Марьяна Романова

Остров Смертушкин

© М. Романова, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Сезон муссонных ливней подкрался к заросшему непроходимыми джунглями острову и влажными лапами вытеснил зимнюю засуху. Мутно-зеленые волны горячего океана дробили перевернутый месяц на сотни серебристых осколков, похожих на разбитое зеркало. Джунгли предвкушали проливной дождь, тянули ветви к выцветшему тропическому небу, пели гимн приближающейся влаге многоголосым нестройным хором – крики обезьян, треск, клёкот и свист разноцветных птиц, хриплые вздохи просыпающегося болота.

Старуха с коричневым от загара лицом, круглым, как медная тарелка, осторожно шла по размытой ливнем земле, ловко пробираясь между тесно растущих деревьев. В одной ее руке была увесистая сучковатая палка, похожая на артритную руку великана – Старуха простукивала ею землю, прежде чем сделать очередной шаг. В другой – маленький, остро заточенный топорик, которым она ловко перерубала лианы, перегораживающие путь. Руки у нее были жилистые и сильные. Руки крестьянки, всю жизнь кормившейся от земли.

В невидящих глазах, подернутых мутной серой пленкой, жутковато преломлялся свет луны, и казалось, что они наполнены дымом.

Старуха ослепла почти три четверти века назад. Но и тогда, давным-давно, она уже была немолодой и сгорбленной. Бабка жила на свете столько лет, что почти ничего не помнила, кроме своей бесконечной старости, упырем присосавшейся к ее слабеющему телу.

Она очень устала. Все у нее болело – ноги, суставы, спина, желудок, сердце. Но смерти она не желала и не ждала – напротив, боялась и воспринимала ее бархатный занавес как вход в геенну огненную. Старухе было за что гореть в вечном пламени, и она боялась даже об этом думать.

Несмотря на слепоту, она отлично ориентировалась в лесу, словно у нее было обоняние зверя или встроенный компас.

Идти становилось все сложнее – теперь ноги по щиколотку вязли в илистой слякоти. Земля была такой засасывающей и цепкой, будто хотела непременно утянуть Старуху в бездонные гнилостные глубины и перемолоть в пыль в подземных огненных жерновах.

Близился конец пути.

Дерзкие ароматы ночных цветов, сочных влажных листьев, горячей скользкой земли, мускусной близости невидимого зверя стали слабее, словно их развеял океанский бриз. Над пузырящимся, поросшим жесткой осокой болотом солировал иной запах – тяжелый и тревожный до дрожи. Старуха знала запах этого болота уже полвека, но так и не смогла к нему привыкнуть.

Кто хоть раз почувствовал омерзительный запах, никогда его не забудет и ни с каким иным не перепутает. Как-то сразу можно было понять, что это запах смерти. Древний уснувший инстинкт подсказывал – неблагой запах, опасный. И кожа бугрится ледяными мурашками, и сердце раздувается, как старая жаба, заполняет собой всю грудную клетку и колотится так, что трудно дышать. Гнилостная сладость расползающейся плоти, присахаренный металл разлитой крови, страх, угасание, последняя агония надежды и равнодушие вечного небытия.

Вот и сейчас Старухе пришлось остановиться, упереться рукой в дерево и выблевать свой скудный обед. Утерев рот подолом легкой выцветшей юбки, Старуха продолжила путь. Осталось совсем немного. Она уже слышала призыв, шла на него, как оборотень на полную луну.

Наконец ее палка уткнулась в гладкий ствол мощного растения. Эти растения росли в сердцевине болота, их листья, похожие на гигантские листья кувшинки, были размером с колесо грузового автомобиля. Более слабые экземпляры стелились по краю болота.

Старуха жалела слабеньких и всегда кормила их первыми. Она осторожно погладила упругий горячий лист. Она уже давно не чувствовала страха. Как будто входила в клетку к вялым перекормленным тиграм.

Старая женщина ощутила мягкое прикосновение к щеке – к ней прислушивались, ее ощупывали.

Болотную траву качнул порыв ветра, и запах гниющего белка усилился. Странные растения почуяли присутствие Старухи, звали ее. Они были голодны.

Со вздохом женщина сняла с плеч большой туристический рюкзак. С коротким «вжик» разъехалась молния, и брезентовое нутро явило гостинцы, которые она принесла.

– Мало, – сокрушенно заметила она. – Сама понимаю, что этого мало…

Старые люди часто сами с собой разговаривают вслух, будто вокруг них толпятся призраки.

Она вынула из рюкзака пакет, достала из него увесистый шмат парного, сочащегося сукровицей мяса, из которого торчали обрубленные кости. На открытой ладони протянула пищу в пустоту душной ночи – и едва успела отдернуть руку. А потом, замерев, слушала чавканье и хруст. И в который раз благодарила всех богов за то, что слепота не позволяет ей видеть, как это происходит. Как они едят.

Недолго задержавшись возле первой группы, Старуха пошла дальше, каждые несколько метров останавливаясь и протягивая в пустоту мясо.

Над болотом воцарилось торжество полуночного пира.

Отдав последний кусок, она торопливо водрузила рюкзак на спину и с максимальной скоростью, на которую была способна, двинулась в обратный путь. Старуха знала, что с минуты на минуту они поймут, что еды сегодня мало – еще меньше, чем в прошлый раз. И тогда ей не унести ноги.

Уже почти добравшись до кромки леса, она вдруг почувствовала, как по спине будто полоснули гибким прутом. Одно растение не выдержало и пометило ее как жертву, как еду. И это несмотря на то, что Старуха растила их сызмальства.

Одним широким прыжком бабка выскочила в безопасную зону – и откуда только силы взялись! Больно приземлилась на колени в вонючую болотную жижу, теплыми каплями оросившую ее лицо.

Обожженное ударом место глухо саднило – такое случилось не в первый раз, и Старуха знала, что теперь рана не заживет очень долго. Несколько месяцев будет подгнивать по краям.

Она палкой нащупала поваленное дерево, села и беззвучно заплакала от бессилия, вытирая слезы ладонью.

Вдруг ей почудились шаги, совсем рядом. Старуха насторожилась, повела носом и успокоилась – запах незваного гостя был ей знаком.

– Это ты, – глухо сказала она.

– Опять напали? – спросил мужчина на ее языке уверенно, но с чудовищным акцентом.

– Как видишь. Им мало. Так нельзя. Я больше не могу носить так мало мяса. Это для меня опасно. Когда еды не хватает, они всегда нападают, – вздохнула Старуха.

Мужчина опустился на дерево рядом с ней. Старуха почувствовала твердость его плеча и кисловатый запах пота.

– Где же взять больше мяса? – спросил он. – На ферме почти никого не осталось.

– Плохо охотитесь. В следующую субботу сам понесешь рюкзак.

– Ну, прекрати. Ты же знаешь, что они принимают только тебя. Мне и двух метров не пройти по этому болоту, даже если целый воз мяса приволоку.

– Если их не кормить, они не зацветут. Начинается сезон дождей. Они могли бы набрать бутоны, если бы было вдоволь мяса.

– Мы решаем этот вопрос. Ксавье вчера отправился на материк. Привезет кого-нибудь.

– Только тощих пусть не берет.

– Ты слишком многого хочешь… Ну ладно-ладно. Не расстраивайся. Ксавье – хороший охотник.

– Сам-то зачем сюда приперся среди ночи? – ворчливо спросила Старуха и закусила нижнюю губу – рана на спине стала саднить сильнее.

– Меня послали проследить, чтобы с тобой ничего не случилось, – ответил мужчина. – Убедиться, что ты жива.

– Ага, значит, понимают, как я рискую.

– Это долго не продлится. Скоро вернется Ксавье и будет мясо. А сейчас пойдем, я провожу тебя домой.

* * *

История эта странная, как сказка, обрывками дошедшая до нас из дремучих времен, мрачная, средневековая. Будто бы посреди зеленой водной глади, которой ни конца ни края не видать, лежит под солнцем удивительный остров Смертушкин. Случайно человек не может его найти, но даже если нарочно снарядит к нему свой корабль – не отыщет. Остров тот могут увидеть только люди, которых сама Смертушка к себе в гости ждет. Тогда уже хочешь не хочешь, а придется ехать.

О какой местности речь идет – и не поймешь уже. Одни говорят, что это северные земли, где небо круглый год припудривает океан снегом, другие считают, что Смертушкино тайное царство находится в самом центре Земли, где зима и лето похожи друг на друга. А есть и такие, которые утверждают, что остров тот не в середине океана прячется, а в бескрайнем озере. У этой, последней, теории было много последователей в романтичные девяностые годы, когда происходящее вокруг было так страшно, что люди легко верили в чудо и бросались искать доказательства.

Про остров Смертушкин писали популярные газеты, и нашлись энтузиасты, организовавшие поисковые экспедиции. Кто-то бороздил Ладожское озеро, кто-то ехал на Крымское побережье, ища остров на дне морском. Появились даже богачи-романтики, которые могли себе позволить исследовать заморские острова, нанять команду аквалангистов и, попивая просекко – итальянское игристое вино – на белоснежной яхте, контролировать, достаточно ли те преданы идее и активны в поисках.

В те годы один журналист опубликовал, а его собратья по перу сороками разнесли по всему информационному пространству загадочную историю.

Некий банкир несколько лет финансировал уфологические экспедиции – он искренне верил, что раз у него получилось ухватить за хвост птицу счастья и нажить быстрые деньги, то именно он достоин стать первым землянином, который пожмет руку пришельцу из далеких галактик.

Из-за этого странного хобби от банкира даже ушла жена, несмотря на то, что их семейное гнездышко находилось не в какой-нибудь коряво сложенной хрущевке (не требуется особенной силы воли, чтобы уйти в дальние дали, оставив за спиною тесную комнатушку с вечно поющими батареями и скандальными соседями за тонкой стеной), а в пятиэтажном особняке, выстроенном на манер дворца, с колоннами, зимним садом и штатом прислуги, театрально одетой в дореволюционные наряды. Жена ушла в панике и с единственным чемоданом, потому что никакие меха и сверкающие камни-самоцветы не могли сравниться с той свободой, которую она обрела, – больше не надо было часами слушать бред о том, что ее супруг вскоре полетит на Альфу Центавру; больше не надо было терпеть сочувственные взгляды друзей, которых становилось все меньше. Теперь она могла жить хоть в маленьком, но светлом и уютном доме – без любительской обсерватории, без странных гостей, нервных, с густой растительностью на обветренных лицах, с шизофренически блестящими глазами.

Банкир несколько лет водил дружбу с самыми лютыми и погруженными в контекст уфологами, возил их то к местам падения метеоритов, то в аномальные зоны тайги, то на Северный полюс. Но потом понял, что лукавые уфологи просто водят его за нос, они и сами-то не верят, что однажды длинноголовые и трехглазые синие инопланетяне, чьи тела распространяют серебристое свечение, выйдут из густых зарослей орешника где-нибудь на краю земли, в Сибири, и скажут: «Ну, здравствуй, брат! Ну, наконец-то!» Уфологам просто нравилось, что можно бесплатно путешествовать и жить в непромокаемой немецкой палатке, а не укреплять полиэтиленом сто раз заштопанную советскую; что можно взять с собою не самогон, а ящик хорошего виски, и закусывать сырокопченой колбаской.

Банкир был разочарован настолько, что даже устроил погром в домашней обсерватории – его психоаналитик считал, что нельзя удерживать гнев внутри.

Но мятежный ум и жажда приключений требовали новый объект сублимации, и подвернувшаяся легенда об острове Смертушкин пришлась как нельзя кстати.

Банкир нанял штат из восемнадцати служащих – ученых, аквалангистов, даже телохранителей. В глубине души он, конечно, понимал, что даже до зубов вооруженные люди с быстрой реакцией, крепкими мускулами и ледяными сердцами едва ли смогут сделать хоть что-нибудь против такого соперника, как сама Смертушка. Она и воевать с ними не станет, просто в ее черных глазах появится фирменная Смертушкина поволока, противостоять которой не смогут никакие спецназовские психотехники. Походка Смерти будет мягкой, голос – вкрадчивым, а объятия – сладкими. Но все-таки с охраной было как-то спокойнее.

И вот вся эта компания отправилась на какие-то экваториальные острова, где сначала неделю пугала администрацию местных городков, неискушенную встречами с психами такого рода, а потом отбыла на арендованной яхте в океан.

И больше их никто никогда не видел.

Зато яхту нашли – брошенная, она качалась на волнах. Московские друзья банкира скинулись на поисковую экспедицию, только все без толку – все восемнадцать человек пропали, даже косточек не нашли.

Одна деталь этой истории особенно возбуждала журналистов – будто бы на борту яхты острым гвоздем было нацарапано коряво: «Он все-таки существует! Не ищите его».

Кто-то, конечно, посчитал, что это грамотная мистификация, и банкир воспользовался мрачной легендой, чтобы скрыться от налогов, кредиторов, «крыши», или от киллера, короче, от тех, от кого обычно скрываются отважные банкиры. И теперь, изменив внешность и поменяв документы, наслаждается жизнью где-нибудь в Майами, а то и вовсе в Сиднее. Но были и такие, которые верили, что банкиру удалось-таки найти остров Смертушкин.

В общем, похоронили пустой гроб (в него положили любимый костюм банкира и его неразборчивые записи «уфологических времен»), бывшая жена даже всплакнула на поминках, а потом вступила в права наследования, вернулась в пятиэтажный особняк и, кажется, живет в нем до сих пор в добром здравии.

А один известный в узких кругах поэт, чемпион мира по бытовой философии под пиво с воблой, написал про остров Смертушкин небольшой очерк, который опубликовали в литературном журнале, а потом его еще долго цитировали на богемных московских кухнях.

Поэт писал о том, что в реальности никакого острова не существует, что не стоит понимать сказки и мифы буквально, ведь они написаны на языке символов. Так что остров Смертушкин – это просто часть человеческой психики, которая отвечает за интуитивное предчувствие кончины и переносит человека в особенное пространство, чтобы еще при жизни его сознание начало примиряться с Вечностью. Также философ утверждал, что Смертушка не сразу забирает человека в свои заморские владения – нет. Она сначала приходит в гости и некоторое время живет неподалеку от того, кому уже куплен билет с проставленной датой на лодку Харона. Сидит напротив за кухонным столом, смотрит, как тот пьет чай – ласково смотрит, почти по-матерински, подперев костлявой рукою щеку.

Смертушку простому смертному не видно, зато ее присутствие явственно ощущается, и разделившему с ней радость чаепития становится вдруг как-то не по себе – в груди холодок набухает, по жилам разливается состояние почти ласковой приятной тоски. Хочется даже тарелку с бутербродом отодвинуть, подойти к окну и взглянуть вдаль – как будто мокрые крыши московских домов, упирающиеся в размазанный горизонт, и есть та самая Вечность.

Смертушка и в офис тащится за своим будущим гостем. Тот сидит на своем рабочем месте, шуршит бумажками, ссорится с коллегами, ходит на какие-то совещания, подписывает какие-то документы с верой, что они действительно важны. А Смертушка стоит чуть поодаль, не вмешивается и качает снисходительно головой, мол, был бы ты, братец, изящнее устроен, послал бы в известное место все эти бумажки и совещания, отправился бы к старому пруду в подмосковном дачном поселке да посидел бы хоть пару часиков на берегу. В детстве тот пруд казался тебе морем, и ты верил, что на его илистом дне лежит не дырявый резиновый сапог дачного сторожа Петровича, а пиратский клад, и ты строил замечательный плот из прогнивших досок и отважно вступал в схватку со стихией, а упитанные жабы воспевали твои подвиги. И ты ухитрялся просочиться между Сциллой – бабушкой, вооруженной пучком свежей крапивы и угрожающей отхлестать за то, что опять испачкал штаны, и Харибдой – милой русоволосой соседской девочкой, которой ты запланировал подарить тот самый пиратский клад, когда его обнаружишь. Только ни в коем случае нельзя, чтобы она увидела, как смешно ты балансируешь посреди грязного пруда на самодельном плоту. Ты потом часто вспоминал и пруд, и девочку – и всегда при этом у тебя появлялась улыбка. Пруд высох, стал мелким и маленьким, дачный сторож Петрович насмерть замерз, уснув пьяным в сугробе, бабушка до последних лет держалась молодцом, а потом некая мрачная генетическая программа бросила ее на растерзание каким-то опухолям, которые в считаные дни сожрали и ее тело, и ее рассудок. Нежная русоволосая девочка набрала тридцать лишних килограммов, и из ее спокойных серых глаз ушла пленительная грусть, уступив место тому коктейлю эмоций, который обычно называют «бабьей тоской». И волосы волшебные она коротко подстригла и выкрасила в желто-белый цвет. Однажды ты встретил ее на улице и не узнал, она сама подошла поздороваться, и ты потом даже пива домой купил и весь вечер им утешался, и даже радовался, что не нашел тогда клад и не подарил ей. А то теперь было бы жутко обидно, что твоим детским сокровищем владеет эта бабища с лицом, похожим на изрытую кратерами лунную поверхность. В ту последнюю свою земную минуту, когда я, Смерть, вручу тебе билет без возврата и ты с удивлением и страхом прочитаешь направление, ты пожалеешь, что не съездил в тот дачный поселок. Зря ты сидишь голодный и сутулый, важничаешь, и экран твоего компьютера мерцает холодно, как владыка времени Сатурн.

Иногда кто-то из коллег чувствует Смертушкино присутствие – обычно такой свидетельницей становится какая-нибудь молоденькая секретарша с невнятным гуманитарным образованием, трепетным сердцем и скучной жизнью. Она обнимает худенькими руками себя за плечи и говорит: «Что-то холодом повеяло. Кто-то форточку открыл?»

И кто-нибудь, например, румяная бухгалтерша с сытым простеньким личиком и сложной прической, отвечает: «Да тут духота! Просто не жрешь ничего, вот и мерзнешь всё время. На вот, возьми пирожок, сама пекла!»

Смертушка и домой за бедолагой притащится, уютно устроится в соседнем кресле, пока он будет жевать разогретое в микроволновке картофельное пюре с котлетами под убаюкивающее бормотание новостного канала. На экране Смертушка и своих увидит, улыбнется ностальгически – вот там был военный переворот, в результате которого в ее белые земли эмигрировало больше сотни человек, а вот там – землетрясение.

Приговоренный доест ужин, нехотя помоет тарелку и отправится спать, уверенный, что завтра колесо сансары привычно провернется в заданной траектории, и всё повторится – утренний чай, офис, прогулка от метро под легкими снежинками. Но почти уснув, вдруг поймает ледяной взгляд и даже почти не испугается, хотя сразу же все поймет, и Смертушка будет с ним ласкова, прикроет его веки холодной ладошкой, и тогда он увидит ее вотчину – тот самый остров, на котором, в свое время, каждый из родившихся получит вечную прописку. Вот что писал поэт о загадочном острове.

Но на смену девяностым годам пришли энергичные нулевые, карточные домики рухнули, на их месте появились очертания воздушных замков, всё изменилось, большинство «желтых» газет кануло в Лету, и про древнюю сказочку об острове Смертушкин все постепенно забыли.

* * *

Ночь мучила духотой, было трудно дышать. Горячий желейный воздух одуряюще кружил голову ароматом распускающихся к закату ночных цветов. Тело покрывалось соленой пленкой конденсата. Любой случайный сквозняк воспринимался дыханием бога, дарующего благодать. Но Патрика, валяющегося на земле, била крупная дрожь, как будто его тело подчинялось другим, инопланетным ритмам. Прижав колени к груди и обняв себя руками, он пытался хоть как-то согреться. Его спутанное сознание было похоже на замусоренный пруд. Иногда среди горячего температурного морока, растворявшего любое побуждение к мышлению, перед его внутренним взором всплывали конкретные образы.

Женское улыбающееся лицо…

Серые глаза, веснушки на вздернутом носу, белесые ресницы. Это жена, Мария. Интересно, что она подумала, когда он не вернулся в город к назначенному сроку? Почувствовало ли ее сердце, что он в беде? Или она легко поверила в то, что его растворила беспечная, лишенная якоря и ответственности жизнь, к которой он так стремился?

Если и так, сам виноват…

Последние месяцы у них были натянутые отношения. Кризис семи лет, говорят психологи. Пройдет. Они оба ждали. Но время шло, а становилось только хуже. Лицо Марии, которым он когда-то украдкой любовался на рассвете, когда она еще спала, теперь вызывало только раздражение. Как и ее голос. И слова, которые она говорила. Ее мелкие придирки. Ее зацикленность на желании продолжить род. Патрик был бы не против, если бы в их семье появился ребенок, но он не был готов прилагать к этому искусственные усилия. Мария же каждую неделю бегала по новомодным врачам, пила какие-то травы, из-за которых ее дыхание пахло старинной аптекой, а после секса (который случался все реже и реже) подолгу лежала с закинутыми на стену ногами. Из их жизни ушла тонкость восприятия друг друга, спонтанность, любовная загадка – основа алхимического коктейля отношений.

И вот в какой-то момент он не выдержал. Воспитанный строгими католиками (пусть и находился в сложных отношениях с небесами), он бы никогда не стал изменять жене. Но однажды просто сказал: «Мне нужно время». Мария не спорила. Она была рада – удовлетворенно смотрела, как он укладывает рубашки и шлепанцы в огромную спортивную сумку. Возможно, у нее был любовник. Патрик снял небольшую квартиру-студию. Но спустя непродолжительное время понял, что такого рода одиночество вряд ли залечит его раны, и тогда придумал это путешествие.

Патрик сказал Марии правду – он хочет отправиться на экваториальный остров и там успокоиться, подумать о жизни, и особенно о той кривой тропинке, которая семь лет назад привела к нему Марию. Для чего всё это было нужно? В случайности Патрик не верил, предпочитая воспринимать мир сложным хитросплетением причин и следствий. Уже у двери Мария остановила его и спросила, на какой срок он ее покидает? Он ответил: «Я пока не знаю. Может быть, недели на три. Может быть, полтора месяца. Где-то так. Я тебе позвоню». В самолет он садился в инфантильном предвкушении чуда. Мечтал о белоснежном песке, измолотом ветрами в консистенцию пудры. О пляжных барах, в которых играют регги и подают разбавленный свежим ананасовым соком ром. О девушках с нежной соленой кожей и глубокими, как августовское небо, глазами. О том, как он примерит на свои поникшие плечи чужую радостную беззаботную жизнь.

Однако на острове, на другом конце земли, всё сразу пошло не так. Патрик тяжело привыкал к влажной горячей духоте. У него не было денег на действительно хороший отель, а местные «три звезды» напоминали клоповники. Еда казалась ему слишком острой, а пиво – слишком жидким и пресным. Городок, на окраине которого он поселился, не отличался чистотой. К вечеру на обочинах дорог собирались горы мусора. В первую неделю у него украли кошелек, во вторую – черт его дернул купить у уличного торговца жареный пирожок с креветками, после чего он два дня провалялся с температурой тридцать девять, едва находя в себе силы, чтобы иногда отползать в туалет, где его выворачивало наизнанку. Он осунулся, под глазами залегли тени, а неровный сероватый загар создавал впечатление давно немытого тела.

У местных были своеобразные представления о личном пространстве. Невозможно было расслабленно прогуляться по городку – тебе в лицо что-то кричали, ресторанные зазывалы хватали тебя за рукава и пытались утянуть в утробу своих заведений, пахнущих рыбой, водорослями и прогорклым кукурузным маслом. Проститутки в микроскопических джинсовых шортах, с наклеенными ресничками и воспаленными глазами с красными прожилками, пытались с ним заигрывать. Они появлялись словно из ниоткуда, как лесные эльфы. Гладили его по спине потными крохотными ладошками, висли на шее и нежно шептали в ухо: «Мистер… Всего двадцать долларов!»

Не прошло и двух недель, а Патрик уже начал подумывать о возвращении. В сравнении с этим круглосуточным макабрическим карнавалом его спокойный городок вдруг показался райской обителью. Пусть зима влажной шалью накрывала городские крыши на семь с лишним месяцев; пусть все жители не только знали друг друга по именам, но могли рассказать о каждом всю подноготную, и от этого создавалось неприятное давящее ощущение, что за тобою все время лениво наблюдают чьи-то любопытные глаза; пусть время в городке замерло, и ничего не менялось сотнями лет… Но там было обетованное спокойствие, там была даль, в которую можно упереться взглядом, там был прохладный свежий воздух и стопка любимых книг у потрескивающего в камине огня. Ощущение тверди под ногами.

Патрик с удивлением осознал, что скучает по Марии. Засыпая, вспоминает ее лицо и какие-то полустертые, окутанные туманом, сюжеты из далекого прошлого, в котором они еще не надоели друг другу.

Ему не потребовалось много времени для того, чтобы с некоторым удивлением понять – чувство дома для него важнее развевающегося пиратского флага над головой.

С билетами проблем не было, поэтому он не стал их бронировать. Регистрация на рейс могла стать шансом на спасение – ненадежным, но все-таки. Его имя в списках пассажиров навело бы на след Марию, которая, возможно, рано или поздно спохватилась бы и начала его искать.

В свой последний вечер на острове он сдуру решил погнаться за последним хорошим впечатлением – чтобы от этого жалкого приключения не осталось послевкусия щемящего и раздражительного разочарования.

Патрик надел купленные здесь же белоснежные льняные брюки, светлую льняную рубашку, дорогие кожаные сандалии, зачесал просоленные волосы назад и показался себе похожим на одного из тех сытых, как домашние коты, буржуа, которых он не то презирал за приземлённость, не то завидовал их возможностям. И отправился в один из немногочисленных фешенебельных баров, в которых каждый коктейль шел по цене как минимум трех бутылок хорошего виски. Ему были не по карману подобные места, но почему-то этот выбор показался ему правильным.

Он выбрал уединенный столик на балконе с видом на темнеющий океан, исполосованный белоснежными шрамами высоких волн. Заказал крошечную чашку кофе с местных плантаций, двойной виски со льдом, карпаччо из кальмаров, какие-то салаты. Развернул газету с новостями из жизни чужого города.

Еда оказалась свежайшей и вкусной, и в ней было ровно столько специй, сколько требовалось европейцу, чтобы блюдо показалось ему одновременно экзотическим и услаждающим. Обыкновенно знакомство с местными блюдами скорее напоминало ритуал инициации – зажмуриться, вдохнуть поглубже и, не разжевывая, проглотить, вдохновляясь пульсирующей мыслью: «Ты же мужчина, ты это можешь!»

Постепенно Патрик расслабился и разомлел, на его обветренных губах расцвела блаженная и бессмысленная улыбка Будды. Он с наслаждением подставлял лицо горячему океанскому ветру и даже в какой-то момент поймал себя на мысли, что можно тут задержаться еще на один-два дня. В конце концов, полюса «ада» и «рая» любому месту диктуют не его декорации, а воспринимающее сознание созерцателя.

– Здравствуйте! – вдруг услышал он мужской голос. – Вы не против, если я на несколько минут к вам присоединюсь?

Первой реакцией было раздражение – ну надо же, даже в кабаке для миллионеров не укрыться от фирменной местной навязчивости. Но обернувшись и сфокусировав рассеянный взгляд, обнаружил перед собою рыжеволосого мужчину с такой искренней и теплой улыбкой, которая топила злость, как тропическое солнце выброшенную на пляж медузу.

– Да, пожалуйста, – пожал плечами Патрик, указывая на соседнее кресло.

– Благодарю вас! – Незнакомец сделал знак официанту, и тот принес ему какой-то коктейль цвета венозной крови. Запотевший бокал был украшен свежей магнолией.

Незнакомцу было около пятидесяти лет, и для туриста он держался слишком расслабленно и буднично. Скорее всего, он был из тех романтиков, которые нашли свое счастье в экваториальном бродяжничестве класса люкс. Наверняка где-то на далекой родине у него был бизнес, переданный в руки хороших управляющих, сдавалась недвижимость, возможно, скучала жена и подрастали дети. А он выбрал для себя вечную негу тропиков и блаженное ничегонеделание под куполом беловатого неба. У мужчины была прямая спина, легкий загар, подчеркивающий белизну отполированных хорошим стоматологом зубов, и веселые прозрачные глаза.

– Я заметил, вы тут давно сидите и совсем один. И вчера тоже вас видел на набережной. Вы куда-то шли с таким потерянным видом, что я вас даже запомнил, хотя обычно почти не обращаю внимание на людей. Вот и решил подойти, – простодушно признался рыжий. – Меня зовут Джон.

– Патрик.

Мужчины осторожно пожали друг другу руки.

– Вы здесь живете, Джон?

– Да, уже третий год, – улыбнулся рыжий. – Я из Австралии. Когда-то приехал сюда подлечить разбитое сердце. А в итоге нашел и новый дом, и новую любовь.

– Это мне знакомо, – немного расслабился Патрик. – Я тоже так хотел. Правда, не получилось. Не принимают меня ваши острова.

– О-о, – удивился рыжий. – Боюсь, вы просто не видели самого главного. На каких пляжах вы уже были?

Для того чтобы назвать хотя бы пять мест, Патрику пришлось ненадолго задуматься. На самом деле он был из тех осторожных путешественников, которые предпочитают корнями врасти в одно место и выпить его до дна, а не устраивать ежедневный калейдоскоп впечатлений. Все пятнадцать дней своих экваториальных мытарств он топтался по одному и тому же крошечному городку, иногда на такси выезжая в окрестные живописные приморские деревеньки.

