

И действительно, спустя несколько недель пришел Худяков. Один. Обросший, грязный. Он все время озирался, даже когда сидел перед капитаном. А тот:

— Отвоевался, значит?..

Худяков медленно поднял глаза на капитана:

— Сволочь ты, капитан. Ты не только хахаля, но и мою сестру предателями сделал. Этим хочешь взять?

— Ты теперь молиться на свою сестру должен!

«…Ликвидирована полностью»

В назначенное время Сапронов на место встречи не явился. Прозоров передумал всякое: может, ранение у него оказалось тяжелым, а может, Сапронов попал под арест. Или, что еще хуже, Чернышов расстрелял его. Капитан понимал: иметь в банде Чернышова одного лишь своего человека — ненадежно. Необходимо подобрать еще двух-трех добровольцев. И это Прозоров особенно остро почувствовал именно сейчас.

Жители станицы, да и Сапронов, говорили о некоей Марии, сожительнице Чернышова. Вела она себя очень тихо и осторожно, ни в чем не была замешана.

Анатолий Неженец не раз говорил:

— Давайте подождем Сапронова и вместе с ним ударим по банде. А если Сапронов не придет, арестуем Марию и заставим ее рассказать, где укрылась банда…

— Банда уйдет, как только узнает, что Мария у нас, — несколько резко сказал капитан. — Не горячись, Анатолий! Марию пока не трогать. Но вместе с Катричем, а он ведь бывший партизан, ведите за ней наблюдение: как стемнеет, так и следите — кто к ней пришел, к кому она ходит?

…Поздно ночью появился наконец Сапронов и подробно рассказал о том, как «сработала» сумка Худякова… Как всегда, Сапронов пришел в банду с полными руками — самогону принес, табаку вдоволь. Возле костра рассказывал новости, бандиты жадно слушали. А потом, когда многие стали укладываться спать, Сапронов незаметно подмигнул Чернышову и отошел в сторону.

— Что у тебя?

— Хреновое дело, Семен Анатольевич! Вот смотри…

И достал сумку из мешка. Чернышов настороженно глянул на нее:

— Как она к тебе попала?

Коротко рассказав о том, как сумка попала ему в руки, Сапронов наклонился к Чернышову и сказал ему на ухо: «Худяков и Плошин тебя предали, они — переодетые «истребки».

— Ты очумел!

— А ты открой сумку, открой…

Чернышов сунул руку в сумку, нащупал записку. Спросил зло:

— Кто это — А. И.?

— Капитана зовут Александром Ивановичем.

— Та-ак… Это действительно рука Худякова. Сколько раз говорили ему — не носи в сумке книжку с адресами! Ну, а теперь она нам помогла его самого раскрыть. Ладно, мать их!..

Чернышов поднял банду:

— Худяков и Плошин нас предали!

Банда онемела, а потом взревела:

— Смерть им!

…Ночью скрытно подползли к табору Худякова: Чернышов ставил задачу подойти поближе, но кто-то вдруг споткнулся и выматерился вслух… Табор Худякова всполошился. Худяковцы открыли огонь. На него ответили залпами.

Чернышов крикнул:

— Сдавайтесь!

Молчание. Только трещал огонь, пожирающий шалаши худяковцев… По приказу Чернышова убитых подтащили поближе к станице, а сверху положили написанную рукой Чернышова записку. Ее содержание Сапронов не знал — в это время его перевязывали.

Этим же днем банда снялась, и все перешли в Будкову пещеру. Эта пещера состояла из двух «комнат», выходы из нее — лишь на южном, очень крутом склоне. Попасть в пещеру можно только сверху — с восточной стороны, преодолев перед этим открытую долину в километр шириной. Когда устроились на новом месте, Чернышов сказал:

— Это были наши люди, но они продались капитану. Мы их побили. Теперь капитан будет нам мстить. Говорю один раз — без моего разрешения из отряда никуда не выходить. Кто нарушит это — расстрел на месте. Сейчас по лесу разошлем своих чекистов капитан, чтобы найти наши следы. Надо всем соблюдать осторожность, чтобы не навести солдат на наш табор.

…И как раз в это время в банду пришел Сергей Ефременко.

* * *

Подобрать себе помощников для засылки их в банду Чернышова капитану помог случай. Как-то Прозоров выехал в соседнюю станицу Тернопольскую, чтобы помочь лейтенанту Шкурындину. Лейтенант сообщил интересную новость — из станицы Тернопольской на связь с бандой Чернышова ходит девятнадцатилетняя Зоя. Удивительнее было другое — биография у нее отличная по всем статьям: отец в армии, капитан, член партии, мать — учительница, больна. До войны Зоя была активной комсомолкой, отличницей. Вместе с ней в школе учился Василий, он сейчас находится в банде. К нему и ходит Зоя.

— А почему Василий стал бандитом, вы задумывались над этим? — спросил капитан у Шкурындина.

— Не знаю… Известно только, что в банде находится и друг Василия — Виктор. Зоя носит передачи им обоим… Я уверен, товарищ капитан, что ее можно склонить на нашу сторону — стоит только с ней по душам поговорить.

Капитан усмехнулся:

— Если у этих ее дружков руки в крови, то никакая душа не поможет. А эту Зою надо не приглашать, а брать с поличным — за связь с бандой. Когда она туда отправляется?

— Через два дня.

— Откуда вам это известно?

— От ее подруги.

— Хорошо, узнайте у подруги, по какой тропке Зоя ходит в банду.

…Рано утром на первый день масленицы Зоя шла по склону глубокой щели. Впереди стоял огромный дуб, у которого она присела на поваленное дерево. Из-за дуба вышел незнакомый человек. Зоя вскрикнула, уронила корзину с продуктами. Зоя узнала капитана — видела его, когда он выступал у них на сходе, и поэтому пришла в полное смятение.

— Успокойся, собери свою корзинку… Я хочу, чтобы Василий отведал твоих вареников.

Зоя охнула и села.

— Дядечка капитан, они — хорошие ребята… Пощадите их, они случайно там.

— Бандиты хорошими не бывают.

— Подождите, дядечка, — шмыгая носом и утирая слезы, продолжала Зоя, — я вам все расскажу. Только вы потом Василия… — и Зоя разрыдалась.

— Успокойся. Ты должна прийти к Василию вовремя, не теряй времени.

— Хорошо. Они вместе служили. Втроем…

— Втроем?

— Да, Василий, Виктор и Сережа были в одной части. Где-то под Армавиром они попали в окружение. Уходили кто как мог. Ребята тайком пробрались в свои станицы и скрывались, пока здесь стояли немцы. А потом решили не выходить из лесу, так как пошли слухи, что дезертиров расстреливают. Уже в лесу они и встретились с бандой Чернышова, остались в ней, потому что среди бандитов были всякие и такие же, как они, окруженцы…

Зоя подробно перечислила всех, кто находится в банде, рассказала и о том, что каждый из них делал при фашистах. В основном там были полицаи и жандармы.

— А где же третий, Сергей?

— Сережа Ефременко еще при немцах ушел в свою станицу Предгорную. Там у него жена и дите. Сейчас он тоже скрывается. Жена его Нина работает в правлении колхоза.

— Откуда вам все это известно?

— Так Нина моя подружка. Она из нашей станицы Тернопольской. Я часто бываю у них, встречаюсь с Сережей. Он очень недоволен тем, что Василий и Виктор — в банде… Они его к себе приглашают, но он и слушать их не желает. А сдаваться властям боится — расстреляют!

Капитан, слушая девушку, посмотрел на часы.

— Уже опаздываешь. Я тебя не задерживаю. Хотел одно спросить: Васю жалко?

Зоя заплакала.

— Он будет жив, поверь мне! Но сейчас ты должна ему помочь.

— Что я должна сделать?

— Организовать мне встречу с ним.

— Ой, дядечка капитан, сделаю. Он меня очень любит и на все ради меня пойдет.

Зоя вдруг задумалась:

— Дядечка… капитан…

— Что?

— А вдруг я Васю… предам? — и Зоя пристально глянула капитану в глаза. Он спокойно сказал:

— По долгу службы мне врать нельзя. Это ты запомни. И тебе, и мне, и Василию нужна только правда в наших отношениях. Чистая, как родник.

— Даю слово…

Они договорились, где и когда должна состояться встреча Прозорова с Василием. И Зоя торопливо пошла в сторону леса.

* * *

А в Предгорной Неженец и Катрич незаметно наблюдали за домом Марии… И были очень удивлены тем, что к ней ходят… боец истребительного батальона Александров и работница правления колхоза Нина Ефременко.

— Товарищ капитан, — докладывал Неженец, — к Александрову Мария приходила поздно вечером и пробыла у него долго. К нему же, видимо, по-соседски заходила и Екатерина, жена Сапронова. Я потом виделся с Екатериной, и она рассказала мне о том, что застала Марию у Александрова. Они о чем-то между собой тихо разговаривали в соседней комнате. Но уходя, Мария, не таясь Александрова, сказала ей, что Сапронов скоро придет и надо заранее достать медикаменты для мужа, так как он ранен.

— Вот так новости!..

Капитан долго сидел, вконец ошеломленный. Попросил Анатолия свернуть ему самокрутку, хотя не курил. Потом сказал:

— Александрова не трогать. Не надо показывать, что мы знаем о его связях с Чернышовым и Марией. Но глаз с них обоих не спускать!

— До сих пор думаю — что же может быть общего у Марии с Ниной Ефременко? — Неженец озадаченно чесал затылок. — А ведь Мария была у нее два раза поздно вечером, а вчера — всю ночь.

Капитан сидел и перебирал в памяти: «Ефременко… Знакомая фамилия. Где я ее слышал? Постой, постой — так это жена Сергея, который скрывается дома. Так, так… Значит, Мария выходит на контакт не с женой Ефременко, а с ним самим! Только непонятно другое — что может связывать бывшего сержанта Красной Армии с отпетой бандиткой? А может быть, это — искусная игра?»

— Лейтенант, вы хорошо знаете Нину Ефременко?

— Да. Она отличный работник, ее хвалят… Ее муж в армии, сержант. Я видел его фотокарточку.

— Ее муж не в армии, а отсиживается на чердаке своего дома. Да-да… А приглашала Нина тебя к себе, видно, не зря!

Анатолий ошеломленно смотрел на капитана. А тот продолжал:

— Вот что, лейтенант, сегодня же свяжись с Ниной и скажи, что вечером мы с тобой придем к ней на ужин. Будем, как говорится, проводить разведку боем… Пусть Катрич ведет наблюдение за ее домом до нашего прихода. А когда мы явимся, то Катрич может сниматься с поста и, если все в порядке, он должен дать три винтовочных выстрела в разных частях станицы — тогда к Нине Ефременко никто уже не сунется: подумают, что бойцы ходят с проверкой.

…Нина приняла гостей приветливо, но было заметно ее волнение. Стол был накрыт небогато, в его центре стояла бутыль самогона. Капитан поклонился:

— Можно я буду вас называть просто — Нина?

— Ну что вы, товарищ капитан, рада буду. Прошу к столу.

— Нина, вы самогон уберите, а лейтенанта Неженца мы попросим поставить на стол настоящую бутылку русской водки. И пожалуйста, еще одну стопку, а то на столе их всего две.

— Так я же не пью!

— И все же прошу третью стопку.

— Не понимаю, зачем?

— Как зачем? Одну — для меня, вторую — для Анатолия, а третью… третью — для Сергея.

Нина растерянно смотрела то на капитана, то на Неженца своими добрыми, полными слез глазами.

— Я… я…

— Не надо, Нина. Привет тебе от твоей подруги из Тернопольской, которая просила меня помочь ради вашего ребенка вам и Сергею. Мы пришли с этой целью…

Нина стояла, не отнимая рук от лица, а потом выскочила из комнаты. Капитан и Анатолий переглянулись. Через минут пять скрипнула дверь, и сперва вошла заплаканная Нина, а за ней — настороженный, среднего роста парень с нервным лицом. Он негромко назвал свое имя, но, увидев двух офицеров, вдруг распрямился и, мягко пристукнув каблуками стоптанных валенок, доложил:

— Товарищ капитан, сержант Ефременко по вашему приказанию прибыл…

И весь напрягся в ожидании. Замер и лейтенант Неженец, искоса поглядывая на Прозорова. Капитан встал:

— Здравствуй, Сергей… За воинское приветствие — благодарю, но отвечу на него позже, когда ты это заслужишь…

Бородатый Сергей сел за стол, у него ярко пылали щеки, он не знал, куда деть руки и брать ли рюмку в присутствии капитана. А Неженец с чисто юношеской непосредственностью накинулся на Сергея:

— Чего же ты скрывался, когда я к вам домой приходил?

— Боялся. И не верил… Думал — арестуют меня. Я не трус, прощения не жду, не хочу жить дезертиром… Прошу вас помочь мне искупить вину кровью. Поверьте, если можете…

Капитан нахмурился:

— Хорошо, Сергей… Ждать тебе осталось недолго. Тебя Чернышов приглашает в банду?

— И да, и нет… Только я туда не хочу Но меня все время агитирует знакомая Чернышова — тетя Мария.

— Тетя?

— Да… Она — двоюродная сестра моей тещи. Сестры почти одновременно вышли замуж, в один день овдовели, у каждой было по одной дочке. Но у Марии дочь умерла, и сестры стали для моей Нины как две матери. А когда теща умерла, то за мать осталась тетя Мария… Она ради Нины в огонь пойдет!

— Расскажи о Марии подробнее.

— Она — дочь крепкого кулака. При немцах жила в свое удовольствие, познакомилась с начальником полиции Чернышовым. Дружба у них продолжается и по сей день. Как человек — злая, мстительная. Мне кажется, что она даже подавляет самого Чернышова, и я уверен, что все грабежи и убийства — по ее наущению. Хотя подтвердить это не могу…

Прозоров побарабанил пальцами по столу.

— Так… Ну вот, Сергей… — Ефременко побледнел. — Для начала пойдешь в банду Чернышова, куда тебя так тянет тетка Мария. Да-да… Тебе надо быть там, чтобы помочь нам разбить эту банду до последнего человека. Это и будет для тебя проверкой.

Сергей тяжело вздохнул, но не возражал.

— Я их по одному перебью!

— Не торопись, Сергей! А будешь делать только то, что я тебе прикажу. И не больше. С этого момента ты уже не дезертир, но пока еще и не боец Красной Армии.

Сергей встал.

— Спасибо… Теперь можно мне задать вопрос? Они действительно стали вашими — те люди из группы Худякова и Плошина, которых побил Чернышов?

— Вопросы тебе еще рано задавать. Ты же на фронте, кажется, был в разведке? А Худяков, Плошин — обычные бандиты…

Сергей вдруг отрешенно посмотрел прямо перед собой, словно рассуждая вслух:

— Они-то меня примут… Вот только Чернышов…

— Что Чернышов?

— Да, так… Давайте задание, товарищ капитан!

Прозоров обернулся к Нине:

— У вас есть фотокарточка сына?

Сергей достал ее из кармана. Капитан оторвал от фотоснимка уголок, а фото вернул Сергею.

— Эта фотокарточка должна всегда быть при тебе. Если кто спросит — давно ли видел своего ребенка, ты ответь, что каждый день смотришь на фотокарточку. И покажи ее. Тот, кто спросит, — наш человек.

Через два дня Сергей был в банде…

Вечером Мария столкнулась с Ниной:

— Случаем, не подослали твоего Сергея в отряд? — и глаза ее зло сверкнули.

Узнав об этом, капитан сказал Неженцу: «Видно, плохи у Сергея дела». И попросил Анатолия рассказать в присутствии Александрова о том, что капитан, сидя в засаде, видел, как Чернышов приходил домой, но трогать его не стал.

— А если у меня спросят: почему не ухлопал гада?

— Ответишь: капитан хочет с ним поговорить с глазу на глаз.

* * *

— Так ты от Марии? — спросил Чернышов у Сергея.

— Да.

— Тогда потерпи! — и ударил Сергея рукояткой нагана по голове.

Чернышов с Чаплыгиным били его ногами. У Чаплыгина это получалось лучше — у фашистов он был заплечных дел мастером. А потом ушли, оставив возле Сергея часового. На другой день опять били: «Кто тебя подослал?» Сергей говорил что-то невнятное разбитыми губами.

— Громче!

— Меня Мария прислала…

— Громче!

Сергея привязали к столбу. Чернышов достал пистолет:

— Что скажешь в последнюю минуту?

— Передай тетке Марии, что она самая последняя сука! Так и передай…

Чернышов подозвал Чаплыгина:

— Развязать. И держать под охраной!

…Этот рассказ Сапронова капитан слушал вместе с майором Ярцевым, который в очередной раз прибыл из Краснодара.

— Что-то вы не доработали с Сергеем Ефременко, — сказал Ярцев. — Какие у него были взаимоотношения с Чернышовым при немцах?

— Точно не знаю, но в ту пору Чернышов хотел его за что-то арестовать, но помешала Мария…

— Здесь, видно, собака и зарыта! Чернышов сейчас не проверяет Сергея, он просто по-бандитски мстит ему за прошлое.

Когда Ярцев уехал, одобрив план разгрома банды Чернышова, составленный Прозоровым, в дверь к капитану постучали. Пришел Неженец, который передал просьбу Сапронова о неотложной встрече с капитаном.

— Зови!

— Забыл, товарищ капитан, об одном разговоре с Чернышовым вам рассказать. — Сапронов смущенно топтался на месте, одетый уже по-походному. — Чернышов спросил как-то: «Правда ли, что капитан сидел в засаде возле моего дома, когда я к жене приходил?» Да, ответил я, бойцы, говорят, ругали его за то, что он не взял тебя на мушку. А капитан будто ответил, что ему, мол, надо сперва с Чернышовым поговорить с глазу на глаз… Чернышов сказал мне зло: «Разговор он будет вести со мной тогда, когда я его на дереве повешу!» Я Чернышову ответил: сделаешь это — всем нашим семьям крышка. Чернышов задумался: «Может, ты и прав…»

Прозоров пожал руку Сапронову:

— Молодец, что вспомнил об этом разговоре!

Когда Сапронов ушел, капитан сказал Неженцу:

— Очень хорошо, что Сапронов не рассказал об этом разговоре с Чернышовым при Ярцеве! Ярцев запретил бы мне идти с Чернышовым на встречу…

Неженец удивленно глянул на капитана:

— Вы в самом деле собираетесь это делать?

Прозоров пожал плечами.

…Утром капитан с Катричем выехали верхом к развалинам бывшего монастыря, откуда хорошо просматривалась Будкова щель, Капитан, заметив в бинокль группу людей в районе этой щели, передал Катричу свой маузер.

— Ждите меня здесь…

Прозоров пересек долину и въехал в лес. Тут же к нему бросились вооруженные люди:

— Руки!

— Зачем руки? Вас трое, а я один и без оружия…

— Руки!!!

Капитан поднял руки, его обыскали. Приказали слезть с лошади.

— Куда идешь?

— К вам…

— Зачем?

— Это я скажу только Семену Анатольевичу…

Бандиты переглянулись: Семен Анатольевич — это Чернышов. Кто знает, что это за человек, которому известен их начальник?

— Завяжи ему глаза!

Рябой бандит завязал глаза капитану грязной тряпкой.

— Пошли…

Шли долго. Наконец капитана толкнули в спину: «Садись!» — и развязали глаза… Капитан увидел небольшую поляну, от нее шел вверх крутой склон, густо поросший можжевельником. Рядом — те же три бандита.

— А где же Чернышов?

— Много знать хочешь!

— Я же просил…

— Тебе говорят — не гавкай!

Бандиты вдруг зашевелились. К ним подходил высокий и плотный человек лет пятидесяти пяти, одетый в новую фуфайку, подпоясанную немецким офицерским ремнем. На груди — бинокль, за поясом пистолет ТТ… Человек сел напротив капитана, глянул на него сурово:

— Ко мне?

— Вы Чернышов?

Человек оглянулся на бандитов, которые жадно прислушивались к их разговору, скомандовал:

— Айда по местам! — Затем капитану: — Да. Я — Чернышов, а с кем имею честь?

— Я — капитан госбезопасности Прозоров.

Чернышова словно током ударило, кулаки сжимались и разжимались, а потом правая рука легла на ТТ.

— Думаю, господин Чернышов, мы будем вести разговор спокойно…

Глаза Чернышова потемнели.

— Допустим… Слушаю вас… Пардон, один вопрос — откуда вы знаете, что я именно здесь, в Будковой щели?

— Это знает каждый станичник…

— Оставим это… Что хотите от меня?

— Буду краток. Во-первых, вы должны перестать убивать и грабить. Во-вторых, не прошу, а требую, чтобы вы со своей группой сдались подобру-поздорову…

— А если — нет? А если я вас не отпущу?

— Тогда придет батальон, поднимет все вверх дном, а на обратном пути не оставит в станице ни одной вашей семьи, которые сейчас живут спокойно…

— Я сдамся, а вечером вы нас расстреляете?

— Давайте серьезно… Вы — умный человек, я давно хотел с вами встретиться и поговорить. Фашист сюда не вернется, вы это знаете. В лесу долго продержаться невозможно — рано или поздно вас выловят, но мера наказания тогда будет более суровой.

Чернышов сцепил руки на коленях, сгорбился:

— Не договоримся мы с вами! Нет у нас общего языка… И давно его нет. С той поры, как вы свой «новый мир» строить начали… Вы — чекист, а я — казачий офицер. Вы — красный, а я — белый. Так что мы — враги.

— Но вы командир, а это значит, что вы должны думать и о своих подчиненных…

— Ну, это уже не ваше дело! Мои подчиненные тоже бывшие жандармы, полицаи… Повторяю, мы — враги, а здесь выход один: кто кого!

Чернышов сидел все в той же позе, сцепив руки на коленях.

— Один момент… Хотел бы я спросить у вас — что вы сделали с русским земледельцем? В кого вы его превратили? В колхозника? Пока был на Руси земледелец, была Россия. С хлебом, с верой… Вы наказали тех, кто хотел работать и умел работать!

— Не будем, господин Чернышов, вдаваться в теорию, а также — в историю. Я же не собираюсь припоминать сейчас то, что вы оставили после себя в банде Ющенко, по пятам которой шел чекист Ярцев…

Чернышов оживился:

— А что Ярцев — жив?

— Ну, это вы у него самого можете спросить… Да, я вас понимаю — сдаваться вам лично не с руки. Слишком много вы пролили крови… Но имеете ли вы право существовать — исторически?

— Да, имею. Точно так же, как и вы, которые живут под лозунгами хамства, равенства и однообразия.

— Это — не ваши слова, мы их уже слышали… Один вопрос. Вы — казачий офицер, и вы — начальник фашистской полиции, сейчас — главарь банды. Не кажется ли вам, что вы себя давно уже… изжили? Нет у вас Родины! И не пытайтесь говорить от имени русского интеллигента!..

— Слушай, капитан! Я знаю ту меру наказания, которую мне определит ваш военный трибунал… Я никогда не сдамся — дураков нет! Не жди от меня повинной!

Чернышов опять принял свой обычный нагловатый вид:

— Мы можем, капитан, позволить себе роскошь быть благородными на пять минут. Всего на пять минут! Столько времени нам отмерила история!.. Иди с богом! Но больше мне на глаза не попадайся! Мы с тобой квиты — ты меня один раз не убил, сегодня я тебе жизнь дарю. Но не думаю, что твои чекисты, узнав об этом, пожалуют тебя. Никогда ты им не объяснишь — почему это я не повесил тебя на этом роскошном дубе?

— Это все, что вы хотели сказать, господин Чернышов?

— Уходи, пока я не передумал!

Чернышов свистнул, и сразу, как из-под земли, выросли три бандита, которые привели сюда Прозорова.

— Отпустите его… живым.

Бандиты переглянулись.

— Я сказал… живым! И коня — вернуть!

* * *

Капитан возвращался к Катричу. Клевал носом от усталости. И был удивлен, когда рядом с Катричем увидел Неженца со взводом солдат. Прозоров сел на пенек и долго так сидел — со стороны казалось, что он дремал. Подозвал Анатолия и Катрича:

— Все в порядке. И зря вы тут суматоху подняли. Мне надо было с ним поговорить — один на один…

…Когда прибыли в Предгорную, Неженец тихо сказал капитану:

— Видел сегодня Нину Ефременко. Зоя у нее, просила зайти.

Зоя поджидала капитана, сгорая от нетерпения… Она устроила-таки встречу капитана Прозорова с Василием. Парень оказался умным, волевым. Признался, что они вместе со своим другом Виктором несколько раз собирались тайком уйти из банды, особенно после разговоров с Сергеем. А когда увидели, какой «прием» устроил их товарищу Чернышов, совсем сникли. Василий и Виктор были уверены в том, что Сергей пришел в банду, поддавшись на их уговоры, поэтому считали, что предали Сергея.

— Почему у Чернышова такое отношение к Сергею?

Василий задумался, а потом сказал:

— Чернышов, кажется, в присутствии Сергея сболтнул лишнее.

— А что именно?

— Сергей об этом не говорит, но мне кажется, что это произошло еще при немцах, когда Чернышов по пьянке похвастался Сергею, как родственнику Марии, что его, наверное, оставят в этих лесах для выполнения особого задания. Он вербовал и Сергея, но тот отказался наотрез. После этого Чернышов хотел арестовать Сергея и убить его «при попытке к бегству», но Мария помещала.

— Вот оно что… — капитан задумался. — Ну что ж, теперь вам уходить из банды нельзя. Будем помогать Сергею. Вместе!

…Зоя рассказала капитану о том, что произошло в банде после его встречи с Чернышовым.

Чернышов построил банду и сообщил о разговоре с капитаном: «Кто хочет сдаваться — шаг вперед!»

Несколько бандитов вышли из строя. Чернышов подошел к ним:

— Спасибо за откровенность! Мы уходим отсюда, давайте прощаться! — И повернулся к банде: — Смирно! Пулеметчик, ленту заправить!

Чернышов встал рядом с пулеметчиком и указал рукой на жидкую шеренгу тех, кто решил уходить:

— Огонь!

Пулемет жарил в упор.

— Кто еще желает сдаваться?

Бандиты молчали.

Чернышов стоял перед притихшей бандой:

— Завтра уходим охотиться на кабанов. Засолим мяса, потом сделаем налет на станицу и уйдем за перевал.

Бандиты разошлись. Василий подошел к Чернышову: «Куда мы пойдем, голые и босые? Да и боеприпасов кот наплакал!» Чернышов похлопал его по плечу: «Правильно говоришь… Но об этом мы подумаем после охоты».

…Получив такую информацию от Зои, капитан сразу же поднял боевую группу и, доложив обстановку, сказал:

— Банду выпускать нельзя!

Ночью пришел Василий, его рассказ кое-что дополнил. Сергей находится под усиленной охраной. Чаплыгин сказал о нем: «Веры ему нет!..» Капитан слушал и думал о том, что прав был майор Ярцев — что-то не доработали они с Сергеем! А Василию сказал: «Пора начинать. Сегодня подойдешь к Сапронову — это наш человек…» — «Вот не ожидал!» — «Он поступает в твое распоряжение. А вот пистолет — он проверенный. Передашь его Сергею». — «Кому-кому?..» — «Я говорю — Сергею. Он тоже наш человек. Покажешь ему вот этот уголок от фотокарточки его сына. Он сразу поймет, с кем ты. Сведешь его с Сапроновым…»

Капитан прошелся по комнате.

— Банду будем брать тогда, когда оба поста — в пещере и снаружи — будут закрыты нашими людьми. Как только подучим от вас сообщение об этом — выступаем. Одна боевая группа расположится против входа в пещеру, вторая и третья будут сверху пещеры — закрывать правый и левый выходы на тропу.

Приближались пасхальные дни. Лес оделся зеленью. Жители поговаривали о налете банды Чернышова… Капитан нервничал, потому что вестей от ребят не было. Наконец поздно ночью пришел Виктор: «Оба поста — наши». Капитан приказал Неженцу: «Сейчас же тихо и незаметно арестовать Александрова, Марию и вот этих, — он протянул список лейтенанту, — передайте приказ Катричу: через час выступаем!»

Отдав эти распоряжения, капитан задавал некоторые уточняющие вопросы Виктору. Главный из них — как вывести Сергея из пещеры? Виктор отвечал, что сделать это невозможно — в первом «зале» пещеры все время горит костер, вокруг него вповалку лежат бандиты, и не бывает такой минуты, чтобы все как один спали. Но Сергей, зная, что из-за него может не так пройти операция, как хотелось бы, передал записку.

«Товарищ капитан! Я убедительно прошу, в конце концов, требую проводить операцию, не беспокойтесь, я спрячусь. Если отложите операцию, бандиты наделают больших бед. Все как один настроены зверски. Ждут не дождутся, когда настанет час мести… После этого вам банду не найти — она уйдет далеко, может быть, и за пределы края. Если отложите, я сколько сумею, столько убью, но банда будет жить, а меня все равно не будет. Бейте! Я спрячусь.

Ваш Сергей».

Капитан понимал, что иного выхода нет, надо именно сегодня атаковать банду, завтра будет поздно.

— Ничего, Виктор, выход найдем. Сергей будет жить!

…К трем часам ночи боевая группа прошла долину. В первом перелеске капитан сделал остановку, поджидая Василия. Тот появился вовремя, незаметно вынырнув из кустов:

— Все бандиты — на мосте, правда, некоторые не спят…

— Сапронову выдан маскировочный башлык?

— Да…

Капитан подошел к каждой группе и поставил задачу. Белая ракета — сигнал к открытию огня.

— Ну, пора!

Группы скрытно подползли и заняли свои позиции. Одна за другой разорвались две гранаты. Завязался бой. На участке Шкурындина бандиты пошли на прорыв. Однако, потеряв пять человек, укрылись в пещере. Через несколько минут они попробовали прорваться в секторе группы Соколова, но тоже были отброшены назад.

— Катрич убит!

Третью попытку прорваться бандиты предприняли с другой стороны пещеры, где был отвесный спуск вниз. Там, внизу, уже вела бой группа Неженца. Капитан, оценив обстановку, вместе с Василием и Сапроновым зашел к бандитам в тыл: прорвавшаяся группа была уничтожена.

Стремительно наступал рассвет. Пещера была уже хорошо видна. Бойцы из группы Неженца попытались было проползти через открытое пространство, но из пещеры ударил пулемет, отогнавший смельчаков назад.

— Отставить! — капитан подполз к Анатолию. — Отставить атаку! Всем оставаться на своих местах!

Стало совсем светло… Что там, в пещере? Сколько осталось бандитов? Где Сергей, жив ли?

Прошло еще полчаса томительного ожидания. Вдруг в пещере раздались пистолетные выстрелы, а потом оттуда вывалился труп. Василий вскочил с места как ужаленный.

— Лежать! — приказал капитан.

— Так это же Чернышов вывалился! — И Василий, не обращая внимания на окрик капитана, исчез в кустах. Минут через десять появился:

— Чернышов убит — пуля прошла ему в затылок. Сергея среди убитых я не нашел… Непонятно, кто же вытолкнул Чернышова и кто его пристрелил?

— Подождем…

Прошло еще полтора-два часа. Пещера молчала. Капитан оставил с собой Неженца, Василия и Виктора, остальным бойцам приказал уходить в станицу — подбирать убитых бойцов.

Пещера молчала.

— Да, пожалуй, теперь пора…

И капитан первым поднялся и пошел к пещере… Там было все разбросано — посуда, оружие, одежда, патроны… Но из людей — никого. «Где же все-таки Сергей?»

К капитану подошел Василий:

— Все перерыл, а пистолет Сергея не нашел.

…Не доходя станицы, капитан приказал Василию и Виктору пробраться к Нине Ефременко и там ждать дальнейших указаний. В штабе к капитану бросился Шкурындин:

— Нигде нет Сергея: ни среди убитых, ни среди живых… А Катрич и два бойца лежат в кабинете председателя колхоза. Я видел Нину, мне показалось, она только делала вид, что убита горем. Может, зайти к ней?

Капитан и Неженец, войдя в дом Нины Ефременко, остолбенели: за столом, рядом с Виктором и Василием, сидел улыбающийся… Сергей.

— Ты мне всю душу вымотал, — обнимая его, сказал капитан.

…К концу боя в пещере осталось трое: Чернышов, тяжело раненный Чаплыгин и Сергей. Чернышов лежал у пулемета, он и сейчас не разрешал Сергею выйти из своего угла.

Наконец раздалась команда Чернышова:

— Ефременко, ко мне!

Едва Сергей вышел из своего угла, Чернышов, полуобернувшись, дважды выстрелил в него из ТТ. Отличный стрелок, он и на этот раз промазал, лишь слегка задев второй пулей локоть правой руки Сергея. Однако Сергей упал, имитируя смертельное ранение… И как только Чернышов повернулся к пулемету, Сергей тут же выстрелил в Чернышова, а затем добил Чаплыгина.

— Я видел вас в засаде, но выйти не мог. Во-первых, ваш пулеметчик меня сразу бы скосил, а во-вторых, не хотел всем показываться — может, я еще пригожусь?

— Кто Чернышова вытолкнул?

— Я…

Прозоров, слушая Сергея, подумал: «Выждал-таки он там, в пещере, удачный момент и не упустил его!» Подошел к Сергею, пожал ему руку:

— Молодец… Но пока из дому не выходить, чтоб тебя никто не видел. Сегодня отдыхай, а завтра получишь новое задание…

Капитан Прозоров сел писать донесение майору Ярцеву:

«Банда Чернышова ликвидирована полностью…»

Н. Майоров

КРАСНОДАРСКИЙ ПРОЦЕСС

Краснодар я знал хорошо. В 1920 году работал в этом городе в военном трибунале 9-й армии, затем не раз приезжал в Краснодар перед войной. Это был город-сад, утопающий в зелени акаций, абрикосов, яблонь. Краснодарцы его называли городом радости. И действительно, нельзя было не радоваться, слыша смех молодежи на улицах и в парках, шум рынков, дробь барабанов и задорную песню шагавших по улице пионеров…

А потом я приехал в Краснодар в марте 1943 года, сразу же после освобождения его от фашистских оккупантов. Город был разрушен. Я ходил по улицам и не узнавал их. Пожарища, развалины, руины. Были взорваны здания всех институтов, техникумов, библиотек, Дома культуры и сотни жилых домов.

Люди еще не успели избавиться от кошмара, который им пришлось пережить. Они только и говорили о душегубке, оврагах, наполненных трупами людей, казнях детей…

Среди казненных немецко-фашистскими преступниками назывались известные в Краснодаре люди. Это — профессор Вилик, талантливый актер театра музыкальной комедии Елизаветский и его шестнадцатилетняя дочь Лиза, старейший врач города Красникова, учительница средней школы № 36 Фиденко, директор школы Никольченко, пионер Витя Сузак, жена и дочь офицера Красной Армии Возьмищевы и многие другие краснодарцы.

Вот несколько примеров фашистских злодеяний, о которых стало известно сразу же после освобождения Краснодара и других городов края.

За два дня — 21 и 22 августа 1942 года — гитлеровцы истребили почти всех евреев, проживавших в городе.

23 августа 1942 года было уничтожено триста двадцать больных, находившихся на излечении в краевой психолечебнице.

9 октября 1942 года фашисты погрузили в машины двести четырнадцать детей, эвакуированных в город Ейск из Симферопольского детского дома, вывезли их за город, побросали в ямы и закопали живыми. Дети были в возрасте от четырех до семи лет.

На железнодорожной станции Белореченская фашисты заперли в два товарных вагона восемьдесят советских раненых солдат и офицеров и сожгли их.

По дороге от станицы Белореченской до села Вечного были найдены восемьдесят восемь советских военнопленных, замученных и застреленных гитлеровцами.

В селе Воронцово-Дашковском немецкие захватчики учинили дикую расправу над двумястами четырьмя пленными ранеными советскими солдатами и офицерами. Их кололи штыками, им обрезали носы, уши. Такая же участь постигла четырнадцать тяжелораненых военнослужащих в селе Новоалексеевском. А перед самым бегством из Краснодара фашисты повесили на улицах восемьдесят советских граждан…

Сразу же после освобождения Краснодара Чрезвычайная Государственная комиссия начала расследовать преступления оккупантов. Она установила, что гитлеровцы убили и замучили десятки тысяч мирных советских граждан, поголовно истребили население многих хуторов и поселков Кубани. Оккупанты и их сообщники — предатели нашей Родины умертвили только посредством отравляющего газа (окиси углерода) около семи тысяч советских людей.

Собранные по поручению Чрезвычайной Государственной комиссии местными органами власти материалы о чудовищных зверствах немецко-фашистских оккупантов на территории советской Кубани были направлены Генеральному Прокурору Союза ССР для расследования и привлечения виновных к уголовной ответственности. После окончания дела о зверствах немецких захватчиков Генеральный Прокурор Союза ССР направил его в военный трибунал Северо-Кавказского фронта для открытого судебного рассмотрения и уголовного наказания виновных в тягчайших злодейских преступлениях против мира и человечности.

Участвовать в рассмотрении этого дела в качестве председательствующего довелось мне. Государственным обвинителем выступил генерал-майор юстиции Л. И. Яченин.

В обвинительном заключении по делу указывалось, что в период шестимесячной оккупации Краснодара были истреблены различными зверскими способами десятки тысяч советских граждан, в том числе много детей, стариков, женщин и военнопленных. Эти преступления совершались по прямому указанию командующего 17-й немецкой армией генерал-полковника Руоффа. Всеми казнями непосредственно руководили шеф гестапо Кристман, его заместитель капитан Раббе, а убивали, вешали, истребляли людей в душегубке офицеры гестапо Пашен, Босс, Ган, Сарго, Мюнстер, Мейер, Сальге, Винц, гестаповские врачи Герц и Шустер, содействовали этому переводчики Эйкс и Шертерлан.

Активными помощниками палачей были изменившие Советской Родине В. Тищенко, Н. Пушкарев, И. Речкалов, Г. Мисан, М. Ластовина, Г. Тучков, Ю. Напцок, И. Котомцев, В. Павлов, И. Парамонов, И. Кладов, служившие в фашистском карательном органе — зондеркоманде СС-10А.

И вот 14 июля 1943 года в Краснодаре в кинотеатре «Великан» открылся судебный процесс над участниками чудовищных злодеяний на Кубани.

В зал ввели одиннадцать подсудимых. Все они были преданы суду за измену Родине и участие в казнях советских людей, обвинялись, таким образом, в тягчайшем уголовном преступлении. По назначению трибунала их защищали видные советские адвокаты С. К. Казначеев, А. И. Назаровский и В. И. Якуненко.

В зале судебного заседания находились сотни человек, среди них представители советской и иностранной прессы. Здесь же присутствовали член Чрезвычайной Государственной комиссии по расследованию зверств немецких захватчиков писатель А. Н. Толстой, партийные работники Краснодара, представители командования Северо-Кавказского фронта.

Первым давал объяснения В. Тищенко, с темными глазами страдальца, которые он то опускал, то поднимал, кокетничая откровенностью своих необычных показаний. Этот изменник в августе 1942 года добровольно поступил на службу в немецкую полицию, а затем в порядке поощрения был переведен сначала на должность старшины зондеркоманды СС-10А, а потом — следователя гестапо, где он одновременно выполнял функции тайного агента.

Занимая эти должности, Тищенко вместе с офицером гестапо Боссом и другими нацистами часто выезжал на облавы и аресты советских активистов. Под руководством офицеров-гестаповцев Сарго и Сальге он вел следственные дела, избивал советских граждан плетьми. По его инициативе было умерщвлено много арестованных советских граждан. Тищенко подвергал свои жертвы изощренным пыткам: выворачивал им руки, колол булавками, выдергивал волосы, а когда они кричали, заводил патефон.

Много невинных людей — мужчин, женщин и детей было умерщвлено в душегубках и расстреляно этим преступником. На суде он был вынужден признаться, что в гестапо господствовал дикий произвол, осуществлялась система массового истребления людей. Арестованным, свидетельствовал Тищенко, в гестапо никаких обвинений не предъявлялось. Свидетелей не вызывали. Очных ставок не делали. Гитлеровцы допрашивали «обвиняемых», будучи, как правило, в нетрезвом виде. Они их избивали шомполами, плетьми, пинками своих кованых сапог, вырывали волосы, срывали с пальцев ногти. Офицеры-гестаповцы Кристман, Раббе, Сальге, Сарго и другие насиловали арестованных женщин. Тищенко признался на суде, что и сам лично избивал арестованных, что по его следственным делам были расстреляны советские общественники Саркисов, Патушинский и другие, а многие были отправлены в концентрационные лагеря.

Тищенко с явным знанием дела подробным образом рассказал суду о существе и назначении фашистских душегубок. Это были автомашины грузоподъемностью до восьми тонн, с двойными стенками и фальшивыми окнами, придававшими им вид автобуса. В задней стенке кузова имелась герметически закрывающаяся дверь. Внутри кузова была сделана решетка, а под ней проходила труба, по которой отработанный газ поступал из дизеля в кузов. При работе мотора, когда автомашина стояла на месте, смерть находившихся в ней людей наступала через шесть-семь минут, а если душегубка была в движении — через девять-десять минут. Заключенные знали, что в этой машине их ожидала смерть. Поэтому они всячески сопротивлялись, а при посадке в нее кричали и звали на помощь. Гестаповцы при участии Тищенко и других подсудимых силой вталкивали в душегубку свои жертвы.

Посадкой людей обычно руководили шеф гестапо полковник Кристман, капитан Раббе и другие гитлеровские офицеры. Тищенко рассказал суду, как однажды в душегубку при его активном участии загнали шестьдесят семь человек взрослых и восемнадцать детей от одного года до пяти лет.

— В машину сначала посадили женщин, а потом, как поленья дров, начали бросать и их детей, — показывал Тищенко. — Если какая из матерей защищала ребенка, ее тут же избивали до полусмерти. Один мальчик, когда его втаскивали в душегубку, укусил гестаповца за руку. Другой фашист убил этого мальчика, ударив его прикладом по голове.

На вопрос судьи, что его толкнуло на измену Родине, Тищенко ответил:

— Я рассчитывал, что Советской власти больше не будет в Краснодаре, это и побудило меня наняться добровольно в немецкую полицию. Я добровольно пошел в нее работать в надежде выслужиться перед фашистами и обеспечить будущее себе и своей семье.

Далее допрашивался подсудимый Н. Пушкарев. Он тоже поступил на службу в гестапо добровольно и вскоре был повышен в должности. Пушкарев откровенно признался на суде:

«Я старался всячески выслужиться перед немецкими офицерами, чтобы они ко мне хорошо относились. Поэтому они назначили меня на такую должность».

Являясь командиром отделения зондеркоманды СС-10А, Пушкарев вместе с карателями этой команды неоднократно выезжал в станицы Гладковскую, Красный Псебепс, город Анапу и другие населенные пункты Кубани, где участвовал в розысках, арестах и расстрелах советских патриотов.

Подсудимый Пушкарев показал на суде, что он во время одной такой поездки участвовал в расстреле двадцати жителей Анапы. Их предварительно раздели, затем пинками загнали в яму и расстреляли в упор из автоматов.

Пушкарев рассказал, каким пыткам подвергали гестаповцы советских людей. Обычно после допроса редко кто мог стоять на ногах, большей частью людей выносили или выволакивали с обезображенными лицами, синяками, кровоподтеками, переломанными конечностями. Особенно свирепствовал шеф гестапо Кристман. Не отставали от него, впрочем, и другие фашистские палачи.

Далее Пушкарев показал, как однажды подвыпивший следователь гестапо Винц проболтался о секретном приказе генерала Руоффа, в котором предписывалось при отходе из Краснодара разрушить город, истребить как можно больше советских граждан, остальных угнать с собой. Успешное наступление войск Северо-Кавказского фронта помешало гитлеровцам в полной мере осуществить этот преступный замысел.

Затем трибунал допрашивал обвиняемого И. Речкалова, в прошлом растратчика и вора, дважды судимого и условно досрочно освобожденного из мест заключения. Уклонившись от мобилизации в Советскую Армию, он в августе 1942 года добровольно поступил в немецкую полицию. Вскоре за ревностное несение службы был переведен в зондеркоманду СС-10А. На вопрос председателя суда, почему он пошел на службу к фашистам, Речкалов цинично ответил:

— Искал работу полегче, а заработок побольше.

Так же как Тищенко, Пушкарев и другие подсудимые, Речкалов выезжал на облавы и аресты советских граждан, охранял арестованных, старательно делал все, что приказывали ему гитлеровцы. Он показал на суде, что несколько раз сопровождал «машину смерти» к противотанковому рву.

Не меньшую роль играл при совершении фашистских злодеяний и подсудимый Г. Мисан. В августе 1942 года он добровольно поступил на службу в немецкую полицию, а через двенадцать дней его перевели в зондеркоманду СС-10А. Здесь Мисан нес охрану арестованных, подвергавшихся на его глазах пыткам и истязаниям. Он неоднократно принимал участие в насильственной погрузке смертников в душегубку. Однажды Мисан изъявил желание лично расстрелять советского гражданина Губского и сделал это. Тем самым он заслужил доверие немецких властей, которые вскоре назначили его тайным агентом гестапо.

Под стать Тищенко, Пушкареву, Речкалову, Мисану был и подсудимый И. Котомцев. Осужденный в прошлом за хулиганство на два года лишения свободы, бывший военнослужащий Советской Армии, он добровольно в сентябре 1942 года сдался в плен, совершив тем самым измену Родине. Находясь в лагере для советских военнопленных, Котомцев поступил в немецкую полицию при этом лагере, а в ноябре того же года добровольно перешел в зондеркоманду СС-10А, в составе которой активно помогал гестаповцам уничтожать советских людей. Котомцев был в трех карательных экспедициях по борьбе с партизанами. В январе 1943 года он в составе карательного отряда из зондеркоманды СС-10А участвовал в вылавливании, арестах и расстрелах партизан в Крымском районе Кубани.

При активном участии Котомцева за связь с партизанами в станице Крымской было повешено шестнадцать советских патриотов. Как выяснилось на суде, эту карательную экспедицию возглавлял шеф гестапо Кристман.

Затем допрашивался уже пожилой седовласый человек по фамилии Ластовина. В прошлом кулак, он в свое время поселился в Краснодаре, устроился в Березанскую лечебную колонию. А с приходом немецких войск стал их ревностным прислужником.

В декабре 1942 года Ластовина участвовал вместе с гестаповцами в расстреле шестидесяти больных граждан. Он служил у гитлеровцев палачом в буквальном смысле этого слова: выводил своих земляков-кубанцев по четыре-пять человек, ставил их в ряд лицом ко рву и расстреливал. Судом установлено, что при его участии было расстреляно около ста краснодарцев.

Перед судом предстал и Ю. Напцок, тайный агент гестапо. Он добровольно поступил на службу в зондеркоманду СС-10А, где нес охрану находившихся в застенках гестапо советских граждан. Много раз выезжал с карательными экспедициями, участвовал в выявлении и истреблении партизан и других советских граждан. В январе 1943 года при активном участии Напцока в станице Гостагаевской и на хуторе Курундупе были повешены несколько советских патриотов.

Немалая «заслуга» в этих злодеяниях принадлежала и подсудимым И. Кладову, Г. Тучкову, В. Павлову и И. Парамонову, служившим в той же карательной команде.

Вслед за подсудимыми трибунал допросил двадцать два свидетеля, непосредственных очевидцев кровавых зверств немецких оккупантов.

Первой допрашивалась свидетельница Климова. Она рассказала суду о том, что ей довелось видеть и пережить в период ареста и пребывания в подвалах гестапо.

— Женщин, — говорила Климова, — сидевших в нашей камере, приводили после допроса в таком состоянии, что их невозможно было узнать. Врезался в память страшный рассказ одной девушки, возвратившейся с допроса. Немецкие офицеры приказали раздеть ее и обнаженную привязать к столу. Завели патефон и, пока он играл, девушку били плетьми. Потом начался допрос. Поскольку она ни в чем не признавалась, палачи снова заводили патефон и снова жестоко избивали ее. Так продолжалось несколько часов.

Свидетельницы Корольчук и Талащенко жили недалеко от места свалки убитых. Душегубка ходила ко рву мимо окон их дома. Однажды машина застряла в грязи. Тогда фашисты и их прихвостни, сопровождавшие машину верхом на лошадях, стали из машины выгружать трупы на подводы и отвозить в ров.

Свидетель протоиерей Георгиевской церкви Краснодара Ильяшев показал:

— На второй день после бегства немцев из Краснодара меня пригласили совершить погребальный обряд в семью фотографа Луганского. Только что привезли труп их единственного сына, убитого фашистами. Я не мог совершить обряда, слезы безудержно катились из глаз, думалось о русских людях, безвинно погибших на своей родной земле от рук немецких извергов. Погибла от их проклятых рук и моя соседка Раиса Ивановна. Немцы удушили ее каким-то отравляющим веществом. Все, что творили здесь фашисты, окончательно убедило меня в том, кто они такие. Я свидетельствую перед всем миром, перед всем русским народом, что это дикие звери, и нет у меня слов, которые бы выразили всю ненависть и проклятие этим извергам.