– Но как же так, – покачал растрепанной головой Джон, – это просто преступление. Приехать в такую даль и даже не доехать до Акульей скалы и не попасть на Гром-остров.

– Гром-остров? – нахмурился Патрик. – Знаете, а я ведь слышал это название. Есть у меня одна книга, историческая. Купил в антикварном магазине перед тем, как отправиться сюда.

– Книга об острове? – удивился Джон. – Наверное, вы что-то перепутали. Это секретное место. Не может быть никаких книг… Что же в ней написано?

Патрику показалось, что его собеседник волнуется. На безмятежном лбу австралийца выступили бриллиантовые капельки испарины. Хотя может быть, все дело было в удушающей жаре.

– Ничего конкретного, – развел руками Патрик. – Автор книги никогда не был на этом острове, просто пытался его найти. Собирал сплетни и слухи. Я даже не смог дочитать книгу до конца. Не заинтересовался.

Рыжий посмотрел на него так, словно Патрик только что непринужденно признался, что сморкаться он предпочитает в шторы, желательно из алого панбархата.

– Да вы наверняка перепутали, книга написана о каком-то другом месте, – окончательно успокоился Джон. – О Гром-острове мало кто знает. Это священное место, туристов там не бывает.

– А почему остров так называется?

– Из-за вулкана. Местные считают, что на острове под землей живет древняя гневная богиня о десяти головах. Она спит уже миллион лет, потому что ей перестали молиться. Богиня дышит – и из жерла вулкана идет пар. Богиня переворачивается с боку на бок – и остров потряхивает.

– Там тоже есть отели?

– Ну конечно, нет! – Это предположение показалось Джону забавным. – Только непроходимые джунгли, пляжи с черным песком и небольшой палаточный городок, где живут хиппи. Собственно, за небольшую плату у них можно арендовать палатку и переночевать. Ничего красивее, чем это место, я в своей жизни не видел, хотя и объездил весь мир… Послушайте… – Рыжий вдруг посмотрел на него с каким-то странным, будто оценивающим прищуром. – А хотите, отправимся туда завтра на рассвете? Я всё равно собирался, мне пора. Каждые две недели я провожу там ночь.

– Я планировал завтра улететь… – замялся Патрик.

– У вас уже есть билет?

– Нет, но…

– Тогда вы будете полный дурак, если отправитесь домой, не увидев Гром-острова. Это место, где тебе как будто промывают душу. Баня для души.

Патрик задумался, глядя в ту сторону, где тихо шелестел темный океан. У него было неповоротливое инертное сознание, любая спонтанность пугала его, намного комфортнее казалось следовать заранее намеченному плану. Так было с самого детства. Может быть, поэтому незнакомый остров за какие-то жалкие пятнадцать дней так измотал и без того ослабленные семейной руганью нервы. Он привык к жизни в городке, где ничего не менялось столетиями. Здесь же каждый день на его глазах как будто разворачивался шумный карнавал.

Позже, уже будучи запертым в деревянной клетке, Патрик вспоминал тот вечер и думал: ну как так получилось, что он запросто поверил рыжему, с которым не был знаком и часа? Поверил, что этот улыбчивый австралиец вот так запросто предложил ему дружбу и помощь? Патрик никогда не считал себя человеком приятным и располагающим к дружбе. Он был не из тех баловней судьбы, которые одной не адресованной никому улыбкой могли обеспечить себе новые социальные связи и перспективные пути.

И Гром-остров… Как он, взрослый мужчина, мог поверить в существование места, о котором нет упоминания ни в одном путеводителе! Будучи занудой, Патрик прошерстил весь Интернет перед поездкой – все форумы и личные блоги путешественников. О Гром-острове не писал никто.

Но сознание будто помутилось. Джон умел убеждать – каким вдохновенным было его лицо, когда он рассказывал о Гром-острове!

Патрик вышел в туалет, где, закрывшись в кабинке, набрал номер мобильного телефона жены. Решил для себя, что от ее ответа будет зависеть, где он окажется завтра – в аэропорту или на черном пляже вулканического острова. Мария ответила не сразу, и ее приглушенный далекий голос не показался ему радостным. Такое впечатление, что за эти пятнадцать дней Мария успела вычеркнуть его из жизни и из памяти и была раздосадована его появлением.

– А-а, это ты… Ну как отдыхаешь?

– Да если честно, так себе… – В первую же секунду Патрик пожалел о том, что позволил себе слабость и набрал ее номер. – А ты как?

– Я нормально, – ровно ответила Мария. – Тоже хочу куда-нибудь поехать. У нас ледяные дожди и темнеет в четыре часа.

– Одна? – Тихая, почти незаметная ревность болевой колючкой царапнула ему сердце.

– Какая тебе разница?.. Наверное, с Бриггит. Мы вчера были в туристической фирме. Смотрели варианты по Сицилии.

– Но там сейчас не жарко. – Патрик почти ненавидел себя за то, что продолжает поддерживать навязанный светский разговор вместо того, чтобы спросить о главном – ждет его Мария или нет?

– В любом случае лучше, чем дома… Послушай, а ты зачем позвонил?

– Да я так…

– Соскучился?

По интонации Марии он понял, что на ее потрескавшихся от холода губах распустилась змеиная издевательская улыбка.

– Нет, – слишком быстро ответил он. – Просто подумал о том, что, может быть, мне пора вернуться.

– Ну это тебе решать… Прости, Патрик, я больше не могу с тобой говорить. Опаздываю. Я записана на маникюр. – И Мария отсоединилась.

Прилив черной концентрированной ярости чуть было не заставил Патрика разбить мобильник о мраморные стены уборной. «Сука, – беззвучно прошипел Патрик. – Вот же сука!» Умыв лицо ледяной водой, он сделал несколько глубоких спокойных вдохов – так учил психотерапевт, к которому он начал ходить, когда проблемы с Марией только начались.

Джон ждал его за столиком, успев заказать для обоих кофе.

– Ну что, решился? – подмигнул он.

– А долго ли туда вообще добираться? Как мы поедем?

– Да расслабься, я же тут живу. У меня есть катер. Ты просто отдашь половину денег за топливо, и всё. Ночевка на острове стоит несколько мелких монеток. Ресторанов там нет, но хиппи с радостью накормят тебя фруктами и рисом… Познакомлю тебя со всеми. И с моей девушкой.

– Девушкой? – улыбнулся Патрик. – Она что, живет там?

– Ну как… девушкой… – смутился австралиец. – На самом деле пока нет. Она мне очень нравится. Ей всего девятнадцать лет. Познакомился, когда две недели назад был на Гром-острове. И забыть не могу… Я даже не знаю, как ее зовут.

– Ну, ты даешь! – восхитился Патрик, которому подобная беспечность казалась и преступной, и недосягаемо привлекательной.

– Да, я не знаю ее настоящего имени, – со вздохом кивнул рыжий. – Все называют ее Тау… Мы до рассвета разговаривали на пляже. И даже целовались. Вот мечтаю опять ее встретить. А может быть, и ты свою любовь найдешь. Гром-остров меняет судьбы.

Патрик залпом допил свой виски.

– Знаешь что… А поехали! Пошло всё к черту. Я и правда хочу это увидеть. Хочу побывать на загадочном Гром-острове.

– Это правильное решение, – серьезно похвалил его Джон. – Давай запишу название твоего отеля. Тебе придется рано встать. Заеду за тобой около пяти. Только есть одна просьба…

– Какая?

– Не стоит никому говорить о том, куда мы поедем. Местные тебя просто возненавидят. Они считают, что иностранцы оскорбляют их святыню. А экспаты… Мы не хотим, чтобы командировочные иностранцы узнали про наш рай. Иначе там скоро станет очень тесно.

Все вещи Патрик оставил в отеле. С собою взял только небольшой холщовый рюкзак – запасная футболка и нижнее белье, солнцезащитный крем и спрей от комаров, плавки и маска для снорклинга – плаванья с трубкой под поверхностью воды. Джон заехал за ним на видавшем виды тарахтящем скутере. Пока они ехали по еще пустой набережной, над гладью океана занимался розовый рассвет. Патрик щурился от ветра и, кажется, впервые за все эти дни почувствовал себя расслабленным и счастливым. У его нового друга была заразительная энергетика устойчивого спокойного блаженства.

Припарковались они у дикого пляжа на окраине, рыжий спрятал скутер в кустах.

– Здесь никто не ворует, – улыбнулся он, перехватив удивленный взгляд Патрика, который знал цену деньгам и не привык относиться к имуществу с такой вопиющей халатностью. – Завтра найдем его тут в целости и сохранности.

Небольшой моторный катерок, прыгая по волнам, повез их вдаль от тающего за спиной берега. Патрик сидел на полу, вытянув ноги, и с наслаждением подставлял лицо прохладным соленым брызгам. Тогда он еще не мог знать, что это последние часы, когда он чувствует себя уверенным и счастливым. Скоро все изменится. Навсегда. Далекий Сатурн уже завел будильник, подписанный именем «Патрик».

Джон говорил, что Гром-остров находится совсем недалеко, однако они шли по морю почти четыре часа, а вокруг была только водная гладь. В какой-то момент австралиец остановился и заправил бак катера из канистры.

– Долго нам еще? Меня уже мутит. Вестибулярный аппарат плохой, – пожаловался Патрик. – Мне казалось, ты говорил, что до острова два часа пути.

– Да? – без эмоций переспросил рыжий. – Наверное, мы неправильно поняли друг друга. Сиди спокойно, отдыхай. Через час точно будем.

Вообще, стоило им отчалить от берега, рыжий изменился. Куда-то исчезли и располагающая улыбка, и ровная спокойная расслабленность, и кошачья ленность жестов. Патрика это если и насторожило, то не сразу. Все-таки человек в открытом море управляет крошечным катерком, на нем ответственность.

* * *

Давным-давно, в обычном московском дворе, случилась однажды такая история. Умерла пожилая одинокая женщина из квартиры на первом этаже, которую все знали как Тетьфросю.

В те годы соседи еще были внимательны друг к другу – не просто вежливо улыбались, столкнувшись в лифте, но и знали всех по именам, одалживали друг у друга спички, сахар и пять рублей до получки и с удовольствием сплетничали о перипетиях личной жизни всех обитателей подъезда, давших к этому хоть какой-нибудь повод. Поэтому исчезновение Тетьфроси заметили в то же утро, когда она присоединилась к предкам. Вызвали участкового, взломали дверь квартиры, обнаружили ее в собственной постели, вызвали врача, тот констатировал смерть. Мертвая Тетьфрося почему-то была одета в свое лучшее платье, на шее бусики из дешевого речного жемчуга. Словно предчувствовала смерть и подготовилась произвести приятное впечатление на санитаров. При жизни Тетьфрося всегда надевала парадное нижнее белье перед походом в поликлинику, а теперь решила нарядиться перед своим последним выходом в люди.

Впрочем, удивился только врач. Соседи же Тетьфроси, понимающе вздохнув, переглянулись. Ну а что еще от нее можно было ожидать?

Тетьфрося была не так уж проста, как казалась. Конечно, выглядела она обычно – цветастый байковый халат, немного побелевший под мышками и заботливо заштопанный у карманов, уютные войлочные тапочки, на голове ежемесячно взбиваемые парикмахером тугие седые кудельки, сквозь которые просвечивал розовый череп, тяжеловатая походка.

Весь подъезд бегал к Тетьфросе гадать на кофейной гуще.

Она ставила на идеально чистую электрическую плиту старенькую медную турку, все то время, пока кофе закипал, всматривалась в черную жижу, как в бездонный омут, потом подавала очередному просителю изящную чашечку из немецкого фарфора и светски беседовала с гостем, пока тот наслаждался кофейной горечью.

Никакой кухонной философии, обычные пенсионерские разговоры: о том, что кости ломит к дождю и что очередной депутат-выскочка – очевидный козел, по глазам же видно, даже можно листовки его не читать.

Когда кофе в чашечке заканчивался, Тетьфрося одним движением опрокидывала ее на блюдечко с выцветшими павлинами, несколько минут, близоруко сощурившись, смотрела на растекающуюся жижу, а потом начинала выдавать такие подробности из интимной жизни вопрошающего, что у того по спине порой даже пробегал неприятный холодок.

Никто не понимал, как у нее это получается, что это за дар такой странный, и почему она, обладая такими способностями, ютится в убогой однушке вместо того, чтобы устроиться консультантом, да хотя бы к одному из так презираемых ею депутатов. Уж тот бы Тетьфросю озолотил, во дворец перевез, соболя на ее ссутулившиеся под бременем трудной судьбы плечи набросил.

Например, некой Елене Петровне, грузной и печальной бухгалтерше с восьмого этажа, Тетьфрося рассказала, что та вскорости станет чуть ли не графиней и будет жить в замке с прудом и лебедями.

– По утрам на балкон выходить будешь и там кофе пить, угодья свои озирая, – полузакрыв выцветшие от старости глаза, бубнила Тетьфрося. – Балкон у тебя будет с резными перильцами, а у входа в дом бронзовые львы.

Елена Петровна разве что в юности была натурой сентиментальной, поэтому всерьез к предсказаниям не относилась. Хотя слушать было приятно, что уж там. Да и утешительным казался тот факт, что буквально за неделю до того Тетьфрося намекнула энергичной пенсионерке с пятого этажа, любительнице лыжных прогулок, оздоравливающих голоданий и даже купаний в проруби, что пора бы той навести порядок в бумагах да решить вопрос, кто из детей вскорости наследует ее квадратные метры. Пенсионерка страшно оскорбилась, даже сказала на прощание, что уж точно переживет всяких там, которые хлещут кофе литрами, пока она завтракает кашей на воде и бегает от остеохондроза в парке по утрам. Но, видимо, убежать от остеохондроза было проще, чем от судьбы, потому что спустя всего четыре дня пенсионерку насмерть сбил потерявший управление автомобиль – средь бела дня, на пешеходном переходе, на глазах у десятков людей.

А у бухгалтерши Елены Петровны была сложная судьба. Почти пятнадцать лет назад она развелась, и с тех пор не нашлось ни одного желающего, который хотя бы в театр ее пригласил. Взрослые дети были неудачниками, и Елена Петровна пахала как лошадь, чтобы и себя не обидеть, и им деньжат подбрасывать. Она была болезненной и унылой, носила преимущественно коричневое, развлекала себя поглощением домашней выпечки под вечерние телепередачи, что тоже не добавляло ей красоты и бодрости.

Но в стране грянули перемены, и буквально спустя пару недель после кофепития у соседки Елена Петровна оказалась в нужном месте в нужное время и получила приглашение на работу в иностранную фирму. Там она, быстро сориентировавшись, правильно перераспределила денежные потоки. А лишние деньги, как всем известно, омолаживают и бодрят. И вот уже у снулой Елены Петровны новое красное платье, свежий платиновый блонд от парикмахера-итальянца и лукавый блеск в глазах. А дальнейшее – дело техники небесных шахматистов.

Однажды в их фирму на переговоры приехал австрийский партнер. В то утро лицо Елены Петровны покрывал слой нежнейшей розовой пудры, а могучая грудь была упрятана в супер-пупер бюстгальтер, который делал из нее почти порнозвезду. Они обменялись взглядами поверх скучных бумаг, потом австриец попросил показать ему Красную площадь, деликатно умолчав, что это его примерно пятнадцатый визит в Москву и в центре города он ориентируется даже лучше этой толстушки-бухгалтерши в красном. В общем, всё закрутилось быстро. Для мятежной русской души жизнь на подобных скоростях – практически норма, слишком уж часто на наших землях меняются декорации, слишком уж велик страх, что сейчас придет кто-нибудь и все у тебя отберет, поэтому жить лучше на полную катушку, не экономя ни эмоции, ни деньги, ни возможные сюжеты. А для австрийца это был ход конем – улететь в командировку и вернуться с женой. История умалчивает, был ли он графом, но к древнему аристократическому роду точно принадлежал, и был у него пусть и не замок, но приличных размеров особняк. Нескромный по меркам деревеньки, в которой он жил. Были у входа и скульптуры-львы, и балкончик с резными перилами, на котором Елена Петровна и, правда, полюбила пить горячий кофе по утрам.

После этой истории, развернувшейся на глазах у всех соседей многоэтажки, Тетьфросю зауважали еще больше.

Жили в их доме и две девочки-сестры. Старшую звали Ларисой, и ей с самого детства была назначена роль первой красавицы. Смуглая, изящная, волоокая – она еще в нежнейшем возрасте умела взглянуть из-под длинных ресниц так, что взрослые дивились, откуда столько вековой женской мудрости в этом наивном неопытном ребенке. И младшая, Настенька, у которой, казалось, и вовсе никакой судьбы не было, поскольку девица была не от мира сего.

Однажды девочек привели показать Тетьфросе. Мать волновалась за обеих, но по-разному. За старшую волновалась, что та отобьется от рук да в подоле принесет. А за младшую – что та навсегда так и останется в одиночестве.

Тетьфрося сказала, что девочек посмотрит, но каждую лично, и матери при их разговоре присутствовать нельзя.

Первой с Тетьфросей уединилась старшенькая, Лариса. Она уже превратилась в девушку, к суеверию вроде гадания на кофейной гуще относилась весьма скептически, но, чтобы не обижать мать, согласилась. Наедине с гадалкой Лариса провела от силы десять минут, а когда вышла из кухни, только плечами пожала – ничего особенного ей не сообщили. А вот с Настенькой Тетьфрося сидела долго. Час прошел – тишина за плотно прикрытой кухонной дверью. Два прошло – всё та же тишина. Мать уже волноваться начала. Наконец Настенька выплыла из кухни. Кажется, никогда раньше она не общалась ни с кем из посторонних так долго.

Тетьфрося была скупа на объяснения.

– Захотят девки, сами расскажут. Я чужими секретами ни с кем не делюсь, принцип у меня такой.

Вечером за ужином Лариса охотно рассказала матери обо всем, что произошло с ней за плотно прикрытой дверью Тетьфросиной кухни.

– Просто бред какой-то… – Красиво очерченные губы сложились в презрительную ухмылку. – Мракобесие. Даже не верится, что ты заплатила этой Тетьфросе.

– Что же она сказала тебе? – допытывалась мать.

– Да фигню какую-то. Что буду всю жизнь на месте топтаться. Что есть во мне талант, который я никогда не реализую. Что однажды, кругу на тридцать пятом, на небе решат, что хватит давать мне шанс. И заберут обратно. А я еще буду молода.

– Ужас какой! – заволновалась мать. – Да я этой Тетьфросе…

– Ма, да брось ты! Обычная полоумная бабка.

Младшая сестра молча смотрела в свою тарелку. Странной была Настенька. Ежемесячно ее водили к психиатру, который утверждал, что девочка словно в коконе закрыта, и потребуется огромный труд и время, чтобы вытянуть ее на волю. Интеллект прекрасный, но сознание – словно семь волшебных покрывал. Видит она что-то свое, слышит что-то свое и понимает мир как-то по-своему. Бывало, за целую неделю Настя не произносила ни слова. Конечно, от нее никто и не ждал, что она расскажет о разговоре на соседкиной кухне.

Но она вдруг вскинула тщательно причесанную матерью голову и с некоторой, пожалуй, неприязнью посмотрела на старшую сестру, к которой никогда до того дня особенного интереса вообще не проявляла.

– Она не полоумная, – сказала Настенька. – Она правду говорит.

– Что же тебе сказала?

Каждый раз, когда Настя вступала в осознанный диалог, мать начинала предвкушать чудо: а что, если сложносочиненная стратегия психиатра наконец сработала и дочь станет нормальным ребенком?

Но Настя снова ушла в себя. Да еще и раскачиваться на стуле начала, и повторяла снова и снова:

– Остров Смертушкин… Вот что она мне сказала. Остров Смертушкин… Остров Смертушкин…

* * *

Поставив ногу на мраморную раковину, Лариса медленно, почти с жреческим поклонением к собственному телу втерла в кожу пригоршню тающего кокосового масла. Запотевшее зеркало отражало ее – пеннорожденную, золотящуюся загаром, такую свободную и расслабленную. Белый шелковый халат распахнут, влажные волосы небрежно заколоты на макушке.

Лариса упивалась собственной красотой, хотя в последние годы к радости этого случайно сорванного джекпота прибавилась нарастающая тревога осознания времени. Как будто у обочины дороги, еще каких-то пять лет назад казавшейся ей бесконечной, начали попадаться мрачные продавцы настенных механических часов. Сутулые, бледные, со стертыми лицами, они преграждали Ларисе путь, постукивали костяными пальцами по циферблатам. Лариса старалась на них не смотреть. Но даже просто знать об их существовании было горько.

Ей перевалило слегка за сорок, и она была всё еще хороша собой – по-честному, без унизительных оговорок о следах былой красоты. Эгоизм и гений беспечного порхания омолаживают лучше ножа пластического хирурга.

Зиму Лариса встретила в самоощущении раненой волчицы. Тихий курорт на краю земли должен был стать берлогой, где она собиралась месяц, а то и больше, зализывать раны. Размеренная ленивая текучая жизнь тропиков, соки из неведомых фруктов, тихие массажистки с крошечными сильными пальцами и бескрайний синий океан.

Свое состояние Лариса не драматизировала – и даже наоборот, скорее отрицала. Ведь слезы старят, а разбитые сердца уместны только у тех, чья молодость мешает укрощать гормональные шторма. Лариса и в молодости не была особенно горячей – никаких «в омут с головою». Даже ее страсть всегда была продуманной. Не растворяющее кислотное озеро, а просто часть многоходовки, которую она талантливо разыгрывала с тех пор, когда поняла, как сочетание ее красивых черт и беззаботного характера действует на большинство мужчин.

Она не была глупа и даже обладала природными талантами, которые ленилась развивать и так и оставила в буйном, дикорастущем, не ограненном состоянии. Ей настолько неплохо удавалось плести многоуровневые кружевные конструкции из слов, что в шестнадцать лет, экстерном окончив последний школьный класс, она без связей и денежных затрат самостоятельно поступила во ВГИК на сценарный факультет. Конечно, не обошлось без семейной кармической истории: ее отец был кинооператором, а мать – актрисой. Не звездой, не дивой, однако несколько раз в день ей приходилось слышать от незнакомых людей: «Мне это кажется или мы где-то встречались?» Но никто из родственников Ларисе не помогал, а ее фамилия пусть и была на слуху в киношном мире, но не обладала достаточной громкостью для того, чтобы стать волшебным «сим-сим», отпирающим заветные двери.

У Ларисы хватило ума на то, чтобы не соваться в актрисы – даже учитывая врожденную потребность блистать. Она слишком хорошо знала о ненадежности этого пути, о змеином серпентарии, по законом которого придется жить, если хочешь вскарабкаться выше, об особенной горечи уходящего времени и о том, как растерянно ты бодришься, разглядывая свое отражение в зеркале, когда однажды кто-нибудь предлагает тебе сыграть не героиню, а ее мать.

Да, у нее хватило смекалки не лезть в серпентарий. Но не хватило на то, чтобы не забросить учебу, когда на ее жизненном пути встретился первый мужчина, бросивший к ногам Ларисы весь мир. Ей было всего восемнадцать лет. А он – классика жанра. Разменявший шестой десяток, загорелый киношный донжуан с твердым прессом, полным кошельком и крепким браком. Лариса влюбилась. Все говорили: дурочка, он же знаменитый юбочник, пару лет поиграет с тобой и найдет новую студентку. И жену никогда не бросит. У них четверо детей, дом полная чаша, да и вообще – они расписались, когда ты еще даже не родилась.

Лариса только смеялась в ответ. Она находилась в блаженном возрасте наивного неведения, когда хрестоматийное «он не такой» воспринимается сакральной истиной, а не поводом для шутки.

Даже мать Ларисы, обычно отстраненная, не выдержала и совершила жалкую и запоздалую попытку наладить воспитательный процесс.

Ничего не получилось. Любовник заезжал за Ларисой каждый день после лекций и вез в ресторан. А там, над тарелками с бледными фруктами, над сочащимися жиром стейками и креманками со взбитыми сливками, красиво лгал о возможности общего будущего, а она с наслаждением поедала эти калорийные обещания и просила добавки.

Его жена знала о существовании Ларисы и даже не ревновала, что казалось обидным. Она была уверена в стабильности своего мира и повидала много подобных ларис.

Из института ее отчислили. Любовник утешал – ничего страшного, с такими данными она сможет успешно работать в кино и без диплома. К тому же он собирается помогать.

Их роман продлился почти два года, после чего донжуан не удостоил ее даже прощальным ужином – просто однажды позвонил и выдал невнятный монолог, в котором рефреном повторялось: «Прости меня». Потом Лариса узнала, что у него началась интрижка с ее однокурсницей, которая к тому времени уже работала стажером на каком-то сериале и вообще была совершенно не похожа на красивую ветреную Ларису – мальчишеская фигура, взъерошенный ежик иссиня-черных волос, длинный нос, как у Бабы-Яги, севший от частого курения голос и привычка идти по головам. Спустя годы, когда страсти утихли, боль забылась, лицо того самого донжуана почти стерлось из памяти, а сам он умер от инфаркта и был с пафосом похоронен на Ваганьковском кладбище, Лариса иногда встречала ту девушку на киношных тусовках. Но никогда не здоровалась. Не смогла простить наглое воровство.

В институте восстановиться не удалось. Зато Лариса познала блаженство сверкающей сладкой жизни, которую могли подарить ей мужчины. Много их было – кто-то относился к ней как к красивой игрушке, кто-то искренне полюбил, но с каждого Лариса снимала сливки, тут же отворачиваясь, когда серость будней вступала в свои права.

Она не проработала ни одного дня в своей жизни. Но и «разбитое корыто», которое предрекала пессимистичная мать, ей не грозило. Куртизанка – это тоже профессия. У Ларисы были две квартиры, подаренные поклонниками. В той, что поменьше, она жила сама. Ту, что побольше, сдавала.

Пусть ей не удалось взобраться на Олимп (да если она об этом и мечтала, то разве что в наивной юности), зато познала блаженство надежной сытости. Это дорогого стоит. В ее поле зрения были женщины, которые всегда играли только ва-банк. Сегодня они дремали на пледе из соболиных шкурок, завтракали белужьей икрой и отдавали половину зарплаты среднестатистического москвича за то, чтобы манерный стилист припудрил их рассеянные лица. А завтра по дешевке сдавали в ломбард бриллианты, а приятельницам врали, что на весь сезон отбывают на экзотические острова.

* * *

– Об этом не должны узнать туристы. Это не должно попасть в прессу, – мрачно сообщил мужчина в полицейской форме двум своим помощникам.

Все трое сидели на корточках вокруг еще не остывшего тела, выброшенного волной на песок. Чужой. Белая кожа, к которой еще не успел прилипнуть загар. Махровые водоросли запутались в светлых волосах. Дорогие полосатые плавки, татуировка – скорпион на правом плече.

– Четвертый случай за год, – мрачно заметил полицейский. – Один и тот же почерк. У всех вырваны глаза, все погибли в океане.

– В прошлом году семь смертей, – подхватил один из помощников. – И мы до сих пор не знаем, кто это делает и зачем.

– Это человек, – покачал головой полицейский. – Это дело рук человека.

– Моя мать говорит, в море есть такие твари… – немного посомневавшись и отведя взгляд от пустых глазниц мертвеца, тихо сказал второй помощник. – Она сама не видела, но люди болтают. Будто бы у них глаза человечьи, восемь щупалец и шип на лбу. И передвигаются они быстро, как яхта, и держат сильно, и целятся метко. И всегда попадают своим шипом точно в глаз. И если уж попались они на твоем пути, не спастись никак.

– Но они ведь как-то спаслись, – усмехнулся полицейский.

– Кто?

– Те, кто об этом рассказал… В любом случае, вы должны молчать об этом. Мы все должны об этом молчать.

* * *

Потемневшая от крови огромная корзина, сплетенная из пальмовых листьев, была наполнена парным мясом. Сочные большие куски – внизу, ошметки и конечности – сверху. Из корзины свисала смуглая отрубленная кисть с земляной пылью под отросшими, неровно обгрызенными ногтями, на безымянном пальце тускло поблескивало золотое обручальное кольцо.

Нагнувшись над корзиной, Тау сняла колечко, повертела его перед глазами, зачем-то понюхала и раздраженно швырнула через плечо. Она родилась здесь, на острове, ей был неведом ни зов золота, ни страсть к искусственному приукрашиванию. Красота – это свет, который струится из глаз так ярко, что обжигает тех, кто слишком близко подошел. Красота – это горячая пульсация тела, которое живет в таком единении с лесом, будто было когда-то им и рождено, да так навеки и осталось соединенным с ним невидимой пуповиной. Красота – это оседающая на коже серая соль и маслянистая сладость запутавшихся в волосах магнолий. А бесполезные куски металла, которыми так любили украшать себя появлявшиеся на острове чужаки, – всего лишь раздражающая обуза, от которой стоит как можно быстрее избавиться.

От корзины шел возбуждающий пряный мясной дух, который Тау с наслаждением вдыхала, раздувая ноздри. Этот запах пробуждал в теле древние забытые вибрации, заставлял спину нервно выгибаться, как будто позвоночник вдруг превратился в расправляющего кольца сильного змея. Ей с детства нравился и запах свежей крови, и разлитое в горячем воздухе предвкушение праздника, которому он предшествовал. Сегодня – субботняя ночь. Будет праздник, будут костры, вулкан пробудится, в огромных чугунных котлах сварят густое травянистое зелье, единственный глоток которого открывает двери в иные, незримые миры. До самого рассвета все жители деревни не покинут пляж, они будут одновременно и вместе, и каждый наедине с собою, они станут свидетелями танца богов и рождения чуда. Кто-то будет танцевать под слышимую ему одному музыку, кто-то отстукивать дробный ритм на огромном, обтянутом человеческой кожей бубне, кто-то – кататься по земле, до крови царапая кожу кусочками почерневшей лавы.

Тау родилась на острове девятнадцать лет назад и не знала иной реальности, кроме его черных пляжей, дремлющих вулканов и зеленых буйных лесов. Она любила свой дом и, если бы потребовалось, была готова умереть за эту землю.

Их было всего четверо – тех, кто родился на острове и остался в живых. Остальные относились к ним с особой почтительной нежностью.

Отца Тау никогда не видела, а мать не уважала, хотя и продолжала делить с ней одну хижину. Тау знала, что мать давно мечтает покинуть остров и вернуться к прежней жизни. Мать пыталась рассказывать ей о прошлом. На острове такие разговоры были запрещены, но, будучи ребенком, Тау этого не осознавала. «Это только наш секрет, твой и мой», – шептала мама. А потом начинала рассказывать про города, похожие на человеческие муравейники, про то, как упоительно в первые теплые весенние дни отправиться на бульвар в соседнем квартале, сесть за один из выставленных на скудное солнышко столиков и потягивать холодное белое вино, рассматривая прохожих. Про то, как особенно бежит в городе время – тут, на острове, его как будто совсем не чувствуешь, а там оно ужом выскальзывает из рук, брезгливо отворачивает от тебя тающее лицо, и из-за его вечной нехватки оно воспринимается как драгоценность. Это может показаться диким – скучать по нехватке чего-либо, но если задуматься, то понимаешь – только конечность действия или бытия дает ощущение полноты. И такой упоительно прекрасной, такой полнокровной и мимолетной кажется жизнь в том городе, который мать Тау уже начала забывать. Она рассказывала о диковинных запахах – теплых истертых камнях мостовой, мускусном парфюме встречной красавицы, сливочном горячем аромате шоколада из приоткрытого окна кофейни, ментоловом дыме сигарет. И о странных встречах – в городе люди существуют словно один сложносочиненный организм, огромная молекула, и каждый твой день соткан из случайных столкновений. Ты можешь годами не замечать давнего знакомого, а потом случайно приметить его, немного постаревшего, за столиком кафе, подойти и начать разговор так, словно вы только вчера расстались.

Эти воспоминания маленькую Тау удивляли, а потом и вовсе начали раздражать. Она так и не смогла уловить в путаной эмоциональной маминой речи, в чем же суть очарования этого города-муравейника? Тау была преданной жрицей соленого дыхания океана, она не знала и не хотела знать иной благодати, кроме прикосновения к загрубевшим пяткам черной горячей земли. Джунгли каждый день открывали для нее сказочные миры, каждый день приносил событие, и Тау искренне не понимала, как можно мечтать о чем-то еще, если тебе повезло познать эти берега.

Водрузив корзинку с парным мясом на голову, Тау пошла привычным маршрутом – по петляющей утоптанной тропинке, к хижине Старухи. День выдался жарким, накрытое пальмовыми листьями мясо сочилось сукровицей, которая пропитала и дно корзинки, и черные спутанные волосы девушки. Она смахнула щекочущую струйку чужой крови, змеящуюся по ее щеке.

Этот запах – цветов магнолии, соленого ветра, разделанной добычи – казался Тау самым прекрасным ароматом на земле. Это был ее мир и ее счастье.

* * *

Двадцатилетняя Яна часто с некоторым вызовом заявляла: «У меня старая душа». Едва ли она имела представление о реинкарнации или внетелесных странствиях духа – скорее пыталась придать себе оттенок соблазнительной байронической хандры. Это нравилось мужчинам в возрасте, за счет которых она привыкла жить.

Такая хорошо отрепетированная скука с металлическим налетом цинизма забавно контрастировала с ее наружностью. Яна была похожа на веселого беспечного щенка пуделя – облако ухоженных белых кудряшек, широко распахнутые аквамариновые глаза, миниатюрный хорошенький нос-кнопка, немного коротковатая верхняя губа, из-за которой рот был всегда чуть приоткрыт, что придавало ее милой мордашке выражение восторженного удивления.

Быстроногая, вёрткая, немного суетливая, всегда готовая засмеяться, без всякой застенчивости предъявляющая миру и свой высокий громкий голос, и вереницу путаных мыслей, которые она проговаривала вслух, ничуть не нуждаясь в одобрении аудитории.

И все же в ее пафосном «у меня старая душа» была доля сермяжной правды.

В ее возрасте иные только начинают пробовать жизнь на вкус, Яна же давно успела устать от круговерти сменяющих друг друга декораций и всё чаще мечтала о том, чтобы на пару месяцев уехать в какую-нибудь глухомань и ни с кем – вообще ни с кем – не общаться. Простоволосой и босой бродить по лугам и лесам и запивать лесную землянику ключевой водой.

Но пока она не могла позволить себе такую паузу – Яна зарабатывала на жизнь эскортом, исчезнуть с горизонта для нее означало бы социальную смерть.

Яна рано поняла, что нет у нее иных талантов, кроме красоты и легкого отношения к жизни. Ничего у нее не было, кроме смуглой шелковистой кожи, длинных ног и радостного щенячьего личика. Взглянув на нее, все начинали машинально улыбаться. Яна излучала радость. А радость в сочетании с красотой была ходовым товаром в Москве, куда она храбро переехала, едва окончив девять классов школы.

У нее не было ни семьи, которая могла бы направить, поддержать и пригреть в минуты слабости и тоски. Ни глубины ума. Ни одаренности. Хотя, как большинство хорошеньких женщин ее склада, она пробовала себя и в танце, и в вокале, и в актерском мастерстве. Может быть, она не блистала интеллектом, но всё же у Яны хватило ума, чтобы с достоинством принять вердикт знатоков: да, она очаровательна, но на сцене ей делать нечего.

И тогда Яна решила, что отвоюет кусочек места под солнцем, продавая свою красоту.

Красота – товар востребованный, но при бездарном маркетинге быстро теряющий в цене. Несмотря на нежный возраст, Яна подошла к вопросу серьезно. Она появилась в городе с тряпичной сумкой на плече и тремя пятитысячными купюрами, которые мать трогательно зашила в кармашек на трусах. Яна ухитрилась не вляпаться в скользкую историю, что часто бывает с хорошенькими провинциальными простушками, стекающимися в город, пресыщенный разномастной красотой, не стать жертвой мошенников, не сломаться, не опуститься и не пострадать. Она расторопно сняла на окраине комнату у тихой старушки и зарегистрировалась в шести модельных агентствах, прямо сообщив их менеджерам, что ее целью являются не бесконечные копеечные съемки для каталогов, а постели состоятельных мужчин.

– Только если у вас будет предложение меньше, чем за тысячу долларов, можете даже не трудиться мне звонить, – дерзко предупредила она.

Обладательница дружелюбной мордашки могла себе позволить сколь угодно циничные слова и выходки – это воспринималось скорее эпатажно, а не пошло. Правда, из двух агентств после такого заявления ее выгнали с позором, еще и пожелав напоследок закончить свою московскую сказку в пропахшем потом и дешевым одеколоном борделе на привокзальной площади, зато в четырех оставшихся менеджеры только посмеялись и пообещали подыскать для наглой красотки «вариант».

Так и вышло – спустя всего две недели появился первый клиент. Провинциальный чиновник, который искал постоянную любовницу, молоденькую и чистенькую, которая могла бы быть с ним во время частых московских командировок. Яна ему понравилась.

Чиновник снял для нее ухоженную однушку почти в самом центре, купил приличные платья и дорогую косметику и в целом относился не просто как к куску соблазнительного мяса, но с отцовской нежностью. Водил на театральные премьеры, заставлял читать Чехова и Бунина, смотреть европейское кино, научил пользоваться щипцами для омаров и разбавлять речь терминами из «Словаря иностранных слов».

Теперь пятнадцатилетняя Яна, за всю жизнь и пяти книг не прочитавшая, могла отличить «трансцендентное» от «трансцендентального»; скуку, которая сопутствовала их походам в филармонию, называла «сплином». Ну а если кто-то из его друзей (и особенно их жен) пытался поставить ее на место, например, вопросом: «А какое, деточка, у тебя любимое стихотворение Бродского?», Яна со вздохом отвечала: «У меня по части Бродского гносеологическая лакуна». Это выглядело умилительно.

Они были вместе полтора года, и всё это время Яна чувствовала себя его любимой женщиной, а не куклой, за которую заплатили. Хотя она и знала, что где-то в далеком Челябинске у чиновника была законная жена – кстати, тоже молодая и красивая, бывшая модель, которая родила ему троих детей.

Мужчина был с ней честен – сразу предупредил, что меняет любовниц не так часто, как многие люди его статуса, но все-таки примерно раз в год. Пусть девочка к нему не привязывается, эта иллюзия сытого гнездышка – не навсегда.

И однажды Яне была найдена замена – тоже юная, смешливая и не знающая, кто такой Бродский. Яна же снова переключилась в режим выживания, правда, теперь у нее была квартира, оплаченная на полгода вперед, недорогая подержанная иномарка и немного денег на банковском счету.

У Яны появился следующий мужчина, потом еще один, еще и еще. Были те, с кем она встречалась месяцами, были и оплаченные свидания на одну ночь. Всё-таки один бесценный талант у нее открылся – ей прекрасно удавалось абстрагироваться от реальности. Сознание Яны поделило жизнь на две части. В одной она по-деловому общалась с мужчинами и воспринимала это как необходимую работу, к которой подходила со старательной яростью педантки. В другой части она оставляла место своим мечтам. Мечтая, она часто гуляла по городу, по извилистым московским переулкам. Мечтала о сладости будущего – причем на уровне ощущений, не представляя каких-то деталей. Забредала в необычные ресторанчики, где выбирала самый дальний и темный угол, садилась спиной к залу и дегустировала блюда с непроизносимыми названиями. Чем чуднее, тем ей было интереснее. Иногда могла до ночи шататься по улицам, покупать на бульварах мороженое, слушать фальшивый ор и взвизгивание арбатских музыкантов, с рассеянной улыбкой рассматривать выцветшее небо над высокими московскими крышами.

«Работу» на яхте Романа она получила обычным способом – позвонили из модельного агентства и сказали, что некий миллионер желает взять нескольких красавиц в необычный тур. Планируется двухнедельное морское путешествие вокруг тропических островов. Яну всегда вдохновляла дорога, поэтому она с энтузиазмом откликнулась.

На кастинг позвали около сотни девушек – самых разных. Были среди них и примелькавшиеся модели – они держались немного особняком, подчеркивая свой статус. Иллюзорный статус, конечно, ведь на самом деле все собравшиеся рассчитывали на одно и то же – выгодно продать свое тело. Были и «обычные» девушки – молоденькие студентки. Яне не удалось вычислить принцип, по которому их выбирали. Обычно на подобные отборы звали девушек одного типажа.

Это был популярный формат – у многих состоятельных мужчин, привыкших платить эскорту, не было времени знакомиться с каждой претенденткой по отдельности. Поэтому в какой-то день снимался офис в центре или отдельный зал ресторана, и туда приглашали эскортниц. Сначала с девушками беседовали помощники заказчика. Обращали внимание на всё – цвет зубов, аккуратность маникюра, тембр голоса. Некоторых просили показать грудь. Задавали провокационные вопросы. Просили заполнить анкету. Бóльшую часть отсеивали сразу. И только потом появлялся сам миллионер, иногда с друзьями. Обычно поступал конкретный запрос. Например, «мулатка выше метра восьмидесяти и не старше двадцати двух лет». Или «блондинка, похожая на Риз Уизерспун в юности, с которой можно поддержать хотя бы поверхностный разговор о Кастанеде». Или даже «любая, но с размером бюста больше “тройки”, и чтобы никаких пластических операций».

Видимо, в этот раз клиентом был капризный пресыщенный богач, который сам не знал, какую девушку он хочет. Среди собравшихся находилась даже популярная сериальная актриса, которая явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Яна совсем не нервничала. Это была ее стихия – произвести первое впечатление. Она знала, что большинство людей находят ее обаятельной. Она умела искриться такой электрической радостью, что ей верили, а некоторые даже считали отчасти блаженной. Яна так привыкла к своей маске, что уже не могла сказать, насколько этот щедро излучаемый поток счастья является ее естественным состоянием.

И в этот раз всё прошло как по маслу. Поначалу – разговор с секретаршей, неулыбчивой дамой лет пятидесяти, в пиджаке в стиле «Шанель» и с глазами волкодава. Потом – короткое знакомство с владельцем яхты.

Роман ей понравился. Довольно молодой – чуть за сорок. Растрепанные русые волосы, мятая белая рубашка, загар пятнами, пластика старого кота, размеренная речь. Немного скучный и «потухший», но это куда лучше, чем какой-нибудь кокаиновый весельчак, который сначала, брызгая слюной, перескажет тебе восемнадцать последних выпусков «Комеди клаб», а потом потушит о твой живот сигарету, потому что какой-то дебил ему сказал, что все современные девушки любят БДСМ. Да, такие персонажи тоже попадались, Яна относилась к этому философски, без излишних эмоций. Как к издержкам профессии.

Роман попросил ее представить идеальный день будущего путешествия.

Яна думала всего пару секунд.

– Я сижу на палубе и просто смотрю вдаль. А там – ничего, – рассмеялась она. – Вообще ничего. Как будто я на самом краю света.

На следующий день ей позвонила секретарша, продиктовала адрес и попросила привезти загранпаспорт и фотографии для визы.

А еще через неделю Яна поднималась по трапу авиалайнера и спустя восемнадцать часов, совершив три пересадки, оказалась в райском тропическом городке.

Для путешествия выбрали всего двух девушек. Это тоже было необычно. Как правило, в такие поездки приглашали не меньше десяти моделей. У кого-то месячные, у кого-то – морская болезнь, кто-то оказался скучной занудой, а кто-то расслабился, выпустил из глубин расчетливую стерву и начал выпрашивать кольцо с двухкаратником. А с яхты никуда не денешься – лучше, когда есть выбор. Но, видимо, Роман был уверен в своем чутье на людей.

Как выяснилось впоследствии – зря.

Вторую девушку звали Катерина. Ей было тридцать с небольшим, и она была просто полная противоположность Яны. Холодная и совершенная – ее можно было принять за аристократку из богатого старинного рода. Она излучала сытость и власть. Блестящие каштановые волосы убраны в старомодный пучок. В ушах внушительные голубые бриллианты. Тонкие перламутровые губы всегда сложены в вежливую полуулыбку. Впрочем, это была светская вежливость того очаровательного сорта, которым ее редкие обладатели сообщают окружающим: «А не пойти ли вам в жопу, господа?» Кожа белее африканского полуденного неба. Простые дорогие платья, идеальный маникюр, тихий уверенный голос. И вечная злость на мир. Эта подавляемая ярость голодной акулой смотрела из ее холодных синих глаз. Пожалуй, в этом даже была какая-то извращенная сексуальность. Во всяком случае, Катерина была популярной эскорт-девушкой. Она даже иногда появлялась на страницах глянцевых журналов, где ее называли «светской львицей».

Девушек поселили в одну каюту. Они не понравились друг другу с первого взгляда. Однако обе были слишком опытными куртизанками для формата дешевых кошачьих драк и предпочитали ледяной игнор выяснению отношений.

В первый день Яна пыталась подружиться с «коллегой». Но на любой ее вопрос та отвечала презрительным молчанием.

– Почему ты такая злющая? – Яна однажды все-таки позволила себе прямой бестактный вопрос.

– А почему ты такая тупая? – приподняла идеально выщипанную светло-бежевую бровь Катерина.

Кажется, это был их самый длинный и самый осмысленный диалог за всё путешествие.

Роман явно предпочитал Катерину. Похоже, он видел в ней равную. Яна же была для него забавной неведомой зверушкой, милым интерьерным украшением. Как-то само собою получилось, что на Яну легла вся нехитрая «домашняя работа». Вымыть посуду, смешать коктейли и отнести их на палубу, нарезать фрукты к обеду. Питались они преимущественно жареной рыбой, которую Роман ловил каждое утро.

Это Яну вполне устраивало. Она вообще была настолько открыта миру, что согласилась бы на любую роль, кроме той, что сулила скуку и любой сорт постоянства. Яна всю жизнь бежала от постоянства – ей претила и идея семьи, и мысль о том, что ее жизнь могла бы сложиться как-то иначе, как у большинства горожанок среднего класса. Бесконечный день сурка. Утренняя пробежка, восемь часов в офисе, сериал за ужином, увлажняющая маска, постель. Зима, весна, лето, осень, средний возраст, старость, смерть…

По вечерам Роман ненадолго уединялся с Катериной в каюте. Яна была предоставлена самой себе. Всё было именно так, как она мечтала во время кастинга. Она сидела на палубе и смотрела на линию горизонта. Океан, гладкая зеленая волна с кокетливой челкой мутной пены, тяжелые тропические облака. Всё это даже было похоже на счастье – такое, каким она его представляла.

Однажды Роман пригласил в каюту и Яну. Она безропотно согласилась. Всё прошло быстро и буднично.

– Сними купальник, – попросил он. А потом похвалил: – У тебя очень красивое тело. Но надо меньше загорать. Напомни, завтра я дам тебе крем для сёрферов.

Любовник он был никакой – торопливый и довольно эгоистичный. Яна просто плыла по течению – интуитивно чувствовала, что не стоит пытаться его расшевелить. Даже теперь, когда его вспотевшее тело вдавливало ее в круглую, пропитанную влагой кровать, он казался таким далеким. Дальше, чем линия горизонта.

В тот вечер между ней и Катериной вспыхнула откровенная вражда. Это было поразительно, но ледяная Катя, похоже, приревновала. А до того вечера казалось, что она вообще не способна испытывать какие-то чувства за исключением мимолетной бледной радости при получении очередного дорогого подарка.

Она и до того общалась с Яной сквозь зубы, а теперь и вовсе перестала замечать соседку.

– Ну ты что… Ты же понимаешь, что это моя работа. – Яна попробовала наладить отношения, все-таки им предстояло провести вместе еще больше недели. – Это наша профессия. Она исключает ревность.

Но Катерина только фыркнула, подлила в бокал розового брюта и отвернулась. Ее загоревшая спина окаменела. Яне было даже жаль эту женщину, намного старше ее, которая столько лет работала в этом жестоком бизнесе, но так и не научилась самым азам. Подавлять эмоции – это самое важное качество для эскортницы.

Поразительным было и то, что Катерина позволила себе выражать недовольство и Роману. Она настолько вошла в роль, что действительно почувствовала себя его девушкой; как будто за пребывание на яхте ей не заплатили внушительную сумму. У Катерины была тяжелая давящая энергетика, и ее дурное настроение передавалось всем окружающим. Все ей было не так – от недожаренной рыбы болел живот, на тропические фрукты открылась аллергия, соленый воздух плохо действовал на кожу, в замкнутом пространстве яхты она сходила с ума от скуки. Роман больше не приглашал ее в свою каюту. Впрочем, не звал он и Яну.

«Из-за этой суки пожалуется и моему агенту», – с досадой думала Яна. Но что она могла изменить?

А в один прекрасный день Катерина и вовсе сошла с ума.

Это произошло, когда они жили на яхте уже неделю.

В ту ночь Яна увидела неприятный сон, что случалось с ней редко. Вязкий и душный сон, из которого она долго не могла вынырнуть, который словно вцепился в ее сознание горячими щупальцами.

Яне снилось, что ее едят заживо. Странное существо с водянистым пухлым ртом, в зловонной мякоти которого прятались острые крошечные зубки, удерживало ее не то огромными ледяными лапами, не то путами из тропических лиан. Она чувствовала запах – тошнотворную сладость подгнившего мяса. Так пахло нутро пленившего ее существа. Чувствовала грубые прикосновения – с ней обращались так бесцеремонно, словно она была дичью, подстреленной и поданной к столу. Чувствовала боль – сотни крошечных зубов впивались в ее тело, отрывая куски плоти. Чувствовала, как горячая кровь течет по ногам. Во сне ей даже удалось посмотреть вниз – она увидела, что ее ноги обглоданы, влажные лоскуты мяса висят на костях. Яна отбивалась и кричала – долго, пока не ослабела. Она чувствовала смертельный страх. И тот особенный сорт безразличия, который, говорят, предшествует смерти.

Наконец ее спасла Катерина – плеснула стакан ледяной воды ей в лицо, и Яна подскочила на узенькой кровати как ошпаренная кошка.

– Ненормальная, – процедила Катерина. – Половина седьмого утра. Я вчера до трех ночи ублажала нашего, пока ты звездами любовалась.

– Мне кошмар приснился… – пересохшими губами прошептала Яна, которая впервые за это путешествие обрадовалась вечно недовольному лицу соседки. – Спасибо тебе. Чувствую себя так, словно ты мне жизнь спасла. Хоть это и просто сон. Только… какой-то странный.

Яна залпом осушила бутылку минералки и посмотрела в иллюминатор – над спокойной гладью океана занимался молочный рассвет.

Катерина зевнула. Ее надменное лицо блестело от крема, темные волосы спутались, а под глазами залегли коричневые круги. Бессонные ночи, исполненные шампанского и притворства, трудно даются, когда тебе за тридцать.

– Всё надоело, – процедила она. – Этот грёбаный океан, этот грёбаный Роман, эта грёбаная яхта.

Яна была рада поддержать разговор, засыпáть после увиденного она боялась.

– Слушай, а зачем ты вообще пошла в эскорт с твоей брезгливостью и нелюбовью к людям?

– В смысле? – Катерина едва удостоила ее ответом, скользнув по ней взглядом. – Как и ты, из-за денег.

– Деньги я, конечно, тоже люблю, но мне и работа нравится. Как будто я примеряю на себя чужие жизни. По сути, мы проживаем с нашими любовниками самые лучшие месяцы. А когда становится скучно, нам перестают платить, и мы находим следующего. Нам – только радость первых свиданий. Узнавание. Самый сладкий секс.

– Их лучшие месяцы, – с ухмылкой поправила Катерина. – Меня-то тошнит от них почти всегда.

– Даже от тех, кто симпатичный? Вот этот Роман – он же очень даже ничего. Может быть, в какой-нибудь другой жизни я бы с ним…

– И не мечтай, – с неприятным хохотком изрекла Катерина. – Ты слишком много о себе воображаешь. Обычная пустышка, через десять лет никому не будешь нужна.

– А ты меня как раз на десять лет старше, – не удержалась обычно миролюбивая Яна. – Или на двенадцать?.. Ладно, расслабься, это я так. Тебе, Катя, надо что-то с настроением делать. Нельзя так жить.

– Да что ты знаешь о моей жизни?! – взвилась Катерина. – Наглая сопля решила, что может меня поучать?!

Она даже подскочила с кровати и начала мерять нервными шагами крошечное пространство каюты. Без косметики, с перекошенным яростью лицом Катерина больше не казалась красивой. Усталая тетка, которая боится ожидающей ее пустоты, боится времени, боится, что в ближайшие годы ей придется жить на деньги от проданных побрякушек, а потом и вовсе вернуться в далекий приамурский городок, который она даже в юности считала тюрьмой.

– Да что на тебя нашло? – даже удивилась Яна. – Ну прости меня, если я сказала что не то… Но ты и вчера весь день нервная была. И вообще… Тебе надо как-то собраться. Ты понимаешь, что он скажет нашим агентам? Мы можем вообще эту работу потерять!

– Вот и славно, – угрюмо откликнулась Катерина. – Меня всё достало. И работа – в первую очередь. И Роман. И ты.

– Нам еще несколько дней здесь томиться. Сделай над собой усилие, ты же получила аванс…

– А знаешь что? Я не собираюсь тут торчать, вот. Сваливаю прямо сейчас.

– Дура, что ли? – не выдержала Яна. – Куда ты свалишь? Мы в океане.

Но Катерина была настроена решительно. Ее шелковые пижамные штаны полетели на пол. Она натянула темный спортивный купальник, схватила со стола пакет, небрежно вытряхнула на стол лежавшие в нем фрукты. Оранжевые мячики спелых апельсинов покатились по полу. Катерина открыла сейф, швырнула в пакет паспорт, пачку долларов.

– Что ты делаешь, сумасшедшая? – Яна завороженно наблюдала за этой истерикой, не зная, как поступить. Разбудить Романа? Мало ему неприятностей от нашей парочки…

– А что такого? До берега рукой подать, пара километров. Я легко доплыву.

– Идиотка, ты хоть знаешь, что это за берег? Это дикий остров. Там нет жилья. Сейчас раннее утро. Что ты там делать-то будешь, в купальнике? Подожди пару часов. Попросишь Романа куда-нибудь причалить – и вали.

– Да пошла ты!

Катерина стояла на своем твердо. Она вышла на палубу, немного постояла, вглядываясь в темные очертания береговой линии. А потом ловко, головой вниз, как профессиональная пловчиха, прыгнула с бортика и быстро поплыла к берегу. Она даже ни разу не обернулась.

Яна беспомощно заметалась по палубе, не зная, как поступить. Но громкий всплеск разбудил Романа, и тот, недовольный, выбрался из своей каюты.

– Что тут у вас опять?

– Вот… – Яна, чуть не плача, махнула рукой в сторону удаляющейся соседки. – Наверное, надо ее догнать.

– Что, вот так взяла и свалила? Вплавь? Бросила свои вещи? – Роман окончательно проснулся.

– Вот так… – развела руками Яна. – Ну, ты сам видел, как она вела себя в последние дни.

– Да уж… Ладно, хоть один честный поступок. Положа руку на сердце, мне эта Катерина разонравилась. Красивая баба, не поспоришь. Но столько фальши.

– Так ты не собираешься…

– Ловить ее? Еще чего. Она взрослый человек, это ее выбор.

– А если с ней что-нибудь случится?

– Да что с ней будет! – Роман притянул к себе Яну, которую била нервная дрожь. – Расслабься. Такие пираньи обычно самые живучие.

– Думаешь, она без проблем доплывет? Она взяла паспорт и пачку денег…

– Ну, тем более. Вода теплая, акул нет, берег реально близко. Я знаю этот остров, там есть городок с туристическим центром. Кажется. Ничего с ней не будет. Максимум простудится. Ну и поделом… Давай дуй в свою каюту. Еще рано, я хочу спать.

Москва, 2011 год

Месяц назад в жизни двадцатипятилетней Юлии началась череда неудач. Фортуна брезгливо отвернулась от нее, привыкшей к статусу любимицы судьбы. Как будто бы она перешагнула невидимую черту, разделившую ее жизнь на две части – в одной она легкомысленно порхала, легко собирая все возможные трофеи, а в другой – пыталась сохранить остатки надежды на лучшее.

Сначала она потеряла работу. Потом как-то незаметно, купюра за купюрой, истаяло то, что поколение ее родителей называло «на черный день», а современная молодежь «финансовой подушкой». Юлия привыкла тратить бездумно, с размахом римского гедониста, прожигать всё то, что попадало к ней в руки. Жить так, словно завтра не наступит. Теперь ее новой работой было ходить по многочисленным собеседованиям, с каждым днем осознавая, что ее резюме вовсе не является волшебным «сим-симом» в этом потрепанном экономическим кризисом городе, и выслушивая ленивое: «Мы подумаем и вам перезвоним», что на жаргоне хедхантеров означало: «Мы люди вежливые, но не пойти ли вам в задницу?»

Время шло, паника нарастала. Дальше – хуже. Посадили отца ее жениха, Юрия, и тот в считаные дни из статуса «золотая молодежь» скатился до положения «а кто ты вообще такой без своего папаши?». Такие метаморфозы негативным образом сказались на характере Юры. Расслабленная белозубая улыбка, по которой один баловень судьбы опознает другого, исчезла, уступив место выражению тревоги и нарастающей тоски. Юля начала с ним встречаться совсем девчонкой, ей не было и двадцати. Увлеченная внешней мишурой, падкая на лесть, а все окружающие называли их «золотая пара Юля-Юра», она не обратила внимания на то, что в ее избраннике нет ни внутреннего стержня, ни навыка переживать трудности. Юрий растерялся, как мальчишка, отцепившийся от родительской руки и потерявшийся в толпе супермаркета. Раньше он талантливо играл супермена, способного взмахом руки расстелить перед ней скатерть-самобранку, на которой будет весь мир, а теперь превратился в невротика с суицидальными мыслями. Выглядел он довольно жалко.

А потом скончался Юрин дед. Это было ожидаемо – дед несколько лет почти не выходил из дома, был похож на состарившегося голубя, кожа на лице просвечивала и напоминала пергамент старинных книг, рот превратился в серую щель, от белого пуха волос пахло лекарствами и библиотечной пылью. Смерть уже расправила над ним свои кожаные перепончатые крылышки, он уже давно принадлежал иному миру. Но почему-то его кончина стала для внука ударом. И ведь Юра даже не был особенно близок со стариком, но оказалось, что будто вместе с дедовым телом в гроб положили и часть Юриной жизненной силы. Внутренний огонек. Гроб с покойным дедом упокоился под толщей земли на Ваганьковском, а у Юры исчезла способность радоваться жизни.