С огромным волнением слушали присутствовавшие на процессе показания свидетеля Козельского — врача Краснодарской городской больницы.

Он рассказал, что в первые дни оккупации в их больницу явился немецкий врач, а попросту говоря, гестаповский палач Герц. Он спросил, сколько больных и кто они. 22 августа в коридорах больницы раздался топот кованых сапог. По приказу Герца в кабинете главного врача собрались все служащие больницы. Герц снял с пояса револьвер, положил на стол и на ломаном русском языке спросил: «Коммунисты, комсомольцы, евреи есть?» Услышав, что среди врачей коммунистов и евреев нет, Герц продолжал: «Я немецкий офицер, мне приказано изъять отсюда больных. Немецкое командование приказало, чтобы больных во время войны не было. Все. Я приступаю к делу».

Выйдя во двор, Козельский увидел, что, пока Герц собирал служащих больницы, погрузка в душегубку уже началась. Сначала больные не догадывались, в чем дело. Им сказали, что перевозят в другую больницу, но потом они все поняли. Машину загружали до отказа. Через некоторое время она возвращалась обратно, за новой партией.

О трагедии, разыгравшейся в Березанской лечебной колонии, рассказала свидетельница Мохно:

— Однажды в колонию ворвался немецкий офицер и приказал больных отправить во двор. Тем, кто сопротивлялся, фашисты скручивали руки. Их избивали и насильно бросали в кузов душегубки. Это повторялось несколько раз. В общей сложности из Березанской колонии было вывезено и истреблено триста двадцать больных. Их закопали в противотанковом рву, расположенном в пяти километрах от колонии.

Свидетельствует Котов, который был брошен гитлеровцами в душегубку и спасся только благодаря своей находчивости и хладнокровию. 22 августа 1942 года Котов пришел за справкой в третью городскую больницу, где раньше находился на излечении. Когда он вошел во двор, то первое, что ему бросилось в глаза, это большая машина с темно-серым кузовом. Он не успел сделать и двух шагов, как какой-то гитлеровец схватил его за воротник и втолкнул в переполненный кузов. Дверь захлопнулась. Котов почувствовал, что автомашина тронулась. Через несколько минут ему стало плохо, он начал терять сознание. В свое время Котов обучался на курсах ПВХО и сразу понял, в чем дело, — травят каким-то газом. Он разорвал свою рубашку, смочил ее мочой и приложил к носу и рту. Дышать стало легче, но все же сознание потерял. Очнулся он в яме среди сотен трупов. Кое-как выбрался и с большим трудом дополз домой.

О зверском истреблении немецко-фашистскими оккупантами советских детей рассказала на суде свидетельница Иноземцева — работница краевой детской больницы. В этой больнице на излечении находилось сорок два ребенка. Но душегубка докатилась и сюда. 13 сентября 1942 года в больницу приехала группа немецких офицеров: Эрих Мейер, Якоб Эйкс и другие. Они остались на несколько дней в больнице, шныряли по всем палатам, следили за детьми и медицинским персоналом. 23 сентября, выйдя на дежурство, свидетельница увидела во дворе большую темно-серую автомашину, внешним видом напоминавшую товарный вагон. Высокий немец спросил, сколько детей находится в больнице и кто они по национальности. Это оказался «доктор», офицер германского гестапо Герц, один из самых лютых садистов и гестаповских палачей.

Приехавшие вместе с ним солдаты по его приказу начали грузить детей в автомашину. Одевать их не разрешили, хотя и сказали служащим больницы, что везут детей в Ставрополь.

Дети были только в трусиках и майках. Они сопротивлялись, молили о помощи, о защите, цеплялись ручонками за санитаров и врачей. Фашист Герц улыбался им, забавно шевеля усами. А потом дверь душегубки захлопнулась, заработал мотор. Машина тронулась, и горячий газ пошел по шлангам. Дети, задыхаясь, колотили в стенку душегубки. За ней шла легковая автомашина, в которой сидели гестаповцы. Через 20—25 минут они вернулись и начали пьянствовать.

— Никогда не забуду, — сказала Иноземцева, — как маленькие дети, среди них были и годовалые, плакали, кричали, инстинктивно чувствуя недоброе, страшное.

После изгнания фашистских оккупантов из Краснодара были вскрыты места погребения детей. Глазам предстало буквально месиво из детских трупиков в майках и трусиках, на которых были штампы краевой детской больницы. Некоторые из этих вещей трибунал приобщил к делу как вещественные доказательства.

Свидетельница Рожкова рассказала, что накануне бегства фашистов из Краснодара к ней в дом вполз неизвестный человек. Оказалось, что это был военнопленный красноармеец-узбек. Он выбрался из подвала гестапо, после того как немцы подожгли здание. Его накормили, напоили и уложили отдохнуть, но вскоре он умер. Красноармеец был весь изранен и обожжен, челюсть у него была сбита набок. Он успел рассказать, что в камере было сорок заключенных и из всех спасся он один, остальные заживо сгорели.

Последней давала показания свидетельница Гажик. Она жила рядом со зданием, в котором помещалось немецкое гестапо, и часто, подметая улицу, наблюдала, что там творилось.

— Я много раз, — рассказывала она, — слышала женские крики и детский плач. Они раздавались из подвала. Часто заключенные слабыми голосами просили: «Дайте хоть глоток воды». Когда часовой отвлекался, мне удавалось сунуть в окно через решетку кружку с водой или корку хлеба, и тогда я слышала взволнованные детские голоса: «Не пей, не пей, оставь мне хоть немножко». Через забор я видела, как сажали заключенных в душегубку.

После допроса свидетелей на рассмотрение трибунала представили свое заключение судебно-медицинские эксперты.

Этим актом закончилось судебное следствие. После речей государственного обвинителя и защиты суд предоставил последнее слово подсудимым. Все они под тяжестью неопровержимых улик полностью признали себя виновными в изменнической деятельности, в предательстве Родины. Их попытки представить себя игрушкой в руках нацистов вызвали в зале резкий протест. Это и понятно. Ведь в зале сидели люди, знавшие и видевшие страшную яму у завода измерительных приборов, люди, нашедшие там останки своих детей, отцов и матерей.

На основании Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года военный трибунал приговорил В. Тищенко, И. Речкалова, Н. Пушкарева, Ю. Напцока, Г. Мисана, И. Котомцева, И. Кладова и М. Ластовину к смертной казни через повешение, а И. Парамонова, Г. Тучкова и В. Павлова — к каторжным работам сроком на двадцать лет каждого.

В передовой статье «Смерть гитлеровским палачам и их гнусным пособникам» газета «Правда» 19 июля 1943 года писала:

«На городской площади Краснодара 18 июля приведен в исполнение приговор над восемью иудами-предателями, пособниками гитлеровских разбойников. Свою позорную жизнь злодеи закончили позорной смертью. Не уйдут от суровой расплаты и их подлые хозяева, гитлеровские палачи…»

БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Зорко и бдительно следят чекисты за происками империалистических разведок. Они решительно пресекают деятельность тех, кто становится на путь антигосударственных, враждебных действий, кто посягает на права советских людей, на интересы советского общества. И эта их работа заслуживает глубокой признательности партии, всего нашего народа.

Из Отчетного доклада ЦК КПСС XXVI съезду Коммунистической партии Советского Союза

В. Понизовский

ЧЕРНАЯ ЦЕПЬ

Кровавые следы

Живя заботами о будущем, мы не забываем и никогда не забудем прошлого. Не забудем, чем угрожал миру германский фашизм. Мы не имеем права это забыть…

Я думал об этом, знакомясь с материалами краснодарского процесса над изменниками Родины, шпионами и убийцами из зондеркоманд СС-10А, СД-11Б, СД-12…

Что такое зондеркоманды?

Еще задолго до нападения на Советский Союз начальник гестапо Гиммлер разработал так называемый генеральный план «Ост» — план покорения и уничтожения народов Советского Союза и Восточной Европы. Это была тщательно продуманная изуверская система. Ее идейно подготовил Гитлер. Он говорил:

«Совесть, как и образование, калечит человека… Я освобождаю человечество от уничтожающей химеры, которая называется совестью… Я провожу политику силы (не странно ли, что этот термин используют ныне заправилы НАТО?), не беспокоясь о мнимом кодексе чести… Сам термин «преступление» является пережитком прошлого…»

Эти гитлеровские идеи претворялись фашистами в жизнь. За германскими войсками, временно оккупировавшими районы Советской страны, шли айнзатцгруппы — оперативные отряды гестапо и СД. Таких групп было четыре: группа «А» на самом севере, затем — «Б» и «Ц»… На самом юге Советской страны, на Украине, в Крыму, на Северном Кавказе, действовала айнзатцгруппа «Д». В свою очередь эти группы состояли из зондеркоманд. Состав их подбирался из самых опытных эсэсовцев.

Айнзатцгруппа «Д», о которой предстоит речь, насчитывала в своем составе шестьсот бандитов. Кровавый след оставила она на земле нашей Родины. Симферополь — двенадцать тысяч замученных, Мариуполь — семь тысяч, Таганрог — семь тысяч, Ростов-на-Дону — десять тысяч, Краснодар — семь тысяч… По неполным данным, за 1941—1944 годы бандитами этой группы было уничтожено двести тысяч граждан Советской страны и Польши.

Вот только две страницы из показаний схваченных убийц.

«Совместно с начальником зондеркоманды Тримборном мы ездили в Ейский детский дом для осмотра детей. Из Краснодара в Ейск специально была прислана душегубка. Как я сейчас вспомнил, вместе с этой душегубкой в Ейск прибыл доктор Герц. Машина-душегубка стояла во дворе, на территории детского дома. Я помню, что детей, которые сами не могли передвигаться, няни выносили к душегубке на руках. В целях экономии места в душегубке по нашему приказанию больных детей сваливали друг на друга. Дети плакали, кричали. Няни, выносившие детей, тоже плакали. В общем, картина была не очень приятной, даже для меня. Я во время погрузки детей вместе с Тримборном и Герцем стоял возле дверей душегубки и наблюдал за этой работой… Когда душегубка была полностью загружена, дверцы ее были герметически закрыты и она ушла с территории детского дома. Таким же порядком были погружены и вывезены еще одна или две машины. Как мне помнится, детей было уничтожено 1207. Возраст от семи — восьми до двенадцати — четырнадцати лет. Причем это было сделано в течение одного дня…»

А вот другой лист показаний.

«В ночь с 10 на И февраля 1943 года я стоял в карауле во дворе краснодарского гестапо. Вечером по этажам здания разнесли заранее приготовленные ящики с зажигательными минами. Я знал, что в подвале находились заключенные. Всего в подвале было одиннадцать камер. Мы готовились к эвакуации. В подвал спустились начальник гестапо Кристман, доктор Герц и другие. Я услышал одиночные пистолетные выстрелы, крики. Потом выстрелы участились, раздались вопли и стоны. Вскоре из подвала вырвались клубы дыма и огонь…

В ту ночь в подвале гестапо были заживо сожжены триста человек…»

В 1943 году, сразу же после освобождения Краснодара, на скамью подсудимых было посажено несколько бандитов из зондеркоманды СС-10А. Но некоторым гитлеровцам удалось бежать.

«Они еще не пойманы, — писала участница процесса Елена Кононенко в те дни, — они еще не сидят на скамье подсудимых, не висят на перекладинах. Но мы их поймаем! Они не спрячутся от нас. Мы найдем, где бы они ни скрывались. Придет час, когда не только эти бешеные волки, но и вся гитлеровская звериная орда будет держать ответ за свои кровавые злодеяния перед советским народом и перед всем человечеством. И мы принесем тогда на суд детские окровавленные рубашонки. Мы приведем на суд подростков с отрезанными руками. Мы приведем на суд матерей с выколотыми глазами».

Волки

Председатель судебного заседания военного трибунала Северо-Кавказского военного округа зачитывает обвинительное заключение:

«Управлением Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР по Краснодарскому краю за активную карательную деятельность и личное участие в массовом уничтожении мирного населения арестованы бывшие эсэсовцы гитлеровского карательного органа зондеркоманды СС-10А Вейх, Скрипкин, Еськов, Сухов, Сургуладзе, Жирухин, Буглак, Дзампаев и Псарев…»

Бандиты сидят словно придавленные к стене. Нервное подергивание щек, по-волчьи стиснуты челюсти, воспаленные страхом глаза… Зловещую зондеркоманду, в которую входили самые отъявленные эсэсовцы, гестаповцы и изменники Родины, называли командой смерти.

Тридцать два тома дела! И каждая страница — рассказ о зверствах таких, что волосы встают дыбом.

«…Арестованные просили пощадить детей. Я стрелял по ним из пистолета. У некоторых матерей на руках были дети. Дети постарше с криком «мама!» держались за них, обхватив ручонками ноги, так и подходили к могиле. Мы стреляли и в детей…»

Это рассказывает Александр Вейх. Вейх — плюгавый, щуплый человек с гладко зачесанными волосами и маленькими злобными глазами. В начале войны он сдался фашистам в плен, сам попросился переводчиком в зондеркоманду. За ревностную службу он был затем назначен командиром взвода и награжден гитлеровским Железным крестом.

То же самое можно сказать и о всех других бандитах. Люди с нечистым прошлым, уголовники, растратчики, они в тяжелый для Родины час стали предателями, добровольно перешли на службу к гитлеровцам. Больше того, они убивали с особым, садистским рвением. Валерьян Сургуладзе окончил фашистскую школу агентом-диверсантом. Злодеяниями в зондеркоманде он выслужил должность командира взвода и две гитлеровские медали. Валентин Скрипкин тоже был награжден фашистской медалью за расправу над одним из руководителей Николаевского областного подпольного центра М. А. Комковым, за облавы на патриотов в Кировоградской области, за отправку сотен заключенных в лагерь смерти Бухенвальд. Николай Псарев заживо сжег нескольких партизан в деревне Павловке. Андрей Сухов уничтожил в душегубке более сорока детей, лечившихся в Краснодарской краевой больнице, расстрелял пятьдесят военнопленных. Тягчайшими преступлениями было отмечено пребывание зондеркоманды в Польше. От руки бандитов погибли члены подпольной патриотической организации в Люблине, многие жители Варшавы. Очевидец уничтожения польских партизан в мае 1944 года польская гражданка С. Б. Кветинская рассказала:

— Внутри бункера был слышен взрыв гранаты. Раненый партизан был вытащен. Его положили на землю за овином. Партизан был жив. Затем принесли сноп соломы, облили бензином, положили на него живого партизана и подпалили…

В этой зверской расправе участвовали Псарев, Вейх и многие другие бандиты-эсэсовцы из зондеркоманды.

После окончания войны предатели первое время укрывались в американской зоне оккупации в Германии, а потом, когда решили, что следы преступлений заметены, затерялись среди освобожденных советских граждан. Они скрыли свои злодеяния, искали места, где их никто не знает, где, им казалось, не настигнет карающий меч возмездия. Вейх уехал в Кемеровскую область, поступил на работу в леспромхоз. Скрипкин устроился электрослесарем на Таганрогском хлебокомбинате, Псарев — механиком на одном из предприятий Ростовской области…

Преступники думали, что годы и расстояния замели все тропки. Тем более что убийцы уничтожали всех, кто попадал к ним в руки, и живых свидетелей, по их предположению, не осталось. Чекисты распутали следы банды.

По следу своры

Один за другим преступники подходят к деревянным перилам, ограждающим скамью подсудимых, и дают показания:

— Да, убивал… Да, закапывал живых… Да, рвал плоскогубцами золотые коронки зубов…

Матерые волки дают показания обстоятельно, эпизод за эпизодом, так, словно бы давным-давно готовились во всем признаться, обо всем рассказать.

Готовились признаться? Сами хотели рассказать? О нет! Тщательное, скрупулезное судебное разбирательство, подобно всевидящим лучам рентгена, разоблачало опустошенных, злобных, изощренных во лжи. Эти волки, в которых не осталось ничего человеческого, долгие годы скрывались от правосудия. Но по их запутанным следам настойчиво и упорно шли чекисты. Сотрудники Краснодарского управления государственной безопасности распутывали петлю за петлей, пока не приперли убийц к стене неопровержимыми уликами.

В 1957—1961 годах в Краснодаре прошли судебные процессы над карателями, служившими в органах фашистов — тайной полевой полиции ГФП-13 и ГФП-312. Уже тогда чекистам, проводившим расследование, стало ясно, что во время гитлеровской оккупации массовыми расстрелами советских граждан занимались также другие карательные органы. Чекисты начали расследование новых преступлений и розыск преступников. Совсем непростой была эта работа. Она потребовала настойчивости, изобретательности, мужества. Все эти качества были на вооружении краснодарских чекистов.

Прежде всего они просмотрели огромное количество документов в Краснодаре, Москве и других городах — акты чрезвычайных государственных комиссий, архивные и следственные дела, документы, захваченные во время бегства и разгрома врага. Это была кропотливая работа. В результате чекисты установили, что самым зловещим карательным органом, действовавшим в Ростовской области, Краснодарском и Ставропольском краях, а затем в Белоруссии и в Люблинском воеводстве в Польше, была зондеркоманда СС-10А.

Некоторые из бандитов зондеркоманды были уже осуждены. О других никаких сведений не имелось. Но даже те, кто предстал перед судом раньше, тщательно скрывали, что они, их сообщники лично расстреливали советских патриотов. Они утверждали, что изменники использовались в зондеркоманде только для подсобной службы, для охраны и конвоирования патриотов, а убивали сами гитлеровцы. Сотрудники КГБ прошли по маршруту движения зондеркоманды. Они выезжали в Ростов, Таганрог, Новороссийск, Анапу, в села Краснодарского края, в Ставрополье, Белоруссию.

Чекисты обратились за помощью к сотням советских людей. И очевидцы нашлись. К сотрудникам КГБ шли люди. Они указывали места зверских расправ, называли даты, описывали внешность карателей, проводили раскопки. Жители узнавали останки своих родственников и близких, восстанавливали в памяти все обстоятельства ареста их — где, когда, кто…

Было известно, что много злодеяний зондеркоманда совершила на территории Польши. Но где конкретно? Кто из карателей принимал участие в расправах над польскими гражданами? Пришлось выехать в Польскую Народную Республику. По просьбе советских чекистов сообщение о розыске мест злодеяний зондеркоманды и фотографии преступников были опубликованы в центральных газетах. В Люблине прошла телевизионная передача «По следам человеческой памяти». И точно так же, как в нашей стране, к сотрудникам органов безопасности Польши поспешили люди, которые могли хоть чем-нибудь помочь следствию.

И вот имена бандитов установлены. Первым решено было арестовать Вейха. Доказательства, подтверждающие вину этого хладнокровного и гнусного убийцы, были бесспорны. Но фамилия Вейх так же распространена у немцев, как у русских Петров или Сидоров. И все же тропа следствия привела к карателю, хотя этот Вейх сменил имя и отчество и изменил дату рождения, укрылся в глухом леспромхозе в Сибири. Следователь М. Д. Метелкин вместе с человеком, который мог опознать преступника в лицо, поехал в тайгу…

Огромную работу по розыску карателей и документации о совершенных ими злодеяниях провели чекисты A. А. Маракушев, Н. Е. Падкин, В. Е. Молчанов, П. Ф. Захаров, М. В. Беляев, Н. А. Павлюков, В. М. Бородин, B. М. Пихтерев и другие.

Нет безымянных героев

Над Цемесской долиной ветер с моря гонит рваные облака, срывает огненную листву каштанов, мнет сухие травы… Неподвижны только они — три фигуры, поднявшиеся над осенней землей: женщина, ребенок, припавший к ней, и старик. Когда облака гасят солнце, скорбь проплывает по бронзовым лицам. На постаменте вырублено слово:

«Непокоренным».

К памятнику, будто гряды морских волн, набегают рядки виноградников. Их листва уже схвачена багрянцем. Лозы оплетают проволоку, натянутую от столба к столбу. Я смотрю на суровую скульптуру, на белый обелиск, вознесенный в небо, и вспоминаю то, что изо дня в день слышал на процессе карателей в Краснодаре… Тогда на этом месте не было виноградных лоз. Их затоптали в щебенчатую землю. Столбы и колючая проволока огораживали лагерь советских военнопленных…

Но эта прекрасная солнечная долина была в ту годину не только долиной Скорби и Смерти. Она была долиной Мужества. Здесь шла борьба достоинства и чести против изуверства, против фашизма. Сегодня над Цемесской долиной дуют мирные ветры. Сверкают россыпи белых домов, клубятся трубы цементных заводов. Но пропитанная кровью земля хранит в себе скорбь и гнев. И идет суд над теми, кто пытался продать и растоптать ее. Но сейчас разговор не о них — не об убийцах, пригвожденных уликами к скамье подсудимых, а о тех, кто вместе с членами трибунала незримо входит в зал с гордо поднятой головой, — о непокоренных.

Шумит море, холодеющее октябрьское море. Это случилось тоже в октябре. В анапский «филиал» зондеркоманды СС-10А привели схваченного десантника-моряка, парня шестнадцати лет. От предателя узнали: его задача — в условленный день и в условленном месте дать сигнал катеру, который должен подойти с моря. Но где и когда? Это было известно только юному моряку.

Их было много. Садист и убийца Вейх, другие каратели, целая свора, спущенная с цепи. А он — один… Ему ломали ребра, засовывали под ногти иглы… «Когда? Где?» Он молчал.

Но однажды разжал зубы:

— Покажу. Выведите на берег.

Его поволокли к морю.

— Не здесь. Дальше.

Он поднялся на самый гребень скалы, его можно было хорошо различить на фоне неба. Он смотрел на солнце, зачерпнувшее море, на далекую синь горизонта…

И в этот момент эсэсовцы увидели катер, вынырнувший из-за мыса. Парень взмахнул бессильными руками, подавая сигнал опасности. Катер застопорил ход. Потом повернулся и скрылся за мысом.

— Я выполнил задание, — сказал моряк. — Теперь стреляйте!

Сами преступники из зловещей зондеркоманды, рассказывавшие на суде о подвиге юного моряка, были потрясены его мужеством.

Кто этот герой? Неужели не отыщется его след, неужели мы так и не узнаем его славного имени?

Но вот письмо из Ленинграда. Алевтина Григорьевна пишет:

«Все совпадает. Это был мой брат Игорь. В начале войны я, сестренка и мама жили в Анапе. Отец был на фронте, брат, ему было шестнадцать лет, ушел с моряками. Но однажды рано утром к нам кто-то постучался. Открываем дверь — перед нами Игорь. Мама очень обрадовалась. Брат за эти месяцы сильно возмужал. Он рассказывал, что участвовал в боях под Новороссийском. Мама ему сказала: «Оставайся, мы тебя спрячем». Но он ответил: «Я пришел по заданию и должен его выполнить». Не знаю, выполнил ли он задание. Через несколько дней я пошла его провожать. Всю дорогу он молчал, только ел пирожки, которые мама испекла ему на дорогу. В Супсехе, в семи километрах от Анапы, я вызвала мальчика, не помню его фамилии. Он должен был провожать брата дальше. Здесь мы распрощались. Я знала только, что он должен дать сигнал катеру.

На другой день в Анапе мы с мамой были на рынке и услышали разговоры о том, что полицейские с собакой схватили парнишку, что он был одет в форму моряка, что его сильно били, посадили в машину и повезли в Анапу. С того дня мы об Игоре ничего не знали…»

Он или не он? Может, это случайное совпадение и перед нами рассказ еще об одном герое?

Новые письма, новые факты… Да, юный моряк, павший от руки гестаповца на анапским берегу, — Игорь Смирнов!

Родные Игоря, его друзья рассказывают: он любил книги, особенно роман Фурманова «Чапаев». Как все мальчишки, он любил кино, и особенно картину «Чапаев». Он играл в военные игры и всегда в них был бесстрашным Чапаевым с самодельным клинком в руке. До приезда на Кавказ семья жила в Поволжье. Однажды в весенние каникулы — Игорь учился тогда в третьем классе — ребята играли на берегу реки Самарки. Река широко разлилась во время половодья, Игорь, подражая Чапаеву, бросился вплавь через реку. Он переплыл ее, повернул обратно. Устал, чуть не утонул, но добрался до берега.

В Анапе отец Игоря служил в военно-морской пограничной части. Игорь все свободное время проводил среди моряков. И решил обязательно стать военмором.

Весной 1941 года он окончил девять классов. Он был комсомольцем, членом райкома. И когда началась война, когда враги подошли к Анапе, он с военным отрядом пробрался под Новороссийск, на легендарную Малую землю… Пути по суше уже были перерезаны фашистами. Моряки добирались к Малой земле вплавь, пока их не подобрали в открытом море наши военные катера.