Юрий позвонил Юлии и пригласил ее зайти вместе с ним в квартиру покойного деда. Юлия согласилась, и через полтора часа они с некоторым трепетом вошли в обитель старика. Юрий по-хозяйски прошелся по комнатам и дернул ручку двери кабинета деда. Дверь оказалась закрытой. Юрий машинально дернул еще раз, но результат был тот же.

Юлия присмотрелась к двери и поинтересовалась:

– Слушай, а почему в двери четыре замка?

– Думаю, в последние годы дед был слегка не в себе, – тускло ответил Юра. – Кристальная клиническая картина. Ему мерещились шпионы, он почти перестал бывать на улице. Всё время сидел в своем кабинете. Дома носил темные очки и чуть ли не костюм химзащиты.

– Грустно это… Грустно, что никто не застрахован. Вот говорят же, что если постоянно напрягать мозги, то старческая деменция тебя минует. Выходит, врут.

– Врут, – не глядя на нее, согласился Юрий. – Деду было всего семьдесят три года. Он был вегетарианцем, занимался гимнастикой, не курил и до семидесяти лет выступал с лекциями. Последнюю книгу закончил в прошлом году. Правда, в издательстве ее отвергли, сказали, что бред… Я курить хочу.

– Не стоит!

Юля старалась его поддержать, говорила ласково, но с каждой минутой Юрий, которому еще неделю назад она была готова вверить свою жизнь, за которым была готова без оглядки пойти на край света, принять любую аскезу, становился ей все более противен. Ее пугали эти чувства. Выходит, она не настолько глубока, чтобы быть с кем-то «и в горе, и в радости».

Но ведь горе можно встретить по-разному. Юра вел себя как слабак. В Юлиной системе координат это был страшнейший из грехов. Даже глупость в иных ситуациях простительна, даже подлость. Но не слабость. Слабаков она в душé всегда относила к касте неприкасаемых и брезгливо их сторонилась.

И второй страшный грех – лицемерие. Гнилостный привкус лицемерия ощущался в Юрином горе. Он не был так уж близок с дедом – особенно в последние годы. Да, он рассказывал, что когда-то в детстве именно дед вложил в него все то самое важное, что помогло Юре стать тем, кем он стал. Дед не ленился вести с ним многочасовые разговоры, заставлял его думать, учил искусству дискуссии и стратегии страстного спора. Но детство давно осталось позади. В последнее время Юра видел деда от силы дважды в год – на новогодние праздники да на очередной дедов день рождения. Никогда лишний раз не звонил. А когда звонил сам дед, Юра часто морщился и раздраженно пытался поскорее закончить разговор. Дед начал казаться ему занудой. Былая привязанность стала досадной необходимостью.

Но вот дед умер – и Юра места себе не находил. Как будто с самым важным человеком простился. Так часто бывает. Люди чуть ли не обожествляют мертвецов.

– Что ж, давай откроем дверь и узнаем наверняка, что он там прятал, – предложила Юля. – Ключи у тебя есть?

– Ключи я нашел случайно, они были зашиты в его матрас. – Казалось, что даже Юрин голос стал тоньше и выше, будто горе откатило его назад по временной шкале и он снова стал беспомощным юнцом, мечтающим, что мать вытрет его сопли подолом юбки.

– Если ты не хочешь, давай я!

– Дед столько раз предупреждал, чтобы я этого не делал. За три дня до смерти он позвонил мне и сказал, чтобы я разыскал его коллегу из Новосибирска. Он сам не смог дозвониться – не общались много лет. Дед хотел, чтобы я полетел туда. Мол, только этот коллега может войти в кабинет. Знаешь, что он еще нес?

– Ну что?

– Он говорил: «Иначе погибнет весь мир! Иначе всё начнет рушиться!»

– Я этого боюсь больше всего на свете.

– Что мир начнет рушиться?

– Нет, старческой деменции. Давай сюда ключи!

Юля буквально вырвала у него из рук увесистую связку и, не обращая внимания на вялое Юрино сопротивление, на беспомощное сопение за спиной, на жалкие потуги остановить ее порыв («А может, не надо?.. Юль, может, слетаем в Новосибирск на выходные?.. Ну, мне как-то перед дедом неудобно…»), провернула первый ключ в туго поддавшемся замке. Потом открыла остальные три замка.

В кабинете Юриного деда было темно и очень пыльно. Войдя в это душное пространство, Юля несколько раз чихнула. В комнате стоял очень неприятный запах, как будто остатки недожаренного мяса забыли в мусорном ведре. Юля поморщилась и ощутила подступившую тошноту. Ее даже качнуло, но стоявший за спиной Юра вовремя поймал.

– Я же говорил! – почему-то шепотом сказал он. – Не надо было…

– А что такого особенного? Ну, харчился дед в кабинете, ну, тарелку забыл убрать…

Слабость Юры как будто делала ее саму сильнее. Как будто на его нерешительность можно было опереться для того, чтобы вырастить своего внутреннего воина.

– Да никогда дед тут не ел, это невозможно, – поморщился Юра. – Он к этой комнате почти как к храму относился. А в храме не едят.

– Ну да, в нем только причащаются, – с издевательской улыбкой парировала она. – Ладно, сейчас всё разузнаем.

Юля щелкнула выключателем. И даже не поняла, почему Юра отскочил назад, выдохнув:

– Ну, ничего себе! Это просто невозможно! Как?

Она ничего особенного в кабинете не увидела. Разве что удивилась общей атмосфере необжитого пространства – ничего в интерьере не намекало на то, что здесь много лет днями и ночами трудился человек.

Пустой рабочий стол, старомодная зеленая лампа – такие любили советские партийные шишки. Единственный цветок на подоконнике – красивый, алый. Юля никогда таких не видела. Цветок рос в простом глиняном горшке. На книжных полках русская классика рядами. Дешевенький старый ковер, толстый слой пыли, серой вуалью осевшей на мебели. Ничего особенного и уж тем более страшного.

Но Юра явно так не думал.

– А где же… Где же все дедовы вещи? Сюда ведь никто не заходил после его смерти.

– Какие вещи? Сокровища?

– Нет, я серьезно… Его книги, бумаги! Весь стол всегда был завален бумагами. Дед едва находил уголочек, чтобы притулиться с очередным листком. Он очень много работал. Где это всё?

– Ну, уборку генеральную сделал человек, – пожала плечами Юля. – Может быть, смерть почувствовал. Захотелось ему чистоты напоследок. Ты лучше смотри, какой цветок! Это просто бомба.

Она подошла к окну. И вдруг с удивлением поняла, что мерзкий гнилостный запах исходит именно от цветка. Это был самый прекрасный цветок из всех, что ей приходилось когда-либо видеть, но почему-то он источал густой аромат разложения и гниения.

– Мясным бульоном тебя поливали, что ли? – почти ласково обратилась она к растению, которое в тот момент казалось ей более достойным собеседником, чем на глазах слетевший с ума жених. – Какие у тебя лепесточки! Откуда же ты здесь? Надо тебя забрать. А то кто будет тебя поить, кто любоваться будет?

– Такое впечатление, что дед нарочно уничтожил всё. Он же не пускал сюда никого в последние дни. Каждый день рвал бумаги… – тем временем бубнил Юра. – Но зачем… Это же была его жизнь. Он все время твердил, что занимается чем-то важным, что хочет оставить след в науке, что его работа станет основой новейших открытий… И вот куда-то деть. Зачем?..

Юля слушала его вяло. Затаив дыхание, она любовалась прекрасным цветком. Ее обоняние уже привыкло к гнилостному запаху, исходящему от его нежных мясистых лепестков. Она протянула руку, чтобы погладить цветочек, и вдруг ей показалось, что растение шевельнулось, будто от порыва ветра, потянулось к ней. Словно это был истосковавшийся по ласке кот, а не комнатный цветок. Но все окна в квартире были плотно закрыты. Как завороженная, Юля погладила лепесток и даже не услышала, как Юра за ее спиной, чуть повысив голос, сказал, чтобы она ничего не трогала, ведь в кабинете деда все предметы были неприкасаемыми, нельзя было даже к дубовой поверхности массивного стола прикоснуться, не спросив разрешения. Юра это с детства усвоил.

Юля не слушала. И вдруг на ее глазах произошло нечто действительно необычное. Алый цветок как будто ожил, зашевелились толстые лепестки с прожилками бордового сока. Цветок вдруг стал похож на похотливо приоткрытый рот, приготовившийся ответить на откровенный поцелуй. Лепестки мягко и уверенно обхватили ее палец, который Юля от изумления даже не отдернула, и она ощутила болезненный укол и почувствовала, как по руке побежала горячая струйка крови.

– Он… Он меня укусил! – вскрикнула она.

В самой сердцевине распахнувшегося бутона блеснуло жало – как будто металлическое, толстое, острое, алчущее крови.

Они ушли, оставив мерзкий цветок на окне, и закрыли дверь в кабинет на четыре замка.

* * *

Катерина никогда в жизни не позволяла себе смелых поступков. Главным качеством ее характера была осторожность. С самого детства. Родители не могли на нее нарадоваться – чудесный, спокойный, послушный ребенок, который, даже прежде чем наступить в обычную лужу, сначала долго и задумчиво трогает ее мыском сапога. Педантичная аккуратистка, отличница – без особенных талантов, но с упорством, которое берет города намного чаще, чем божественная искра. Даже в возрасте подростковых гормональных бурь с ней не было никаких проблем. Она никогда не разговаривала с незнакомыми людьми, возвращалась домой не позже девяти вечера, избегала сомнительных приключений даже самого невинного характера – вроде байдарочных походов или прыжков на веревке с моста, которые тогда, в конце девяностых, вошли в моду. Никакой безбашенности, никакого ветра в голове – только холодный расчет.

И сейчас, быстро приближаясь к берегу, оставив за спиной ненавистную яхту и высоко держа над головой полиэтиленовую пляжную сумку с деньгами и документами, Катерина чувствовала такую опьяняющую свободу, что это было похоже даже на счастье. Она совершила очень, очень глупый поступок. Ее летний гардероб стоимостью в несколько десятков тысяч долларов, роскошный итальянский чемодан, даже миниатюрный ноутбук остались на яхте. Зато впервые в жизни Катерина послушала зов сердца. Всегда жила «от головы» и вдруг, разменяв третий десяток, вот так по-идиотски и безрассудно послушала сердце. Разумеется, она понимала, что Роман сообщит обо всем в агентство, по Москве поползет слушок, и хорошей работы в эскорте ей больше не видать. Слишком велика конкуренция – из агентств выгоняют и за меньшие проступки. Речь идет о больших деньгах, и никому не хочется связываться с ненадежными девицами.

«Ну и что! Ну и пускай! Больше никогда не буду этим заниматься, – весело думала Катерина, загребая податливую теплую воду единственной свободной рукой. – Куплю билет на ближайший рейс, вернусь в Москву и напишу книгу. Или сценарий. Мне есть что рассказать людям!»

Она отлично плавала и чувствовала себя в полной безопасности. Берег был уже так близко, что она могла разглядеть и старую рыбацкую лодку с пробоиной на дне, которая кверху брюхом валялась на пустом пляже, навсегда покинутая хозяевами, и стайку тощих бродячих собак, медленно бредущих вдоль линии прибоя в поисках рыбы, выброшенной на песок.

Вдруг девушка почувствовала, как кто-то мягко погладил ее ногу под водой. Осторожное осознанное прикосновение живого существа. Но даже это ее не напугало – океан кишмя кишел живностью, и почти все создания, которые могли проявить к ней любопытство, были для человека безопасны. Во всяком случае, так сказал ей Роман в их первый день на яхте. «Можешь смело прыгать с бортика, когда захочешь, хоть ночью. Здесь нет ни акул, ни скатов, ни даже морских змей».

Катерина себя успокаивала. Однако ее невидимый подводный спутник не отставал. Теперь его прикосновения стали более настойчивыми, как домогательства уличного приставалы. Она раздраженно дернула ногой и остановилась, пытаясь разглядеть назойливую рыбину в мутноватой волнующейся воде. И ей даже удалось заметить сероватую тень, проскользнувшую прямо под ней. Эта тень была довольно велика, а Катерина относилась к поколению, с замиранием сердца смотревшему фильм «Челюсти», поэтому инстинкт самосохранения заставил ее сердце заколотиться, а пальцы, сжимавшие пакет, разжаться. В конце концов, плевать на деньги и документы. Главное – добраться до берега. Она что-нибудь придумает. Заявит в полицию, те найдут Романа. Он вернет чемодан и оплатит билет до Москвы.

По всей видимости, какая-то часть ее существа уже в тот момент знала о надвигающейся неизбежности. Знала, что из воды ей не выбраться, обратный отсчет времени уже запущен и никто не услышит ее сдавленных криков. Но человеку ее характера было трудно просто ожидать кончину, поэтому Катерина отчаянно боролась. Она яростно гребла к берегу, однако чьи-то сильные руки, сжимая ее щиколотку, тянули вниз. Уйдя под воду с головой, она открыла глаза и успела разглядеть существо, которое ее настигло. Это была не акула, как она предположила в начале, и не осьминог, несмотря на то, что из рыхлого, как обточенный ветрами камень, тела существа произрастали кривоватые цепкие щупальца. У существа был единственный глаз, огромный, лунного желтоватого цвета. Они смотрели друг на друга под водой – всего одно мгновение, которое показалось ей вечностью. После чего существо резко вскинуло щупальцу, увенчанную темным длинным шипом. Четкий прицеленный удар был направлен в лицо женщины, и в следующую секунду она с беззвучным криком схватилась за правый глаз, проткнутый шипом. Катерине повезло – она почти сразу потеряла сознание от болевого шока, не успев ни осознать собственный страх, ни провести последние минуты жизни ослепленной, пытающейся вдохнуть, но вбирающей в напряженно раздувающиеся легкие только зеленую воду равнодушного океана.

* * *

На веранде ресторана, который Лариса и Настя выбрали для ужина, было многолюдно. Праздные туристы излучали счастье дозволенной лени. На женщинах яркие легкие шелка и бусы из ракушек. Растрепанные соленым ветром кудри. У мужчин докрасна сгоревшие носы и разноцветные попугаи на гавайских рубахах. Все пьют коктейли из огромных запотевших бокалов, смеются, оживленно болтают и верят в то, что это хрупкое состояние всерастворяющей легкости теперь с ними навсегда.

– Мне здесь не нравится. – Настенька поежилась так, словно к ее коже не прилипал влажным одеялом раскаленный воздух.

– Тебе нигде не нравится, – терпеливо вздохнула Лариса. – В Париже тебя пугали толпы. Бангкок был для тебя слишком вонючим и шумным. Ты везде найдешь к чему придраться.

– Здесь мне не нравится по-другому. Здесь пахнет смертью. Очень много смерти. Слишком. – Настя смотрела не на сестру, а на океан, на стертую вечерней темнотой линию горизонта и мигающие огоньки рыбацких лодок.

– Смерти везде много, – вздохнула Лариса, которая за годы существования с сестрой приучила себя не раздражаться на нее даже в такие моменты, когда та пыталась украсть кусочек законной беззаботной радости. – Это нормально. Одни люди рождаются, а другие – умирают.

– Здесь умирают не от старости, – упрямо бубнила Настенька. – К старости душа устает и улетает легко. Здесь молодые умирают. Их души сопротивляются, не хотят верить. И остаются привязанными к этой земле. Здесь всё кишмя кишит такими душами. Недобрыми, неупокоенными.

Лариса привычно сканировала окружающих мужчин взглядом опытной куртизанки. Вон тот седой господин с волнами аккуратно уложенных волос, в дорогом льняном пиджаке и с золотым «ролексом» на загорелом запястье – очевидный жиголо. Профессионал – по его маслянистому присахаренному взгляду понятно, что занимается он этим не от нужды, а из-за искренней любви к искусству. Перехватив ее взгляд, он еле заметно отсалютовал бокалом, но не сделал попытки к сближению – тоже наметанным взглядом сразу приметил «коллегу».

А вот тот упитанный немец в смешных круглых очках, прячущий сгоревшие плечи под выцветшей байкерской футболкой, – женат. Ищущий приключений взгляд, внимание приковано к попам молодых девиц, обтянутых яркими шортами, подвижным и упругим. Он ищет готовность пойти на любой зов и радостно отозваться на любое приветствие, а сам оставил в гостиничном номере уставшую от солнца опостылевшую фрау, которая искренне уверена в том, что ее муж пошел пропустить кружечку темного пива в пивной с видом на пустой вечерний пляж.

Двадцатилетний Аполлон с выпуклыми мускулами и беловатыми волчьими глазами, так красиво подчеркнувший загар светлой майкой – гей. Его призывная улыбка и кокетливое поигрывание бровью не означают ничего, кроме страсти к игре. Он еще слишком молод и воспринимает человеческие отношения сложносочиненной схемой, в которой непременно есть победители и проигравшие. Ему льстит женское внимание, он готов бесконечно подыгрывать, коллекционируя чужие сердца.

А печальный европеец средних лет с залегшей под глазами синевой, который заказывает уже пятый бокал сухого вина без закуски, приехал сюда в надежде справиться с разочарованием. Но, к сожалению, от себя не убежишь. Тяжелый груз так и остался при нем.

Единственный, кто привлек внимание Ларисы в этой карнавальной суете, был статный рыжеволосый мужчина в простой белой рубашке. У него была такая обезоруживающая улыбка, что за ним хотелось пойти на край света, даже не выясняя подробности его социального статуса и состояния банковского счета (а подобные экземпляры в жизни Ларисы встречались один раз на миллион). Однако сразу было понятно, что в деньгах этот человек не нуждается, хотя богатство он никак не выпячивал. Но деньги – это тоже энергия, это особенный запах, и Лариса хорошо умела его ощущать. Провести ее было практически невозможно.

Британец, а это наверняка был британец, заметил, что она издалека его рассматривает, и не отвел взгляд. Теперь его улыбка принадлежала только ей. На одно мгновение Ларисе даже показалось, что нет вокруг ни этой разношерстной толпы, ни унылой сестры, вещающей о смерти, – только они вдвоем.

– У тебя за спиной мертвые стоят, – глухой голос Насти вернул ее в реальность. – Почему они выбрали именно тебя?

– Прекрати говорить гадости! – Лариса немного повысила голос, как будто напротив нее сидела не молодая женщина, а капризный подросток.

Однако Настенька не отличалась ни повышенной эмпатией, ни сочувствием к чужим границам дозволенности. Никогда не могла вовремя остановиться.

– Я говорю правду. Если бы ты тоже умела их видеть, ты бы поняла.

– Хватит!

– Здесь полно людей. Но выбрали они почему-то именно тебя. Но почему? Почему ты? Почему? – Настя нахмурилась и принялась едва заметно покачиваться из стороны в сторону – она всегда так делала, если глубоко задумывалась.

– Давай вернемся в отель. Тебе надо принять таблетки.

– Я не сумасшедшая, – сжала бескровные губы сестра. – Просто вижу больше вас. Их двое. Двое мертвецов. Женщина и мужчина. Женщина говорит: ее живьем на куски изрубили. А у мужчины глаза вырваны. Черные дыры вместо глаз и кровь на щеках.

– Ну всё, мне это надоело.

Ларисе было жаль уходить. Вечер только начинался. Привлекший внимание рыжеволосый мужчина в белом теперь откровенно рассматривал ее. Он мог бы стать прекрасным курортным приключением.

Но перед глазами стояло измученное лицо матери. «С Настей точно всё будет в порядке? Ты не оставишь ее там одну»?

И Лариса обещала: нет, она ни на шаг не отойдет от сестры.

– Ты столько раз пыталась взять ее с собой, но ей нигде не нравилось. Боюсь, это будет бесполезная трата денег.

– Там ей понравится. Это небольшой остров, вокруг только океан. Там нет ничего, что ее раздражает. Ни людских толп, ни городов. Психиатр Валерий Климентьевич говорил, что ей полезно иногда менять обстановку.

– Если Настю оставить, может что угодно случиться. – Мать состарилась гораздо раньше времени, которое природа отводит женщине на самоощущение взрослеющей богини, даже ее голос был каким-то выцветшим, лишенным жизненных сил. Так часто происходит с теми, у кого за спиной мрачным ангелом-губителем стоит неисчерпаемая беда. – Она может повеситься. Она уже пыталась, ты же знаешь.

– Знаю, – глухо вторила Лариса.

– Ее могут обмануть. Она может потеряться. Обещай, что даже если она будет раздражать тебя, ты ее не оставишь. Будешь помнить об ее… особенностях.

В номере Лариса заставила сестру принять успокоительное. Привычно истолкла таблетки в крошево и замешала в заранее заказанном молочном коктейле. Настя капризничала, хмурилась и даже упрямо отодвигала руки сестры. Это тоже было частью ритуала. Настя не считала, что нуждается в медицинской помощи. И даже десять лет назад, когда ее, подростка, нашли тщательно рассматривающей промасленную веревочную петлю, которую она привязала к люстре, даже тогда Настя удивленно таращилась на бьющуюся в истерике мать, которой тот вечер добавил щедрую порцию седых волос. И на пожилого психиатра, приехавшего по вызову. И на любопытную соседку-сплетницу, которая под предлогом: «Не нужна ли вам помощь?» зашла погреться у огонька чужой беды.

Настя искренне не понимала, почему ее поступок стал причиной этого нервного переполоха, почему все так расстроились, почему ее собираются лечить таблетками, от которых голова становится тяжелой, а мысли медленными и вязкими. Она уверенно отвечала психиатру:

– Да, я решила пойти дальше.

– В смысле, покончить с собою?

– Вы это так называете. Но я точно знаю, что смерть – это не конец. И уж тем более не конец себя. Может быть, я как раз хотела не покончить с собой, а наоборот – начать себя.

– Любопытно. Откуда же тебе всё это известно?

– Я с детства вижу больше, чем другие.

– И куда ты собираешься отправиться? В другие миры?

Доктору было под семьдесят, подобные разговоры не вызывали у него никаких эмоций, были привычным игровым полем, на котором рваный бред чужих фантазий вмешивался в законы мироздания; он отлично умел ориентироваться в логике любых извращенных ментальных схем.

– Не существует никакого «другого мира». – В интонациях четырнадцатилетней Насти была усталая снисходительность, словно она всю жизнь проработала завучем в коррекционном интернате. – Мир един. Просто вы видите его часть. А я несколько частей.

– А есть и те, кто видит мир целиком? – Доктор сделал пометку в своем истрепанном блокноте.

– Только тот, кто написал эту программу, – серьезно ответила Настенька. – Создатель.

– Понятно… Любопытно. И тебе было не жаль маму? Посмотри, как она расстроена. Ты осознаешь, что с твоим исчезновением ее жизнь потеряла бы смысл?

– А я бы не исчезла, – улыбнулась Настенька. – Нашла способ доказать ей, что продолжаю существовать. Я много об этом думала. Есть такие случаи. Те, кому надо, смогли достучаться до своих и передать весточку…

Лариса сидела на краешке кровати сестры и украдкой наблюдала, как подступающий сон разглаживает Настино лицо, делает его почти красивым. Раздражение постепенно уступало место привычной щемящей жалости. У нее болезнь Насти украла всего лишь восхитительный вечер и несостоявшийся любовный сюжет с мужчиной, который, возможно, вообще был не из тех, кто немедленно материализует незримый контекст. У мамы же были украдены молодость, счастье, вся жизнь. Всё постепенно ушло от нее с появлением младшей дочери. Всё отобрали. А вечер… Мало ли у Ларисы было таких вот томных вечеров. Да и сейчас она в любой момент может вернуться. Фармакологический туман до утра окутал сознание сестры, ей не выкарабкаться из навязанного зыбучего болотистого сна.

Подождав, пока Настино дыхание стало ровным, Лариса наскоро поправила макияж и на цыпочках, босиком, прижимая к груди босоножки, прокралась к выходу. Постаревшая Золушка, опаздывающая на бал.

Ночная жизнь на острове была скудной, и представляли ее те немногочисленные туристы, которым привязанность к привычным иллюзиям мешала отвлечься от образа «городского вампира» ради единения с природой.

Еще три четверти часа назад ресторан был переполнен, к Ларисиному же возвращению на веранде осталось лишь несколько подвыпивших гуляк. Рыжего мужчины, который привлек ее внимание, среди них не было.

Разочарованно вздохнув, она всё же решила остаться на последний коктейль. «Пина колада» – алкогольный коктейль на основе светлого рома, с кокосовым молоком и ананасовым соком, в исполнении местного бармена больше напоминал десерт. Густое кокосовое молоко венчала пышная шапка нежнейших взбитых сливок. Лариса уже много лет не позволяла себе подобных излишеств – ее некогда подаренная природой красота с годами превратилась в трофей, ненадолго отвоеванный ее внутренним шаолиньским воином у самого беспощадного триумфатора – времени. Аскеза была обязательным условием этого боя.

И все непривычные обстоятельства – теплый, как воздух из фена, ночной ветер, разлитый в густом воздухе запах чампаки – «дерева аромата радости» и красной акации, зелье в запотевшем бокале, оставленная в номере «спящая красавица» и ее мрачные сказки, за которые Настю хочется то пожалеть, то убить, вязкая кокосовая сладость на губах – всё это будило в ней странное чувство ирреальности происходящего. Как будто незаметно для Ларисы открылась невидимая дверь, ведущая в мир, лишь базовыми декорациями похожий на тот, в котором она родилась и дожила до своих сорока с небольшим.

«За тобою мертвые стоят. Почему они выбрали именно тебя? Почему? Почему?» Голос Настеньки так отчетливо прозвучал в голове, словно сестра находилась рядом.

Лариса зябко поежилась. На мгновение ей показалось, что за ее спиной действительно кто-то есть, и она даже как будто почувствовала на своем затылке чужое дыхание – ледяное, как зимний сквозняк, пахнущее прохладным илом и отцветающими лотосами.

Надо завязывать с «Пина коладой» – излишняя чувственность плавит неподготовленное сознание аскета.

– Прекрасная ночь для того, чтобы время остановилось, вы не находите? – раздался за спиной, совсем рядом, мужской голос.

Лариса даже вздрогнула от неожиданности.

Это был он. Рыжий улыбчивый незнакомец в простой белой рубашке, расстегнутой у ворота. Говорил мужчина на английском, который Лариса неплохо освоила еще в ранней юности. Давным-давно она мечтала уехать, как минимум, в Голливуд, и даже когда стало очевидно, что из ее мечты ничего не выйдет, Лариса не бросила изучать язык, и теперь ее уровень позволял свободно общаться.

– Никому не под силу остановить время. К сожалению.

– Это очень просто. Хотите научу вас? Прямо сейчас?

– Ну, если это не дешевый флирт с целью заманить в пошлый и тысячу раз отыгранный сюжет женщину, давно вышедшую из возраста этих игр… Тогда давайте! – обезоруживающе улыбнулась Лариса, отодвигая недопитый коктейль.

– У вас получится. Я это вижу. Надо всего лишь смотреть в пространство, не выделяя вниманием ни одной детали. Как будто перед вами не объемный мир, а плоская картинка.

Лариса, прищурившись, уставилась в темноту.

– Когда вы добьетесь этого ощущения, останется только проанализировать свое тело и запомнить каждое мельчайшее ощущение. Словно сканером пройтись. Ощупать вниманием всё-всё – от макушки до пальцев на ногах.

Она закрыла глаза и почувствовала, как его горячие ладони коснулись ее плеч. В этом жесте не было ни капли эротики, так мог бы коснуться ее учитель йоги, но она всё-таки вздрогнула, подалась ему навстречу. Черт его знает, что это было – местный густой опьяняющий воздух, коктейли, которые она выпила один за другим, любовный голод, горячие ладони незнакомца…

Лариса обернулась и посмотрела ему в глаза – прямо и без улыбки. Этот взгляд – лишенный кокетства, невежливо пристальный, провоцирующий, она с юности считала своим секретным оружием.

И дальше всё сложилось словно в написанной ею пьесе – горячие ладони на ее плечах, пахнущее кокосовым ромом дыхание на ее шее, знакомая растворяющая истома, которая всегда предвосхищает первый поцелуй, а дальше шаг с воображаемого моста для суицидников и полет в неизвестность. Мужчина расплатился за коктейли, и Лариса даже не спросила, куда он ее ведет – просто послушно шла рядом. Только когда они оказались на лишенном фонарей участке пляжа, он наконец сообщил свое имя – Джон и узнал, как зовут ее.

Потом Лариса сотню раз вспоминала этот момент, проклиная свою легкомысленность. Она была достаточно взрослой, чтобы сразу сообразить – с этим Джоном что-то нечисто. С самого начала были странности. Он вроде бы решительно целовал ее, но она совсем не чувствовала той волшебной энергии, густой золотой волны, которая и бросает одних «неподходящих людей» в объятия других «неподходящих людей» – в нашу эру секс-девайсов и виртуальной реальности. Он совсем не интересовался ею, почти ни о чем не спрашивал. Нет, всем было ясно, что это курортные отношения, с помощью которых можно уместить целую вечность в обезжиренный уик-энд формат, но все же существовали правила игры! Скоротечная курортная страсть – это не цинизм и биология без шелухи, это ролевая игра в счастье. Так, во всяком случае, всегда считала Лариса.

В какой-то момент ей даже показалось, что Джон заскучал, и Лариса удивилась, когда он вдруг сказал, что завтра утром может отвезти ее на самый красивый в окрестностях пляж – такого она точно никогда не видела.

– Но я здесь не одна, – напомнила Лариса. – Моя сестра спит в номере. У нее есть… ммм… проблемы. Я не смогу оставить ее.

– И незачем, – легко согласился Джон. – Отправимся все вместе. У меня катер, места хватит всем.

– Катер? А остров что, посреди океана?

– Да, небольшой остров. Не волнуйся, он недалеко. После обеда верну вас в отель. Хоть попробуешь настоящее манго, а не ту лабуду, которую выдают за него на местном рынке. Может быть, это самый лучший остров на всем белом свете. Так о нем говорят.

– Остров Смертушкин, – вдруг вырвалось у нее.

– Что? – удивился рыжий.

– Да так, не обращай внимания. Это на моем языке. Сказочка родом из детства.

А потом случилось то, что случилось.

Всё происходящее воспринималось словно со стороны. Лариса не чувствовала ни страха, ни боли, ни усталости. Она просто осознавала, как мужчина с сильными веснушчатыми руками, улыбка которого еще несколько часов назад будила в ней смутные и сладкие фантазии, волочет ее по сухой горячей земле.

«Где же Настя? – промелькнуло в голове. – Где-то поблизости должна быть и Настя. Что с ней теперь будет, без ее таблеток? Я должна сохранять спокойствие, чтобы ей помочь».

Мысли были какими-то отрывистыми, лишенными текучести и объема. Как будто ее организм переключился в режим самосохранения и предпочитал не тратить лишнюю энергию на пустые размышления.

Ноги, наверное, теперь в синяках и ссадинах, но боли Лариса не ощущала. Она старалась запомнить как можно больше деталей окружающего пространства, запомнить дорогу, по которой, как она тогда надеялась, ей предстоит убежать. И увести с собой сестру. Причем сделать это надо как можно быстрее – в таких обстоятельствах у Насти скоро случится приступ. Она начнет монотонно орать, биться головой о землю, бросаться на людей с собачьим оскалом и в итоге так возбудит похитителей, что те сочтут правильным ее убить.

Лариса же чувствовала себя в относительной безопасности. Если бы этот Джон хотел смерти сестер, он бы давно это сделал – у него была масса возможностей осуществить самые темные и страшные фантазии. Но он и пальцем их не тронул. Зато зачем-то привез их сюда, а это значит – шанс на спасение есть.

Лариса почти сразу поняла – что-то не так. Еще когда скоростной катер Джона едва отчалил от берега и знакомый пляж с разноцветными зонтиками, опутанными иллюминацией пальмами и громогласными продавцами кукурузы, жареных креветок и дурацких плетеных браслетиков остался позади.

Глупо, странно, но впервые в жизни Лариса подумала: а ведь надо было послушать сестру, пойти на поводу ее темного предчувствия.

С самого утра Настя бубнила:

– Смерть за нами пришла, и ты впустила ее в дом. Смерть за нами пришла, и ты открыла ей дверь. Смерть за нами пришла, и ты усадила ее за стол, как дорогого гостя.

– Прекрати, немедленно прекрати! – раздражалась Лариса, пребывавшая в томном состоянии предвкушения легкомысленного приключения.

Она вспоминала светлые смеющиеся глаза Джона, его властный спокойный голос, мускулы – такое атлетически развитое тело не могла скрыть даже свободная льняная рубаха, – вспоминала и улыбалась.

Для морской прогулки она выбрала белое невесомое шелковое платье, красиво подчеркивающее загар. Пластмассовая орхидея в волосах, золотой браслет вокруг щиколотки, капелька жасминового масла в декольте – и вот она уже была не то чтобы обычной земной женщиной, разменявшей четвертый десяток, а прекрасной пеннорожденной богиней.

Если бы еще не сестра, которая мрачной тенью следовала за ней со своим зловещим бубнежом…

«Ничего, избавлюсь от нее ближе к вечеру! Морская прогулка ее утомит. Настя уснет, и мы с Джоном останемся вдвоем».

На дальнем причале, где они условились встретиться, произошел неприятный инцидент. Сестры прибыли немного раньше, и Лариса решила отойти в сторону, чтобы выкурить сигарету, как вдруг ей наперерез бросилась молодая девушка, из местных, в замызганном цветастом сарафане. Лариса брезгливо поморщилась – девушка выглядела неопрятно, от нее густо пахло крепким потом.

– У меня нет денег. Нет мелочи, – быстро сказала Лариса на английском и отвернулась.

Но у девчонки хватило наглости уцепиться чумазыми пальцами за подол Ларисиного платья.

– Мисс, послушать, – неожиданно низким голосом заговорила она, чудовищно коверкая каждое слово. – Плохой английский, сорри. Не надо деньги. Опасность. Не плыть. Плохой человек. Вы не плыть.

– Что? – Лариса обернулась к нахалке с искаженным от ярости лицом и выдернула шелковый подол из ее рук. – Я сейчас в полицию позвоню. Андестенд? Полиция!

– Вы вернуться в отель. Не плыть. Пожалуйста. Плохой человек. Он несет смерть, – твердила девушка.

Теперь Лариса рассмотрела ее внимательнее. Она была красива – только красота эта была дикой, неотшлифованной, без огранки. Грязноватый пятнистый загар портил впечатление от сердцевидного личика с нежными правильными чертами. Ее широко расставленные глаза имели необычный оттенок майской зелени. Зрачки были немного расширенными, и Лариса решила, что девушка наркоманка. Ходили слухи, что в местных джунглях растут особенные лианы, отвар из которых ненадолго изменяет сознание. Выпьешь – и можно увидеть лесных духов, мертвецов, полубогов и демонов. Несколько раз на пляже к ним подходили местные парни в дредах и предлагали всего за триста евро отвезти к шаману на церемонию.

– Что здесь у вас происходит? – услышала Лариса голос Джона, который подошел так неслышно, что она вздрогнула.

Заметив чумазую девчонку, он как-то помрачнел – Лариса успела заметить пробежавшую по лицу тень, но Джон так быстро взял себя в руки и засиял привычной белозубой улыбкой, что она не насторожилась. Обняв Ларису за плечи, он повел ее к качающемуся на волнах катерку. Девчонка что-то кричала им вслед, но Джон даже послушать не дал – как будто нарочно начал что-то нашептывать Ларисе на ухо.

Она, конечно, потом спросила, кто была эта девушка, на что получила как будто заранее заготовленный ответ, что да, он не такой уж хороший человек, несколько лет назад совратил сестру этой ненормальной.

– Но она сама хотела! Собственно, кто кого еще совратил. И ей было уже двадцать лет, взрослая баба. У местных такие старыми девами считаются.

– Та девушка хочет, чтобы ты женился на ее сестре?

– Да, типа того.

– Она что-то говорила про смерть.

– Плохая репутация для местных – это даже не смерть, – улыбнулся Джон. – Это хуже. Но заметь, я репутацию той чокнутой не портил, она сама всем обо мне разболтала… Ладно, забудь… Почему твоя сестра так странно на меня смотрит?

Настя сидела чуть поодаль, у самой кромки воды, на большом отшлифованном волнами валуне. Бледная, с растрепанными темными волосами, в белом мятом сарафане с пожелтевшими от времени кружевными оборками, она была похожа на зловещую куклу из фильма ужасов.

* * *

С самого утра зарядил моросящий дождик. Теплый – ему было приятно подставлять лицо, ловить разгоряченными щеками мелкие капли. Роман погрузился в какую-то книгу и делал вид, что находится на яхте в одиночестве. Яна старалась не попадаться ему на глаза, понимала, что настроение его испорчено, отдых испорчен, и скорее всего, в ближайшие дни он высадит ее в порту и даст денег на обратный авиабилет.

Яна была тише воды и ниже травы. Ей нравилось находиться на яхте, нравился океан, нравился ветер, который приносил с берега запахи теплых камней, тропических цветов и жареной рыбы. Она предпочла бы остаться здесь хоть на месяц, хоть на сезон, хоть на всю жизнь.

Ближе к обеду Роман вдруг отбросил книгу и скомандовал:

– Всё, надоело. Поехали кататься. Я тут изучил дневники одного мореплавателя… Шестнадцатый век. Не знаю, правда это или нет, но, похоже, тут поблизости есть одно интересное место.

– Что за место? – с готовностью отозвалась Яна.

Ее эмоциональное настроение с детства зависело от расположения окружающих, она была рада хоть крупице его внимания. После внезапного побега Катерины на яхте воцарилась тягостная атмосфера ожидания беды.

– Остров. На карте почему-то нарисован пунктиром.

– Может быть, он давно ушел под воду?

– Молодец, соображаешь, – удивленно похвалил ее Роман. – Я тоже сразу это предположил. Только вот с этой картой какая-то загадочная история. Ты знаешь, когда я готовлюсь к путешествию, обычно заранее нанимаю несколько историков, которые ныряют в архивы и ищут для меня действительно интересную информацию. Какие-то секретные места, где интересно побывать. Темное прошлое. Места, где не ступала нога туриста.

– Любишь экстрим? – неловко пошутила Яна, но встретив его внимательный холодный взгляд, послушно замолчала и придала своему подвижному лицу привычное выражение восторженной заинтересованности.

– В этот раз я поступил так же. Ничего не предвещало, что будет очень интересно. Подумаешь, тропические острова, примитивные первобытные культы. В этих краях никогда не водились ни колдуны со зловещими обрядами, ни даже странные инициации – обряды с элементами каннибализма.

– Даже! – передразнила Яна. – И что же это за карта?

– Да вышел на меня ненормальный историк, полный маргинал, – нахмурился Роман. – Его привел профессор, которого я нанял для составления маршрута. Я сначала даже выгнать хотел этого историка. Совершенно сумасшедший – бегал по моему офису, глаза блестят, голос срывается на фальцет. Не разговор, а истерика… Но сумел он меня как-то заинтересовать. И даже настолько, что я оплатил ему билет до Мадрида. Он отправился в местный архив, и там отксерокопировал эту карту и часть дневника того мореплавателя. Сохранились лишь обрывки записей, потому что дневник нашли спустя сто лет после исчезновения его автора. Классический случай – бутылку с бумагами прибило к одному из островов, ее нашел какой-то сознательный малый и отнес в полицию.

– Наверное, и вознаграждение получил! – оживилась Яна.

– Да какое там вознаграждение, – скривился Роман. – Бумажонки чудом не выбросили. Никакой исторической ценности в них нет. Обычный путевой дневник. Встали во столько-то, курс держали туда-то. Это было торговое судно… Только в какой-то момент капитан, похоже, сошел с ума. В этом тоже нет ничего необычного – в океане всякое случается. Он начал бредить каким-то островом, писал, что на его скалах изображены странные существа. И что они действительно водятся в этих краях. Там даже наброски были. Вот, посмотри сама.

Он протянул ей несколько листочков. Ксерокопия плохого качества. Старые рисунки. Срывающейся слабой рукой некто зарисовал свои страшные фантазии. На всех зарисовках было изображено одно и то же существо, похожее не то на осьминога, не то на огромного подводного паука. У него было восемь мускулистых лап-щупальцев, каждую из которых венчал длинный темный шип. На его бесформенном теле был глаз – человеческий глаз, даже обрамленный длинными ресницами. Только зрачок был вытянутый, как у крокодила или кошки.

– Что это? – поморщилась Яна. – Однажды меня пригласили на выставку картин душевнобольных. Эти картиночки туда вписались бы как родные.

– В путевом дневнике всего несколько строчек об этом существе. Но капитан записал, что видел такое создание и что ими кишмя кишат местные воды. Эти твари нападают на людей и вырывают им глаза.

– Ужасно. – Яна скривилась. Хоррор никогда не был ее любимым жанром. – Может быть, у них просто закончилась пресная вода? И он описал предсмертные галлюцинации, погибая от жажды?

– Не исключено. В любом случае, судно пропало, его так и не нашли. В дневнике капитана есть сведения о нескольких погибших моряках. Якобы их убивали эти твари на его глазах.

– Если бы капитан родился на несколько веков позже, мог бы стать голливудским сценаристом… Но послушай, а зачем тебе этот остров? Капитан написал о нем что-то еще, помимо того, что рядом живут морские чудовища?

– Записи обрываются на самом интересном месте. А речь идет о кладе. Он начал писать про самый ценный на свете клад.

– Тебе денег, что ли, мало? – удивилась Яна.

– Послушай, если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь прыгнуть в воду и свалить, как сделала твоя подружка, – разозлился Роман.

– Нет, что ты… – Яна улыбнулась. – Мне всё интересно. Я люблю приключения.

– Вот и хорошо. Значит, сейчас мы пообедаем, а потом я возьму курс по этой карте. Мне там не всё понятно, но я попробую… Ты иди, нарежь рыбки и возьми в холодильнике сидр. Кажется, я хочу выпить.

2010 год.

Закрытый научный институт НМ-612.

Новосибирск

В зале было душновато. Каждому из собравшихся, а было их не более десяти, хотелось поскорее попасть домой. Был конец рабочего дня, середина декабря, самое темное и вьюжное время года. Люди работали вахтами по шесть месяцев и жили в общежитии на территории НИИ. Идти до общежития надо было через сосновый лесок. И каждый из скучавших в зале с нарастающей тоской думал о ледяном ветре, обжигающем кожу до самых косточек, о колючей метели, которая бросается на тебя с яростью изголодавшегося людоеда, намеренного обглодать твое лицо, и о крепком чае из малинового листа вприкуску с присахаренными сухарями. Если бы не человек, похожий на клинического сумасшедшего, который занял трибуну и через каждую фразу-другую повторял: «А сейчас начнется самое интересное!»

Кто-то сочувственно улыбался, кто-то явно демонстрировал раздражение, возводя взгляд к осыпающемуся потолку.

Профессорша Архипова. Она занимала себя вязанием – ее ловкие пальцы перебирали спицы машинально, однообразные движения погружали женщину в отрешенное медитативное состояние. Профессорша Архипова вязала кардиган для семилетней внучки, которую никогда в жизни не видела. Потому что десять лет назад ее дочь, даже не пряча глаз, сказала: «Ты мне – никто! У меня никогда не было матери. Одно название». От изумления и удушающей обиды Архипова не задала ни одного уточняющего вопроса – просто вежливо кивнула и даже по инерции допила свой чай.

С дочерью она ни разу в жизни не поссорилась. Но и близости никогда не было. Архипова была так увлечена исследованиями, что иногда месяцами не видела дочь – возвращалась из лаборатории, когда та уже спала. У дочери были лучшие гувернантки и жесткий график. В четырнадцать лет ее отправили в закрытый британский колледж на Мальту. Архипова делала ставку на образование. Профессорша предвкушала, что вот сейчас дочь вернется, поступит в аспирантуру, получит сытое место в подземельях НИИ, и наконец у них наступит период истинного слияния. Многочасовые споры над результатами исследований, диалог двух пытливых созданий, готовых положить всё, что потребуется, на жертвенник большой науки.

Но всё получилось не так. Дочь от аспирантуры отказалась наотрез. Это был удар. В восемнадцать лет она вышла замуж за человека намного старше себя, у которого даже научной степени не было. Окуклилась, сильно поправилась, начала самозабвенно вить гнездо, которого у нее никогда не было. Профессорша Архипова мало внимания уделяла уюту. У них в квартире даже штор не было – только серые с налетом пыли шуршащие жалюзи, которые она принесла из лаборатории. Она всю жизнь внушала дочери, что Святой Грааль истины – вот то единственное, что имеет значение.

И вдруг выяснилось, что для дочки важны какие-то совсем другие вещи, вроде плюшевых штор, подвязанных пошлой бархатной лентой, сервиза с каемочкой из сусального золота, стопки пышных полотенчиков. Родилась внучка – Архипова узнала об этом только спустя полгода. Попыталась напроситься в гости – не пустили. Надеялась, что однажды они поймут, осознают. Но время шло. Она была совсем одна. Третий год работала в новосибирском НИИ, иногда брала две вахты подряд.

Семен Капланский. Юный гений. Самый молодой сотрудник НИИ. Всего двадцать лет, но какая интеллектуальная мощь, какая скорость витиеватой фантазии, какая страсть и находчивость в поиске доказательной базы. Окончил школу в тринадцать лет, биофак МГУ – в восемнадцать. Два года защищал в брюссельской лаборатории PhD – ученую степень, которая присуждается в англоязычных странах после защиты докторской диссертации. Вернулся триумфатором – научные статьи, приумножающие вес его имени в научном мире, смелые предположения, громкие публикации.

Сразу же поступил на службу в Новосибирск, получил в руководство небольшую лабораторию со штатом сотрудников и полный карт-бланш.

Работа, результатами которой Капланский предпочитал не делиться с коллегами, кипела в лаборатории круглосуточно. Судя по тому, каким инфернальным огнем сияли его глаза, намечалось там что-то грандиозное. Всем было понятно, что он из тех, кто запросто перевернет этот мир.

Если доживет.

У Семена Капланского была редкая мутация крови. Он получал лучшие лекарственные препараты и надеялся, что медицина совершит прорыв раньше, чем умрет его тело. Надежда была тщетной. Слишком редкое заболевание, чтобы на его исследование выделялись серьезные гранты.

Поэтому Капланскому не завидовали – ему сочувствовали.

Танюша Свиридова. Случайная гостья, залетная пташка. Отчислена с первого курса московского первого меда за хронические прогулы. Паршивая овца в династии потомственных кардиологов. Блудная дочь, которая лучше сдохнет в придорожной пыли, чем вернется под сень отчего крова.

Танюшина легкомысленность, немного наивная доброта и детская жажда приключений удерживали ее на плаву. У нее был талант найти кров и стол и рыбкой-прилипалой прибиться к чужому очагу. В свои неполные двадцать пять она успела дважды побывать замужем – за криминальным авторитетом (от которого ей приходилось скрываться еще два года после развода) и сибирским банкиром (с которым все закончилось вообще водевильно: он застал ее с садовником, отобрал у нее трехмесячную дочь и выставил вон, даже не позволив забрать чемодан с одеждой).

В НИИ Таня работала лаборанткой. Никто не знал, как ей удалось сюда устроиться – человек ее психического склада обычно даже не получал приглашение на собеседование.

Никто никогда не видел Танечку грустной. Она всегда пребывала в режиме порхания. Неудобных вопросов из серии «не скучаешь ли ты по дочке?» или «почему не попыталась вернуть ребенка через суд?» ей не задавали, не хотели расстраивать. Ее волна чистой радости была чужеродной серому миру сибирского закрытого НИИ. Поэтому Танину радость все берегли как сакральный артефакт. От нее всегда можно было подзарядиться – само Танино присутствие автоматически обесценивало любую бытовую неурядицу. Ее даже научные дамы любили. Большая редкость. У таких чаще всего бывает змеиный характер.

Танечка была трогательно влюблена в Капланского и мечтала, что однажды он ее «разглядит» и позовет замуж. Почему-то ей казалось, что только ее опека и любовь способны излечить его. То, что недуг Капланского был генетической природы, Танечку не смущало. Она верила, что мысль порождает материю, а это значит, что любые трансформации возможны, если тобою руководит любовь. «Я и стареть не собираюсь, – на полном серьезе заявляла она научным дамам. – Я знаю, как силой мысли отменить морщины и целлюлит. Даже не уверена, кто из нас первым получит нобелевку – Капланский или я!»

Научные дамы снисходительно помалкивали.

Личную жизнь Тани Свиридовой и Семена Капланского пытался устроить весь НИИ, но без толку. Капланский уже был женат на науке и гулять на сторону не собирался.

Федор Змеев. Человек необычный судьбы. Некогда считался многообещающим молодым ученым. Слишком независимый, вечно балансирующий на грани дозволенного и каждой публикацией рискующий столкнуть свою карьеру в пропасть бездоказательного мракобесия.

Ему были интересны «области тьмы». Можно ли электростимуляцией мозга разбудить вдохновение? Можно ли подобрать хитрую лекарственную схему, которая поможет обычному крепкому ремесленнику стать гением? И тем самым объективизировать искусство, лишить его «эффекта божественного присутствия». Можно ли создать действительно эффективную систему обучения во сне?

У Змеева была официальная работа – он писал отчеты о методах лучевой и фармакологической терапии при опухолях мозга. А в свободное время использовал свою лабораторию для личных исследований, на которые начальство закрывало глаза. До тех пор, пока Змеев не опубликовал их предварительные результаты на сомнительном американском портале полуэзотерического толка. Его статья разнеслась по миру подобно вирусной рекламе. Был страшный скандал. Федора Змеева с треском уволили, и с тех пор коллеги начали его сторониться, как будто само его присутствие могло обратить философский камень их изысканий в горстку пепла.

Федор не унывал. Он быстро нашел спонсора, неповоротливого нефтяного увальня, который вкладывал в исследования Змеева миллионы в обмен на обещание, что тот сделает его сверхчеловеком.

Непонятно – то ли Змеев и правда верил, что может пробудить сиддхи – сверхъестественные силы, способные творить чудеса в человеке, который был чужд даже обычной человеческой эмоциональной тонкости, – то ли нужда вынудила его обманывать. Нефтяной король терпеливо ждал три года, потом молча опечатал лабораторию и уволил Федора посредством эсэмэски, не удостоив личной встречи. Что он собирался делать с лабораторией, в работе которой не понимал ничего, загадка.

Федору Змееву удалось выцарапать жесткий диск и рюкзак с бумагами. С этим приданым он и устроился в НИИ НМ-612, который часто привечал талантливых изгнанников большой науки.

Змеев был похож на Дракулу. Очень худой, рослый, сутулый, с длинными, как паучьи лапки, конечностями. Он вел ночной образ жизни, и его синеватая, как дорогой фарфор, кожа почти никогда не видела солнечного света.

Такие разные люди, такие разные истории – но в тот вечер их всех объединила духота тесного зала и тоска по украденному свободному времени.

Человек на трибуне все говорил и говорил…

Он вел себя так, словно аудитории не существует. Пребывал в таком безоговорочном согласии и слиянии с самим собою, что эмоциональный поток его речи, казалось, вообще не нуждался в адресате. Внешность у него была весьма примечательная. Было ему хорошо за семьдесят. Его скукоженное лицо было словно мумифицировано временем. Кожа такая тонкая и сухая, что, казалось, может треснуть из-за малейшей мимической гримасы. И одет он был не по погоде. Полурасстегнутая рубаха являла миру впалую, дочерна загорелую грудь, на запястьях звенели медные и оловянные браслеты, немногочисленные волосы были заплетены в тонкую косицу, увенчанную необычным круглым колокольчиком. Всем, у кого взгляд задерживался на этом странном предмете, мужчина пояснял, что это бубенчик из упряжи слоненка.

Выглядел он человеком, которого лишь один шаг отделяет от знакомства с карательной психиатрией.

И никто не пустил бы его на порог НИИ, если бы именно его учебники и монографии в свое время не привели всех собравшихся в мир науки.

Профессор Ян Ефимович Кот. Доктор медицинских наук, в прошлом гениальный нейрохирург, последние полвека посвятил изучению возможностей мозга человека.

Некоторое время назад он неожиданно для всех уволился из научного центра, который возглавлял, и пропал с радаров коллег. Сплетничали, что он стал дауншифтером, теперь его интересовал только собственный внутренний мир, и уехал в большое экваториальное путешествие. Якобы кто-то иногда встречал его то в крошечном аэропорту далекого островного государства, то на тропическом курорте, где он с легкостью говорил на певучем местном языке. В любом случае, в научном мире он был человеком-легендой.

– Смотрите! – Точно фокусник из рукава профессор извлек из шуршащего бумажного пакета горшок с почти увядшим комнатным растением. – Безусловно, все вы знаете, что это такое. Dionaea muscipula! Как говорят в народе – Венерина мухоловка, или дионея – растение-хищник! Дионея из семейства росянковых, относится к немногочисленной группе высших растений, способных к быстрым движениям. Природа снабдила эту малышку безупречным механизмом бистабильной системы с быстрым переключением. Этот небольшой цветок способен поймать насекомое и в течение недели переварить его плоть, оставив лишь хитиновую оболочку… Но знаете ли вы, что на некоторых континентах до сих пор верят в то, что существуют и большие растения, снабженные подобным ловчим аппаратом?

– Мы смотрели «День триффидов», – буркнул себе под нос Федор Змеев, которому больше остальных хотелось вырваться из душного плена на свежий воздух.

Весь день он провел в лаборатории, его сумка была набита бумагами с данными, и ему не терпелось уединиться в своей комнате и посвятить половину ночи их въедливому анализу.

– Вот именно! – почему-то обрадовался профессор Кот. – «День триффидов»! Вы же понимаете, что такие сюжеты из воздуха не берутся. А если я расскажу вам, что мне точно известно о существовании деревьев, которые способны поймать и переварить человека? На разных континентах их называют по-разному! Черные Амфомиты, Альдрованды Гигантские, Хищные дросеры. Но суть одна!

– Вы собираетесь рассказывать нам о плотоядных деревьях? – почти сочувственно переспросила профессорша Архипова, на секунду даже отвлекшись от своего бессмысленного вязания.

– Нет! – рявкнул Ян Ефимович. – Это тоже не играет роли. Я расскажу вам кое-что покруче. Сейчас начнется самое интересное!

– Он так уже раз десять обещал, – хихикнув, шепнула Танечка на ухо Капланскому.

Тот вежливо кивнул и немного отодвинулся, смущенный ее близостью. Но Таня не сдавалась – как будто невзначай прижалась к нему бедром, обтянутым нахально красными колготками.

– Последние два года я занимался изучением одного-единственного человека, – торопливо рассказывал Ян Ефимович. – Но человека уникального. Ему удалось чудом спастись из одного закрытого сообщества, которое обычно не отпускает своих адептов. Два года он жил на тайной квартире, которую я для него арендовал. И все это время боялся, что за ним придут люди, секреты которых он постепенно мне выдал. Неделю назад он не выдержал нервного напряжения и повесился. Но то, чему он научил меня, перевернет мир современной науки.

Танечка Свиридова вздохнула и подумала, что вечер испорчен окончательно. А у нее было новое нижнее белье. Кремового оттенка, с многослойным кружевом, похожее на реквизит из фильма про Марию Антуанетту. Она собиралась накинуть поверх этой нежности халат из искусственного шелка, умастить тело кремом с золотыми блестками и постучаться в номер Капланского под каким-нибудь невинным предлогом. Раз он не понимает намеков, пришло время тяжелой артиллерии. А тут этот странный мужчина на сцене отнимает ее драгоценное время! Таня знала, что Капланский – жаворонок. Предпочитает пораньше отправиться в постель, зато поднимается около четырех утра – и сразу приступает к работе. Из-за затянувшейся никому не нужной лекции придется перенести операцию по соблазнению застенчивого гения. А ведь она готовилась, сверялась с гороскопами из глянцевых журналов. Танечка Свиридова была единственным в аудитории человеком, который впервые слышал и видел Яна Ефимовича.

– Вам всем прекрасно известно, что в мозгу человека существуют зоны распознавания предметов. В веретеновидной извилине находится зона, которая отвечает за распознавание лиц. Парагиппокампальная навигационная зона частично отвечает за распознавание зданий. Есть и другие функциональные зоны. Но я обнаружил среди них такую… В общем, мои исследования скоро примирят физику и религию! Речь идет о зоне…

Профессор Кот замолчал, как опытный импресарио, магистр эффектных театральных пауз. Казалось, он впервые обратил внимание на людей, которые сидели перед ним. Он был несколько удивлен и раздосадован их отсутствующим видом. Он знал, что перед ним собрались сливки общества мира науки.

– Речь идет о зоне распознавания Бога!

Пальцы профессорши Архиповой замерли, она даже оторвала глаза от своего вязания. Федор Змеев нервно привстал со стула, но тут же плюхнулся обратно. В горле у него пересохло. Танечка вообще не поняла, о чем речь, – она фантазировала о том, каким будет выражение лица Капланского, когда он увидит ее совершенные формы под невесомыми кружевами.

– Да, я не шучу. Я знаю, как сделать, чтобы любой человек испытал мистико-религиозный экстаз, не прибегая ни к какой стимуляции. За одну минуту! Гарантированно! Я могу заставить любого человека уверовать в то, что Бог существует… Проблема в том, что все деньги, которые мне удалось скопить за жизнь, я потратил на научные экспедиции. Поэтому я пришел сюда, к вам. Сейчас я докажу каждому из вас, что говорю правду. После чего мы вместе создадим лабораторию и систематизируем результаты моих экспериментов. Вы хотя бы осознаете, о чем идет речь? Мы сделаем религиозный опыт объективным!

– Позвольте, – все-таки вмешался Змеев, – я занимаюсь этим вопросом уже больше двадцати лет, и…

– Я читал ваши работы, – перебил его Ян Ефимович. – В них есть зерно, но это все не о том.

– Каким же образом вы собираетесь доказать свои слова? – прищурился Змеев, которого немного задело снисходительное отношение ученого к его работе.

– Процесс запускается звуковой волной, – к разочарованию собравшихся сказал Ян Ефимович.

– Простите, но это уже сто раз изучено, – возмутилась Архипова. – Бинауральные ритмы не изучал только ленивый. Лично я скептически отношусь к психоакустике.

– Нет, это немного другое. Это может прозвучать как сказка. Я и сам сначала не поверил, но… Есть уединенный тропический остров, который защищают от проникновения посторонних. На протяжении тысяч лет там живет небольшая коммуна. Иногда туда привозят и чужаков – только обратного пути не существует. Временно покидать этот остров могут только те люди, которым абсолютно доверяют. Те, кто родился там. Этого острова даже нет на карте.