Потом Игорь вместе с моряками был в Геленджике, в воинской части № 42621. И оттуда переправлялся в тыл гитлеровцев. Шесть раз он возвращался с задания, принося важные сведения о враге. И ушел в седьмой раз…

Об этом седьмом задании нам рассказал в письме его друг Василий Назаров:

«Во время войны я жил в Анапе. Игорь нашел меня. Он сказал, что пришел по заданию уже в седьмой раз. Я подробно сообщил ему, где расположены огневые точки фашистов, где стоят гитлеровские части. Он все повторял, пока не запомнил наизусть… Потом он ушел. Больше я его не видел. Уже позже узнал, что Игорь погиб в гестапо».

Отец Игоря Николай Ефремович Смирнов слышал: его сын представлен к награде. Но опоздала награда…

Пусть не знали бойцы-черноморцы, как погиб их славный товарищ, пусть не получил он перед торжественным строем заслуженного ордена. Память народа — высшая ему награда.

В деревню Жуки Белорусского Полесья гестаповцы нагрянули неожиданно. Они рассчитывали захватить партизан. Каратели зондеркоманды оцепили деревню со всех сторон и пошли от избы к избе, простреливая палисадники очередями пистолетов-пулеметов. Отряда партизан не нашли. Но командир был схвачен врагами. Почему он оказался в тот день в деревне? Кто знает. Может быть, выполнял задание, а может, потому, что его жена, тоже партизанка, уже носила под сердцем ребенка…

Их привели в штаб вдвоем. Сначала били его. Потом ее. Резиновыми шлангами, коваными сапогами. Каратель Вейх на суде сказал, что даже он впервые участвовал в таком зверском избиении. Они убили ребенка, уже шевелившегося у женщины под сердцем.

Истерзанного командира отволокли в сарай. На рассвете Вейх заглянул в сарай — в нем никого не было. Под задней стеной был прорыт лаз. Каратель бросился за сарай и увидел по росе темный широкий след. Значит, командир очнулся ночью, нашел в себе силы сделать подкоп и ползти. Вейх настиг его в семидесяти метрах от сарая.

Ему накинули на шею петлю и поволокли к яме. В яму уже была брошена его жена. Она была еще жива.

Каратели говорили на суде: им стало страшно — партизан и партизанка не сказали ни слова.

Кто эти герои? Кто назовет их имена?

Краснодар. Улица Кирова в акациях и каштанах. Приземистый домик под номером 119/1. На окне стручки красного перца, банки с компотом. А на стене портрет мальчика в рубахе-украинке, с шевелюрой, старательно зачесанной на пробор.

Денис Антонович Головатый тяжелым ногтем скребет на столе клеенку. Под прикрытыми веками слезы.

— Он был комсомолец, наш Володька, секретарь комитета школы. Ему было семнадцать…

За стеной в вечернем дворе под навесом винограда девушка грустным контральто поет о любви, где-то рядом дребезжат пустые трамваи.

— Меня тогда не было дома. Воевал… Но Варвару Зиновьевну не спрашивайте — с того дня она не может говорить о Володьке, болеет сердцем… Он-то у нас один. Я сам расскажу…

Может быть, не надо тревожить душу? Но о Владимире Головатом, секретаре школьного комитета комсомола, должны знать все.

В ту осень 42-го Владимир пошел бы в десятый класс. Но Краснодар захватили оккупанты. Накануне он и его друзья слушали радио: бои под Армавиром. Решили: если Красная Армия будет отходить, то уйдут тоже. А утром по улице уже грохотали фашистские танки.

Они остались. Они создали подпольную комсомольскую группу. Владимир — во главе. С ним — Александр Зубашев, Леонид, всего семеро, и среди них девушки — Вера и Лида. С Лидой он дружил — светло и тревожно, как дружат с девушкой в семнадцать лет.

Их место сбора было в доме на углу улиц Шаумяна и Буденного, около Сенного рынка. Комсомольцы слушали радио, писали листовки по сводкам Совинформбюро и распространяли их в толпе на рынке. Они успели сделать мало. Они так и не установили связи с партийным и комсомольским подпольем. Известно только, что они готовились взорвать мастерские напротив рынка. В них стояли на ремонте фашистские танки и был склад горючего. В конце января во время бомбежки склад взлетел на воздух, и танки сгорели. От авиабомбы или Головатый с товарищами осуществили свой план — неизвестно.

На второй день после взрыва на складе остановилась у дома Головатых легковая машина. В ней — эсэсовцы из зондеркоманды…

Одного из друзей Владимира, Леньку, гестаповцы схватили. Остальные успели скрыться. Через полмесяца Красная Армия освободила Краснодар. Тогда весь мир впервые узнал о страшных зверствах карателей, о душегубках. В Краснодаре начала работать Чрезвычайная комиссия по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Отец Владимира, тяжело контуженный перед тем в бою под Лозовой, был демобилизован из армии и вернулся в родной дом. От коллектива завода «Краснолит» его выбрали членом комиссии по расследованию злодеяний фашистов.

В один из вечеров в его дом постучался незнакомый человек.

— Я был полицаем, — признался он. — Меня подсаживали в камеру к вашему сыну. Мы спали с ним рядом, накрывались вашим пальто. Владимир говорил: «Я знаю, что меня расстреляют. За мастерские… Нас выдала женщина, у которой мы собирались».

Раскапывали противотанковые рвы у поселка Калинина и завода электроизмерительных приборов. В рвах тысячи замученных — женщин, стариков, детей. Вдруг Денис Антонович услышал крик жены, бросился к дальнему рву и увидел сына. Владимир лежал в отцовском широком пальто. Когда подняли, когда распахнули пальто, увидели маленькую девочку. Владимир крепко прижимал ее к себе. На лице юноши были следы зверских побоев. Он был убит не пулей, он был задушен в душегубке. Наверное, он хотел и в этот свой последний час спасти ребенка.

Его хоронили комсомольцы Красногвардейского (ныне Ленинского) района — в том месте, где хоронили героев-воинов, участвовавших в освобождении Кубани. Райком комсомола увековечил подвиг Владимира памятником-обелиском. Рядом с памятником прямо на земле лежит башня танка, огороженная гусеницей. Под ней павший в бою полковник-танкист.

Общественным обвинителем в трибунале в Краснодаре выступает декан экономического факультета Кубанского сельскохозяйственного института Василий Семенович Клочко. Всю войну он был первым секретарем Краснодарского крайкома ВЛКСМ, во время оккупации — помощником командира группы партизанских отрядов края по комсомольской работе. Василий Семенович говорит в своей речи от имени тысяч юных патриотов, оставленных крайкомом в партизанских отрядах и для подпольной работы в тылу врага. В тот год в партизанских отрядах было три с половиной тысячи коммунистов и тысяча двести комсомольцев, среди них — сто сорок семь секретарей райкомов партии и сорок шесть секретарей райкомов ВЛКСМ. Он говорит от имени Нади Горшковой, секретаря Приморско-Ахтарского райкома, оставшейся в подполье и схваченной зондеркомандой. От имени Вали Верещагиной, секретаря Тахтамукайского райкома, сражавшейся в предгорьях Кавказа и попавшей в лапы гестаповцев за несколько дней до освобождения края. Он говорит от имени сотен и тысяч героев.

Расплата

Дне недели продолжался в Краснодаре процесс. И вот судебное разбирательство завершено. Вина подсудимых полностью доказана. Председательствующий на военном трибунале оглашает приговор:

— «Именем Союза Советских Социалистических Республик… подсудимые Вейх, Скрипкин, Еськов, Сухов, Сургуладзе, Жирухин, Бурлак и Псарев приговорены к высшей мере наказания — расстрелу, подсудимый Дзампаев — к 15 годам лишения свободы».

Суровый приговор справедлив. Не может быть пощады тем, кто предал Родину, кто мучил и убивал людей. Но рано ставить последнюю точку. Еще не все преступники понесли заслуженную кару. Наша совесть не может быть спокойна, пока ходят по земле, переодевшись в овечьи шкуры, волки-каратели. Чекисты продолжают свою трудную работу. Никакие самые глухие углы не спрячут преступников. Дело только во времени. И пусть дрожат палачи!

— Единственное, что может смягчить их вину, — говорят чекисты, — это явка с повинной и чистосердечное признание в своих преступлениях.

На суде в Краснодаре было неопровержимо доказано участие в массовых расправах с мирным советским и польским населением офицеров зондеркоманды оберштурмфюрера СС Кристмана, Герца, Тримборна, Керера, Пельца, Орта и других гитлеровцев, которые сами убивали, пытали, загоняли в душегубки. Их адреса известны. Большинство из этих убийц живут в ФРГ Но их законное место — на скамье подсудимых.

В. Кузьмин

КОНЕЦ «ВЕРНЕРА»

1

В настоявшейся за ночь тишине телефонный звонок прозвучал необычно резко. На ощупь подняв с аппарата трубку, Усов мельком взглянул на окно — за кружевом штор едва обозначился неторопливый сентябрьский рассвет.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — зарокотала трубка.

— Здравствуйте, — хрипловатым со сна голосом ответил Михаил Алексеевич.

— Дежурный по краевому управлению внутренних дел майор Захаров. Срочное сообщение ВНОС[3].

— Слушаю вас. — Усов нажал кнопку настольной лампы и на мгновение зажмурился от ярко вспыхнувшего света.

— На Таманском полуострове час назад зарегистрировано нарушение государственной границы.

— Так, — непроизвольно произнес Михаил Алексеевич, выхватывая из деревянного стакана остро очиненный карандаш.

— Радиолокационная служба ВВС зафиксировала неизвестный самолет в момент его появления у мыса Железный Рог, — докладывал дежурный. — Трасса полета техническими средствами не определена, так как он проходил на небольшой высоте. Поднятые в воздух истребители самолет-нарушитель не обнаружили.

— Все? — так и не прикоснувшись карандашом к настольному блокноту, спросил Усов.

— Через пятьдесят три минуты посты воздушного наблюдения зафиксировали обратный выход самолета у мыса Тузла, чуть севернее участка вхождения, — дежурный сделал паузу и уже другим тоном добавил: — Жду ваших указаний, Михаил Алексеевич.

— Понятно, — взгляд Усова снова скользнул по окну — за ним все так же мирно зарождалось утро. — Немедленно ко мне машину, личному составу через час быть на местах.

Путь до здания краевого управления «Победа» пробежала в несколько минут — в столь ранний час улицы были пустынны. Но за эти минуты в голове Усова пронесся целый рой мыслей. Зачем проник самолет-нарушитель на территорию края? Провокация? Фотографирование объектов? Заброска агентов? Или беспрецедентный по наглости вывоз резидента?

Мозг Усова сейчас не мог избрать какой-то один из этих вопросов. Неожиданно возникая, они тотчас переплетались с другими, исчезали и появлялись вновь. В эти первые минуты важно было охватить весь их возможный круг. Потом надо будет обстоятельно, всесторонне прокручивать каждый. Но это — потом. А пока — общий, обзорный взгляд: за что ухватиться в первую очередь?

Пятьдесят три минуты — для самолета время приличное. На сколько же он мог войти в глубь территории? Километров на двести? Триста? Высота небольшая, следовательно, скорость была ограниченной. Но надо взять зону пошире. Как минимум триста, а то и все триста пятьдесят. Мысленным взором Михаил Алексеевич очертил на карте края окружность радиусом триста пятьдесят километров от центра — точки вторжения. Да, это и будет рабочая зона. Первая задача — выявить в ней маршрут полета самолета-нарушителя. Что могло привлечь его здесь прежде всего?

Задумавшись, Усов не заметил, как «Победа» нырнула в распахнувшиеся перед нею ворота и, скрипнув от резкого торможения, замерла у служебного входа.

2

Черноморское побережье Кавказа всегда привлекало внимание империалистических разведок. Не случайно этот район иногда обозначается на их картах особым цветом — солнечное сплетение России. Благоустроенные незамерзающие порты и гавани, разветвленная сеть железных и автомобильных дорог, высокая плотность населения и его разнообразный национальный состав, большая подвижность пассажиропотоков, особенно в летнее время, когда на юг устремляются сотни тысяч отпускников со всех концов страны, наконец, благодатный климат и лесистые склоны гор — что может быть удобнее для внедрения агентуры? Именно поэтому в разгар «холодной войны» территория Краснодарского края интенсивно использовалась разведками капиталистических государств для заброски шпионов и диверсантов. И это обязывало Усова, начальника краевого управления Министерства внутренних дел СССР, параллельно с выявлением маршрута полета самолета-нарушителя предусмотреть и меры по обезвреживанию деятельности лиц, которые могли быть заброшены в этот день, 4 сентября 1953 года.

К тому времени, когда в управление прибыли все сотрудники, Усов составил план действий. В зону направлялись восемь оперативных групп. Каждую возглавлял опытный чекист, не раз участвовавший в аналогичных операциях. Было решено, не выпуская из поля зрения всю территорию зоны, сконцентрировать силы на двух лучах, исходящих из точки вторжения: вдоль нитки побережья — Анапа, Новороссийск, Геленджик, Туапсе, Лазаревское — и к центру края, по осевой линии, совпадающей с трассой наиболее оживленного железнодорожного и автомобильного движения — Крымская, Абинская, Краснодар.

Инструктаж был предельно кратким: опираясь на партийный и советский актив, широко привлекая молодежь, установить маршрут самолета-нарушителя и одновременно осуществить меры по выявлению следов присутствия и задержанию возможных агентов.

3

Миновав станицу Северскую, видавший виды «газик» сполз с гравийки на летник — хорошо накатанную грунтовую дорогу. Трудяга военных лет, он с тех пор дважды менял брезентовый тент, но несколько пулевых вмятин, одна из которых щербато посверкивала на капоте перед самым стеклом, выдавали его боевое прошлое. Задумчиво поглядывая на щербинку в металле, Позднеев невольно отвлекся от мыслей о предстоящей операции — вдруг вспомнилось, как по такой вот зазубрине он вышел на след диверсанта. То было его первое задание, «бенефис», как выразился, когда вручали Позднееву за пресечение диверсии знак почетного чекиста, его коллега, старший оперуполномоченный Гринберг.

— Шутки, конечно, шутками, — добавил тогда Гринберг, — но почетный чекист в двадцать шесть лет — это, я тебе скажу, дело нешуточное. По крайней мере, для других диверсантов.

За плечами Ивана Николаевича к тому времени был немалый жизненный опыт. Старший сын в многодетной крестьянской семье, он рано узнал цену хлебу. Учиться пришлось в школе сельской молодежи, по вечерам, потому что подростком пошел работать — помогал родителям поднимать на ноги своих сестер и братьев. Его отец, участник гражданской войны, был первым организатором в родном селе Николаевка Царицынской губернии товарищества по совместной обработке земли, затем — председателем сельсовета.

В шестнадцать лет Ваня вступил в комсомол. Армейская служба проходила в Особой Дальневосточной Красной армии. Тогда же, перед демобилизацией, и решился вопрос о переводе комсомольца Ивана Позднеева на работу в органы государственной безопасности Дальневосточного края.

Поводом для его первого самостоятельного задания послужила декларация штаба Дальневосточной армии: на нескольких танках Т-26 и грузовиках вышли из строя моторы, только что полученные со склада госрезерва. Проверкой удалось выявить еще около двадцати танковых и шестидесяти автомобильных моторов, имеющих скрытые дефекты, из-за которых боевые машины выходили из строя в первые же часы эксплуатации.

В течение двух месяцев исследовал Иван Позднеев технологические линии оборонного завода, с которого поступали на склады дефектные двигатели. Десятки, сотни раз брались пробы металла, анализировались приемы и способы его обработки, методика обкатки агрегатов на стендах, состав горючего — все соответствовало установленным нормативам. Это подтверждали и авторитетные специалисты, к которым обращался молодой чекист за консультацией. А часть двигателей, поступающих на склады с заводского конвейера, по-прежнему не выдерживала полевой нагрузки: задир цилиндров. В то же время двигатели, идущие на вооружение, минуя склады, работали как часы. И когда были исчерпаны, казалось, все возможности выявить причину рокового дефекта, на участке консервации моторов в смазке обнаружили примесь особой жидкости, разрушающей металл. Чтобы установить это, пришлось решить сложнейший технический ребус. Вскоре был застигнут на месте преступления и сам диверсант — бывший эсер, офицер белой армии, ярый враг Советской власти. Разоблачив его и передав дело в военный трибунал, Позднеев сделал тогда для себя два вывода, определившие стиль всей последующей работы в органах государственной безопасности. Первый — враг коварен и хитер, умело использует для осуществления своих черных планов новейшие достижения науки и техники, необыкновенно находчив в маскировке следов. И второй — чтобы обнаружить и обезвредить его, не надо избегать «черновой» работы, необходимо дотошно отрабатывать самые неожиданные версии…

Иван Николаевич покосился на устроившихся на заднем сиденье работников управления — Ивана Киселева, Костю Горожанина, Бориса Ковылярова. Они были включены в состав его оперативного отряда, направляющегося в район Геленджика. Молодые, крепкие, у всех за плечами фронтовая закалка, а у Кости — и тяжелое ранение. По накатанной грунтовке «газик» бежал разгонисто и плавно, и ребята, выговорившись в первый час пути, сидели притихшие, задумчиво-сосредоточенные. Иван Николаевич всмотрелся в проплывающие справа свежеоштукатуренные дома — недавно в этом районе были разведаны большие запасы нефти и закладывалось сразу несколько поселков нефтяников, — и мысли его вновь настроились на волну предстоящих дел. В Геленджик он позвонил перед выездом из Краснодара. На двенадцать дня назначен сбор всех, кого решено привлечь к выявлению очевидцев полета самолета-нарушителя. Придется опросить сотни людей. Одновременно надо организовать и обследование окрестных гор.

К концу дня разложенная на большом столе в кабинете Усова карта края была испещрена несколькими десятками пометок. Здесь были зафиксированы все сообщения оперативных групп, а также сведения, которые могли иметь отношение к нарушению границы самолетом, поступившие из других источников. Но все эти разноцветные птички, черточки и кружки служили фоном, на котором ярко выделялась жирная синяя петля — главный итог этого трудного дня. Он был добыт коллективными усилиями многих людей, исследовавших огромный регион, и являлся решением первой задачи, поставленной перед участниками операции.

Трасса полета неизвестного самолета была установлена с точностью до сотен метров: мыс Железный Рог — село Веселовка — станицы Старотитаровская — Варениковская — Крымская — Абинская. В районе, отстоящем на четыре километра от Абинской, самолет сделал разворот и, забирая несколько вправо, возвратился назад, пересек государственную границу над мысом Тузла.

Эти сведения были получены от очевидцев, обративших внимание на пролетевший после полуночи низко над землей самолет без опознавательных знаков. Вещественных доказательств, которые проливали бы свет на цель полета, обнаружено не было.

4

В тот же вечер все оперативные группы были переориентированы на решение второй задачи: обезвреживание возможных иностранных агентов. Новая задача существенно расширяла зону действия.

Тактика поведения агентов-парашютистов, забрасываемых на территорию нашей страны, была известна работникам управления. Сразу после приземления, практически на том же месте, они стремятся закопать парашюты и тотчас удаляются на несколько километров. Подобрав удобную лежку, ожидают рассвета. Утром, осмотревшись на местности, организуют тайники, прячут в них радиостанции и остальное снаряжение, запасные документы, деньги. Приведя в порядок одежду, они выбираются по тропам и проселочным дорогам, а там, где продвижение таким путем опасно, через лесные чащи и закрытые массивы к автомобильным трассам и железнодорожным станциям. Билеты, как правило, приобретают на поезда и автобусы, следующие в другие области или к месту, назначенному разведцентром, которое также находится обычно на значительном расстоянии от района заброски.

После непродолжительной акклиматизации, когда, по их расчетам, активный поиск советских чекистов в зоне выброски несколько притухает, агенты возвращаются к местам захоронения снаряжения, изымают его и доставляют в новые, уже более основательно подобранные тайники.

Такова была общая схема, и работники краевого управления придерживались ее в организации поиска. При этом в своих действиях они учитывали и фактор времени — с момента нарушения государственной границы самолетом истекали сутки…

5

День 5 сентября успехов не принес, хотя прошел в еще большем напряжении, чем предыдущий. К опросу населения и осмотру территории в зоне полета самолета были привлечены сотни активистов. Все оперативные группы организовали посты для проверки документов граждан, вызвавших подозрение необычным поведением или оказавшихся в лесу вдали от населенных пунктов. О том, насколько тактично это делалось, свидетельствовало возрастающее число добровольных помощников оперативных групп. Те, у кого проверяли документы, узнав о причине, сами начинали присматриваться к людям и сообщать чекистам обо всем подозрительном.

Именно так случилось с рабочим Абинского леспромхоза Иваном Зозулей. Предъявив свои документы проверяющим и подтвердив, как он выразился, «сто пять процентов алиби», он вечером, уже укладываясь спать, вспомнил, что накануне, 4 сентября, рано утром действительно встречал в районе реки Шибик на опушке леса троих мужчин.

Мысленно воскрешая подробности той встречи, Иван старался понять, почему она показалась ему странной. Это ощущение возникло в то же мгновение, как он увидел незнакомцев. Похоже, что они его не заметили, по крайней мере, ничем не выдали этого и спокойно удалялись с опушки в лес. Зозуля обратил внимание, что шли они не по тропе, а напрямик, по уже жесткой осенней траве, причем в том направлении, где делать человеку, не связанному с лесным хозяйством, нечего — негустой лес тянется впереди на многие километры, ни дорог, ни туристских троп, ни жилья поблизости. Вот это как раз и показалось Ивану странным: он не мог сообразить, зачем они туда пошли. Правда, за спиной у каждого был огромный туристский рюкзак, но туристы очень редко забираются в эту глухомань. Кроме того, чтобы так рано оказаться в лесу, надо было ночевать где-то поблизости. А следов костра Зозуля по пути сюда не заметил ни на одной из полян, на которых обычно останавливаются туристы.

Чем больше задумывался Иван над встречей, тем тверже убеждался, что никак не может объяснить, даже предположить причину, приведшую незнакомцев в неурочный час на опушку, недалеко от которой работала бригада леспромхоза.

Едва дождавшись утра, Иван Зозуля разыскал работников оперативной группы и рассказал о своих подозрениях.

В район реки Шибик была направлена специальная поисковая группа. Однако осмотр окрестного леса на значительной территории положительных результатов не дал — следов пребывания здесь агентов обнаружить не удалось. На следующий день поиски в этом районе были свернуты: встретив в лесу двух студентов-биологов Ростовского университета, проводивших отлов насекомых в порядке полевой практики, руководители решили, что Иван Зозуля видел именно их. Тому, что рабочий сообщил о трех мужчинах, а практикантов было двое, значения не придали. Впоследствии, при итоговом разборе всей операции, это будет квалифицировано как «недопустимо халатное отношение к проверке поступивших сведений, непростительное отсутствие бдительности».

6

Навсегда сохранив армейскую привычку рано, в одно и то же время вставать, Иван Николаевич был верен ей и в эти дни, хотя каждый раз добирался до своей кровати в гулком гостиничном номере далеко за полночь. Энергично выполняя упражнения короткого утреннего комплекса, он поглядывал из открытого окна на памятник Лермонтову в недавно заложенном сквере, бескрайне струящуюся за ним лазурь моря.

Погода была на диво, но замечал ее Позднеев только в минуты утренней физзарядки, удовлетворенно прислушиваясь к тому, как с каждым движением тело привычно наливается бодростью.

Истекали пятые сутки работы оперативной группы, а его ежедневные доклады по телефону начальнику краевого управления заканчивались одной и той же набившей оскомину условной фразой о безоблачном небе.

В штабе поисковой группы Ивана Николаевича встретили утром 9 сентября без обычной приветливости. Он понимал причину этого, но делал вид, что ничего не замечает. Накануне был закончен осмотр всей территории зоны — от Кабардинки до Пшады с углублением на двадцать километров от береговой линии. Никаких признаков и следов пребывания агентов-парашютистов обнаружено не было. Люди устали и надеялись наконец отдохнуть. А Иван Николаевич распорядился осмотреть местность еще раз, убеждая, что теперь такие следы обязательно будут найдены. Приказ был согласован с краевым управлением, и его надлежало выполнять.

А через несколько часов Позднеева разыскал нарочный поисковой группы, обследовавшей окрестности поселка Афонка.

— Место попалось необычное, — сообщил он. — Может, мы и ошибаемся, но, когда проходили там первый раз, третьего дня, ничего особого не заметили. Теперь же есть признаки, будто кто-то ночевал да еще постарался всякие следы за собой скрыть.

Позднеев вместе с начальником погранотряда тотчас выехали в район Афонки. Затерянная в кустарнике на склоне горы полянка, совершенно незаметная с пролегающей внизу тропы, давала прекрасный обзор местности. Это была лежка — место отдыха нарушителей, и в этом теперь уже никто не смог бы переубедить Позднеева. Высокая трава была примята, выдавая следы пребывания двух или трех человек.