– Ну, начинается! – Змеев вздохнул с облегчением.

«Он все-таки сумасшедший, этот профессор Кот. Он не отнимет у меня игровое поле. Все, что он говорит, просто смешно!» – решил он.

– На острове есть вулкан, – невозмутимо продолжил Ян Ефимович. – По легенде, в нем обитает древнее существо, которое местное жители называют Великой Богиней. Иногда вулкан издает специфические звуки. И именно они и пробуждают состояние, о котором я говорю. Люди, которые живут на острове, научились имитировать эту мантру вулкана. И сейчас вы ее услышите.

– Поскорее бы, – сжала губы Архипова. – Еще десять минут – и я отказываюсь участвовать в этом цирке.

– Мне не потребуется десяти минут, – улыбнулся профессор Кот. – Вы готовы? Тогда слушайте! – Тяжелые желтоватые веки зашторили его глаза, грудь раздулась, как у болотной жабы, собирающейся затянуть скрипучую брачную песнь.

В аудитории воцарилась тишина – все вдруг перестали перешептываться, как будто нутром почуяли, что сейчас на их глазах свершится чудо.

Из приоткрытой щели рта профессора донесся утробный гул, который словно порождала сама земля. Тревожный гул, пробуждающий какие-то древние, забытые участки сознания. Его голос чудесным образом раздваивался, множился, гулким эхом отскакивал от стен и заполнял собою пространство. Как будто Ян Ефимович был чревовещателем, способным производить звуковые волны движением каждой части тела. Из мерного гула голос обратился в надрывный скрип, затем – в протяжный горловой вой, затем в оглушительное, как будто птичий щебет.

Поначалу все свидетели этого странного перформанса с тревогой переглядывались, и каждый думал: бывает же такое! В передовом НИИ исследования мозга у человека случился внезапный кризис самоосознания, и никто из присутствовавших врачей не смог это предвидеть и предотвратить.

Но в считаные мгновения тревога развеялась, и на смену ей пришло блаженство странной искусственной природы. Как будто каждого из них опоили лошадиной дозой нейротрансмиттера серотонина, влияющего на настроение, и организм высвободил из своих закромов те запасы светлой радости, которые были отведены человеку на всю его жизнь. Блаженство нарастало, разворачивалось, заполняло собою пространство, как ядерный гриб.

Глаза Семена Капланского были широко распахнуты и невидяще смотрели в обшарпанный потолок, по гладко выбритым щекам катились крупные слезы. Всю жизнь он посвятил изучению в том числе и биохимической природы счастья.

Он знал все о синтезе энкефалинов и эндорфинов, его брошюра о мезолимбическом тракте вошла в список обязательной литературы во многих медицинских университетах мира. Однако никогда, никогда в жизни он сам не испытывал такого мощного и чистого счастья. В лаборатории Капланского были лекарственные коктейли его собственного изобретения, с помощью которых можно было «улететь» на небо и почувствовать себя бодхисаттвой, однако этот эффект не шел ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас.

Кажется, впервые в жизни даже его мыслительный процесс приостановился, замедлился. А Семен Капланский привык думать всегда, даже во сне. Да, даже сны ему снились логичные, всегда имеющие отношение к его актуальным исследованиям. Никаких пугающих образов бессознательного, никаких кровожадных внутренних демонов – только чистое торжество ясного разума! А теперь он даже потерял способность к анализу.

– Это может быть высвобождение эндогенного диметилтриптомина, – только и успел прошептать он, прежде чем окончательно растворился в этом море бесконечного блаженства.

Впервые в жизни его тело познало суть человеческого предназначения – быть световой волной в океане таких же волн света. Каждой клеточкой воспринимать неиссякаемость чистейшего концентрированного счастья.

Танечка кружилась между стареньких стульев. Воздух казался ей густым и сладким, как мармелад. Она с трудом могла сознавать, где заканчивается ее тело и начинается внешний мир. Это полное слияние с пространством было ярче и приятнее интимной близости с самым искусным в мире любовником. А уж кто, как не Танечка Свиридова, знала толк в чувственном слиянии! Если бы она записывала каждый пережитый ею опыт телесной любви, данных набралось бы на докторскую диссертацию. И вот теперь ее любовником был как будто весь мир. Других людей больше не существовало, как и ее самой. Был только единый, многорукий многоглазый организм, все клеточки которого работали как отлаженная система. Человечество.

– Мы – все одно! – потрясенно прошептала она. – Мы все – одно!

Профессорша Архипова дышала тяжело, точно выброшенный на берег карась. Вязание выпало из ее рук, в глазах потемнело, она прижала к сердцу пухлую белую ладонь. «Наверное, у меня сердечный приступ». Это было страшно. Ей стало так горько, что, казалось, эта проснувшаяся боль души может раздавить ее своим объемом. Поглотить, сожрать, как чудовище из страшной сказки.

Архипова с юности считала себя холодным человеком. Ей казалось, что эмоциональная сдержанность тождественна мудрости. Еще в детстве ее считали рассудительной не по годам. Родители знали, что волшебный ключик к ее хорошему настроению – логика. Этот ребенок немедленно перестанет расстраиваться и плакать, если по шагам объяснить ему, почему случилась та или иная конкретная неприятность и как можно всё исправить.

Архипова никогда не влюблялась. И снисходительно относилась к тем, кто ради поверхностных страстей был готов искорежить собственную жизнь. Ее вообще не очень сильно интересовали человеческие отношения. Мать говорила ей, двадцатилетней: «Возраст подошел, тебе пора замуж!» Архиповой становилось так душно от этих слов, что она до крови расчесывала себе шею. Брак для нее был тождествен смерти. Ее ничего не интересовало, кроме науки. Всего однажды она провела ночь с мужчиной. Нет, никакой страсти – просто эксперимент. Решила эмпирическим путем докопаться до правды – почему все так много внимания уделяют межгендерным связям. С помощью специально составленной таблицы выбрала самого лучшего самца из своего окружения. Красив. Приятно пахнет. Молод. Бабник. Все женщины, которые провели с ним ночь, потом долго мучились от любовного томления и пытались его завоевать. Спокоен. Независим. Умен.

Архипова не умела ни флиртовать, ни плести интриги, поэтому однажды просто подошла к избраннику в кафетерии научного центра и внятно изложила ему свое предложение. Он так удивился, что чуть не опрокинул поднос с едой. Согласился скорее из любопытства. Архипова не была ни хорошенькой, ни обаятельной – мужчины ее игнорировали, видели в ней только «боевого товарища», даже когда она была молода.

Объект научного эксперимента купил вина и фруктов, пригласил ее прогуляться по парку. Архипова отказалась – ей было жаль тратить время на светские разговоры с почти незнакомым человеком.

– А мы можем сразу поехать к тебе? – спросила она.

Всё произошло быстро, гигиенично и предсказуемо, как на приеме у врача. Архипова проконтролировала, чтобы партнер протер руки антибактериальной салфеткой перед тем, как прикоснуться к ее телу.

Ей не понравилось. Ему – тоже.

– Ты какая-то… как будто в панцире. Я испробовал всё, но не могу до тебя достучаться.

– Ничего страшного. Давай просто останемся друзьями.

Спустя месяц выяснилось, что Архипова беременна. Она не сразу заметила. Аборт решила не делать. Честно поставила в известность мужчину. Тот смертельно перепугался – за прошедший с их совместной ночи месяц он успел влюбиться в юную ассистентку кафедры и сделать ей предложение. Приготовления к свадьбе шли полным ходом. У избранницы был влиятельный отец. Будущий зять предвкушал сытую семейную жизнь, а тут вдруг такое!

Но Архипова его успокоила – она ни на что не претендует, она изначально сама предложила ему отношения без обязательств. Просто посчитала честным об этом сообщить. В графе «отец» она поставит прочерк.

Вот такая единственная любовная связь.

Если бы профессоршу Архипову кто-нибудь спросил, что такое любовь, она бы ответила: «Ответственность, разумное сожительство, компромиссы».

Даже к собственной дочери она никогда не питала нежных чувств. Гордость за успехи – да. Умиление, желание притянуть к себе и вдохнуть молочный аромат детской макушки – нет.

– Ты как робот, – однажды сказала ей мать. – Мне иногда страшно рядом с тобою. Ты хотя бы что-нибудь любишь? Не людей… Я не знаю – ну, там… шоколад?

– Шоколад вреден для зубов и провоцирует рост клеток, в том числе и злокачественных, – ответила Архипова.

А теперь, в этой душной аудитории НИИ, спрятанного от посторонних глаз среди глухих лесов Сибири, все ее чувства, не пережитые за пройденные годы, девятибалльной волной обрушились на бедную Архипову. Ей хотелось рыдать, смеяться, кататься по полу. Обида, любовь, нежность, горечь потери, сладость предвкушения – всё это захватило ее подобно торнадо и понесло неведомо куда.

В голове Федора Змеева пульсировало: «Эврика! Вот оно!»

Это было чудо пробуждения. Десятки лет он потратил на то, чтобы вычислить формулу алхимического эликсира, создающего иллюзию присутствия Бога. Он изучал одаренных людей. Музыканты, художники, актеры, писатели, математики – все они приходили в его лабораторию и получали щедрый гонорар за то, что позволяли ему наблюдать за процессом их мышления. Каждый из них лежал в томографе, а Змеев, сидя за монитором, командовал: а теперь надо представить, что ты играешь такой-то концерт Рахманинова; а теперь попробуй быстро сочинить шуточный свадебный марш; а теперь реши такое-то уравнение двумя способами…

Он провел сотни экспериментов. Иногда результаты были впечатляющими, иногда ему казалось, что истина где-то за ближайшим поворотом.

Но как же просто всё оказалось! Высшая защита истины от того, чтобы быть опошленной дураками, – это ее простота. Она лежит на поверхности. Миллионы искателей по всему миру тратят годы и состояния на то, чтобы гоняться за Святым Граалем. А на самом деле его никто и не прячет.

Всё дело в состоянии. Когда на тебя обрушивается любовь, ни от чего не зависящая и ни на кого не направленная, когда ты сам становишься одновременно излучателем и объектом такой любви, тебе открываются все тайны мира. Причем на уровне понимания, а не познания. Как будто тумблер внутри переключают.

Профессор Ян Ефимович Кот давно перестал петь свою странную мантру. Теперь он молча стоял на подиуме-возвышении и смотрел на людей, которые всю жизнь посвятили изучению чуда, но впервые безоговорочно уверовали в его существование.

* * *

Остров был похож на старый готический замок. Может быть, такое впечатление создавалось из-за сумерек, которые в экваториальных широтах уплотнялись на глазах, обращаясь в непроглядную ночь. Черный остров. Черные пики гор, черный густой лес на склонах, почему-то черный пляж.

Яна так и не поняла, что произошло. Роман, по его собственным словам, был опытным капитаном, к тому же досконально изучившим карту местности. Он относился к той породе педантов, которые считают залогом успеха планирование. Перед тем как выйти в океан, он тщательно просматривал карты и с точностью до сантиметра выверял траекторию пути. В нем не было ни толики той внутренней свободы Божественного Дурака, которая нарушает правила и берет города с непосредственной жестокостью юного полководца, чье сознание не знает преград. Таким людям не уготованы великие открытия, зато за их спинами ощущается крепкий тыл. Яне никогда не приходилось бывать в открытом океане, но ни разу за эти недели – даже когда предгрозовой ночной океан качал их яхту, как сломанная карусель, – она не почувствовала волнения и страха. Рядом с ней находился мужчина, на которого можно было положиться.

Поэтому она не боялась до самого последнего момента. Даже когда борт яхты ударился о подводную скалу – и это было столкновение такой силы, что она, не удержав равновесие, повалилась на палубу. Даже когда Роман, нахмурившись, побежал в трюм, даже когда он начал бормотать о «нехорошем крене». И даже когда оба сообразили, что образовавшаяся пробоина не позволит им продолжить путь.

– Ничего страшного, – как спасительную мантру в который раз повторял Роман. – Всего лишь небольшая трещина. Плохо, что она находится ниже ватерлинии.

– Мы что, тонем? – вытаращила глаза Яна, которой в тот момент страшно еще не было.

– Дура, что ли? – беззлобно отозвался он. – Сейчас накренимся в другую сторону, закрепимся как-то. Я посажу яхту на мель. До берега сто метров. Доплывем и позовем на помощь. Давай собирай рюкзак, только много не бери. Если есть ценности, прихвати с собой на всякий случай.

– А нам точно помогут? Берег выглядит каким-то пустынным…

– Не усугубляй, – поморщился он. – Штатная ситуация. У нас есть деньги, поэтому нам точно помогут. Еще и драться будут за возможность нас спасти.

– Ага, если есть кому драться.

– Расслабься, необитаемые острова в наше время существуют только в сказках. К сожалению.

И Яна поверила. Берег незнакомого острова был совсем близко. Должно быть, именно в этом заключалась их ошибка – надо было бросить якорь метров за двести до столкновения и продолжить путь на резиновом катерке. Если уж Роману так захотелось осмотреть эти земли, да еще и ближе к ночи. Яне эта идея казалась странной. Вокруг было так много милых туристических островков с ухоженными белыми пляжами, симпатичными барами, в которых наливали «Пина коладу» из кокосовых сливок и терпкий сладкий напиток из размоченных в роме ванильных стручков, меда и обжигающего кайенского перца. Но Романа влекла какая-то глушь.

До берега они добрались легко. Яна переоделась в удобный спортивный костюм, с собой взяла купальник, крем от солнца и зачем-то платье – неуместное, искрящееся золотыми пайетками, похожее на русалочий хвост.

Пляж оказался и в самом деле черным – никогда раньше Яне не приходилось видеть такой песок, который больше был похож на пепел.

– Как в страшной сказке… – прошептала она.

– Люблю, когда девицы вроде тебя готовы обоссаться от страха, – криво усмехнулся Роман. – Обычный вулканический песок… Черт, телефон тут не ловит.

– И что мы будем делать? – немного заволновалась она. – Подождем рассвет здесь или пойдем искать помощь?

Роман хмуро огляделся. Пляж был небольшим, и со всех сторон его окружали скалы. Небольшая тропинка змеилась вверх, в горы. Но подняться по ней мог только человек с хорошей физической подготовкой – и желательно в светлое время суток.

Вдруг желтое пятно фонарика выхватило из темноты нечто, что привлекло его внимание. Он подошел к скале, провел по ней ладонью и воскликнул:

– Быть того не может! Ты только на это посмотри!

Яна осторожно приблизилась. Он указывал на рисунки, глубоко нацарапанные на обветренном камне. Грубые линии почти стер равнодушный соленый ветер, но очертания всё еще угадывались. Рисунки были очень старыми.

– Да быть этого не может! – продолжал недоумевать Роман. – Я был уверен, что это просто легенда. Да ни один ученый… Слушай, похоже, мы с тобой сделали научное открытие.

Яна недовольно нахмурилась. Вроде бы ничего страшного не произошло, они благополучно добрались до берега, у них была вода, какие-то вещи, но все-таки ее мучило тягостное нехорошее предчувствие. Как большинство женщин, она обладала даром видеть более широкий пространственно-временной пласт. Она как будто предчувствовала отблеск еще не произошедших событий. И как будто заранее поняла, что их ожидает нечто страшное. «Я просто устала, – уговаривала себя Яна. – Меня просто раздражает его щенячий восторг. Всё плохо, мы почти утопили яхту, а он радуется каким-то старым каракулям».

Но будучи опытной куртизанкой, она привыкла ставить на первое место чужие настроения и желания. Приблизившись к скале, она с наигранной заинтересованностью уставилась на изображения. Это были какие-то чудища, похожие не то на осьминогов, не то на огромных пауков. Бесформенное тело, в центре которого находился единственный глаз – всё прочее было изображено схематично, а глаз получился почти живым, даже с ресничками. Не бывает у морских обитателей таких глаз.

Рядом с чудовищем был изображен и человечек – как будто его рисовала детская рука. Он лежал, раскинув руки, вместо глаз – черные пятна, из которых вытекали струйки крови, рот открыт. Чудище и его трофей – мертвец.

– Жуть какая-то… – Она обняла себя за плечи, ее била мелкая дрожь.

– Не жуть, а наскальная живопись, о которой не упоминается ни в одном официальном источнике! Только в художественной литературе и путевых заметках давно погибших моряков.

– И что? Теперь тебе дадут денег за это открытие? – вяло улыбнулась она.

– Кто знает… Во всяком случае, хотя бы что-то интересное. Если бы ты знала, как мне надоела моя пресная жизнь.

Яна с трудом сдержала рвущиеся наружу обидные слова. О том, что его скуку провоцирует чрезмерная сытость. Попробовал бы он пожить в режиме выживания, как все остальные, соприкоснулся бы с ежедневным мучительным выбором – позволить себе обед или оплатить визит к косметологу, потому что время пометило твое лицо очередной линией, а к своим годам ты так и не нажила иного капитала, кроме красоты.

– Каждый день одно и то же. Даже путешествия похожи одно на другое. Я когда-то думал: вот будут деньги – и начнется настоящая жизнь. Но ничего подобного. Та же скука, только классом выше.

– Бедняжка, – не выдержала она, но взбудораженный Роман даже не заметил сарказма.

– Я должен вернуться на яхту за фотоаппаратом.

– Надеюсь, ты не полезешь в воду ночью, – поежилась она.

– Подождем рассвета. Только никуда уходить не будем, а то вдруг потом не получится найти этот пляж. Еще и рация вышла из строя – весь день какие-то помехи. Я даже не знаю наших точных координат.

– Может быть, развести костер?

– Нет, – твердо возразил Роман. – А вдруг об этих рисунках и правда никто не знает? Вдруг это не полноценный остров, а крошечный клочок земли, который никому не принадлежит? В мире много таких земель. Официально принадлежат ближайшему государству, но фактически на них веками никого не бывает – ибо незачем. Мой приятель в прошлом году прикупил такой островок в Карибском бассейне. Думал, будет девушкам пыль в глаза пускать. Построит дом с бассейном и закажет дизайнеру собственный герб и флаг. А сам даже не сподобился хоть раз приехать и посмотреть на свою землю – всё через риелтора.

– Мы будем сидеть на пляже всю ночь? – обреченно поинтересовалась Яна.

– На рассвете я поднимусь на гору и осмотрюсь, а ты подождешь здесь.

Они уселись рядом, на теплый влажный песок. Черный песок и черный, тяжело дышащий океан слились в одно непроницаемое пространство. Их окутала мгла, которой, казалось, не было ни конца ни края. Роман обнял Яну, которую потряхивало не то от ночного прохладного ветра, не то от нервных переживаний. Наверное, со стороны они напоминали влюбленных, которые нашли заповедный уголок и пребывают в торжестве пустоты, как новые Адам и Ева.

– Да не волнуйся ты так, – смягчился Роман. – Всё будет хорошо, я тебе обещаю…

Спустя двенадцать часов, увидев ее отрубленную голову, равнодушные пустые глаза, уставившиеся в выцветшее небо над джунглями, он вдруг вспомнит свои слова, ледяной змейкой они проползут в подреберье и пробудят огненного дракона его совести. Но это случится потом…

– Я никогда не искала приключений, – призналась Яна. – А все мои друзья, которые не любили скучно жить, не очень хорошо закончили…

– И что это были за друзья? – Не то чтобы Романа интересовали подробности прошлой жизни девушки, слишком молодой и простой, чтобы стать его желанной собеседницей. Просто ему было грустно.

Наверное, он предпочел бы молча созерцать усыпанное звездами небо – а когда еще увидишь столько звезд? Но это был благотворительный психотерапевтический акт – он же видел, что Яна из последних сил держится, чтобы не заплакать. И был ей благодарен за сдержанность, потому что женские истерики всегда деморализовали его, сбивали с толку. В поисках огненной страсти он часто выбирал в спутницы жизни истеричек. Первые месяцы романа с истеричкой сулят сказочную сладость, трудности начинаются потом. Одна из его любовниц разбила о его голову антикварную вазу стоимостью в двести тысяч евро только за то, что он похвалил внешность какой-то актрисы в ее присутствии. Она была ревнивой, как ветхозаветный бог. Другая своеобразно попрощалась, когда он вполне интеллигентно объявил о намерении расстаться, на прощание, между прочим, подарив ей путевку на австрийский спа-курорт. Она исписала все стены в его квартире чёрной губной помадой, и это было похоже на лозунги сатанистов-малолеток. «Сдохнешь!» «Я тебя прокляну во славу всех демонов Земли!» И всякое такое…

– Была подруга, которая мечтала подняться на Эверест. Забралась даже выше базового лагеря. А там – непогода, метель. В общем, вернулась с почерневшим носом. Ей кончик носа отрезали и пальцы на ногах… Еще была одна, отчаянная. Забеременела от криминального авторитета чеченского происхождения.

– Да уж… Это экстрим покруче, чем Эверест, наверное.

– Ага. И начала его шантажировать, чтобы женился. Ну и что? Машина ее сбила. Одинокая машина на пустой ночной улице. Так ее родители не добились ничего. Несчастный случай.

– А ты была не из таких, да? Осторожная?

– Умная. Тебе кажется это пресным? – вздохнула Яна. – Ну, видимо, не такая уж и осторожная, раз приехала сюда, совершенно тебя не зная…

Шло время. Яна немного успокоилась, расслабилась и даже почти начала получать наслаждение от окружавших ее красот. Глаза привыкли к темноте. Ночь выдалась спокойная, теплая и ясная. Одуряюще сладко пахло какими-то неведомыми ночными цветами, равномерный шелест океанских волн был единственным звуком, который тревожил это торжественное безвременье. Яна смотрела в темную даль и думала, что в этих краях ничего не менялось уже сотни лет. Возможно, давным-давно такая же девушка, как она, сидела на этом пляже, и ей было грустно и сладко одновременно, и она чувствовала себя такой же потерянной, без твердой почвы под ногами. И беззвучно спрашивала у океана, которого наверняка считала богом, как ей жить, но он только хмуро шуршал волной по черному песку и швырял соленые брызги в лицо. Миновали годы, девушка стала старухой, потом умерла, и ее тело растворила горячая почва, а расползшаяся плоть удобрила бурьян, которым заросла ее могила, ее имя и лицо были забыты, а пляж и плеск океанских волн остались точно такими же.

Яна и Роман впали в какое-то странное состояние, как будто растаяли в созерцании, и в этом была даже некая особенная близость, и каждый из них подумал о другом – а что, если это карма? А что, если это как раз тот случай, когда обстоятельство соединяет судьбы? А что, если надо попробовать не потерять друг друга в веренице встреченных на жизненном пути случайных лиц?

А потом они услышали голоса, почти над своими головами. Кто-то стоял на скале и обсуждал их. Голосов было много, не меньше пяти, все мужские.

– Сколько их там? – услышала Яна. – Я видел как минимум двоих.

– Яхта большая, – возразили ему. – Кто-то мог на ней остаться.

– Интересно, какое у них оружие? И как они вообще умудрились доплыть сюда? Нам надо лучше организовать охрану. Я давно говорил Старику.

Яна беспомощно посмотрела на Романа. Диалог незнакомцев не сулил им ничего хорошего. Прямой агрессии никто не выражал, но в словах мужчин была какая-то хозяйская уверенность. Словно это были их земли и именно они решали судьбу всех случайных гостей. Роман знаком приказал ей молчать, Яна кивнула. Ее сердце колотилось так отчаянно, что казалось, она слышит его бешеный стук.

– Подождем до утра? Куда они отсюда денутся?

– Да уж, до яхты не доплывут. Хотя я не стал бы ждать. Светает уже. Давай приведем их в деревню, там разберемся.

– А что разбираться? Это мясо. Вот Ксавье обрадуется! В последнее время ему не везло на улов. А эти сами пришли.

– Да при чем тут Ксавье? Это мы нашли мясо.

– Мясо? – одними губами прошептала Яна. – Это они нас так называют?.. Мне страшно!

– Погоди, – также еле слышно ответил Роман. – Может быть, просто пугают, разыгрывают. Слышишь, это не местные, не местный акцент. Решили разыграть нас. Изобразить кровожадных туземцев.

– А вдруг…

– Не надо! Какое мясо! Двадцать первый век. Людоеды остались только в Новой Гвинее. И даже несмотря на полетевший навигатор, я точно могу сказать, что до Гвинеи несколько суток пути.

Посыпались камешки под чьими-то ногами, и Роман вскочил, готовый дать отпор. Молниеносным движением он извлек из кармана складной нож. Яна спряталась за его спиной, но на всякий случай поискала глазами вокруг, не найдется ли и для нее импровизированное оружие, и подобрала с земли небольшой круглый камень. Она вовсе не была уверена, что у нее хватит сил метко пульнуть его в лицо нападающего. Наверное это трудно – перейти внутреннюю границу и разбить камнем чужое лицо.

Их было четверо, все крепкие мужчины. Оружия у них не было, одеты они были как пляжные хиппи – в выцветшие свободные штаны и простые старые футболки. Яна инстинктивно попятилась к воде.

Мужчина, который шел впереди, поднял ладони в предупреждающем жесте и улыбнулся.

– Вы кто? Как вы здесь оказались?

– А вы кто? – немного замешкавшись, спросил Роман. Он старался держаться уверенно, но его слова прозвучали несколько жалобно. – У нас небольшая авария. Мы подали сигнал бедствия, скоро прибудет катер.

Яна понимала, что он врет про катер и про сигнал, похоже, и незнакомцы ему не поверили.

– Это хорошо, – сказал один из них. – Но странно. Тут у нас со связью не очень. Сами видите, глушь.

– Мы не собирались вас тревожить… Хотели дождаться рассвета и отбыть. У нас небольшая пробоина. Есть ли здесь какая-нибудь мастерская? Деньги – не проблема.

– А здесь вообще нет проблем, – издевательски ухмыльнулся тот, кто шел первым. Видимо, он был самый главный.

– Так вы нам поможете?

– Конечно. Но вам придется пройти с нами. Тут недалеко. На яхте есть еще люди?

– Нет, – Роман зачем-то ответил честно. – Но мы никуда не пойдем. Останемся здесь. Сколько вы хотите денег за то, чтобы привести к нам мастеров? Тысячу долларов? Две? Пять?

– А я-то думал, что мастера спешат на катере, – улыбнулся незнакомец. – Деньги нам не нужны. Но вам действительно придётся принять наше приглашение.

– А что, если мы не пойдем? – Роман вскинул руку, в свете восходящего солнца тускло блеснуло лезвие ножа.

Незнакомец лишь слабо кивнул, и тотчас же они были окружены. Нож был выбит из рук никогда не дравшегося Романа единственным точным ударом. Яна тоненько взвизгнула – она не могла поверить в то, что происходящее – реальность. Если они бандиты, почему же их совсем не интересуют деньги? Что они хотят?

Один из нападавших скрутил ей руки за спиной и грубо толкнул по направлению к тропинке, то же самое было проделано и с Романом.

«Это мы нашли мясо… – пульсировали в ее сознании чужие страшные слова. – Это мы нашли мясо… Мясо…»

* * *

Гулкий стук бубнов из пахучей козьей кожи, казалось, бил прямо в мозг, смешиваясь с кровью, дрожащей пульсацией растекался по венам и в конце концов становился частью души.

Услышав этот раскатистый зов, все жители острова стекались к подножию горы. Этот ритм был их церковным колоколом, возвещающим о начале молитвенного пира.

Небольшими группами они молча поднимались по каменистой тропе. Кто-то нес на голове корзинки, в которых лежало всё необходимое для церемонии, кто-то тащил тяжелые смоляные факелы – безлунные облачные ночи были темными, тем более в густых джунглях, которые оплели горный склон.

На вершине горы, почти у самого жерла спящего вулкана, было небольшое плато. В землю втыкали факелы. В центре, над костром, висел огромный чугунный котел, в котором медленно пузырилось густое, как болотная жижа, черное зелье. Шаман время от времени подбрасывал в котел коренья, кусочки ароматной коры, мелко нарубленные сушеные лианы и пучки травы. Казалось, шаман действует по наитию, но на самом деле он строго следовал рецепту, который был известен всего нескольким жителям острова.

Сегодня шаманом была смуглая морщинистая женщина. Высоченная, под два метра, с широкими азиатскими скулами и буйными бровями, сросшимися на переносице. Ноздри ее хищно раздувались – она явно определяла степень готовности варева по нюансам его меняющегося аромата.

Наконец она воздела руки к небу, запрокинула голову, и по ее длинному сильному телу пробежала дрожь. Это означало, что зелье готово. «Напиток, открывающий двери» – так называли его на острове.

Все собравшиеся подходили к котлу по очереди, и каждому женщина протягивала деревянный черпак с дымящимся напитком. Его надо было выпить без остатка, маленькими осторожными глоточками, не отходя от костра. Никто не поторапливал, все ждали своей очереди в священном почтительном молчании. Островитяне относились к напитку как к живому существу, и перед тем, как сделать первый глоток, дарили мутноватой коричневой жиже почтительный приветственный поцелуй.

Островитяне давно привыкли к едкой горечи и огненной остроте священного зелья, лица принимающих отвар были спокойными и благостными, хотя если бы на эту церемонию довелось попасть чужаку, он бы наверняка решил, что пьют расплавленную лаву. Но среди собравшихся были даже дети – светловолосая растрепанная девочка лет десяти и чумазый мальчик, едва научившийся ходить. И оба осушили черпаки с таким спокойствием, словно в них было материнское молоко. Дети родились на острове и не знали иных земель, кроме родных влажных джунглей и черных пляжей, и не ведали иной радости, кроме обряда, который островитяне совершали каждую субботнюю ночь.