После осмотра полянки стали осторожно (могло быть и заминировано) прощупывать почву штыками. Небольшая металлическая коробка вывернулась из-под колючего кустарника в конце площадки. В коробке оказалось несколько окурков и остатки пищи — колбасы в целлофановой обертке, мясных концентратов. Других предметов ни на поляне, ни вокруг нее найдено не было.

Коробку с нарочным отправили в Краснодар, а Иван Николаевич заспешил к ближайшему телефону доложить Усову, что над поселком Афонка появилось наконец долгожданное облачко, о чем подробно расскажет выехавший в управление товарищ.

Лабораторный анализ показал, что по дозировке и пропорции специй представленные пищевые остатки не совпадают с продуктами, выпускаемыми отечественными предприятиями. Табачные изделия с подобными фильтрами в нашей стране также не производятся и за границей не закупаются. Экспертная комиссия дала заключение, что найденные предметы находились в земле не более десяти дней. Таким образом, время захоронения пищевых остатков совпадало с появлением над территорией края самолета-нарушителя и возможной остановкой в месте лежки иностранных агентов.

— Молодец, Иван Николаевич, — крепко пожимая ему руку, басил Усов, когда Позднеев прибыл для доклада в управление. — Первейший ты у нас оказался синоптик. А начало, как говорится, половина дела. Сдвинул ты его с мертвой точки.

7

Факт пребывания на территории края иностранных агентов, подтвержденный обнаруженной лежкой и теперь уже не вызывающий сомнения, потребовал от сотрудников краевого управления незамедлительного изменения методов дальнейших действий.

К исходу дня 17 сентября управление уже располагало сведениями, что в крае обосновались три агента одной из стран НАТО с целью сбора разведданных о нефтяных разработках в районе реки Хабль, станиц Абинской и Крымской. Условные имена — Эди, Карл и Вернер. Добрались они благополучно, их экипировка хорошая, документы надежны и подозрений не вызывают.

Эти сведения, точно установленная трасса полета самолета-нарушителя и лежка у поселка Афонка полностью подтверждали предположения о том, что в ночь с 3 на 4 сентября на территорию края были выброшены с парашютами три агента иностранной разведки, которым удалось беспрепятственно выйти из зоны действия поисковых групп. Дальнейший розыск требовал проведения новых мероприятий…

Утро 22 сентября разгоралось ясное, но уже по-осеннему неторопливое, тихое и росное. В шесть часов было совсем светло, и бригада лесорубов Курганинского леспромхоза, проводившая санитарную рубку в массиве на берегу реки Лабы, позавтракав наваристой вчерашней ухой и выпив по кружке горячего чая, начала обычный рабочий день. Валили сухостой, разреживали переплетавшиеся кронами молодые дубки, стараясь вырубать деревца с искривленными, изуродованными стволами.

Лесоруб Петр Воеводин шел по самому краю делянки. За перестуком топоров и шумом падающих деревьев он не сразу обратил внимание на окликнувшего его из прибрежного кустарника мужчину.

— Чего ты? — удивленно обернулся он, разглядывая незнакомца. Мужчина был в добротном костюме, почему-то мокром, в руке держал большой черный портфель.

— Слушай, товарищ! — подходя ближе, заговорил мужчина. — Где дорога на Курганную?

— Занесло тебя, — усмехнулся Воеводин. — Отсюда до Петропавловской километров двенадцать, а Курганная в той стороне, откуда топаешь.

— Я всю ночь по лесу блудил, дорогу найти не мог, чтобы реку вброд перейти.

«Зачем это ему потребовалось брод искать? — удивился Воеводин. — А искал — точно, костюм хоть выжми. Да не такая речка Лаба, чтобы по ней вброд ходить, — подумал он, а вслух сказал:

— Пойдемте со мной, я покажу вам брод.

Подойдя с незнакомцем к остальным рабочим, Петр объяснил:

— Брод, чудак, через Лабу ищет.

— Брод? — переспросил Михаил Алейников, он стоял к незнакомцу ближе других. — А документы у вас какие-нибудь есть?

— Конечно, — ответил мужчина и, открыв портфель, достал из него листок. — Вот он, мой документ.

Алейников присмотрелся и вслух прочитал набранную вверху типографским шрифтом строку: «Народно-трудовой союз».

— Это что же за профсоюз такой? — поднял он глаза на незнакомца. — Я что-то не слыхал о таком.

— Я политический, товарищ, — поспешно объяснил мужчина. — Скрываюсь от милиции.

— А-а, — сдерживая вдруг охватившую его нервную дрожь, подчеркнуто равнодушно протянул Алейников. — Так бы и сказал сразу. Пойдем к шалашу — там еще костер не погас, согреешься, чайку выпьешь.

Все четверо рабочих и незнакомец вышли к поляне, где стоял шалаш лесорубов. От кострища слабо тянулась вверх жидкая струйка дыма.

— Сейчас мы чайку сообразим, — пообещал Василий Карташов и, опустившись на корточки, полез в шалаш. За ним последовал и Александр Гречишников. Сам Алейников в это время стоял против незнакомца, сбивая хворостиной пепел с тлевших головешек.

Поставив портфель на траву у ног и потирая руки, мужчина оглядывал поляну. Его внимание невольно привлекла попыхивающая дымком обугленная головешка — Алейников, видимо, случайно отшвырнул ее от костра. В следующее мгновение, обернувшись на раздавшийся сбоку шорох, незнакомец увидел наставленные на него почти в упор стволы двух ружей. Держа пальцы на спусковых крючках, Гречишников и Карташов холодно смотрели ему в глаза:

— Руки!

Мужчина не понял, кто произнес это слово, взгляд его растерянно скользнул по лицам, но руки сами собой поползли вверх.

— Оружие есть? — отбросив прутик, которым до этого шевелил пепел костра, спросил Алейников.

— Пистолет, — не сразу ответил незнакомец.

— Тогда поднимай руки повыше, — подходя к нему, дружелюбно посоветовал Петр. Из-за спины мужчины он ощупал карманы его пиджака и брюк, извлек пистолет, разглядывая его, отошел в сторону.

— Почему скрываетесь? — снова обратился он к незнакомцу.

— Я политический. Состою в организации, которая ведет борьбу с Советской властью, — уже без прежней уверенности ответил тот.

— Ясно, — не сводя с него внимательных глаз, решительно произнес Алейников. Потом бросил Воеводину: — Подержите его под прицелом, а я двину на кордон за подводой.

Лесорубы разрешили задержанному опустить руки, попытались подробнее расспросить его — откуда он, куда направляется, как оказался в этом лесу. Но мужчина на вопросы не отвечал.

Воеводин закурил, предложил папироску незнакомцу. Тот сделал вид, что не слышит его, но спустя несколько минут достал из кармана сигарету, прикуривать не стал, повертел ее, разминая, в пальцах, затем взял в рот. Карташову показалось, что мужчина вздрогнул, когда сигарета коснулась его губ, и вдохнул воздух с таким усилием, будто его не хватало. В следующее мгновение лицо Василия вытянулось от удивления: ему показалось, что задержанный с хрустом раскусил фильтр сигареты.

— Ты чего это? — всполошился и Александр Гречишников, приближаясь к незнакомцу.

Тот резко откинул голову, стараясь выплюнуть прилипшую к губе сигарету, и стал медленно заваливаться назад и вбок. Воеводин метнулся подхватить его, но мужчина тяжело рухнул на траву у костра, лицо его стремительно синело.

Минут через двадцать появилась подвода. Молоденький ездовой с трудом остановил у шалаша разгоряченных лошадей. Задержанного положили на разбросанную по дну тарного ящика охапку сена, подняв повыше его голову. Осторожно тронулись в сторону Петропавловской. Лицо незнакомца стало совсем синюшным, черты его заострились, он, видимо, пытался, но не мог открыть плотно сжатых век. Почти сразу же после того, как подвода выкатилась на хорошо наезженную дорогу, дыхание его стало учащаться, он попробовал пошевелиться, будто устраивался на охапке сена удобнее, затем неожиданно глубоко вдохнул в себя воздух, но выдоха сидевшие вокруг на бортах тарного ящика лесорубы уже не услышали. Они остановили подводу. В лежащем не обнаруживалось никаких признаков жизни.

— Готов, — вздохнул Алейников. — А птица, по-моему, из тех, что ищут… Поехали шибче, парень, — тронул он за плечо ездового. — Теперь ему все равно.

8

При осмотре доставленного в Курганную тела неизвестного и его личных вещей были обнаружены паспорт и военный билет на имя Данилова Николая Алексеевича, 1908 года рождения, уроженца города Сталинграда. В командировочном удостоверении Главюжэнерго (расположен в Киеве) указывалось, что инспектор котельных установок Н. А. Данилов командируется в города Дзауджикау, Краснодар и Ставрополь. Здесь же было приложено письмо технического отдела Главюжэнерго, подколот посадочный талон от 12 сентября на поезд Краснодар — Кавказская.

В кожаном портфеле оказались семнадцать листовок и брошюра, резиновое клише с антисоветским текстом на русском языке, пять золотых монет достоинством по двадцать франков.

Рабочие-лесорубы задержали матерого врага Советской власти, готового в угоду своим империалистическим покровителям совершить любое преступление. Об этом свидетельствовала и обнаруженная при нем предсмертная записка, написанная, очевидно, в минуту отчаяния, когда он заблудился в лесу:

«Теперь, после того как я увидел, во что превращена коммунистическим опытом Россия, хотелось бы жить для того, чтобы бороться против коммунистической системы. Приходится умирать. Я собирался дороже продать свою жизнь и приготовился к борьбе».

Факты соединялись во все более тугой узел. Были все основания полагать, что Данилов являлся одним из агентов иностранной разведки, заброшенных ночью 4 сентября. Появление его в лесу в районе станицы Петропавловской можно было объяснить тем, что во время следования по железной дороге Краснодар — Кавказская он почему-то вынужден был сойти с поезда и пробираться пешком до станицы Курганной. В пути он заблудился и вышел на лесорубов. Советских денег у Данилова обнаружено не было. Это позволяло предположить, что он направлялся к тайнику.

В связи с задержанием Данилова органы государственной безопасности разработали дополнительные мероприятия по проведению тщательного осмотра всей территории вдоль трассы полета самолета-нарушителя с целью обнаружения тайников. Вся полоса от Таманского полуострова до станицы Абинской, площадью около тысячи двухсот квадратных километров, была разбита на девять участков, в каждом из которых был организован розыск парашютов, снаряжения и радиостанции. В обследовании местности принимали участие активисты оперативных и поисковых групп, подразделения внутренних войск.

9

30 сентября работникам краевого управления МВД стало известно еще одно донесение, направленное кем-то из действующих в крае трех агентов. В нем, в частности, сообщалось, что Вернер 27 сентября встретился с Карлом в районе поселка Афонка, где они оба подверглись проверке патрулем пограничников. Документы оказались надежными и подозрений не вызвали. Из донесения также следовало, что наряду с заданием американской разведки все три агента имели специальное поручение Народно-трудового союза создавать подрывные группы. Обнаруженные при задержании Данилова предметы и поведение при встрече с лесорубами подтверждали его участие в выполнении этого поручения. Отсутствие в донесении имени Эди позволило предположить, что эта кличка принадлежала покончившему с собой Данилову. Две эти нити сведений, поступивших в краевое управление по разным каналам, соединяло и упоминание о поселке Афонка.

Выяснилось, что 27 сентября пост у поселка Афонка в первой половине дня действительно проверял, наряду с другими, документы двух лиц, собравшихся, по их словам, прогуляться в горы. Пограничному патрулю были предъявлены фотографии нескольких агентов иностранных разведок и изменников Родины. На одной из фотографий лейтенант Комлов опознал человека, у которого проверял документы. Это был уроженец Краснодарского края, в 1948 году изменивший Родине и бежавший за границу.

Через несколько часов после опознания агента по фотографии было установлено, что он недавно появлялся у своих родственников в Ростовской области и выбыл в неизвестном направлении.

В третьем — и последнем — шпионском донесении, оказавшемся в руках чекистов в первых числах ноября, сообщалось, что один из агентов выехал в Грузию с целью приобретения запасных бланков паспортов и других документов, вошел в контакт с лицами, которые помогут ему в этом, но приобретать бланки не торопится, считает, что будет лучше оформить их к весне, перед непосредственным выездом в район задания номер один. Одновременно агент ориентировал разведцентр, чтобы его слушали в эфире 23—24 ноября.

В Грузию была направлена оперативная группа чекистов Кубани. В ее состав входил и лейтенант Комлов. На тбилисском железнодорожном вокзале в одном из залов ожидания он обратил внимание на человека, очень похожего на спутника опознанного по фотографии изменника Родины. Убедившись, что он не ошибается, Комлов подал условный знак следующим за ним на некотором удалении оперативным работникам. Ничем не выдавая своего намерения, он не спеша приблизился к сидевшему на скамейке мужчине. Неожиданно резко наклонясь над ним, чтобы при необходимости пресечь возможное сопротивление, Комлов четко произнес в растерянно вздернувшееся лицо:

— Не двигаться!

Мужчина разом обмяк и опустил голову.

Здесь же, в зале ожидания, у него были изъяты ампула с цианистым калием и оружие. На допросе он назвал себя агентом Карлом и заявил, что сразу заметил в группе пассажиров лейтенанта-пограничника, проверявшего у него документы в поселке Афонка, но счел сопротивление бесполезным, а покончить с собой, как требовали поступить в подобных обстоятельствах его хозяева, не решился.

Специальную подготовку все три агента прошли в одной из разведывательных школ на территории Западной Германии. Их обучали способам сбора шпионских сведений, методам компрометации и обработки неустойчивых в политическом отношении советских граждан с последующей вербовкой на службу в качестве агентов, обращению с радиостанциями, умению пользоваться шифрами, владеть оружием, управлять транспортными средствами. Каждый из них получил конкретное шпионское задание и определенную зону деятельности на территории СССР.

После окончания подготовки в конце августа они были доставлены на четырехмоторном самолете в Грецию, а затем через Черное море на территорию СССР. Над Черным морем самолет летел на высоте сто пятьдесят — двести метров, при входе на Таманский полуостров он поднялся до трехсот метров.

Выброска агентов-парашютистов была произведена в два часа ночи 4 сентября на окраине хутора Шибик — в четырех километрах южнее станицы Абинской. Все трое приземлились на виноградной плантации (начавшаяся через несколько дней уборка винограда способствовала тому, что следы агентов были сразу же стерты), здесь же закопали парашюты, затем отошли в глубь леса, на расстояние около трех километров от места приземления. Каждый имел при себе рюкзак с грузом пятьдесят килограммов.

С наступлением рассвета стали пробираться к Капустной щели. Этот маршрут был разработан еще в разведцентре и вел не в сторону шоссейных и железных дорог, как это было в предшествующих случаях заброски агентов-парашютистов, а в глубь Кавказских гор, где следовало надежно спрятать снаряжение. В пути шпионы потеряли ориентировку, сбились с маршрута и три дня блуждали по лесу. Только 7 сентября они добрались до северного склона горы Свинцовой, где подобрали тайники и зарыли в них радиостанции, снаряжение, запасные документы и деньги. В двухстах метрах от поселка Афонка агенты в ночь с 7 на 8 сентября ночевали, а утром, позавтракав, захоронили остатки пищи и окурки в металлической коробке в землю.

Карл рассказал, что на всем пути следования они старались избегать встреч, а тем более контактов с людьми. Он подтвердил, что утром 4 сентября недалеко от поселка Шибик они встретили в лесу мужчину, но постарались быстрее удалиться в сторону. Этим человеком, как выяснилось потом, был Иван Зозуля.

8 сентября все трое через Маркотхский перевал пришли в Новороссийск. Позавтракав в городской столовой, они побывали на рынке, где Карл купил себе чемодан. Необходимые покупки сделали и другие агенты. Здесь же договорились встретиться в Новороссийске 27 сентября, забрать из тайников радиостанции и другое снаряжение, перенести в новые тайники — ближе к городу, чтобы легче и безопасней было добираться в осеннюю распутицу и зимой.

С рынка они вместе направились на железнодорожный вокзал, купили билеты на поезд Новороссийск — Ростов. Эди сошел в Краснодаре. В Ростове Карл простился с Вернером и выехал к родственникам в Харьков, потом — в Одессу.

27 сентября Карл и Вернер, как условились, прибыли в Новороссийск, купили два мешка для переноски снаряжения и, не дождавшись Эди, направились в район горы Свинцовой. У поселка Афонка наряд пограничников проверил у них документы, не обнаружив ничего подозрительного, извинился и разрешил продолжать путь.

На горе Свинцовой агенты откопали рации и снаряжение, Перенесли их в новые тайники и вернулись в Новороссийск. В тот же день Вернер выехал в Ростов, а Карл — в Одессу. При расставании Вернер сказал, что 23 ноября он снова прибудет к своему тайнику и в течение двух дней должен выйти в эфир для передачи шифрованных сообщений разведцентру.

Карл до задержания его в Тбилиси находился в Одессе — проживал некоторое время у тетки. Ей он свое появление объяснил тем, что работает в Магаданской области и заглянул на время отпуска. Из Одессы выехал в Харьков, где жил его дядя. Разыскав дядю, он поселился у него и просил посодействовать в призыве в Советскую Армию.

Затем Карл отправился в Москву. В парке культуры и отдыха Сокольники оборудовал еще один тайник, спрятал в нем золотую валюту и часть советских денег. После этого выехал в Тбилиси, познакомился с несколькими нечистыми на руку работниками отделов кадров и домоуправами, которые за большие деньги пообещали ему достать бланки паспортов и других документов, оформить их. Боясь разоблачения, часто ночевал на железнодорожном вокзале, где и был задержан.

Из Тбилиси Карла доставили в Новороссийск, а затем в район захоронения им снаряжения. При этом он заявил, что точное место расположения тайников других агентов ему неизвестно, но они удалены не более чем на двенадцать километров от принадлежащего ему. После изъятия из тайника Карла радиостанции и других вещей он был отправлен в Москву.

На указанной Карлом местности 13 ноября на склоне высоты 532 поисковая группа обнаружила тайник Эди. В нем были радиостанция, шифр, средства для тайнописи, антисоветская литература, золотые монеты и советские деньги.

Через день на склоне горы Совхозной в лесу удалось разыскать и тайник Вернера. Из него были изъяты радиостанция, запасные документы, другое шпионское снаряжение.

Для задержания Вернера в район горы Совхозной была направлена оперативная группа в составе пяти наиболее опытных работников управления. В помощь ей были приданы три вспомогательных наряда пограничников со служебно-розыскными собаками. Кроме того, в местах возможного появления Вернера на Маркотхском перевале были выставлены четыре секрета.

Как выяснилось позже, 22 ноября, накануне дня выхода по рации на связь, Вернер прибыл в Новороссийск поездом из Ростова в десять часов утра, сдал вещи в камеру хранения и ночью направился к своему тайнику.

В районе горы Сахарная Голова он в три часа двадцать минут 23 ноября натолкнулся на одну из вспомогательных групп засады пограничников и при попытке задержания бежал. Но далеко уйти ему не удалось. Вскоре он был настигнут в районе горы Лысой. Поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно и ему уже не вырваться из кольца, Вернер покончил жизнь выстрелом из пистолета.

При осмотре трупа были обнаружены паспорт на имя Петрова Виктора Васильевича, выданный четвертым отделением милиции города Киева, военный билет на то же имя, оформленный Подольским райвоенкоматом города Киева, диплом об окончании Киевского учительского института, справка отдела кадров Главюжэнерго. Были изъяты также четыре металлические и одна каучуковая печати конторы Главюжэнерго, пистолет системы «браунинг», средства тайнописи и ампула с цианистым калием.

* * *

Операция по розыску и задержанию трех иностранных агентов, заброшенных на территорию края 4 сентября 1953 года, была полностью завершена к утру 23 ноября. С первых часов приземления неотступно преследуемые чекистами, они не смогли обеспечить передачу в разведцентр требуемых шпионских сведений.

В. Михайлов

ГОСТЬ ИЗ КАНАДЫ

Молоденький солдат на КПП взял в руки иностранный паспорт и привычно поднял глаза. Документы гостя не вызывали сомнений — Гелдиашвили Давид, 1916 года рождения, уроженец города Батуми, живущий сейчас в Монреале, по Норберт-стрит, 92. Может, и показалось странным пограничнику — грузин, а канадский подданный, но это уже было чисто юношеское удивление. Где ему знать, восемнадцатилетнему парню, какие житейские вьюги крутили этого человека, забросив из черноморских субтропиков на американский север. Война по-разному распоряжалась судьбами людей.

Может быть, он, Гелдиашвили, после тридцатилетних скитаний решил наконец навестить отчий дом — тоска по родине всегда тонким острием колет сердце, особенно если возраст обильно серебрит голову.

Может, это было так, а возможно, другая причина привела Давида Гелдиашвили на советскую землю, но в любом случае документы его были в порядке, и пограничник Шереметьевского контрольно-пропускного пункта, оттиснув штамп въезда в канадском паспорте № ЕС 284100, выданном 23 марта 1972 года, вернул его владельцу, сказав на прощание:

— Пожалуйста!

«Добро пожаловать на советскую землю!» — этот яркий транспарант радушно встречает гостей, вступивших на плиты Шереметьевского международного аэропорта. Людей, спускающихся по трапам авиалайнеров, невольно завораживает неяркая красота русского леса, нежными красками оттеняющая строгую геометрию аэровокзального комплекса. Трудно после длинного полета удержаться от восторга, вдыхая свежий аромат березовых рощ и луговых трав. Но наш гость не стал тратить время на сантименты. Получив увесистый багаж, он солидно прошагал через вестибюль и сел в такси. Через минуту «Волга», набирая скорость, помчалась в город. Мимо проносились бревенчатые домики Подмосковья, утопающие в кружевах цветущей сирени, и вдруг сразу, почти без перехода, их сменили громады новых многоэтажных домов.

Начиналась Москва. Но взгляд канадского гостя равнодушно скользил по ее улицам. Таксисту было это в диковинку — обычно его шереметьевские пассажиры с оживленным вниманием выглядывали в окна — какая она, эта русская столица?

Лицо Гелдиашвили было непроницаемым. Но не знал он, да и не мог знать, что сидит сейчас в аэропортовском зале ожидания старик, которого приезд Гелдиашвили заставил схватиться за сердце. Тот добрел на ватных ногах до кресла, нащупал в кармане валидол.

— Вам плохо? — участливо спросила соседка.

— Нет, ничего, спасибо! Сейчас пройдет… — Старик положил под язык сладковатую таблетку, и через минуту тупая боль в груди стала уходить.

«Ведь это он, он, он!» — стремительно неслось в голове. В памяти, словно в калейдоскопе, прокручивались картины тридцатилетней давности. Старик прикрыл глаза и снова явственно увидел этот тяжелый, литой профиль и взгляд — свинцовый, не знающий жалости и пощады. И вдруг снова будто током: «Он уехал, и я даже не запомнил номер машины!»

Старик встал, нашел взглядом телефонную будку и решительно двинулся к ней. Он торопливо покрутил диск автомата…

Начальник УКГБ по Краснодарскому краю генерал-майор С. А. Смородинский прошелся по кабинету, вернулся к столу, сел и только тогда раздумчиво произнес:

— Ситуация, конечно, не простая… Такой изувер, как Цинаридзе, по логике вещей, должен забежать на край земли, а он собственной персоной пожаловал к нам под личиной добропорядочного канадского туриста. На что он надеется?

— Ну, во-первых, — ответил полковник Куликов, — на давность лет и на то, что все изрядно позабыто. Он знает, что большинство его сослуживцев, наиболее жестоких, по приговору суда расстреляны, — опознать будет некому. Такова, я думаю, логика его рассуждений. Ну, а во вторых — это, конечно, канадский паспорт и подданство… Бывший узник Яновского лагеря, случайно опознавший его в аэропорту, твердо уверен, что это Цинаридзе.

— Ну что ж, — продолжил генерал, — будем считать, что по паспорту канадского подданного Гелдиашвили к нам в страну прибыл Георгий Цинаридзе, бывший каратель «Кавказской роты», разыскиваемый как государственный преступник. Однако, Аркадий Иванович, он правильно рассчитал — доказать его вину нелегко. Прежде всего нам нужно со стопроцентной очевидностью убедиться, что он не тот человек, за которого себя выдает… Какие у вас предложения на этот счет?

— Мы считаем, — сказал Куликов, — что Гелдиашвили надо дать возможность успокоиться, оглядеться, почувствовать, что его страхи (а они, конечно, у него есть) напрасны, — все у него идет хорошо, старое забыто, а нового никто не знает.