Главное – переждать первые минуты, когда кажется, что ты проглотил склизкую горячую жабу и теперь она пытается выбраться на свободу, и твое тело тоже хочет избавиться от чужака. Если ты пересилишь себя, то тебе станет доступно такое концентрированное счастье, которого и представить невозможно.

* * *

Яна не ожидала, что ее жажда жизни настолько крепка. Когда ее волокли по земле, она отчаянно отбивалась. Извивалась всем телом, царапалась, смогла изогнуться и укусить человека, который тащил ее по тропе вглубь острова, за ногу. Она знала, что Роман где-то рядом, видела, как его схватили, но быстро потеряла из виду. Происходящее казалось ей горячечным бредом. Яна как будто видела вязкий ночной кошмар, но проснуться никак не получалось. Боли она не чувствовала. Это была животная борьба за жизнь, ею руководили инстинкты, а не здравый смысл.

В какой-то момент она изогнулась и лягнула державшего ее мужчину под колено, да так сильно, что от неожиданности он разжал руки, и она оказалась свободна. Вся спортивная подготовка Яны ограничивалась занятиями с персональным тренером в модном спортклубе, причем ее целью были не сила и выносливость, а красивые очертания тела. Но развитые мышцы и привычка к нагрузке позволили ей по-кошачьи быстро вскочить на ноги и рвануть, не разбирая дороги, по узкой тропе. Она слышала за спиною топот ног преследователя, но не оборачивалась. Она не понимала, куда бежит, кругом были только непроходимые заросли.

Конечно, у нее не было ни малейшего шанса – через полсотни метров ее настигли и одним ударом повалили с ног. Упала она неловко – ударилась головой о попавшийся на тропе валун и на несколько мгновений потеряла сознание. А очнулась, когда ее уже несли, водрузив на спину, как мешок с песком.

Вслед за волей к жизни пришло тягучее кисельное равнодушие. Как будто она уже смирилась с неизбежностью кончины. Яну бросили в огромную клетку с деревянными прутьями, в которой были какие-то люди, лиц которых она не рассмотрела. Кто-то даже попытался ей помочь – с ее лица вытерли кровь, погладили по голове и сказали какие-то пустые утешительные слова, в которых не было ни намека на надежду спастись. Утешители Яны были так же обречены, как и она сама. К ее губам поднесли миску с прохладной водой – Яна через силу сделала несколько глотков. Ее отнесли в глубину клетки, где была тень, и аккуратно уложили на землю. Свернувшись в клубочек, обняв колени израненными руками, она погрузилась не то в сон, не то в транс небытия.

И очнулась только на следующий день – ее разбудили голоса, которые раздавались совсем рядом. Говорили на английском, который Яна неплохо понимала.

– Эту надо первой, – сказал один. – Смотри, какая она. Кожа да кости.

– Там еще одна такая же есть, – возразил второй. – В этот раз привезли плохое мясо. Нам всё равно не хватает. Старуха опять будет ворчать…

– Пусть довольствуется тем, что дают, – грубо оборвал второй. – Давай же. Кто ею займется?

– Давай я.

Чьи-то руки с легкостью подняли ее с земли. Голова кружилась, во рту пересохло так, что язык, казалось, до крови царапал нёбо. Она слабо вскинула руку и отлепила от лица прядь волос в запекшейся крови.

– Пить… Пожалуйста… – прошептала Яна, но никто ее не слушал.

Несчастные пленники, которые были в клетке, даже не попытались ей помочь.

Ее бросили на жесткий дощатый помост. Яна попыталась глубоко вздохнуть, но ее тут же вывернуло наизнанку – в воздухе был разлит отвратительный запах гниющей крови и парного мяса.

– А ты не мог быстрее, пока она тут всё не уделала? – расстроился один из негодяев.

– Не надо… – прошептала она треснувшими губами, но ее никто не слушал.

Страха по-прежнему не было. Она наблюдала за происходящим будто со стороны, словно ее душа решила преждевременно покинуть тело, по которому пульсирующее сердце еще гоняло кровь. Яна увидела лезвие огромного топора, блеснувшее в солнечных лучах.

И в следующий момент наступила темнота.

* * *

– Они отрубили ей голову, – потрясенно прошептал мужчина, лицо которого побледнело под слоем рваного морского загара. – Я видел ее голову в корзине.

Он находился в клетке не один. Чуть поодаль от него лежал, забывшись в полуобморочном сне, мужчина средних лет, с солнечными волдырями на покрасневшем лице. Был еще один мужчина – бледный, в глазах его плескалось безумие. Видимо, он находился в плену слишком давно и потерял ощущение реальности. Он бормотал что-то бессвязное сухими губами, а если к нему пытались обратиться, порывисто обнимал себя руками, как будто пытался защититься от удара. Когда мрачная женщина принесла корзину с едой – вареный рис и фрукты, он единственный не попытался притронуться к пище.

В клетке находилась и женщина – немолодая, но не растерявшая красоты. От внимательного взгляда Романа, всегда умевшего замечать мелочи, не укрылась ее ухоженность – хороший маникюр, гладкая кожа, дорого покрашенные волосы, кулон с внушающим уважение бриллиантом.

– Я не понимаю, что происходит, – еле слышно прошептала она.

– Вы тут давно? – тихо спросил Роман.

– Второй день. Я тут с младшей сестрой, у нее… проблемы со здоровьем.

– А ее тоже…

– Нет! – испуганно перебила она. – Не надо так. Ее отволокли куда-то в другое место… У меня сейчас истерика начнется.

Женщину и правда мелко трясло. Роман придвинулся поближе. От нее густо пахло потом, пылью и сладкими ванильными духами.

– Не стоит, – почти в ухо прошептал он. – Нельзя выходить из себя. Та девушка, которую они… В общем, она кричала и билась. Это опасно – проявлять чувства, когда ты в плену.

– Без таблеток у моей Насти начнется приступ, – всхлипнула женщина. – И это я… я уговорила ее сюда поехать… А вас тоже похитили?

Роман мрачно покачал головой.

– Нет. Мы были на яхте, напоролись на скалу. Выплыли на пляж, ночь просидели на песке. Утром появились эти люди… Как вас зовут?

– Лариса.

– Роман. Слушайте, они говорили такое! Говорили о нас как о… мясе. «Мы нашли мясо» – так они говорили.

– Меня сейчас вырвет.

Лариса пошатнулась, и он зачерпнул воды из огромного кувшина, который находился в клетке, и поднес ладонь к ее лицу. Она сделала несколько шумных глотков.

– Зачем это всё? – По ее щеке поползла крупная слезинка, оставившая беловатый след на пыльной коже… – Мясо… Значит, они собираются кого-то нами кормить? Но кого? Они что, людоеды?

* * *

Лариса никогда не считала себя уравновешенной женщиной. Напротив, она привыкла гордиться своей горячей кровью, своей смелостью, которая часто толкала ее на импульсивные поступки. Там, где другие взвешивали, анализировали, сопоставляли возможное будущее с накопленным опытом, она с легкостью рубила сплеча. В этом была роскошь свободы – поступать по сердцу, следовать порывам души.

Но оказавшись в клетке, она растерялась, впервые в жизни не зная, как поступить. Сердце требовало атаки. Кричать, попробовать сломать деревянные прутья, звать Настю в надежде хотя бы услышать ее голос, угрожать похитителям всеми карами мира, испробовать на них весь спектр возможного спасительного вранья: «Мой муж – крупная шишка в Интерполе», или «Я из семьи черных магов и сейчас прокляну вас всех до тридцать пятого колена». Но разум говорил: не стоит, подожди, обстоятельства так быстро меняются, что, возможно, через четверть часа выход найдется сам собой.

Лариса даже заставила себя поесть пресный рис. Нельзя свалиться в обморок от усталости – физические силы ей потребуются, если она решится убежать.

Ей удалось немного успокоиться.

Исподтишка она разглядывала своих товарищей по несчастью, которые оказались с ней в одной клетке. Все они, кроме мужчины, представившегося Романом, производили впечатление обреченных. Не надо было обладать даром ясновидения, чтобы точно сказать – каждый уже принадлежит царству смерти, за всеми скоро придут, ни у кого нет ни единого шанса спастись. Ни у одного… кроме Романа.

Лариса осторожно бросила на него взгляд. Крепкий, сильный. От него исходил тот особенный сорт энергетики, который Лариса называла «запах денег». Он совершенно точно был социально успешным человеком. Лариса чуяла такие вещи нутром. Она не могла бы назвать критерии, по которым делает выводы о благосостоянии мужчины. Но ее внутренний радар был безупречным. Дело было не в дизайнерской одежде, не в дорогих часах, не в ухоженном лице и модной стрижке. В конце концов, в Москве полно жиголо, которые на первый взгляд выглядят не хуже, чем олигархи. Все свои накопления вкладывают во внешний антураж. Но от них не почувствуешь «запах денег». А бывает, что мужчина одет в растянутую футболку индийского производства и видавшие виды кеды, но всё равно смотришь на него и понимаешь – миллионер.

Лариса привыкла выживать за счет мужчин. Умела выбирать правильного самца, который решал все ее проблемы. Она никогда не подумала бы, что однажды этот дар ей пригодится, чтобы выжить в прямом смысле слова.

Сама она побег не потянет. Да, у нее тренированное тело, да, она умеет остановить разгорающуюся истерику, да, она может быть гением самоконтроля. Но силы, с которыми столкнул ее этот остров, слишком масштабны для всех этих навыков. Она пропадет. Если не объединится с этим человеком.

Жизнь Романа являла собою коктейль из самопреодоления, страсти и попыток доказать окружающим, что намерение всегда превыше обстоятельств. Он был рожден с даром преодоления дозволенных границ, стремления к взятию вершин. Его амбиции всегда были намного объемнее его возможностей, наверное, именно эта внутренняя сила и позволила ему, мальчику из обычной московской семьи, отвоевать себе место под солнцем. Когда он был ребенком, родные не понимали, откуда у него, сына советских инженеров, такие взгляды на мир. Пытались Роману крылья подрезать, искренне веря в то, что таким образом помогают ему, наивному романтику, не разбиться о суровую реальность. «Однажды у меня будет дом с дворецким и двумя бассейнами», – говорил он, а мама умилялась его богатой фантазии. «Однажды я брошу к вашим ногам весь мир – вы будете путешествовать на яхтах, проводить отпуск на красивейших островах и есть на золотых тарелках», – обещал он, а отец только со вздохом качал головой.

Их семья жила в небольшой двушке, в хрущевке на окраине Москвы. Они никогда не бедствовали, но кусок хлеба добывали с трудом. И мать, и отец хватались за любую подработку. Помимо основной работы в НИИ, родители переводили статьи и книги, давали частные уроки немецкого, иногда вели документооборот небольших кооперативных фирм.

Детские фантазии Романа всех умиляли, но по мере его взросления начали раздражать. Родителям казалось, что сын их не от мира сего. Слишком многого хочет от жизни, возомнил, что в его жилах течет голубая кровь, не имея на это никаких объективных причин.

Первый серьезный скандал случился после отчисления Романа на первом же курсе института.

– Мать ночами пахала, чтобы оплатить твоих репетиторов, а ты вон как! – орал отец. – Не понимаешь, что ли, что тебя в армию теперь заберут?!

– Ну и что, – пожимал плечами Роман. – Армия всего два года, институт – четыре. Мне не хватает спортивной подготовки. Занятия отнимают всё время. Это обдуманный поступок, так будет лучше для меня. А высшее образование в наше время никому не нужно.

– А что потом? На завод пойдешь работать? Или дворником?!

Мать хваталась за сердце, отец пытался схватиться за ремень.

Но Роман поступил по-своему. Отслужил, вернулся совсем другим – крепким, загорелым, похудевшим. Взгляд у него стал серьезным, ни следа мягкости и детской наивности. Его любимым девизом были слова: «Если хотя бы у одного человека это получилось, то и я смогу».

Роман не был наивным фантазером – вся его жизнь была подчинена движению вперед, к мечте. Казалось, он вообще никогда не отдыхал, каждый его день был распланирован поминутно. Он много читал – несколько книг в неделю, самостоятельно изучал высшую математику – для тренировки ума. Минимум два часа в день уделял развитию тела. Китайская гимнастика боевых монахов, бег, отжимания и подтягивания, обливания ледяной водой – в любую погоду, при любом самочувствии. Он впервые попробовал алкоголь, только когда заработал свой первый миллион.

Со стороны казалось, что ему сопутствует вечная улыбка Фортуны, что он поймал «зеленую волну» и скользит по ней точно опытный сёрфер. На его пути попадались нужные люди, он умел случайно оказаться в «правильном» месте и в толпе выбрать именно тех людей, которые впоследствии становились душой его очередного проекта. Через три года после армии, когда его однокурсники только получили диплом, он уже купил отдельную квартиру, разъезжал по городу на хорошей немецкой машине и заставил родных прикусить язычки, поверить в него, считаться с его словами. Он не собирался на этом останавливаться, в его планы входило завоевание не одного города, пусть и такого жестокого, как Москва, а целого мира.

И детские обещания он выполнил еще до того, как ему исполнилось тридцать. И дом с дворецким с двумя бассейнами у него был, и солидные банковские счета, и даже золотую посуду для родителей – неудобную, но куда уж деться от сентиментальных воспоминаний – он купил. Конечно, из нее никто не ел. Драгоценный сервиз хранился под стеклом, как трофей, и стал одной из семейных легенд.

Роман точно знал, что победителями становятся не те люди, которые никогда не падают, а те, которые умеют подняться после падения.

Поэтому и будучи запертым в клетке, он не потерял самообладания, не пытался бежать впереди паровоза. Жуткая смерть Яны ненадолго выбила его из седла. Даже в самом страшном сне ему не могло привидеться, что однажды он станет свидетелем обезглавливания девушки, которую еще несколько дней назад обнимал. Он понимал, что любые резкие телодвижения приведут к тому, что он окажется на месте Яны.

* * *

Марии часто снился один и тот же повторяющийся кошмар – будто бы покой ее глубокого сна нарушает прикосновение чужих бесцеремонных рук. Ее грубо трясут за плечо, потом за волосы стаскивают с лежанки и куда-то волокут. Во сне у Марии волосы почему-то длинные и рыжеватого оттенка, как у прерафаэлитских муз. Крики, пахнет горелым деревом, краем глаза она видит, как пламя пожирает крыльцо ее дома. Марию волокут по улице прямо в светлой ночной рубашке, и она едва успевает перебирать босыми ногами, царапая и обдирая их о камни грубой мостовой. Треск факелов, пронзительные вопли, свист, искаженные яростью лица ее соседей. Во сне Мария точно знает, что ее тащат, чтобы убить, растерзать. «Ведьма!» – кричат вокруг, и она чувствует на своем лице кариозный смрад чужого тяжелого дыхания. Она видела сырой подвал с каменными мокрыми стенами, чувствовала холод влажного земляного пола, слышала громкие голоса дознавателей, даже, кажется, успевала рассмотреть их спокойные восковые лица. Мария ясно видела толпу, собравшуюся на рыночной площади, и наскоро сколоченный деревянный постамент, в центре которого возвышался обугленный столб, от которого исходил запах расплавленного человеческого жира. Грубые веревки впились в кожу на ее запястьях. Страха почему-то нет, только тоскливая обреченность. Возгласы предвкушающей крови толпы сливаются в единый звериный рев, кольцо искаженных голодом и яростью лиц напоминает макабрическую бесовскую пляску. Начинается дождь, и Мария запрокидывает лицо, ловя горячечными губами озоновую прохладу крупных капель. Ее привязывают к столбу, больно заламывая руки; босая, она стоит на куче колючего хвороста. Человек в темном наряде палача, вооруженный чадящим факелом, возится под ее ногами, намокший хворост занимается пламенем не сразу. Наконец Мария чувствует колючее прикосновение огня, она слышит собственный сдавленный крик – страшный, надрывный. Она мечется, но веревки только плотнее врезаются в израненную плоть. Толпа на мгновение замирает, молчание кажется ей вечностью. Это торжественная немота воцарившейся справедливости. Кто-то закрывает рукавом нос – запах горелого человеческого мяса вызывает рвотные позывы. Кто-то плачет, но в этих слезах едва ли есть хоть толика жалости к женщине, которую заживо бросили в огромный костер, к ее скручивающейся от жара коже, к ее вспыхнувшим волосам и тлеющему платью. Наконец Мария теряет сознание, боли больше нет. Ее самой больше нет, но почему-то она продолжает видеть и догорающий костер, и столб с обугленной лысой фигурой, и омытую дождем площадь. Толпа начинает расходиться – час поздний, казнь на площади – будничное зрелище, а с рассветом в жизнь каждого наблюдателя ворвется череда привычных дел. Зрители возвращаются в свои дома, жизнь продолжается.

Впервые Мария увидела этот кошмар, когда была еще ребенком. Долго не могла прийти в себя, замкнулась, молчала. За считаные недели веселая живая девочка превратилась в мрачную тень. Она часами сидела у окна, еле заметно раскачиваясь на стуле, и перебирала в памяти подробности жуткого мучительного сна. Стала хуже учиться, забросила секцию большого тенниса, уклонялась от встреч с подругами. И перестала есть мясо. Как только чувствовала запах жареного мяса, стремглав неслась в туалет, падала на колени перед унитазом точно перед священным алтарем, и ее выворачивало наизнанку. В конце концов мать отвела ее к психиатру. И вот тут Марии повезло – молодой доктор оказался поклонником Карла Густава Юнга – основоположника аналитической психологии.

В крошечном северном городке полету мысли доктора было тесновато. На его долю выпадал преимущественно поток людей, страдающих от зимней хандры и нуждающихся скорее в порции витаминов, нежели в талантливом психиатре, настроенном копаться в хитросплетении взаимосвязей их прошлого. Иногда случалось что-то поинтереснее, например, какая-нибудь домохозяйка на сеансе терапии признавалась, что иногда хочет взять тяжелый колун и надвое расколоть голову своему давно опостылевшему мужу. Или однажды застенчивый пенсионер признался в многолетней арахнофобии – боязни паукообразных, которая обострилась с тех пор, как умерла его жена и появилось больше времени для раздумий. Раньше он был всё время занят будничными делами, а теперь внутренние демоны накинулись на него, как голодные псы на кусок брошенного им парного мяса. В страхах и фантазиях пациентов не было ничего необычного – тривиальные случаи, много раз описанные в учебниках клинической психиатрии. Но все же хоть какое-то разнообразие.

И вдруг она… Мария.

Тихая девочка-подросток, которой снились подробности инквизиторских допросов, – это был настоящий дар судьбы и материал для будущей диссертации. Психиатр взялся наблюдать ее бесплатно, что обрадовало скуповатую мать, убежденную в том, что все неврозы и страхи – это следствие переизбытка свободного времени, а вкладывать деньги в мозгоправов – роскошь и дешевые понты, к которым прибегают богачи, чтобы показаться окружающим более сложносочиненными, нежели они есть на самом деле.

Психиатр разглядел в начитанной девочке «свою». Начал он с того, что убедил Марию в ее нормальности, за что потом она была всю жизнь ему благодарна. Если бы не этот романтичный врач, интересующийся не только классикой психиатрии, но и многочисленными версиями «диссидентов от науки», кто знает, как сложилась бы ее судьба.

Для начала психиатр рассказал ей о коллективном бессознательном, об объективной психике и о ноосфере – едином информационном поле Земли. Он рассказал о теории реинкарнации и привел известные науке истории о переселении душ. Не доказанные, конечно, но такие убедительные.

Мария приходила на его сеансы трижды в неделю. Они разговаривали часами, иногда врач вводил ее в гипнотический транс и на диктофон записывал путаные речи девочки. В конце концов выяснилось, что Мария то ли действительно помнит, то ли в совершенстве, без запинки, изобилуя деталями, фантазирует чужую жизнь.

Психиатра она посещала почти год, но в конце концов родители сочли, что это лишнее и что подобный интерес к тонким материям может испортить ее жизнь в реальном мире. Тем более что молодой врач выжал всё возможное из ситуации Марии, включил записи их бесед в свое исследование, переехал в большой город и с лабораторным цинизмом переключился на другие любопытные случаи.

Впрочем, свою роль в жизни Марии он сыграл, привычный ночной кошмар теперь посещал ее все реже, а переживания, которые он после себя оставлял, стали подконтрольными, управляемыми.

Но исчезновение из ее жизни сеансов терапии не означало, что Мария потеряла интерес к женщине, которая ей снилась. Мария выросла и решила найти следы женщины из сна в реальном мире. Мы живем в эпоху информации, поэтому такое желание было вполне осуществимым. Педантичная и въедливая, аккуратная и усидчивая, Мария днями напролет сидела в архивах и искала сведения.

И нашла! Нашла нужную историю!

А может быть, это была другая несчастная – в те годы в Европе сотни напрасно обвиненных женщин заканчивали свою жизнь, заживо сгорая под улюлюканье толпы. Но сознание Марии отождествилось с этой несчастной, скудные материалы допросов которой ей удалось обнаружить среди груды церковных бумаг. Она почти ничего не знала об этой давно казненной женщине, но почему-то легко додумала и ее внешность, и ее жизнь, и ее страшную судьбу. Мария никому, даже мужу, от которого не имела секретов, не рассказывала о своих фантазиях. К сожалению, психиатр, когда-то ее наблюдавший, давно получил докторскую степень и уехал преподавать в Америку.

Иногда Марии казалось, что она сходит с ума. Но в такие моменты она вспоминала о едином информационном поле Земли, о коллективном бессознательном и таящихся в нем образах. Она уговаривала себя, что истинные сумасшедшие никогда не сомневаются в реальности своих переживаний. Ее же беспокоило, что фантазии о жизни женщины, казненной в Германии несколько веков назад, заняли такую огромную часть ее собственного сознания.

Мария начала писать книгу. В этом было и оправдание, и утешение. Она – не сумасшедшая, она – тонко чувствующая писательница. Книга была посвящена преимущественно забытому культу древней богини Иштар – богини плодородия, плотской любви, войны и распри, который в средневековой Европе возродился в форме тайного поклонения одному из верховных правителей Ада – демону Астароту. Однако придуманные события Мария воспринимала глазами женщины из своих ночных кошмаров, которую даже звали так же, как ее.

Да, в тысяча пятьсот девяностом году в небольшом городке на западе Германии в последний раз взглянула на затянутое тучами небо женщина, которую звали Мария. Ей еще не было и десяти лет, когда она впервые увидела Небесную Даму. Произошло это не то чтобы во сне, но и не в реальности. Странное какое-то состояние – вроде бы и не спишь, а окружающий мир стал каким-то расплавленным и тягучим, потускнели краски, глуше стали доносящиеся с улицы голоса соседей, поток мыслей остановился, а те, что все-таки сохранились, стали неповоротливыми, как разомлевшие в пятне солнечного света сытые домашние коты. Как большинство детей ее возраста, Мария верила в чудеса. Увидев Небесную Даму, она не испугалась. Сначала почувствовала, что находится в комнате не одна, потом обернулась и даже на пол села от удивления. Небесная Дама была великанского роста, ее тело частично покрывали птичьи перья, красивое, с точеными крупными чертами лицо было лишено эмоций, из прямой широкой спины произрастали распахнутые огромные крылья. В правой руке она держала пучок медных стрел с поблескивающими красноватыми наконечниками.

– Кто ты? – прошептала девочка.

Небесная Дама не разомкнула губ, но словно само окружающее пространство ответило на вопрос Марии.

– Инанна, – гулким колоколом прозвучало у нее в голове.

– Инанна, – завороженно повторила Мария. – Но зачем ты здесь?

И снова колокольный голос, который, казалось, был рожден где-то в глубине ее собственного сознания:

– Освободи меня.

– Но… ты же свободно пришла сюда. Как я могу тебя освободить?

– Позже. Настанет день, и ты сама поймешь, что надо сделать.

– Ты мне расскажешь? – оживилась Мария.

У нее совсем не было друзей, а детство давно закончилось, потому что все дни Марии были заняты работой по дому. В ее обязанности входило наводить чистоту в доме, на рассвете растапливать печь, ставить квашню для хлеба и присматривать за младшими братьями и сестрами, коих у нее было пятеро.

– Нет, – сообщил голос. – Ты просто будешь знать. Ты умрешь за меня.

Мария заплакала. Умирать ей совершенно не хотелось.

Соленая влага жгла глаза, и Мария вернулась в реальность. Небесной Дамы больше рядом не было. Мария снова находилась в привычной комнате, в привычной жизни, занятой бесконечными заботами. Но отделаться от видения было не так просто. Как большинство девочек ее сословия, Мария не умела читать. Никто не вел с ней сложных бесед о мироустройстве. С ней вообще разговаривали мало – случались дни, когда она не размыкала рта. Домашние слишком уставали, чтобы растрачивать энергию на пустые беседы.

Небесная Дама стала самым ярким впечатлением ее короткой жизни. Она появлялась еще несколько раз. Только разговор больше не поддерживала, как Мария ни пыталась пристать к ней с расспросами. Просто находилась рядом. Однажды Мария взяла острую палочку и нарисовала Небесную Даму на глинистой тропинке. Мать увидела и отвесила ей звонкую оплеуху.

– За что? – расплакалась девочка.

Мать быстро притянула ее к себе и коснулась губами свалявшихся рыжих волос на макушке зареванной дочери.

– Нельзя такое придумывать! Нельзя такое рисовать! Никогда! – прошептала она. – Если соседи увидят, тебя и убить могут. Ты не знаешь, что тут творится, а я каждую ночь жду, что и за мной могут прийти.

Марии, конечно, было известно об охоте на ведьм. Все окрестные дети знали о том, что большинство бед приносят женщины, заключившие контракт с дьявольскими силами. Это из-за них случаются затяжные дожди. Это они радуются грозе и, запрокинув головы, хохочут в располосованное белыми молниями низкое небо.

Самым ужасным было то, что эти дьяволопоклонницы чаще всего выглядели и держались как обычные люди, и только по косвенным признакам можно было распознать истинную черноту их заблудших душ. Например, у большинства из них были висячие темные родинки на груди. На самом деле каждая такая родинка – это сосок, через который ведьма кормит своим черным молоком заговоренных животных-помощников, преимущественно кошек, жаб и крыс. Такие женщины под покровом ночи похищают младенцев, чтобы сварить из их ручек и ножек зелье. Вот в соседнем поселении был случай – трехдневного мальчика украла из колыбельки его собственная бабка. Старуха столько лет жила бок о бок со всеми, а никто и не подозревал, что она – ведьма. Увидела хорошенького розового младенца и не смогла удержаться. Поговаривали, что старуха схватила его, отчаянно голосящего, зубами, выпрыгнула в окно и на четвереньках, как волчица, умчалась в лес. Вся деревня отправилась на поиски, с факелами и вилами. Но тщетно, старуху так и не поймали. Зато нашли головку младенчика, оторванную от тела, которая валялась под старым дубом и смотрела невидящими тусклыми глазками в ночное небо.

Еще ведьмы не умеют плакать, а вместо этого издают утробные кошачьи звуки.

Женщины-ведьмы не тонут в воде. Мария сама не видела, но дочка соседей, старше на три года, рассказывала, что однажды ее взяли посмотреть на публичную казнь, кои в их местности проводились почти каждый месяц. Казнили женщину, которая, по слухам, не так давно вышла замуж за самого дьявола. Кто знает, сколько неприятностей сумела бы она сотворить, если бы не бдительность соседки, которая однажды увидела, как ведьма преспокойно вылетает из окна своего дома и, раскинув руки, с глухим совиным уханьем мчится навстречу желтому диску луны. Правда, нашлись и те, кто считал, что соседка возвела на несчастную напраслину, а всё из-за того, что та женщина была молода и хороша собой, и на нее слишком часто заглядывался соседкин муж.

Ведьму связали крепко-накрепко и, не обращая внимания на ее вопли, бросили в реку. Черная мартовская вода была ледяной, тем не менее ведьма, одетая лишь в тонкое холщовое платье, долго барахталась на поверхности. Знающие люди объяснили толпе, что это прямой признак ее связи с нечистыми силами. Супружница дьявола держалась на поверхности воды почти восемь минут, тогда как порядочная женщина в таких условиях камнем пошла бы ко дну сразу и, конечно, была бы посмертно оправдана.

У большинства молодых ведьм волосы либо черные, как перья кладбищенских ворон, либо рыжие. Поэтому мать Марии на всякий случай редко мыла ей волосы – боялась, что внимание соседей привлечёт редкий светло-медный оттенок ее кудряшек. Мария никому не рассказала о Небесной Даме. Она была ребенком, но прекрасно понимала, что такие разговоры могут стоить жизни всей ее семье.

Шли годы. Мария не вела счет дням. Жизнь ее была трудной. Неведомая болезнь унесла на тот свет обоих родителей, которые до того успели выдать ее замуж за первого же посватавшегося – мясника, старше Марии на двадцать лет. Мрачный, рыжебородый, в грубом фартуке, пахнущем протухшей кровью, с пустотой в водянистых глазах, он был для Марии чужаком, которого она боялась и сторонилась. Каждая ночь была для нее адом – мясник прикасался к ней огрубевшими желтыми пальцами с ногтями, под которые намертво въелась запекшаяся свиная кровь.