В Батуми, куда он направляется, живут жена, дети, родственники Цинаридзе. Думаем, от этой встречи многое зависит.

— На Западе хорошо знают нашу непримиримость к разного рода изменникам, запятнавшим кровью руки и совесть, но малейшая ошибка будет использована для очередной провокационной шумихи. — Генерал покрутил в руках остро отточенный карандаш. — Вот по этой причине, повторяю, нам надо с очевидной достоверностью установить личность Гелдиашвили — Цинаридзе.

Канадский гость гулял по Москве, спускался в метро, иногда заходил в магазины, но чаще подолгу сидел на скамейках в скверах, посматривал на оживленную, быстротечную столичную толчею. Ни дать ни взять — тихий московский пенсионер, вышедший подышать свежим воздухом из шумной коммунальной квартиры. Но так могло показаться лишь постороннему человеку. Внимательно взглянув, можно было заметить приглушенную настороженность приезжего, его взгляд из-под насупленных лохматых бровей изучал окружающих.

В Москве он встретился лишь с одним человеком — братом своей второй жены, оставшейся в Канаде. Вместе они сходили в кассу Аэрофлота и купили билет на Батуми, предъявив все тот же паспорт на имя Давида Гелдиашвили.

Вряд ли кому могло прийти в голову, что вот этот рыхлый и тучный человек с оплывшим и нездоровым лицом, сидящий сейчас на московском бульваре, и есть каратель и убийца Георгий Цинаридзе. В его сегодняшнем облике мало что напоминало прежнего франтоватого субъекта с тонкой ниточкой черных усов, нахального и изворотливого батумского парикмахера.

* * *

Осенью 41-го года горячее дыхание войны все чаще и чаще стало долетать до утопающего в яркой зелени Батуми. Улицы, знавшие раньше только нарядную толпу, опустели, ощетинились стволами зениток, тропически черное небо каждую ночь резали лезвия прожекторов. Лучшие свои здания столица Аджарии отдала госпиталям. К причалам порта все чаще подходили санитарные теплоходы. Белый цвет бинтов и медицинских халатов стал символом фронтового Батуми, принявшего в свои заботливые руки тысячи и тысячи раненых солдат и офицеров. В эти грозные дни сыны Грузии уходили на защиту социалистического Отечества. Столетние старцы вручали юношам кинжалы предков — в знак непримиримости к врагу. Не ради славы, ради жизни на земле шли в бой те, кто еще вчера выращивал виноград, ловил рыбу, строил корабли, пахал землю, растил детей…

А он сидел в трюме парохода и, дрожа от страха, слушал, как яростно захлебываются судовые пулеметы, отбивая атаки немецких пикирующих бомбардировщиков. Море кипело от разрывов бомб, осколков, но транспорты упорно шли к крымским берегам, туда, где измотанная в непрерывных боях Приморская армия ждала подкреплений. Цинаридзе вслушивался в грохот над головой, обмирая всякий раз, когда с диким воем самолеты устремлялись на пароход.

Он проклинал себя за то, что так легкомысленно отнесся к своему побегу: «Надо было уйти в горы, забиться в ущелье и ждать, ждать, пока и здесь, в Батуми, не появятся немецкие солдаты!» Он почти закричал от отчаяния, но вовремя опомнился — рядом белели суровые, молчаливые лица солдат стрелкового полка, в составе которого был и Цинаридзе, вчерашний дезертир.

— Кровью смоешь свою вину! — сказал ему председатель военного трибунала. Цинаридзе вспомнил стальные интонации при чтении приговора, и страх вновь ледяными пальцами хватанул за душу…

Призванный в армию с началом войны, Цинаридзе был определен в прожекторный батальон, который нес службу здесь же, в Батуми.

Воинский распорядок, строгая дисциплина были совсем не по нраву веселому парикмахеру, привыкшему к шумным застольям, а когда он увидел, как по трапам санитарных транспортов сносят носилки с ранеными, ему стало жутко от одной только мысли, что и его могут однажды ранить или не дай бог — убить.

А тут еще объявили приказ — прожекторный батальон отправляется в действующую армию. И Цинаридзе принял трусливое решение. Батальон ушел на фронт без него, а вскоре патруль задержал на одной из глухих батумских улочек подозрительного субъекта. Выяснить, что это бывший сержант прожекторного батальона Георгий Цинаридзе, не представляло трудностей, и через несколько дней военный трибунал 9-й горно-стрелковой дивизии на основании пункта «г» статьи 7 «Положения о воинских преступлениях» приговорил дезертира Цинаридзе к расстрелу.

Однако, учитывая относительную молодость подсудимого, его раскаяние в содеянном, принимая во внимание, что у него двое малолетних детей, военный трибунал Закавказского фронта заменил высшую меру наказания десятью годами лишения свободы. В определении было записано:

«Исполнение приговора отсрочить до окончания военных действий и направить Цинаридзе в действующую армию, и если он в составе действующей армии проявит себя стойким защитником Советского Союза, то по ходатайству командования приговор может быть пересмотрен на предмет смягчения наказания или вовсе освобождения от него».

Но поистине права грузинская мудрость: «Если изменник к поле пристал, ту полу отрежь». При первой же возможности сдался Цинаридзе врагу и дал согласие на сотрудничество с гитлеровцами. На этом и закончился он как трус и предатель и начался в новом качестве — как изувер и палач.

* * *

За двадцать пять послевоенных лет кубанские чекисты разоблачили многих предателей и карателей разных мастей и оттенков. Под руководством полковников Маракушева и Куликова, опытных контрразведчиков, были проведены сложные операции по выявлению таких преступников, как Вейх, Элизбарашвили, Еськов, Алещенко и другие.

— Первые наши помощники — это советские люди! — любил повторять Маракушев.

И действительно, в ходе расследования карательной деятельности «Кавказской роты» и зондеркоманды СС-10А чекистам неоценимую помощь оказали простые наши труженики — колхозники, рабочие, учителя, инженеры, советские и партийные работники.

Именно с помощью советских граждан в начале шестидесятых годов были разоблачены Алоис Вейх, окопавшийся в отдаленном поселке Кемеровской области; Жирухин, скрывавшийся в Новороссийске под маской школьного педагога; Псарев, затаившийся в Чимкенте; Алещенко — скромный шофер «скорой помощи» в Тбилиси и другие каратели.

При участии общественности была полностью выявлена картина изуверской деятельности на нашей земле гитлеровских подразделений уничтожения, определены имена практически всех карателей из «Кавказской роты» и зондеркоманды СС-10А. Уже тогда, на следствии двадцатилетней давности, стала ясна и роль Цинаридзе, за свою редкую жестокость назначенного командиром взвода «Кавказской роты».

Для борьбы с партизанами в Крыму и на Северном Кавказе была организована айнзатцгруппа «Д», состоящая из ряда оперативных подразделений. При штабе группы действовала так называемая «Кавказская рота», сформированная из предателей, в основном кавказцев, перешедших на сторону врага.

После оккупации фашистскими войсками Северного Кавказа штаб айнзатцгруппы «Д» вместе с «Кавказской ротой», командиром которой был Вальтер Керер, перебазировался из Крыма в Ставрополь.

Личный состав оперативных команд, входивших в айнзатцгруппу «Д», участвовал в массовых акциях по уничтожению советских людей и граждан других государств, умертвив в общей сложности десятки тысяч невинных людей. Характеризуя деятельность карателей «Кавказской роты», командующий охранной полицией СД в своем циркулярном письме указывал:

«Я надеюсь, что командиры займутся обучением кавказцев с учетом особенностей их характера с тем, чтобы последние оставались такими же смелыми в операциях, как и раньше…»

И предатели расстреливали, жгли, душили газом, удивляя подчас жестокостью даже своих хозяев. И руководила ими отнюдь не смелость, а животный страх, отчаянная трусость, стремление уничтожить свидетелей своей измены, убежденность в незыблемости циничного тезиса — «мертвые молчат».

Выявление и розыск бывших карателей стали одним из направлений работы советских чекистов в послевоенный период. В ходе рассмотрения многих дел карателей, в частности дела Керера, Элизбарашвили и других, был получен обширный материал на Георгия Цинаридзе, собраны убедительные доказательства его преступной деятельности на временно оккупированной советской территории, установлено и его местожительство — Канада, Монреаль…

В 1968 году Министерство иностранных дел СССР передало канадскому посольству в Москве ноту с требованием выдачи советскому правосудию военного преступника Г. Ф. Цинаридзе. Правительство Канады на это справедливое требование ответило отказом.

* * *

Итак, ясный июльский день 1973 года. Батумский аэропорт. Со стороны моря осторожно заходит на посадку Ил-18. В нем на месте 8а сидит Цинаридзе (пока что он Гелдиашвили). В аэропорту среди встречающих первая жена Цинаридзе — Нина Георгиевна, его дети, родственники, словом, все те люди, которые хорошо помнят и знают подлинного Георгия Цинаридзе.

Гелдиашвили — Цинаридзе вышел на трап, сощурился от яркого солнца, надел массивные очки с темными стеклами и медленно стал спускаться. Какая-то из встречающих женщин сдавленно вскрикнула — еще бы, в седом респектабельном господине так мало осталось от франтоватого черноусого парня, которого они знали тридцать лет назад. Шумная встреча, судя по всему, не входила в планы Цинаридзе. Властным жестом он остановил начавшиеся было восклицания:

— О, Георгий, как ты изменился!

Сдержанно, совсем не по грузинским обычаям, поздоровался и попросил как можно быстрее уехать из аэропорта.

Отказавшись от радушных приглашений родных, он поселился в интуристской гостинице, пообещав вечером быть на семейном ужине.

Растрогавшись от теплой встречи, он вспомнил друзей, родственников, знакомых, расспрашивал об их судьбе, проявляя при этом осведомленность о таких деталях, которые мог знать лишь очень близкий человек. И естественно, ни у кого: ни у жены, ни у многочисленной родни — не возникало ни тени сомнения, что перед ними сидит именно их воскресший из небытия муж, брат, родственник, но уж никак не канадец Давид Гелдиашвили. О себе, правда, он говорил скупо — воевал, дескать, попал в плен, хлебнул всякого.

Гости понимающе цокали языком:

— Проклятая война, всем она принесла столько горя. Ну да ладно, давайте о радостном! — И молодое вино снова пенилось в высоких бокалах.

Но радостной встречи почему-то не получилось, чувствовалась какая-то скованность. То ли Нина Георгиевна не могла смириться с мыслью, что есть у ее мужа другая жена за океаном, то ли взрослые дети, привыкшие жить без отца, не знали, как вести себя сейчас. Но скорее всего причиной был сам гость — временами он замыкался, тяжело вглядываясь в каждого человека, особенно в молодых и незнакомых ему парней. Сославшись на усталость, он вскоре попрощался и уехал в гостиницу, где долго не мог уснуть, по-стариковски ворочаясь и кряхтя в просторной кровати.

* * *

Первый допрос предварительно отрабатывался много раз. От его начала зависело успешное развитие всего дела. Цинаридзе волнуется, хотя по-прежнему неплохо владеет собой. Перед следователем — заявление иностранного туриста Гелдиашвили Давида Филипповича, адресованное управляющему Батумским отделением «Интурист», где он просит предоставить ему право в течение недели проживать не в гостинице, мотивируя свою просьбу желанием провести время в кругу семьи: жены, двух детей и внучек.

— У нас есть серьезные основания подозревать, что вы не тот человек, за которого себя выдаете. Какова ваша подлинная фамилия? — Этот вопрос заставляет «канадца» беспокойно заерзать на стуле.

— Моя фамилия указана в моем паспорте, — ответ звучит не очень уверенно.

— Ваша подлинная фамилия Цинаридзе. Имя — Георгий Филиппович…

И тогда «канадец» на удивление быстро признается: да, действительно, он уже давно сменил фамилию на Гелдиашвили, на самом деле он Цинаридзе, до войны был в Батуми парикмахером, позже — рабочим местной табачной фабрики, в июне 1941 года призван в ряды Красной Армии, принимал участие в боях на Крымском полуострове, летом 1942 года в районе Феодосии попал в плен.

Свою службу в карательных подразделениях гитлеровской армии подозреваемый категорически отрицал, утверждал, что, совершив побег из лагеря военнопленных в Австрии, принимал участие в борьбе с фашистами в составе партизанского отряда на территории Италии. Фамилию сменил, так как опасался преследования со стороны оккупационных властей. По окончании войны женился на Ковалевой Александре и переехал на постоянное место жительства в Канаду.

На вопрос о гражданстве подтвердил, что советское гражданство не менял, здесь же, в Батуми, живет его первая жена Нина Георгиевна и двое детей.

Конечно, рассчитывать на чистосердечное признание шансов было мало. И действительно, на последующих допросах задержанный резко изменил показания, категорически отказался от первоначальных и стал настаивать, что он именно Гелдиашвили, в 1916 году родился в Батуми. В двадцать втором году его отец, Филипп Гелдиашвили, увез семью в Турцию. Накануне войны родители умерли, а сам он в конце 1944 года перебрался в Италию. Там совершенно случайно познакомился с парнем по фамилии Цинаридзе. Поскольку они оказались земляками, то он принял участие в его судьбе. К сожалению, Цинаридзе вскоре заболел и умер в одной из римских больниц, но перед смертью передал ему, Гелдиашвили, письмо для родных, коротко рассказав о своей жизни. Сейчас представился случай побывать на земле предков, вот заодно он и решил выполнить волю покойного.

«Канадец» смолк и посмотрел на следователя испытующе: какова же будет реакция?

— Это ваши чистосердечные показания?

— Абсолютно! — Он решительно тряхнул головой, и стало ясно, что за этой «линией обороны» Цинаридзе будет сидеть до последнего.

На первый взгляд прорвать ее не представляло труда. По словам задержанного, большая часть его жизни прошла в Турции. Но ни языка, ни обычаев этой страны он не знал, более того, не мог даже сказать, где конкретно в Турции жила его семья. Не выдерживал никакой критики и его рассказ о путешествии из Турции в Италию.

— Цинаридзе, — убеждал его следователь, — ну хорошо, вы как-то умудрились пешком пройти из Греции в Италию. Но взгляните на карту, у вас ведь на пути Албания, Югославия. Как можно их пропустить?

— Я человек плохо грамотный, стран не знаю, может быть, и их проходил.

Чувствуется, что он уже определил для себя формулу поведения — этакий малограмотный забитый человек, от которого что-то хотят, а чего — он никак понять не может.

Тем не менее делается новая попытка.

— Ну, а как же вы шли? Где отдыхали, питались, за счет чего жили?

— Заходил в деревни, люди добрые накормят, обогреют…

— И нигде не встречали вы препятствий, никто вас не задерживал, все-таки война идет?

— Нет, никто, шел себе потихоньку и дошел.

— Георгий Филиппович, неужели вы серьезно считаете, что все, что вы говорите сейчас, убедительно? Представьте себе, 1944 год, на всем Балканском полуострове напряженная военная обстановка, идут бои, местность контролируется или партизанами, или гитлеровцами, по дорогам, как говорится, муха не пролетит, а вы совершаете этакое «пасхальное» путешествие — идете себе преспокойно через границы и страны, колючую проволоку и боевые порядки, да еще и не замечаете, что рядом война.

— Почему не замечаю? Замечаю, все вижу — танки вижу, пушки вижу… Я их не трогаю, и они меня не трогают…

Все ясно. Рассчитывать на раскаяние и признание не приходится. Цинаридзе — Гелдиашвили стоит на своем, с тупым упорством отрицая даже самое очевидное. Еще в Батуми провели опознание его бывшими подчиненными, арестованными в разное время. Подобрали двух пожилых мужчин, примерно одной комплекции с Цинаридзе, посадили рядом.

— Кого из этих граждан вы знаете? — спросили у Куртанидзе, служившего прежде в «Кавказской роте».

Тот с ходу указывает на Цинаридзе.

— Гришу знаю, взводным был у Керера.

Его опознали и другие сослуживцы. А один из них, Георгадзе, даже сказал зло:

— Брось, Гришка, придуряться. Как всегда, хочешь хитрей всех быть…

Он действительно всегда был хитрее, изворотливее и подлее, чем другие каратели, которых в Грузии называли не иначе как «цобиани дзаглеби» — «бешеные псы».

Следствие располагало неопровержимыми данными, что уже осенью 1942 года Цинаридзе принимал активное участие в умерщвлении шестидесяти узников ставропольской тюрьмы СД. Пинками и ударами загонял он несчастных в душегубку. Начав службу в качестве ротного брадобрея, он своим рвением обращает на себя внимание Вальтера Керера и его заместителя Васо Элизбарашвили. Став командиром взвода, он развернулся вовсю. В Полесье, в городе Овруче, Цинаридзе активно участвует в истреблении мирного населения и поджогах, в украинском селении Каменка принимает участие в расстреле тысячи человек, вечером того же дня в селе Ступки каратели загоняют двести человек в барак, обливают его бензином и поджигают.

Осень 1943 года. Мрачно знаменитый Яновский лагерь на окраине Львова. Сюда уже доносятся раскаты советских орудий. Предчувствуя конец, оккупанты приступили к ликвидации лагеря, то есть к расстрелу его узников. В порыве отчаяния один из заключенных выхватил спрятанный нож и всадил его в немецкого офицера. В отместку каратели из «Кавказской роты» в мгновение ока скосили из автоматов двести человек. Цинаридзе без остановки палил по взбунтовавшимся узникам, палил до тех пор, пока вся лагерная площадь не покрылась бездыханными телами. А всего в этом лагере при личном участии Цинаридзе было расстреляно более, двух тысяч человек.

В конце 1944 года в глухом польском селе партизаны убили карателя Захария Самсонидзе. Рано утром туда прибыл Керер и взвод Цинаридзе. Каратели согнали всех мужчин села к дому, где был убит Самсонидзе. Керер лично отобрал тридцать парней помоложе и приказал их расстрелять. Цинаридзе исполнил команду без промедления. Он заводил небольшие группы заложников в дом и там убивал. Закончив изуверскую акцию, каратели подожгли дом с трупами…

В январе 1945 года, почувствовав, что конец близок, Цинаридзе бежит на Запад и в Северной Италии продолжает служить в так называемом «Грузинском легионе». Но, как гласит восточная мудрость: «Сколько ни была бы длинна ночь, а рассвет неизбежен», победа, а вместе с ней и мир пришли на многострадальную европейскую землю. Как крысы с потонувшего корабля, разбежались каратели, стараясь забиться подальше и замаскироваться получше. Но гнев народа высвечивал их лучше рентгеновских лучей.

Большинство палачей уже тогда получили по заслугам, но самые изворотливые, среди которых был и Цинаридзе, ушли от возмездия. В Вене, в проверочно-фильтрационном лагере, он представляет фальшивые справки о службе в одном из итальянских партизанских соединений, однако, чувствуя, что ему не очень верят, ночью бежит вместе с одним сослуживцем снова в Италию. Здесь под вымышленной фамилией скрывается до 1949 года, затем перебирается в Канаду, где обосновывается на постоянное местожительство.

Так коротко выглядит жизнь человека, который сидит сейчас перед следователем и упорно твердит, что никакого отношения к злодею Цинаридзе он не имеет, что он — Гелдиашвили и только Гелдиашвили.

И улики — неопровержимые, максимально точные — были найдены.

Следователи разыскали архивные документы военного трибунала, относящиеся к 1941 году. Скрупулезно они просматривали каждый лист бумаги. Надо было найти дело дезертира Цинаридзе. Большую помощь оказали грузинские товарищи. Они вспомнили, что в Батуми живет человек, который в ту пору работал в органах НКВД. Разыскали этого человека. Тот в свою очередь вспомнил, что часть документов того времени вместе с дактилоскопическими картами хранится отдельно от основного архива. Нашли и их. Большая груда покрытых пылью картонных папок. В ней надо было отыскать лишь один листок бумаги — карту с отпечатками пальцев подсудимого. Это была долгая и изнурительная работа, но закончилась она удачно.

Через несколько дней в Краснодар прибыл представитель канадского посольства. Ему были представлены документы, бесспорно свидетельствующие, что Гелдиашвили — это именно тот самый Цинаридзе, для которого канадский паспорт не более чем ширма.

Канадский дипломат внимательно рассматривал представленные материалы, подлинники документов, фотографии.

— Ну, что ж, — протянул он наконец задумчиво, — может быть, это действительно все так…

— Должен добавить, — сказал прокурор, — что все, знавшие Цинаридзе лично как до войны, так и во время войны, признали в канадском гражданине Гелдиашвили именно Георгия Цинаридзе. Таким образом, по всем существующим международным и советским законам он, как военный преступник, подлежит ответственности за свою карательную деятельность. В чем она заключалась, мы сейчас вам покажем…

Дипломат был человеком, судя по всему, крепким, но и его потрясли документы о карательных акциях «Кавказской роты».

Цинаридзе судили в Краснодаре, во Дворце культуры масложиркомбината. В течение двух недель в переполненном зале шел открытый судебный процесс. Телевидение, радио, газеты давали отчеты о нем. Киногруппа агентства печати «Новости» снимала специальный фильм для показа за рубежом, главным образом в Канаде. Мир должен был знать правду о человеке, который долго и надежно пользовался покровительством определенных западных кругов.

А он сидел за барьером, высвеченный ярким светом юпитеров, скорбно сложив руки на толстом животе, и по-прежнему упорно отрицал даже самое очевидное. Весь его облик — тяжелый профиль, по-стариковски сутулая спина, по-волчьи настороженный взгляд вызывали в памяти слова Максима Горького:

«Сравнить предателя не с кем и не с чем. Я думаю, что даже тифозную вошь сравнение с предателем оскорбило бы».

М. Трофимов

РОЛИ И ИСПОЛНИТЕЛИ

Старый Даниелашвили услышал сквозь сон, как стукнула входная дверь и тут же в ответ свежий ветер закрутил в озорном порыве оконную портьеру. Сон смахнуло как рукой. Старик поспешно встал и, закрывая дверь лоджии, увидел в ее стекле, что в комнату вошел сын — стройный, загорелый. Сколько лет они собирались провести отдых вместе, и вот сейчас, будто в награду за долгое ожидание, все было как по заказу — погода, море, комфортабельная гостиница.

Шумный Сочи немного утомлял Гавриила Даниловича, но сыну нравилось все — яркое многоцветье толпы на улицах, музыка на вечерних эстрадах, красивые девушки на пляжах.

Старик с ласковой улыбкой наблюдал за молодежью. Он даже как-то поспорил в парке с заезжим пенсионером. Тому не очень нравились современные наряды молодых.

— Послушай, генацвале, разве нам с тобой не было по восемнадцать? Разве тебе не хотелось тогда выглядеть джигитом? Пусть молодые веселятся, поют, влюбляются… Это ведь счастье, когда все — вот так, как сейчас! — и старый Даниелашвили сделал широкий жест рукой, обведя панораму города. — Когда на земле мир — душа от счастья петь должна. А мы с тобой, генацвале, за сегодняшний день немало повоевали. Верно ведь?

Пенсионер вздохнул и согласился…

Сын вошел стремительно, бросил на стол пляжную сумку и начал стягивать с загорелого тела яркую майку. Гавриил Данилович взглянул на часы — время близилось к обеду. Старик тоже поспешно стал одеваться — он не любил никуда опаздывать и больше всего на свете уважал точность и аккуратность. Пока Гиви плескался под душем, Гавриил Данилович решил привести в порядок номер: повесил в шкаф снятую одежду, потянулся за сумкой сына. Из нее выпал сверток — какие-то брошюры, журналы. Их яркая обложка привлекла старика. Нацепив на нос очки, он перевернул первую страницу… Когда сын вышел из душа, он не узнал отца. Посеревшее лицо, плотно сжатые губы выдавали крайнюю степень гнева.

— Где… где ты взял эту гадость? — Старик с отвращением бросил на стол книжонку с шестиконечной звездой на обложке.

— Это дал мне один человек на пляже. Я не хотел брать, но он мне почти насильно сунул… говорит, дома почитаешь. Не хотелось его обижать, — пробормотал в растерянности сын, комкая в руках полотенце.

— Где живет этот человек? — гремел старик. — Ты хоть видел, что берешь, а тем более тащишь в дом? — добавил он с нескрываемой горечью.

— Отец! Я очень прошу тебя, не волнуйся. Я знаю, где живет этот человек. Это недалеко, в гостинице «Приморская». После обеда я схожу туда и отдам ему все эти бумаги…

— Нет! — решительно тряхнул седой головой старик. — Мы пойдем вместе, и не после обеда, а сейчас, сию минуту. Я хочу взглянуть в лицо этого негодяя…

— Удобно ли это будет, отец? — слабо запротестовал сын.

— Мне, старому коммунисту, фронтовику, будет даже очень удобно взглянуть в глаза врага. Да, да, именно вражеская рука дала тебе эту литературу! Собирайся, и побыстрей…

* * *

Давид Бартов, первый секретарь посольства Израиля, любил приезжать в Сочи. Официально эти поездки носили то развлекательный, то экскурсионный характер. Улыбающийся, подчеркнуто благожелательный, Бартов не жалел восторженных слов, особенно когда пробовал марочные виноградные вина.

На этот раз израильский дипломат решил разделить радость посещения Сочи со своей семьей — женой и двумя детьми. Так, во всяком случае, он указал в официальной просьбе о посещении курорта.

Возможность такая ему была предоставлена, и шумное семейство Бартовых, разместившись в номере «люкс» гостиницы «Приморская», почти все время проводило в людных местах города: в магазинах, пляжах, кафе, концертных залах. Казалось, дипломат увлечен только одним: желанием разнообразить отдых. Однако это было ширмой: и доброжелательная улыбка на лице, и золотистый загар на теле, и даже шумное семейство на пляже, — ширмой, скрывавшей тонко задуманную операцию, направленную на прощупывание настроений и знакомство с нужными ему людьми.

* * *

К себе в гостиницу Бартов возвращался в прекрасном расположении духа — ему удалось завязать несколько благоприятных прощупывающих разговоров, а в одном случае даже передать литературу. Паренек вначале смущенно отказывался, а потом небрежно сунул брошюры в сумку. «Раз взял, значит, и от второй встречи не уйдет», — подумал Бартов, осторожно переступая лужи, оставшиеся после буйного летнего дождя. Он уже подходил к подъезду гостиницы, как дорогу ему преградил пожилой мужчина с красным от волнения лицом. Прежде чем дипломат успел что-либо сообразить, под ноги ему полетели брошюры, журналы, те самые, что утром еще лежали в его портфеле.

— Зачем вы привозите этот яд в нашу страну? Кого вы хотите обмануть? — кричал старик. — Цена вашей демагогии хорошо видна по вашим поступкам — низости и подлости. Да, да! Совать эти книжонки людям, принявшим вас в гости, — это подло и низко!..

Вокруг собралась толпа. И когда стала ясна суть негодования старика, со всех сторон послышались возмущенные голоса.

Бартов, еле пришедший в себя от неожиданности, втянув в плечи голову, ринулся в гостиницу.

Случай у «Приморской» сразу стал достоянием общественности. Возмущенные граждане звонили в редакцию газеты, в горисполком, горком партии. Они требовали пресечь недостойное поведение израильского дипломата.

Газета «Черноморская здравница» писала по этому поводу:

«Стоит вспомнить, что граждане заявляли о том, что им на пляжах, в гостиницах тайно подбрасывали и вручали литературу, содержанием которой является тонко рассчитанная пропаганда буржуазного строя, сионизма.

Распространители тлетворной продукции часто вынуждены прибегать к всевозможным ухищрениям, тайно подбрасывать книжонки в чужие вещи на пляже, в сумки, вручать их обманным путем».

В отделе внешних связей горисполкома, куда Бартова пригласили для объяснений, он увидел солидную стопу сионистской литературы. Среди этой груды Бартов наверняка приметил и свои книжонки — истоптанные подошвами ног, они были изрядно помяты и порваны.

— Господин Бартов! — Голос представителя исполкома звучал сдержанно и строго. — Ваша деятельность в Сочи нарушает дипломатический статус и законы нашего государства. Распространение вами литературы явно враждебного характера…

— О какой литературе вы ведете речь? — изумленно прервал его Бартов (он обладал неплохими актерскими способностями).

— Я говорю вот об этой литературе, — столь же сдержанно продолжал работник исполкома, — которая доставлена сюда советскими гражданами, в том числе и теми, кому вы ее предлагали. Вам их представить?

— Не надо! — отрывисто бросил израильтянин. От его благожелательности не осталось и следа. Он ненавидящим взглядом смотрел в окно, за которым шумел, бурлил курортный Сочи, жизнерадостный, веселый город…

* * *

Израильское посольство в Москве являлось одним из пунктов, через который сионисты пытались проводить подрывную деятельность у нас в стране.

Бартов был далеко не единственным из израильских дипломатов, кто занимался распространением идеологически вредной литературы, основным содержанием которой являлось восхваление жизни на «земле обетованной», тонкая игра на национальных чувствах, откровенно расистские теории ненависти к другим народам, особенно арабским.

Бартов и ему подобные щедро бросали в почву отравленные семена в надежде, что где-нибудь да и взойдут они.

* * *

Израильский дипломат Раве Абрахам на встрече в московской синагоге с неким Бицзелем, жителем Краснодарского края, возглавлявшим запрещенную законом секту субботствующих пятидесятников, предложил следующий план. Секту Бицзель постепенно должен переориентировать в иудаистском, а затем сионистском духе. При этом, естественно, будут какие-то потери — пусть его это не смущает: в основном уйдут старые и немощные. Это даже лучше. Ядро должно быть молодым, здоровым и фанатично преданным Бицзелю.

В основу враждебной обработки членов секты должна быть положена идея соединения всех евреев на «земле обетованной» — в Израиле. То, что в секте нет евреев по национальности, — не беда. Надо провести обряд водного крещения и провозгласить всех прошедших его евреями. Когда будет достигнуто духовное обновление членов секты, надо вести работу в двух направлениях — агитировать верующих за массовый выезд в Израиль и активно распространять просионистские взгляды среди местного населения.

Хорошо владея приемами и методами оболванивания доверчивых людей, Раве и его коллеги использовали Бицзеля как инструмент для достижения своих целей. Тот в свою очередь, искусно играя на религиозных чувствах, сумел внушить большинству членов секты, что самая прекрасная жизнь для верующего человека может быть только на земле Сиона, самая правильная религия — иудаизм, самые избранные люди — евреи.

Но, несмотря на глубокую конспирацию истинных замыслов израильтян и их пособника Бицзеля, кубанские чекисты скоро располагали исчерпывающей информацией об их деяниях и планах. Практическую работу по разоблачению и пресечению организаторов идеологической диверсии возглавил Андрей Никитович Старцев, опытный чекист, терпеливый и вдумчивый человек. Он и его молодой помощник Игорь Панкратович Пантелеев глубоко изучили имевшиеся материалы и поняли, что подавляющее большинство людей и не подозревают, что уже давно являются пешками в грязной игре, которую ведут Бицзель и его ближайший помощник Шенгальс при подстрекательстве израильских дипломатов.

* * *

Капитан Старцев положил на стол фотографию и показал на самодовольную физиономию бородатого дяди:

— Это и есть Шенгальс. Он вторая фигура, наиболее хитрая и опасная…

Решение об аресте Шенгальса пришло не сразу, а после того, как ранней весной был обнаружен и арестован Бицзель.

Оперативное совещание было коротким, все детали будущей операции были продуманы и взвешены заранее. Через некоторое время председатель сельсовета ведет оперативных работников вдоль глухого тесового забора.

— Лет пять, что ли, назад он у нас появился, — рассказывает он по дороге. — Хатенку эту жена его купила, она первая приехала откуда-то с севера. Ну, думаю, люди они пожилые, вроде тихие, документы в порядке, живите себе на здоровье. Поначалу все было нормально, а потом стал замечать народ за ними некоторые странности. Принес как-то им в субботу инспектор налоговую квитанцию, не берут, говорят, сегодня нельзя, вера не позволяет. Забор вот отмахали… Люди какие-то часто и подолгу у них стали жить. Однажды поинтересовался — говорят, родственники. Оба нигде не работают, а живут в достатке. Впрочем, Виктор славится у нас как отменный печник. Правда, прежде чем сложить печь, обязательно поинтересуется, что за человек, чем занимается. Если там сельский активист, член партии или комсомолец — ни в жизнь не пойдет. Рассказывают, печь кладет, а сам на «божьи» темы соловьем разливается… Вот мы и пришли! — председатель громыхнул массивным засовом.

Ванда открывала ворота долго, многократно переспрашивала, кто это пожаловал в такую рань. Затаскивая в конуру злобно лающего пса, не переставала испуганно рассматривать незнакомых людей.

Шенгальса дома не было. Он, по словам жены, должен вот-вот подъехать.

Виктор Генрихович появился, чинно сидя на дамском велосипеде. Позвякивая притороченным к раме огромным бидоном, он неторопливо крутил педали, аккуратно объезжая рытвины и лужи. Увидев около своего дома группу незнакомых людей, он быстро справился с волнением и, нацепив очки, долго шевелил бородой, вслух читая постановление об обыске.

— Ну что ж, милости прошу! — и демонстративно вывернул карманы.

Затем сел в сторонке, стал хмуро перебирать страницы пухлого талмуда. Теплая шерстяная ермолка надвинута глубоко на уши. Маленькие, со слезливой поволокой глаза укрылись в толстых складках век. Часто моргая, он не без интереса следит, как оперативные работники перебирают книги, пачки старых газет, письма…

Капитан Старцев ходит по скрипучим половицам, рассматривает хозяев, вслушивается в их короткие диалоги, и его не покидает чувство, что, переступив порог этого странного дома, он шагнул во времена, давно забытые и нелепые.

Обыск не давал результатов. Судя по всему, Шенгальс давно к нему готовился. Семейный фотоальбом без единой фотографии, сберегательная книжка с давно снятым вкладом в тысячу рублей — вот, по сути, все, что было найдено.

— А где же фотографии? — спрашивает Старцев, переворачивая пустые страницы альбома.

— А где надо, там они, уважаемый, и находятся. — Виктор Генрихович щурился в хитрой улыбочке. Зная, что вещественных улик не обнаружено, он слегка наглеет.

Сейчас он уже сам с готовностью шарит по чердаку и запечьям, достает оттуда пыльную рухлядь и с удовольствием трясет ее перед понятыми. Правда, отпирая чулан, Виктор Генрихович проявил некоторое замешательство. Он долго хлопал себя по бедрам, морща в задумчивости неширокий лоб: «Ключи, к сожалению, исчезли». И лишь короткий ломик, вставленный в пробой одним из понятых, вернул Шенгальсу память.

Хорошо смазанный замок отворился без звука. И тут всем стали понятны истоки румяной упитанности хозяина.

Кладовая, делавшая честь среднему магазину, источала крепкий гастрономический запах. Окорока, колбасы и прочие копчености были развешаны с тонким пониманием этого дела. Дубовые стеллажи с трудом держали на своих плечах сотни консервных банок, баллоны с медом и маслом, янтарные глыбы сыров.

В отношении крепких напитков привязанность хозяина определить было сложнее. Батареи бутылок с этикетками денатурата и коньяка, «Черных глаз» и «Столичной» свидетельствовали о широком диапазоне потребителя. Картину венчал десятиведерный бочонок вина собственного изготовления.

Завороженное молчание нарушил тяжкий вздох. Да! Для Шенгальса это было, пожалуй, единственное «святое» место!

Старцев внимательно наблюдал за Шенгальсом. Время от времени тот бросал быстрый взгляд на жену. Ванда, поджав губы, сидела неподвижно, изредка посматривая в окно. Возникло подозрение, что где-то вне дома находится тайник. Предположения подтвердились. В огороде одного из членов «секты» был обнаружен тайник с несколькими стеклянными баллонами. Трехлитровые банки были туго набиты сионистской литературой, полученной из Израиля, фотопленками, множеством снимков, магнитофонных записей клеветнического и сионистского содержания. На одном из снимков зафиксирован момент, когда Бицзель присваивает членам своей паствы еврейские имена, а ведь среди них нет ни одного человека еврейской национальности. И он организовал этакую лотерею: сунул руку в шапку, вытащил записочку — и ты уже не Иван, а Явель, не Мария, а Хана и т. д.

Хранились в тайнике и карты Израиля с нанесенными на них пунктами, где якобы определено местожительство Бицзелю и его пастве.

В начале 1966 года Бицзель съездил в Москву и Киев. Он встречался с сотрудниками израильского посольства, имел несколько бесед с дипломатами, чей статус в общем-то был только прикрытием. Ему недвусмысленно было заявлено, что Израилю нужны в основном молодые и здоровые люди, способные носить оружие и при необходимости пользоваться им. Тогда уже готовилось вооруженное вторжение на арабские земли.

В Киеве, на международной выставке «Птицеводство», Бицзель и его израильские партнеры решали проблемы, очень далекие от повышения продуктивности домашней птицы. Под крышей израильского павильона Бицзель получил совершенно определенные инструкции относительно изменения форм действия — сугубо конспиративных на публичные. В частности, ему предложили, чтобы часть его людей подала заявления на выезд в Израиль. Встреча эта прошла, как говорится, в обстановке полного понимания, и в заключение Бицзель и компания сфотографировались на фоне израильского павильона…

* * *

В сентябре 1944 года в районе наступления 57-й гвардейской стрелковой дивизии был захвачен пленный, назвавшийся переводчиком организации «Тод» Куртом Рейтманом. В ходе дальнейшей проверки выяснилось, что Рейтман в прошлом — военнослужащий Советской Армии. В апреле 1942 года он дезертировал из рабочей военизированной команды Моршанска и с документами на имя Александра Кепурта оказался в Ростове. В прифронтовой комендатуре «Кепурт» заявил, что отстал от эшелона, и был направлен в действующую часть, откуда через несколько дней перебежал к врагу. У пленного были обнаружены документы на имя ефрейтора Советской Армии Тумашева Александра Петровича.

Десять лет получил тогда Рейтман, он же Кепурт, он же Тумашев.

А через неделю на глухом перегоне под Одессой охрана обнаружила в арестантском вагоне выломленный пол. Рейтман бежал. Вскоре его задержал военный патруль в прифронтовой зоне. На этот раз беглеца отправили в колонию для особо опасных преступников. И здесь он пытался бежать, а когда попался, то назвал свое настоящее имя — Виктор Шенгальс. Больше Шенгальс попыток побега не предпринимал, притих и, к удивлению, ударился в богоискательство. Отбыв наказание полностью, он приехал в Ханскую, где и стал правой рукой Бицзеля, его доверенным лицом.

В глухом горном лесу развернулся бивак лесорубов. С утра до вечера здесь стучали топоры, с гулом падали вековые деревья. И трудно было предположить, что бригада лесорубов, нанятая недавно одним из совхозов для заготовки древесины, сплошь состояла из членов секты Бицзеля. Под прикрытием густых крон он вовсю развернул сионистскую обработку верующих. Здесь регулярно прослушивались передачи «Голоса Израиля», изучался древнееврейский язык иврит, восхвалялась «земля обетованная».

В день нападения Израиля на арабские страны Бицзель организует в лесу демонстрацию под израильским флагом. Все это тщательно фотографируется и с нарочным передается в Израиль…

Распорядок дня в «бригаде» жесткий. Рано утром — подъем, физическая подготовка (Бицзель хорошо помнит указания Абрахама: «Учтите, нам нужны крепкие и здоровые люди!»). Затем на работу. Работать Бицзель заставлял до упаду — он был кровно заинтересован в хороших заработках. Все заработанные деньги Шенгальс отдавал Бицзелю, а тот оделял всех в зависимости от своего благорасположения, львиную долю забирая себе, якобы на нужды общины.

А вечером, сытый и бодрый, он собирал людей у радиоприемника, и до глубокой ночи далекий израильский диктор забивал плохо соображающие головы очередными порциями клеветы.

В своих посланиях хозяевам Бицзель сообщал о том, что значительная группа верующих готова к выезду в Израиль, что многие уже публично отказываются от своих гражданских обязанностей, в частности от службы в Советской Армии. Бицзель и Шенгальс мечтали увидеть свои портреты на первых страницах израильских журналов — портреты «политических» борцов.

Но получились из них лишь два обычных уголовника.

Оба они предстали перед народным судом Апшеронского района. В открытом судебном заседании шаг за шагом была вскрыта их преступная деятельность. Они, как клопы, тянули соки из простых людей, заставляли потворствовать их утехам, капризам. Многие из верующих только на суде в полной мере увидели ту духовную пропасть, куда тянули их два авантюриста, преследующие свои сугубо корыстные цели. Узнали имена истинных дирижеров грязной игры, в которой они были лишь пешками. Да и сам Бицзель в конечном итоге являлся жалкой фигурой в игре своих хозяев. Отбыв положенное наказание, он получил разрешение на выезд в Израиль, думая, что его там встретят с распростертыми объятиями. Но торжественной встречи не произошло. Для хозяев он был уже отработанный пар.

Так рассыпался еще один карточный домик антисоветизма. С какой бы стороны антисоветчики ни подступали к нам, результат всегда будет один — полное банкротство! Так примерно выразился старый коммунист Гавриил Данилович Даниелашвили.

Вл. Рунов

ПОИСК ДЛИНОЮ В ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

Весна 1943 года

Снег, почти черный, в рыжих навозных подпалинах, вязкой пеленой покрывал деревенскую площадь. Истоптанная множеством ног, она уже кое-где блестела ранними лужами. Запах горелого шел от пепелищ, подернутых слоистым налетом. Еще осенью деревню спалили каратели из зондеркоманды, и теперь ее немногочисленное население сбилось в землянках да в тех немногих, отшибленных к околице избах, что огонь пощадил.

Старики и старухи, согнанные на пустырь, молча глядели, как два полицая, сбросив нагольные полушубки, споро махали топорами. Острое лезвие, описав блестящую дугу, с визгом вгрызалось в сосновую мякоть, рассыпая вокруг пахучую стружку. Но запах свежего дерева внушал сейчас только ужас, потому как ладили эти рыжие мордатые мужики страшное сооружение — виселицу.

К ней подтащили парня с бледным окровавленным лицом. Без шапки, в разодранной нижней рубахе, он бессильно привалился спиной к бревну, поднял кудлатую голову. Толпа приглушенно загудела:

— Мальчишка, однако, совсем…

— Вчерась у Папоротной поляны бой был. Говорят, фрицев да этих вот вешателей партизаны три подводы набили. Вот сегодня и лютуют.

— Одного, значит, захватили. Видать, раненый?

— У-у-у, изверги…

— Молчи, мать. Ответят они нам, за все ответят.

На пленного партизана набросили петлю. Здоровенный полицай, от которого за версту несло самогоном, перебросил конец веревки через верхнюю перекладину, крепко взялся за него и зычным, густо пропитанным махоркой голосом заорал на всю площадь:

— Шоб все знали, какую цену он заплатит нам за свое партизанство! Глядите… — и всей своей тушей каратель навалился на веревку. Тело юноши, опутанное сыромятной вожжой, потянулось вверх, изогнулось в судороге, но тут же веревка ослабела и партизан упал коленями на холодную землю.

— Не-е-е, просто так ты у нас не отойдешь. Ты еще поболтаешься, попадаешь, выпрашивать будешь ее, матушку… — пьяно орал верзила, судя по всему, главарь.

— За что мучаешь парня, ирод? — пронзительно полоснул вопль из толпы.

Каратель круто развернулся на каблуках и, поигрывая немецким вороненым автоматом, угрожающе зарычал:

— А шо, кому-то не нравится? У нас ведь пуль да веревок на всех хватит!

Он рывком поднял юношу на ноги и вдруг, словно подавившись воздухом, сложился пополам. Собрав последние силы, партизан ударил палача головой вниз живота.

— А-а… э-э-э… у-о! — завыла, заорала банда, набросившись на пленного. В остервенелой ярости закрутился под виселицей живой клубок, разорванный вдруг короткой автоматной очередью. Каратели отбежали в сторону. Юноша неподвижно лежал на изрытом сапогами снегу. В его холодеющих глазах отражалось бездонное, уже набирающее весеннюю синеву небо. Старики молча стянули шапки. Древняя, седая как лунь старуха подошла к убитому, присела, сухой ладошкой прикрыла его глаза. Потом с трудом разогнулась и, глядя прямо в жирное переносье палача, сказала внятно:

— Придут наши скоро. Повисишь ты, кат, еще на этой веревке…

Главарь, вскидывая ствол автомата, заорал нечленораздельно и яростно, брызгая слюной…

Остатки деревеньки горели недолго. Бандиты из зондеркоманды не любили свидетелей. Не оставили они их и здесь, в Белорусском Полесье.

* * *

Шестнадцатилетний подросток, худой до прозрачности, но жилистый и выносливый, уже третьи сутки шагал от Туапсе на Краснодар.

Тяжелые солдатские ботинки, которым, казалось, сносу не будет, пообились, грубая кожа потрескалась на изгибах. В кармане гимнастерки лежала справка, свидетельствующая о том, что учащийся Тбилисского ремесленного училища Евгений Перекрестов следует к месту постоянного жительства, в недавно освобожденное село Летник Ростовской области.

Там оставались мать, сестра, тетка. «Живы ли? — эта мысль тревожила все время, не давала мальчишке покоя. Вокруг свежими пепелищами отмечались тяжкие следы оккупации. Вдоль дорог лежала разбитая военная техника, еще не успевшая даже схватиться ржавчиной.

До Сочи Женька доехал товарняком, оттуда немного попутной машиной. За Туапсе прибился к попутчику, раненому солдату, списанному вчистую и сейчас возвращавшемуся домой.

В сумерках отдыхали у костра.

— Город у нас чудесный, зеленый, а весной — как невеста в цвету яблоневом. В название одно вслушайся — Краснода-а-ар… — В хриплом голосе солдата слышались нежные нотки. Он пошевелил палкой угли, придвинул к теплу больную ногу. — Сейчас, говорят, разбит сильно… Да-а, побандитствовал фашист на нашей земле… — Солдат затянулся едким табаком, привычно пряча в кулак огонек самокрутки. — Меня ведь дома похоронили. Земляк рассказывал, случайно в госпитале встретил. Получили, говорит, на тебя, Василий, похоронку еще прошлым летом, в аккурат перед оккупацией. А я, вот видишь, жив. И сообщить никак нельзя было. Боюсь — доковыляю до дому, увидит меня мать и не выдержит…

Так они и шли — раненый солдат и мальчишка в черной фэзэушной шинели. На переправе через Кубань солдат совсем разволновался.

— Слушай, Женька! — торопливо заговорил он. — Видишь, машины идут в город? Ты шустрый — прыгай в кузов и езжай вперед меня. Предупреди мать, жинку, что жив я, жив! Вот-вот буду дома… А то знаешь — сердце сейчас у всех надорванное. Кабы вправду чего не случилось.

Около часа Женька трясся в кузове армейской трехтонки. Заметив кирпичный собор, грохнул ладонью по кабине. Машина на секунду притормозила, Женька спрыгнул на булыжник, огляделся: как же выйти ему на улицу Октябрьскую?..

Молодая, закутанная в платок женщина испуганно смотрела на худого запыленного мальчишку и никак не могла понять, о чем он ей толкует — какой солдат, куда идет, какая переправа?

— Да муж ваш, Василий, жив-здоров, скоро будет дома…

И вдруг в сознании ее будто что-то прояснилось. Она цепко схватила Женьку за отвороты шинели:

— Где, где ты его видел?

На порог выскочили еще какие-то женщины. Женьку повели в дом и долго расспрашивали о солдате, плача и причитая. А к вечеру и сам солдат приковылял к дому…

До глубокой ночи сидели они за скудным столом. А женщины все рассказывали и рассказывали о черных днях фашистской оккупации, о замученных родственниках и убитых соседях, об облавах на рынке и повешенных на площади и еще о какой-то страшной машине, где людей заживо душили газом. Говорили, говорили, говорили…

Уронив голову на руки, солдат скрипел зубами. А потом поднял глаза на Женьку:

— Мне уже, парень, видно, не воевать. Но если подойдет твоя очередь — отомсти за все, что слышал…

Женька Перекрестов на фронт не попал, хотя заявлений в военкомат написал предостаточно. Когда подошел возраст, его пригласили в городской отдел МГБ и рекомендовали для работы в органах государственной безопасности.

И было это тридцать пять лет назад…

Зима 1981 года

Мы беседуем с Евгением Александровичем совсем недалеко от дома того раненого солдата, с которым он добирался когда-то до Краснодара. Большой город шумит за окном. Дружной стайкой бегут школьники, троллейбусы скопились перед светофором, молодой, затянутый в кожу орудовец строго выговаривает что-то водителю «Жигулей». Перекрестов задумчиво смотрит в окно.

— Да, кажется, целая вечность прошла с той памятной встречи. Она ведь для меня была очень важна. С тех пор часто слышался мне хриплый голос того солдата…

Конечно, не думал я тогда, что придется мне вплотную заниматься розыском карателей, гитлеровских пособников и прочей нечисти. Тогда я, как и тысячи моих сверстников рвался на фронт. Сейчас трудно даже представить, какой была ненависть к врагу… Но пришлось по заданию партии заниматься другим, не менее важным делом. — Перекрестов на минуту умолкает.

Я смотрю на его изрезанное морщинами лицо, сильные жилистые руки и думаю, что не случайно писатель Лев Владимирович Гинзбург в своей известной книге «Бездна» писал о нем как об одном из самых опытных и проницательных чекистов, работавших по розыску и разоблачению карателей из зондеркоманды СС-10А.

— Как же все-таки это начиналось? — мой вопрос отвлекает собеседника от воспоминаний.

— Как начиналось? — Перекрестов не спеша разминает сигарету. — Первые каратели предстали перед судом еще в годы войны. Летом 1943 года в только что освобожденном Краснодаре состоялся первый процесс над изменниками и палачами. Этот процесс был не просто первым в городе, крае и в стране. Он стал первым в истории открытым судебным процессом над фашизмом. Уже тогда твердо прозвучал голос правосудия — возмездие неотвратимо, несмотря на годы и расстояния. Оно настигало палачей через пять, десять, двадцать лет, через четверть века…

Того карателя, который издевался над белорусским партизаном, мы разыскали почти через двадцать лет. По крупицам, по мельчайшим деталям искали путь к его логову. Ведь сложность этой работы заключалась в том, что иной раз не было никаких видимых зацепок. Сожженная деревня, расстрелянные жители. Если и сохранились очевидцы, то помнили они только смертельный ужас, который чудом удалось пережить.

Для них каратель был един в своем зверином облике. Ни имени, ни более или менее точного описания внешности. Свои подлинные фамилии каратели часто скрывали даже друг от друга, значились в списках подразделений под вымышленными именами.

О трагедии, разыгравшейся в белорусской деревеньке, мы узнали в конце концов в мельчайших деталях. Большинство карателей разыскали, а вот главаря, того детину, который вешал партизана, обнаружить долго не могли. Участники этой акции все время называли имя некоего Женьки Флоренко. Углубленный розыск описанного человека не дал результатов. Не можем обнаружить, и все! И вот на допросе один из близких друзей главаря упомянул новое имя — Виктор Лактионов. Этого было достаточно, чтобы нащупать ту верную нить, которая в конце концов привела нас в маленький среднеазиатский городок. Мы приехали туда поздним вечером. В местном строительно-монтажном управлении шло профсоюзное собрание. Сели потихоньку на последнем ряду. На трибуне предместкома — высокого роста грузный мужчина. Горячо распекает кого-то за нерадивость, говорит о недостатках, заботе о человеке и так далее. Двадцать лет рядился этот тип в чужие одежды. Ему казалось, что никто и никогда в активном общественнике, в «непримиримом борце с бесхозяйственностью» не опознает карателя, на совести которого сотни человеческих жизней. Как видите, просчитался. — Евгений Александрович достает пожелтевшие от времени газетные вырезки. Читаю репортажи многолетней давности:

«Работники Краснодарского краевого управления Комитета государственной безопасности сумели разоблачить и арестовать преступников, хотя они разъехались по всей стране. Аккерман работал на заводе в Омске, Олюнин — в научно-исследовательском институте в Кривом Роге. Попов был товароведом в Запорожской области. Ихно — Ивахненко — лаборантом Краснодарской краевой больницы…»

— За каждой из этих фамилий, — продолжает Перекрестов, — огромный труд моих товарищей-чекистов. Сутками мы тогда не спали, перебирали горы архивных материалов, беседовали со множеством людей, из крошечных штрихов составляя портрет того или иного карателя. И все это при строжайшем соблюдении социалистической законности, даже тенью подозрения стараясь не обидеть невинных людей. Однажды мне в руки попал протокол допроса некоего Гоя, командира отделения зондеркоманды СС-10А (его захватила наша контрразведка сразу после освобождения Новороссийска). В то время с такими типами разговаривали довольно коротко, и тем не менее в протоколе допроса упоминалась фамилия некоего Жирухина. Гой говорил следующее: « У меня в отделении служил Жирухин, довольно хитрый парень». И больше ничего! Я обратил внимание на эту деталь, хотя Гой никак не пояснял, в чем же заключалась хитрость этого Жирухина. Но для себя я отметил, что при розыске от этого преступника надо ожидать всяческих уловок. Известно было, что в составе отделения Гоя он принимал активное участие в расстреле военнопленных, уничтожении мирного населения в Цемдолине и других местах под Новороссийском. Ищем интенсивно. Жирухин — фамилия не очень распространенная, но и не такая уж редкая. И вдруг в числе других получаем известие, что в Новороссийске в одной из средних школ работает учителем немецкого языка Жирухин Николай Павлович. Честно говоря, вначале даже значения не придали этому сообщению. Как-то не укладывалось в голове, что злодей не только останется в городе, где чинил расправу, но и будет работать в таком заметном месте, как школа. Обычно эти субъекты, как клопы, прятались по щелям. И тут я вспомнил слова Гоя о хитрости Жирухина. Решил проверить — а вдруг действительно тот самый?

Характеристику Жирухину дают самую благоприятную: «Проявил умелым педагогом… добросовестный, дисциплинированный… избран в состав месткома…» и т. д. и т. п. Стал я сопоставлять кое-какие факты из его биографии — что-то не все стыкуется. Служил он в начале войны в Новороссийске, при гарнизонной гауптвахте, потом якобы принимал участие в освобождении города… Словом, разыскали мы человека, под командой которого проходил воинскую службу Николай Жирухин. Показали фотокарточку — да, именно он, нынешний учитель, и был в годы войны его подчиненным. Вопрос в другом — при эвакуации личного состава гауптвахты Жирухин исчез и, по сведениям, которыми располагал его бывший начальник, служил у гитлеровцев.

Стали проверять дальше, и сомнений наших уже почти не осталось: военный билет подделан, подчистки обнаружены в аттестате об окончании педучилища.

Приглашаем Жирухина в краевое управление КГБ.

Явился он, физиономия сытостью сияет:

— Чем могу быть полезен?

— Да вот хотели бы с вашей помощью выяснить кое-какие вопросы…

— Пожалуйста, я к вашим услугам, — на стуле расположился удобно, держится осанисто. Меня уже, грешным делом, стала мысль мучить — а вдруг ошибка?

Поговорили для начала на всякие отвлеченные темы, а потом напрямую спрашиваю:

— А почему вы, Николай Павлович, скрыли факт своего нахождения в плену? Даже запись об этом в военном билете подчистили?

Забегал тут было Жирухин глазами, но быстро справился с растерянностью (верно подметил Гой — изворотливости он был превеликой), посмотрел на меня с нагловатой усмешкой:

— А кого, собственно, это интересует? Если даже я и был в плену, то ответственности по закону никакой не несу. Подчистил я эту запись или нет — это сейчас тоже не имеет значения… Тысячи людей были в плену.

— Верно! Многим людям пришлось испытать горечь и страдания плена. Увы, войны без этого не бывает. Но очень немногие работали на врага. Вот как вы, например, Николай Павлович! Вы ведь служили в зондеркоманде СС-10А?

И тут Жирухин даже нас с Маратом Дмитриевичем Метелкиным, с которым мы вели этот допрос, нас, людей достаточно опытных и немало повидавших, привел в оторопь. Не моргнув глазом, он говорит:

— А что, Указ об амнистии уже не действует? Я действительно служил в этой команде короткое время конвоиром, но все это уже давно списано амнистией, и вам, уважаемые товарищи, об этом надо знать. — Жирухин раздраженно взглянул на часы и встал: — Попрошу меня не задерживать, я и так уделил вам слишком много времени. А время педагога — это драгоценное время, — назидательно произнес он.

— Все это так, Николай Павлович. Вопрос в другом — служили-то не конвоиром, а активным карателем — принимали участие в массовых расстрелах, лично убивали людей.

И тут Жирухин, что называется, взорвался:

— Это вам даром не пройдет! Клеветать на человека только за то, что он живым вырвался из плена…

Дождались мы с Метелкиным, пока он «пробурлит», а потом спокойно говорим:

— Вот этот основной вопрос мы и должны выяснить.

Жирухин за это время, видимо, просчитал про себя какие-то варианты и заявляет:

— Все, о чем вы здесь говорили, — голословно. О моей роли в зондеркоманде могут знать только два человека: командир взвода Федоров и помкомвзвода Скрипкин — мои непосредственные начальники. Разыщите их, пусть они подтвердят, чем я занимался в это время…

Сел он на стул, вытер платком испарину со лба и вроде бы даже повеселел от своей находчивости. Жирухин хорошо знал, что Федоров при отступлении был застрелен эсэсовцами, а Скрипкин в мае 1945 года сбежал к американцам.

Не ведал Жирухин, однако, что бывший его сослуживец Валентин Скрипкин, подавшись к американцам, по иронии судьбы, а точнее — по закоренелому пренебрежению ко всем наукам, в том числе и географии, перепутал города и прямехонько прибыл в советскую зону оккупации, где и был задержан. Правда, тогда ему удалось многое скрыть, но в данный момент Скрипкин находился в соседней комнате и ждал вызова.

— Вы настаиваете, что только эти люди или один из них могут подтвердить вашу подлинную роль в зондеркоманде? — спрашиваю я.

— Да! — уверенно говорит Жирухин.

Нажимаю на кнопку. Дверь открывается, и в комнату вводят Скрипкина.

— Пожалуйста, Николай Павлович! Узнаете этого человека? — показываю на Скрипкина.

Лицо Жирухина пошло красно-белыми пятнами. Он заерзал на стуле, заискивающе улыбаясь, стал приподыматься:

— Конечно, узнаю! Это Скрипкин Валентин…

— А вы, Скрипкин, знаете этого человека?

Скрипкин вытянулся во весь свой немалый рост и докладывает четко:

— Этот человек известен мне — Жирухин Николай. С ним вместе мы служили в эсэсовской команде, вместе принимали участие в расстрелах ни в чем не повинных граждан. Могу показать, где и когда это было…

На Жирухина жутко было смотреть. Вот когда оно, возмездие, явственно дохнуло ему в лицо.

Зима 1942 года

…Упругой дугой изогнулась Кубань у станицы Марьянской. Обрывистый берег крутым склоном уходит в темные воды.

Здесь были расстреляны пятьдесят человек — старики, женщины, дети. Когда отгремели выстрелы, Кристман заглянул за край обрыва и, пряча в кобуру горячий пистолет, коротко сказал: «Зер гут!»

…Маленький ласковый Ейск, городок, самой природой созданный для милосердия, — теплое море, целебные воды, изобильные сады. Здесь находился один из лучших на Кубани детских домов. Однажды, это было на исходе 1942 года, к крыльцу детдома подъехали два крытых серых автомобиля. После их загрузки в доме не осталось ни одного ребенка. Один из карателей, садист и убийца, для которого на свете не было ничего святого, и тот говорил суду, что здесь «происходил цельный кошмар». Через много лет чекисты установили его фамилию. Это был Сухов, сослуживец Жирухина по зондеркоманде.

Л. В. Гинзбург впоследствии писал в книге «Бездна»:

«Открывался люк, по каменным ступенькам они поднимались вверх, жмурясь от света, выходили во двор.

Это была последняя встреча с солнцем: их заталкивали в машины и везли на территорию совхоза № 1 к противотанковому рву.

В одну из таких «загрузок»… Сухов приметил мальчика. Сухов был человек любознательный и, подсаживая людей в душегубку, иногда спрашивал шепотом: «За что они тебя, а?» или «Вас по какому делу?». Но никто ему обычно не отвечал, и тот мальчик тоже не ответил…»

Было это уже в Краснодаре. Именно здесь в годы фашистской оккупации родилось страшное слово — душегубка. Зондеркоманде 10А, которую возглавлял Кристман, было поручено использовать новое адское изобретение и дать рекомендации по массовому его применению.

Генерал Вальтер Биркамп, возглавлявший айнзатцгруппу, в состав которой входила эта зондеркоманда, докладывал в Берлин, что за один месяц на Северном Кавказе ликвидировано 75 881 человек. Крупный специалист по массовым убийствам, Биркамп почти с восторгом воспринял известие о появлении газового автомобиля. На Нюрнбергском процессе бригаденфюрер СС генерал-майор полиции Олендорф, являвшийся начальником оперативной группы «Д» и третьего управления РСХА, так характеризовал «технологию» осуществления акции:

«Промежуток между действительной казнью и осознанием, что это совершится, был очень незначительным. Женщины и дети должны были умерщвляться именно таким образом, для того чтобы избежать лишних душевных волнений, которые возникали в связи с другими видами казни».

На всех судебных процессах, которые проходили в Краснодаре по делу карателей, имя Кристмана звучало сотни раз. Подсудимые произносили его со страхом, свидетели — с ненавистью.

Курт Кристман — оберштурмбанфюрер СС, начальник зондеркоманды, организатор массовых казней в Краснодаре, Ейске, Новороссийске, Мозыре и других городах — был одним из чудовищных порождений фашизма. Если большинство его подчиненных стрелять в людей заставлял страх за свою шкуру, то Кристман был палач по духу, призванию и убеждениям.

Еще в 1943 году, на первом процессе, имя Кристмана стало синонимом зверств, перед которыми бледнели все ужасы средневековых застенков. В документальном фильме, который шел тогда на экранах страны, звучали такие слова:

«Пусть знают кристманы, герцы и другие палачи, что им не уйти от расплаты!»

Так оно и стало.

Осенью 1963 года в Краснодаре перед судом трибунала Северо-Кавказского военного округа предстали девять карателей из зондеркоманды СС-10А. Но все они были, так или иначе, орудием в руках еще более жестоких — в руках Кристмана, который в это время спокойно разгуливал по улицам родного Мюнхена. Изувер, хладнокровно отправлявший на смерть больных детей, сжигавший военнопленных, стрелявший в беременных женщин, удушивший в «зауэрвагене» тысячи людей, дожил без возмездия и наказания до восьмидесятых годов.

Зима 1980 года

На зеркальной витрине старинной готикой начертано:

«Вы выбрали правильно: маклерское бюро доктора Курта Кристмана. Земельные участки, дома, квартиры».

Каждое утро ровно в восемь у подъезда этого мюнхенского дома на Штютценштрассе останавливается легковая машина. Из нее выходит невысокого роста старичок, седенький, чистенький. Он не спеша поднимается на третий этаж, на ходу вежливо раскланивается с секретаршей.

Это владелец фирмы доктор Кристман. Когда в прессе появились первые материалы о его прошлом, сотрудники фирмы были немало удивлены. Господин Кристман — такой вежливый, предупредительный, всегда отличавшийся слабым здоровьем, с тихим добрым голосом — и вдруг какие-то рвы, расстрелы, душегубки! «Ах, это все выдумки коммунистов!» — говорили сердобольные дамы из маклерского бюро.

Но если кто-то из сотрудников фирмы имел другую точку зрения на этот счет, его тихо выставляли за дверь — господин Кристман не любил, когда копались в его биографии. А биография его была более чем любопытна, особенно для журналистов. Рано или поздно, но на страницы прогрессивных газет просочились некоторые детали, которые проливали свет на прошлое преуспевающего владельца маклерского бюро. После разгрома гитлеризма Кристман приложил много изобретательности, чтобы избежать наказания.

Вначале он бежит в Аргентину, где некоторое время обретается в джунглях среди таких же головорезов, готовых скрыться куда угодно, лишь бы избежать участи главарей рейха. В годы «холодной войны», согретый ласковым дыханием реваншизма, он потихоньку выбирается поближе к городам, пока наконец в середине пятидесятых годов не прибывает в фатерланд — скромный, тихий, осторожный. Есть надежда, что все изрядно позабыто. Свора, которой он командовал, перебита, остатки разбежались, да и кому он теперь нужен, больной и тихий обыватель, поселившийся на окраине Мюнхена.

Однако уйти в тень все-таки не удалось. В маклерское бюро зачастили корреспонденты. В ответ на их вопросы Кристман юлит, выдумывает, ссылается на недостаток памяти, на слабое здоровье. Уже многие в открытую говорят, что под сенью каштанов Штахуса, в самом центре Мюнхена, окопался военный преступник. Молчит лишь западногерманская Фемида. Она молчала около двадцати лет и лишь в 1965 году под большим давлением прогрессивной общественности наконец робко сказала первое слово. Но для Кристмана оно — как слону дробина. За три четверти миллиона марок он откупился от ареста и суда.

По сути, он расплачивался тем, что награбил в годы войны: золотыми коронками своих жертв, имуществом краснодарских, ейских, новороссийских семей.

В 1974 году в ответ на новое приглашение Мюнхенского земельного суда Кристман присылает медицинское заключение о слабом здоровье, из-за чего не имеет возможности принять участие в деле. Справка с удовлетворением подшита в папку, которая тут же сдана в архив.

А господин Кристман все так же рано утром подъезжает к своему маклерскому бюро, все так же вежливо раскланивается с секретаршей. Ему не снились по ночам тени его жертв, не вспоминалось здание в Краснодаре, по улице Орджоникидзе, рвы смерти в Новороссийске, Ейске, Мозыре. Более того, в дни фашистских сборищ он цеплял на лацкан пиджака гитлеровские награды. Это напоминало о походе на Восток, о тех сладостных временах, когда по единому его знаку озверевшая свора кидалась на людей, убивала, грабила и жгла…

В это тихое весеннее утро все было как обычно. С точностью до сантиметра водитель припарковал машину около подъезда конторы. Кристман поднялся по лестнице, привычно открыл зеркальную дверь, вошел в собственную приемную, надеясь увидеть привычно улыбающуюся секретаршу. Но взгляд наткнулся на незнакомые лица. Испуганная фрау представила ему сотрудников уголовной полиции.

Через несколько минут он уже сидел на железном стуле полицейской машины, которая везла его в тюремную камеру. По требованию мировой, и прежде всего советской, общественности Кристман был арестован. Для этого западногерманской Фемиде потребовалось тридцать пять лет.

Весна 1981 года

Две недели в земельном суде Мюнхена шло судебное разбирательство, рассматривались материалы минувших процессов, где шла речь о Кристмане и его зондеркоманде, зачитывались свидетельские показания, просматривались фотодокументы. Через две недели суд приостановил свою работу, и группа западногерманских юристов в составе председателя суда присяжных Кремера, члена этого суда Зелька и прокурора Фольгера выехала в СССР для дополнительного сбора материалов.

Прокуратура Краснодарского края предоставила им возможность допрашивать любых свидетелей, в полном объеме знакомиться с судебными материалами государственных комиссий по расследованию злодеяний гитлеровцев на советской земле, выезжать на места расстрелов и казней. Представители Мюнхенского земельного суда побывали в Цемдолине, в станице Марьянской, в Ейске, во многих других местах. Они подолгу беседовали с теми, кто чудом избежал смерти от рук Кристмана и его своры.

Многое, что стало известно о Кристмане, — результат работы кубанских чекистов. Десятки томов уголовного дела со скрупулезной точностью описывают злодейские дела преступника. Каждый листок этого дела обладает силой пушечного снаряда.

Даже там, в ФРГ, где многим не по нутру вообще какое-либо упоминание о военных преступлениях в годы минувшей войны, даже там трудно было что-либо противопоставить убийственной логике неопровержимых фактов.

С грузом новых впечатлений участники процесса снова заняли свои места. За барьером, прячась от кинокамер и фотоаппаратов, сидит маленький, щуплый старичок с крысиным лицом и бегающими глазками. В нем трудно сейчас узнать того напомаженного эсэсовца с расстегнутой кобурой парабеллума, того оберштурмбанфюрера, который любил фотографироваться во время войны.

Палач пускает в ход старый испытанный прием: он хочет спрятаться за свои семьдесят лет и стариковскую немощь. Видя, что особого эффекта это не дает, он меняет тактику и начинает вести себя нагло, то есть так, как он вел себя всю жизнь.

Судья. Как часто вы принимали участие в отравлении газами мирных советских людей?

Кристман. Для меня это не было каким-то потрясающим событием, чтобы я мог запомнить…

Судья. Сколько человек было расстреляно в станице Марьянской?

Кристман. Я не знаю, я не считал… В Марьянской мне должны быть благодарны за то, что я не допустил расстрела всех жителей станицы.

Судья. Были ли в числе жертв евреи?

Кристман. В этой стране трудно разобраться в национальной принадлежности, поэтому ничего сказать на этот счет не могу.

Судья. Как вы оцениваете показания советских свидетелей?

Кристман. Это надо рассматривать как оскорбление немецкого народа…

Суд приговорил Кристмана к десяти годам тюремного заключения. Оценивая итоги процесса в Мюнхене, собственный корреспондент газеты «Нойес Дойчланд» Отто Вернер пишет:

«За убийство одного советского гражданина — только тридцать пять дней ареста — таков итог судебного разбирательства в Мюнхене по делу Кристмана… Затягивание следствия и волокита характерны в ФРГ для государственно-правовой практики, когда дело касается разоблачения и наказания военных преступников. И еще характерно на процессе против Кристмана и других аналогичных процессах в ФРГ следующее: наглость и цинизм обвиняемых и их защитников, издевательство над свидетелями, дерзкие вылазки неонацистов и антикоммунистов…»

Кристман пока за решеткой. Я подчеркиваю — пока, потому что прогрессивным кругам ФРГ, которые много сделали, чтобы убийца был назван убийцей, противостоят мрачные силы реваншизма и реакции, силы, которые в свое время породили Кристмана и ему подобных и теперь готовы встать на их защиту.

Дело Кристмана не окончено, оно продолжается. Палач должен получить по заслугам.

Май 1981 года

В прошлое вернуться нельзя, но можно представить прошлое, хотя мне и трудно это сделать в теплый солнечный день, когда распустившиеся почки разносят окрест буйный аромат наступающей весны, тридцать шестой нашей мирной весны.

Я вхожу в здание, где когда-то «квартировала» зондеркоманда. Сейчас здесь помещаются разные городские организации, с утра до вечера течет деловая жизнь. Где-то на этажах стучат пишущие машинки, две молодые женщины, оживленно разговаривая, спешат по коридору, у входа разгружают почту, молодой вихрастый парень пронес в буфет ящик с кефиром. Спроси у этих людей, что было в этом здании в годы войны, — не каждый знает. Они знают его только таким: строгим и деловым в будни, радостным и оживленным в праздники. Для меня этот дом всегда связан с многолюдностью центра города — рядом детский кинотеатр, секция бокса в монтажном техникуме, моя школа…

Но я знаю людей, которые долгие годы после войны боялись проходить мимо этого здания. Сгоревшее при освобождении Краснодара, оно мрачно чернело пустыми глазницами окон, напоминая о том страшном, что было связано с зондеркомандой и ее главарем Кристманом.

В рядах освободителей города был писатель Константин Михайлович Симонов. По свежим впечатлениям он написал тогда о подвале гестапо, где перед бегством каратели заживо сожгли узников: военнопленных, стариков, женщин, детей. Гестапо находилось именно в этом доме.

Нет, пожалуй, в Краснодаре семьи, не пострадавшей в годы оккупации. Сто восемьдесят страшных ночей пронеслись над городом, сто восемьдесят суток с полной нагрузкой работала гитлеровская машина уничтожения.

Можно ли забыть то, что происходило здесь, в этом доме, в этом подвале? Нет и еще раз нет!

Эти безмолвные стены должны напоминать нам об ужасах войны, о тысячах человеческих жизней, которые унес фашизм, о его жутких порождениях — Кристмане и его подручных.

Говорят, время — великий врач. Но есть боль, остроту которой не могут притупить даже годы. Она пронзает сердце всякий раз, когда мы вплотную, как в этом доме, прикасаемся к прошлому, к тем страшным ста восьмидесяти суткам.

В эту майскую пору, в дни, предшествующие празднику Победы над фашизмом, празднику, который встречаем мы со слезами на глазах, тысячи краснодарцев приходят в молодой парк, где в окружении тоненьких кленов застыли навечно высеченные из камня фигуры старика, ребенка, женщины…

«Гражданам Краснодара, замученным в душегубках, расстрелянным, повешенным в годы фашистской оккупации» —

пламенеют бронзовые буквы на черном граните.

Сегодня мир знает все об этой трагедии. Почти все ее виновники получили по заслугам.

Долг живущих — сделать все, чтобы не повторилась трагедия, чтобы навсегда в небытие ушли страшные слова «оккупация», «душегубка», «зондеркоманда», «гестапо», чтобы никогда не рождались на свете кристманы и им подобные.

Это надо сделать в память о павших и во имя живых.

Примечания

1

Дзержинский Ф. Э. Письмо к старым чекистам. — Цит. по сб.: Особое задание. М.: Московский рабочий, 1977, с. 5—6.

2

Сын мой! (с адыг.)

3

ВНОС — служба воздушного наблюдения, оповещения и связи.