Однажды Мария проснулась среди ночи – ее голова была ясной, и это казалось так странно, ведь большинство дней она проводила в сомнамбулическом состоянии тяжелейшей усталости. Рядом тяжело дышал муж, в своем несвежем ночном колпаке похожий на злого гнома. Стараясь его не потревожить, Мария опустила босые ноги на пол и прокралась к двери. Тихонько скрипнула дощатая половица.

Ночь была ясной и теплой – одна из последних теплых ночей года. Мария с детства любила запах воцаряющейся осени, этот особенный, тонкий аромат печали. Она прижалась спиной к стене дома, с наслаждением вдыхая дух подсушенной травы, прохладных лугов и омытых дождем каменных мостовых. Жили они на отшибе, но все равно был риск, что кто-то из соседей увидит, как она одна вышла из дома в такой час. И если такое произойдет, Марию поколотит муж. Вероятность была небольшой – их соседи были такими же уставшими работягами, которые каждый вечер в беспамятстве валились в кровать, а на рассвете выползали из своих домов, чтобы сражаться с новыми делами, преодолевая тяготы жизни.

Мария посмотрела на бриллиантовую россыпь звезд и поспешно возвратилась в дом – почему-то она четко знала, что именно следует делать. Как будто кто-то отдавал ей команды. Она уединилась в дальней комнате, которую семья использовала как чулан, кусочком угля нарисовала на полу треугольник и круг. Зажгла свечу, встала в центр круга на колени и что-то забормотала на языке, слова которого словно порождал ее разум в момент их произнесения. На красивом певучем древнем языке. Перед глазами встал далекий день из детства, когда она впервые увидела Небесную Даму. «Ты просто будешь знать. Ты умрешь за меня».

Мария впала в какое-то странное состояние – она раскачивалась, на побледневшее лицо упали распущенные волосы, глаза ее закатились, как у припадочной, с пересохших губ продолжала литься чужая варварская речь. Она не понимала, что именно делает и зачем, ей стало очень страшно. Выходит, она и есть одна из тех, за кем охотятся, чью плоть заживо сжигают на огромном костре; одна из тех, кого она сама с детства приучена бояться. Но ведь она не сделала ничего плохого. Никогда никому не желала зла и даже к самым скандальным из своих соседей относилась с философской снисходительностью. О ведьмах говорили всякое – и что чужие слезы заставляют их раскатисто хохотать, и что они пьют жизненные соки из всех, к кому прикасаются, и что они варят суп из младенцев, а из пупырчатых болотных жаб готовят зловонную мазь, с помощью которой могут подниматься в воздух и улетать на тайные встречи к своему нареченному жениху – дьяволу. Но она, Мария, была обычным человеком – тихим, скромным, сочувствующим. Да, внутри нее как будто проснулось что-то чуждое, внутренний голос, который заставлял ее делать странные вещи, только вот сама она не понимала ни их смысл, ни предназначение.

Следующий день прошел для нее как в тумане. Она словно спала на ходу и даже получила несколько тумаков от мужа, который хоть и считался в округе человеком свирепым, но понапрасну рук не распускал, относясь к своей женщине с несвойственной для человека его круга почти нежной осторожностью.

Но время шло, ночное происшествие постепенно стерлось из памяти, уступив место будничным впечатлениям.

Однако спустя несколько месяцев ночное наваждение повторилось. Сценарий был тот же – внезапное пробуждение, ясность мысли, желание выйти на улицу и посмотреть в ночное небо, начертанный углем круг и треугольник на полу, тихое бормотание на неведомом языке.

Однажды случилось так, что соседка из дома напротив всю ночь мучилась животом; она вышла на улицу, скрючившись от боли, и увидела Марию, которая стояла в ночной рубашке, босая и бледная как привидение – и улыбалась полной луне. Соседка даже о боли забыла – осенив себя крестным знамением, она поспешила обратно в дом.

На следующую ночь к Марии ворвались люди с факелами.

Допрашивали ее торопливо и строго по регламенту Баденского судебного уложения. Казалось, судьба Марии уже решена, и мрачный пожилой мужчина в мятом инквизиторском плаще выслушивал ее сбивчивые оправдания без всяческого интереса.

Умет ли Мария напускать туман? Нет? Странно, что она так нагло это отрицает, ведь все соседи свидетельствовали о том, что на рассвете именно ее дом окутан белым покрывалом, похожим на ветхое и пыльное платье призрака. Доводилось ли ей когда-нибудь лишать коров молока? Нет? А вот соседка утверждает, что однажды Мария погладила ее корову между рогов, и с тех пор скотина занемогла, потеряла интерес к жизни, а затем и вовсе издохла. Что? Эта корова и так была старая? Так может быть, Мария решила отправить ее на тот свет из сострадания? На каких условиях она отреклась от Бога? Ну, милая, не стоит отрицать очевидного. И плакать тоже поздно, раньше нужно было думать. Ходила на воскресные службы? Это звучало бы даже смешно, если не знать обо всех злодеяниях дьяволопоклонницы. Всем известно, что ведьмы обожают срывать богослужения. А то, что никто не заметил ее злодейств, так это потому, что Мария – могущественная, а соседи – наивные. Если бы он, инквизитор, оказался с ней в одной церкви, он бы ее, конечно, вычислил без труда. Доводилось ли ей подписывать какой-то договор? Зачем она отпирается, он уже не первый десяток лет ведет подобные допросы, и ему точно известно, что договор всегда существует. Может быть, это происходило во сне? Может быть, ее просили капнуть кровью на лист старого пергамента? Кстати, в каком обличье приходил к ней нечистый? Был ли на нем бархатный камзол, были ли глаза его желты, а зрачки – кошачьими? Как он говорил – должно быть, вкрадчиво и тихо? Долго ли убеждал ее принять сторону зла или она сразу согласилась? Было ли между ними срамное соитие? Если ей неудобно говорить об этом прямо, он поймет, она может просто намекнуть. Пусть хотя бы расскажет о том, как выглядел его детородный орган. Был ли он ледяным, как могильная плита? Было ли ей приятно, получала ли она наслаждение? Не заметила ли она каких-то особенных бесовских примет? Может быть, сквозь его густую шевелюру прорезались кончики рогов? Обратила ли она внимание на его ноги? Был ли он обут в сапоги? Врать глупо – ведь одна из ее соседок засвидетельствовала, что своими глазами видела, как в дом Марии заходил «важный господин», который был одет как дворянин и на мизинце его сверкал бриллиантовый перстень, а вместо сапог были копытца, которыми он лихо прицокивал на мостовой, совершенно не стесняясь обращенного на него взгляда свидетельницы. Еще один интересный вопрос – желал ли этот человек брака с Марией или это была серия постыдных тайных встреч? Сколько она извела мужчин, женщин и детей? У семьи, которая жила через три дома от Марии, недавно родилась мертвая девочка. Это был седьмой ребенок. Шестеро детей – совершенно здоровые, а седьмая – синяя, с выпуклым, как у демона, лбом и скошенной прорезью крошечного рта. Позвоночник мертвой девочки был закручен спиралью, как окаменевшая змея. Не хочет ли Мария сказать, что она не имеет отношение к этому событию? Это так непредусмотрительно – все отрицать. Она значительно облегчит собственную участь, если расскажет, кому была обещана душа этой несчастной девочки, для каких целей демоническому сословию потребовался бедный ребенок. Были ли у нее сообщники? Такие дела редко свершаются в одиночестве, пусть женщина раскроет имена всех тех, кто оказывал ей содействие. Пусть она ничего не боится, ведь теперь она находится под защитой святой церкви. И самое главное, каким образом Мария совершала все перечисленные злодеяния? Пусть она в мельчайших подробностях поведает о принципах своего колдовства, обо всем, чему ее научили. Если она расскажет всё честно, если она покается и не будет увиливать, у нее будет шанс спасти пусть не тело, но хотя бы бессмертный дух. Она ведь в курсе, какие мытарства ожидают ее душу, какая вечная мука, пустота и холод?

– Я ни в чем не провинилась, – шептала Мария.

Марии было холодно, ныли расцарапанные ноги, хотелось пить. Она находилась в тесной подземной темнице уже вторые сутки, за это время ей ни разу не предложили воды и пищи и даже толком не дали поспать. Как только она обессиленно погружалась в морок поверхностного нервного сна, к ней подходил стражник и грубо пинал ее мыском сапога под ребра.

– Вероотступница, смрадная псина! Я всё равно заставлю тебя признаться в грехе колдовства! Во имя Господа ты признаешься во всем, вонючая наложница дьявола.

– Господь наставлял о сострадании… Почему вы так со мною? Я ничего не сделала.

Инквизитор цитировал ей философа Жана Бодена:

– «Дьяволы обладают глубочайшими знаниями обо всём. Ни один богослов не может истолковать Священное Писание лучше них, ни один адвокат так хорошо не знает законов и установлений, ни один врач или философ лучше них не разбирается в строении человеческого тела или в силе камней и металлов, птиц и рыб, деревьев и трав, земли и небес!»

Мария быстро потеряла счет дням. В подземной темнице, где ее содержали, не было окон, и она не имела возможности следить за движением солнечного диска. Ее как будто поместили в зловещую сказочную страну, в которой не существует времени. Поначалу допросы были осторожными и почти вежливыми, затем инквизитор привел в темницу молчаливого мрачного мужчину, уродливое лицо которого пересекал рваный, местами побелевший от времени шрам. На полу был разложен старый кожаный фартук – такой был и у мужа Марии, мясника. Она почувствовала знакомый запах запекшейся крови. В свете свечи тускло блеснули металлические щипцы, какие-то искореженные гвозди, небольшой молоток с зазубринами. Мария поняла, что он сейчас будет с ней делать, и лишилась чувств.

До самого последнего момента, даже когда ее, обессиленную, изуродованную, постаревшую, с обритой головой, волокли к рыночной площади, Мария надеялась на оправдание. Она была уверена в том, что ничего плохого не сделала. Про Небесную Даму она рассказывать не стала – то ли хранила свой единственный секрет, то ли понимала, что такое признание окончательно лишит ее и без того призрачного шанса спастись. Но увидев в жаждущей крови толпе знакомое лицо своего мужа, который вместе со всеми негодовал, кричал, ждал расправы, она обмякла и сдалась. Поняла, что на небе уже включился для нее обратный отсчет. «Ты умрешь за меня», – звучал в голове знакомый голос Небесной Дамы.

Последние минуты земной жизни Мария провела как в тумане, наблюдая за происходящим словно со стороны. В последние дни ей довелось вытерпеть столько боли, что прикосновение языков огня к ногам воспринималось как освобождение. Как будто где-то над ее головой приоткрылась невидимая дверь, и осталось потерпеть последние мгновения, прежде чем можно будет, оттолкнувшись от земли, вылететь через нее и раствориться за ее пределом.

За этой дверью ее ожидало спасение…

Всю жизнь Мария считала женщину из сна своим альтер эго. Сознание ребенка готово принять любые невероятные вещи, сделать их частью обыденности. У детей варварское языческое мировоззрение, их мир населен волшебными существами, а сны являются такой же полноправной частью реальности, как любые будничные события. Лет до двенадцати Мария даже не задумывалась о том, что ее жизнь поделена на две равные части. В одной ее сжигают на костре за якобы еретические настроения, ей в лицо улюлюкает жаждущая крови толпа, с ней разговаривает древняя прекрасная богиня. В другой – ее награждают грамотами и дипломами за отличную учебу, ее любят родители и постаревший пёс по имени Улисс, она в кого-то влюбляется, с кем-то мечтает однажды встретить старость, с кем-то просто спит, а потом встречает Патрика и становится примерной женой.

Конечно, однажды пришло понимание – та, вторая, жизнь не вполне настоящая. Но в то же время она исполнена такими подробностями, она такая чувственная и привычная, что в ранг случайности ее не возведешь. Марии было лет двенадцать, когда она начала задумываться о том, что же это такое – ночная реальность, в которую погружает ее бессознательное? Кто та женщина из сна? И кто та прекрасная богиня, Небесная Дама, ее вдохновившая, а потом отправившая на смерть?

Мария начала собирать сведения – терпеливо, с самого начала настроившись на многолетний труд. Уже первый поход в читальный зал дал ей понять, что каждый кусочек пазла порождает больше вопросов, чем ответов. Родители были рады – дочь тихая и спокойная, всегда при деле, что-то пишет в многотомные тетради. В этом не было ничего необычного.

В родном городке Марии жили творческие люди. Каждый второй если не писал книгу, то сочинял музыку или шил причудливые наряды. Этому меркурианскому полету мысли способствовал неприветливый климат. Вечная ночь зимой, выстёгивающий душу ветер, серая морось, которая, казалось, пробирается под кожу, заполняет душу сырым тяжелым облаком. Что же еще делать, кроме как сидеть у камина, кутаясь в шерстяной плед, и, попивая имбирный чай, размышлять о вечном, доверяя свои фантазии и мысли бумаге?

Вот и Мария на протяжении многих лет писала книгу, которой так и не суждено было увидеть свет. Хрупкая блондинка, извергающая монотонный тяжеловесный текст, – в этом было что-то трогательное и даже почти сексуальное. Во всяком случае, так считали ее мужчины, а каждому из них Мария, конечно, зачитывала отдельные главы. Во мраке полярной ночи еще совсем юная Мария рассказывала своим любовникам о древних хтонических богах – так, как она сама их представляла. Много тысяч лет назад люди верили в Природу Всёпорождающую и Всёпожирающую. Ее называли разными именами – Гея, Иштар, Исида, Кибела, Рея. Темная сила, абсолютное поглощение, великое море, способное облечь в форму любую идею, а затем эту форму без остатка растворить. Темная материя, бессознательные животные порывы, страхи, страсти. Похоть, которая есть чистота, и чистота, которая есть смерть.

Когда-то в великом Вавилоне каждая женщина должна была единожды в жизни провести ночь с незнакомцем во славу богини Милитты. Сотни женщин сидели на полу храма, с повязками из веревочных жгутов на голове. Чужестранцы подходили к женщинам и бросали им в подол монеты со словами: «Призываю тебя на служение богине Милитте!» После этих слов избранница должна была удалиться с заплатившим. И это была не проституция, а священное занятие. Каждая женщина Вавилона проходила через этот обряд один раз в жизни – ни за какие богатства мира невозможно было купить ее нежность вторично.

Дикарки африканских племен, заламывающие черные руки в экстатическом древнем танце, – низкие частоты самой Земли пульсируют в их горячей крови, сама природа говорит с ними на неведомом языке. Античные иеродулы, знакомые с искусством божественного экстаза и способные познать само небо через объятия чужих рук. Мужчины приходили к ним, чтобы заняться любовью, и многим из них было неведомо, что сама Вечность смотрит им в лицо из глаз обнимающей их жрицы. Шумерские «надиту», которых, в отличие от проституток, называли «посвященными женщинами» и даже «сестрами бога»…

Любовники Марии редко вслушивались в ее слова внимательно – важнее было вдохновение, которым она лучилась, зачитывая свои тексты. Ее перебивали на полуслове, впивались губами в ее рот, не давая договорить, опрокидывали на пол. Она относилась к таким порывам снисходительно, а порой даже чувствовала себя вавилонской храмовой проституткой – ты сидишь здесь, чтобы славить богиню, а тебя тянут в укромный уголок ради того, чтобы после нескольких фрикций излить семя на подол твоего задранного платья.

Патрик, будущий муж, был первым, кто выслушал всё до конца. Нельзя сказать, что Мария выбрала его именно по этой причине. Патрик был милым и тихим, а его внутренний мир представлялся ей глубоким омутом. Ему тоже нравились долгие ночные разговоры о странных вещах. Он тоже умел буднично и самозабвенно обсуждать и морских чудовищ, опрокидывающих корабли, и параллельную реальность, которая оживает в зеркалах, стóит от них отвернуться.

– А ты никогда не думала, что женщина в твоем сне настоящая? – спросил однажды муж.

Это был один из прекрасных вечеров в самом начале их отношений – еще никаких взаимных претензий, еще ни одного камушка на чаше весов, на которой казенным небесным маркером написано «обида», еще вообще ничего нет, кроме радости узнавания и гормонального эндорфинового притяжения. За окном падал снег, а в камине на сосновых дровах плясал похожий на мультипликационного дракона огонек. Патрик сидел на медвежьей шкуре на полу, а Мария лежала рядом, и они ели черничное мороженое из одной огромной миски, и это было словно символическое причастие – теперь все сладости и секреты они разделят на двоих.

– Что значит, настоящая?

– Альтернативная реальность. Альтернативная ты. Ты же помнишь такие подробности, которые люди обычно не запоминают, если речь идет о сне.

– Ну да… Но мы живем в двадцать первом веке. Психиатры, а до них древние греки, давно уже разложили всё по полочкам. Про бессознательное и всякий хлам, который в нем копится. Включая альтернативные личности.

– Меня заводит, когда ты такая неромантичная, – смеялся Патрик и шутливо лохматил ей волосы.

Оба понимали, что, когда чувства так свежи, заводит и умиляет всё – и как человек сморкается, и как недовольно бубнит про плохую погоду, ловя мокрый ветер окоченевшим лицом, и как объедается всякими пленительными вредными продуктами вместо того, чтобы проявить сознательность и сдать кровь на холестерин. Всё умиляет, всё именно так, как и должно быть в алхимическом пазле под названием «любовь».

Мария очень хорошо запомнила один вечер. При желании она могла вызвать в памяти даже мельчайшие подробности, вроде уютного животного запаха той теплой медвежьей шкуры.

– Я думаю, тебя дрессируют. С детства, – выдал вдруг муж.

– Как пуделя в бродячем цирке?

– Вроде того. Но эти твои сны – просто фоновый шум, который приучает тебя к идее, что однажды та богиня появится. И ты сделаешь всё, о чем она попросит. Даже если для этого придется умереть.

– А если придется тебя убить? – Мария одним ловким движением повалила его на шкуру и шутя прикусила ему шею. – Вдруг она мне уже приказала убить тебя? Поэтому я и заманила тебя в законный брак. И поскольку ты теперь всё знаешь, мне придется сделать это прямо сейчас!

Он, смеясь, ловил ее руки. Это было хорошее время. Было в нем что-то такое настоящее, редкое.

– Я готов. Но может быть, всё наоборот? Может, через меня однажды богиня заманит в ловушку как раз тебя? Чтобы сделать тебя своей частью. Как-то так…

Самым забавным было то, что вышло так, как сказал Патрик. Но тогда… Тогда всё было по-другому. Они сами были другими. Верили друг другу, легко принимали недостатки, включая даже мелкую ложь, которая однажды на сладких харчах этой доверчивости выросла в зубастое чудовище, сожравшее их семью.

Вроде бы и времени не так много прошло. Ладно бы, четверть века вместе провели – так нет, даже род продолжить не успели. Ничего не успели толком. А уже перестали существовать как «двуспинное чудовище» и превратились в двух разделенных и растерявшихся невротиков, который каждый в своей конуре размышлял о чувстве вины и роковой силе обстоятельств, запивая крепким пивом хандру.

Африканская сказка, записанная в 1939 году профессором Уотвиком

…В древние времена, когда огнекрылые драконы еще делили небеса с птицами, когда Солнце и Луна встречались, чтобы угостить друг друга сладкой маисовой похлебкой, когда высоченные холмы, сплошь сложенные из алмазов, омывали реки расплавленного золота, был на свете лес, пожирающий людей. Деревья, которые росли в том лесу, назывались Черные Амфомиты. Их стволы были даже чернее кожи людей, которые жили в окрестных деревнях. Все знали о том, что нельзя подходить к деревьям близко. Их лианы были увенчаны шипами – острыми, как зубы крокодила. Дерево пружинило свои гибкие ветки и резко, точно хлыстом, жалило лианой зазевавшуюся жертву. Ядовитый шип впивался в мясо, и не успевал несчастный опомниться, как оказывался затянутым внутрь древесного плода, похожего на огромную медузу. Подрагивающие плотные лепестки смыкались над головой пленника, и кислотный сок разъедал его плоть.

Черные Амфомиты поедали не только людей, но и болотных птиц, и забредших в глушь крупных животных. О свершившемся пире миру сообщал густой запах гнилого мяса, который стоял над лесом еще несколько дней после удачной охоты.

И каждый раз, когда дереву удавалось полакомиться именно свежей человеческой плотью, на нем распускались крупные белые цветы такой дивной красоты, что их впору было подносить в дар богам.

Люди пробовали общаться с лесом. В те давние времена человек еще понимал язык растений. Но Черные Амфомиты говорили на неведомом языке. Шаманы утверждали, что их семена когда-то упали на землю с небес, и среди тысяч мерцающих звезд есть одна, густо засаженная плотоядными растениями.

Люди пробовали молиться лесу. Это не помогло.

Люди пробовали откупиться от леса, предлагая ему на съедение своих мертвецов. Самые быстроногие воины на носилках относили трупы к деревьям и быстро убегали прочь. Но деревья не ели мертвецов. Они обращали внимание только на тех, в ком чувствовалась пульсация бегущей крови. И тогда люди начали сторониться страшного леса. И он постепенно разрастался все шире, вытесняя целые деревни. Если лес подступал слишком близко, люди были вынуждены бросать свои дома и уходить неведомо куда. Многие погибали в пути, ведь в те времена между племенами шли кровавые войны. Не так просто было найти новое прибежище.

А Черные Амфомиты росли очень быстро. Если пищи было много, дерево за одну только ночь могло вырасти выше хижины. Наверное, этот страшный лес так и пожрал бы всю землю, до самого ее края, если бы не родился в одной деревне мальчик по имени Мбомбо.

Жители в тех краях были чернее самого темного ночного неба, курчавые, с глазами цвета пережаренных кофейных зерен. Мбомбо родился белым. Белая кожа, белёсые брови и ресницы, светлые волосы, бесцветные губы, прозрачные, как родниковая вода, глаза.

Когда родная мать Мбомбо впервые его увидела, она упала в обморок от ужаса, а колдун племени, старый желтоглазый боболаво, сказал, причмокнув, что демон войны пришел на землю в этом уродливом обличье, а это значит – быть беде.

Когда мать Мбомбо выходила на улицу, устроив малыша в связанном из старых тряпок тюке за своей спиной, все соседи на всякий случай прятались в свои хижины. Поэтому маленький Мбомбо думал, что в мире нет других людей, кроме его матери и его самого. Мать поссорилась со всеми соседями – обиделась, что они отказались принять в общину ее малыша. И даже с боболаво дерзнула поссориться, что считалось неслыханной дерзостью. Колдун настаивал, чтобы мальчика посадили в большую корзину и отправили в плавание по реке. Если белый ребенок будет принесен в жертву великому водопаду, то поселению удастся избежать беды и войны. Так сказали ему духи.

Никто не знал, чего стоило несчастной одинокой женщине отбить сына у толпы. В итоге они поселились в бедной хижине на самом краю поселка. Женщине было велено не выводить сына из дома при свете дня.

Мать очень любила белого мальчика. Называла его «Мое небесное дитя». Рассказывала ему старые сказки, которые слышала еще от своей прабабки. Об огненных драконах, которые живут на холме и являются только тем, у кого храброе и чистое сердце. А поскольку таких людей на свете почти не осталось, никто тех драконов толком и не видел.

Шли годы, и вот Мбомбо исполнилось четырнадцать. Он вырос крепким и сильным юношей, мог в одну секунду, как обезьяна, взлететь на самую верхушку любого дерева и огромной палкой сшибить для своей матери гроздь бананов или увесистый кокосовый орех. Его ноги были быстрыми, его стрелы всегда попадали точно в цель. Для матери он был отрадой, защитником и добытчиком. Она привыкла к необычной внешности сына, и Мбомбо давно уже казался ей самым прекрасным созданием из тех, кого когда-либо порождала Земля.

Но однажды в их деревню пришла беда. Как-то вечером люди услышали страшный крик: «Черные Амфомиты! Они рядом!»

Мать велела Мбомбо собрать все их нехитрые пожитки в большой узел.

– Мы должны немедленно уйти, сынок.

– Куда? – расстроился Мбомбо.

– За холм, – неопределенно махнула рукой женщина. Она была уже очень старой и едва могла передвигать ноги, вены у нее с возрастом распухли и начали походить на земляных червяков.

– Ты не дойдешь до холма. Он далеко. И ты говорила, что там живут огненные драконы.

– Я тебе соврала, – вздохнула старуха. – Не существует никаких драконов.

– Ты не дойдешь, – упрямо повторил юноша.

– Зато ты дойдешь. – Мать поцеловала его в лоб. – Хорошо, я останусь тут. Я здесь родилась, здесь и встречу свою смерть. Говорят, за холмом живут удивительные люди. Они тебя примут. Там ты найдешь себе жену. И будешь счастлив.

– Я не пойду один. – Мбомбо закинул на плечо самодельный лук и тряпичный мешок с деревянными, остро заточенными стрелами.

И хоть мать умоляла его остаться дома, Мбомбо не послушался. Он вышел из хижины и сощурился на ярком солнце. Привыкший к ночному миру, он недоверчиво рассматривал деревья, дома, пыльную дорогу, джунгли – так, словно видел весь этот мир впервые. Мбомбо храбро отправился в ту сторону, где росли Черные Амфомиты.

Дерево, которое так напугало его соседей, он нашел сразу же. Оно действительно росло совсем близко к деревне, и у его подножья уже торчали из пропитанной горячим дождем земли молодые побеги. Мбомбо затоптал их босыми ногами, ловко уворачиваясь от атакующей его лианы.

Путь его лежал дальше в джунгли. Почувствовав запах разлагающегося мяса, Мбомбо понял, что цель близка, и остановился. Выпил воды из фляжки, которую сделал из старого выдолбленного коксового ореха. Он уже понял, что лук и стрелы, которые он взял с собою, плохие союзники в борьбе с Черными Амфомитами. Он не знал, что делать дальше. Но горячее сердце и природная отвага влекли его вперед.

Вдруг небо над головою Мбомбо раскололось надвое, и он увидел огромного дракона с огненными крыльями. Юноша восхищенно замер. Это существо было прекраснее всего, что ему приходилось лицезреть в жизни – даже прекраснее самого Солнца, которому каждое утро истово молился боболаво.

Дракон плюхнулся на землю неподалеку от Мбомбо. Вся трава вокруг него в одно мгновенье покрылась сажей, деревья воспламенились, кусты завяли и пожелтели. Мбомбо рискнул приблизиться – это было непросто, от дракона шел жар, как от раскаленной печи. На белой коже юноши появились розовые волдыри, в глазах защипало. Но шаг за шагом он приближался к своей цели. И случилось чудо – дракон склонил к нему длинную шею, покрытую переливающейся медной чешуей. Приглашал Мбомбо оседлать его. Что юноша и сделал. Обхватив чудовище за шею и поудобнее устроившись на его широкой спине, Мбомбо ударил пятками в покатые драконьи бока. И тот, несколько раз хлопнув крыльями, воспарил над лесом.

Внизу Мбомбо видел деревья, которые теперь казались крошечными. И свою родную деревню, все жители которой высыпали на улицу и с недоверчивым изумлением таращились в небо. Все видели, что он, Мбомбо, летит на драконе, как белый небесный всадник. Люди что-то ему кричали, но их голоса были слишком далекими.

Мбомбо направил дракона в ту сторону, где росли Черные Амфомиты. Тот слушался юношу, как будто был ручным. Драконья спина была такой горячей, что Мбомбо изо всех сил держался, чтобы не потерять сознание. Он чувствовал, как плавится его кожа. Он медленно сгорал заживо.

И вот уже под ними зловещие черные деревья, и Мбомбо скомандовал, чтобы огненный дракон спустился ниже. Черные Амфомиты пригнулись к земле, почуяв беду. Но они не могли противостоять небесному огню. Мбомбо заставил дракона летать над лесом до тех пор, пока последнее дерево не погибло.

Наконец на том месте, где был страшный лес, осталось только пепелище. Но Мбомбо этого видеть уже не мог – от его тела к тому времени остались одни головешки. Белый мальчик обратился в черный пепел и, подобно дождю, опустился хлопьями на землю, которая была для него родной.

Узнав о том, что произошло, все жители деревни начали славить его имя. Безутешной матери были оказаны все высочайшие почести, на которые только был способен их бедный народ. Ей был подарен самый лучший дом в центре деревни, у колодца, и каждый житель деревни принес ей в дар всё самое лучшее, чем обладал.

Только женщина так и не смогла смириться с кончиной своего мальчика. И через несколько дней тихо умерла во сне.

А славное имя Мбомбо веками поминали в тех землях. О нем рассказывали как об избавителе, который спас всю землю от леса, пожирающего людей…

* * *

Мария была похожа на нежную деву со старинного полотна – нежная кожа, сквозь которую просвечивала каждая венка, трогательные длинные ресницы, светло-рыжие волосы, которые в дождливые дни завиваются в красивые колечки, рот сердечком. Но когда требовалось, она умела и проявить характер, и добиться желаемого.

Ей был известен новый адрес мужа, и хотя Патрик не оставил запасные ключи, Мария без труда проникла в его квартиру, заговорив зубы консьержке. Она держалась уверенно, представилась законной женой, смотрела прямо и ясно – такое поведение редко встречает сопротивление.

И вот она в небольшой квартирке-студии, которую последние несколько недель занимал ее супруг. Это было немного странно – знакомиться с его пространством. Они всё делили на двоих, домом занималась, в основном, Мария, которая считала, что мужа всё устраивает, что у них похожий вкус. Теперь у нее появилась возможность узнать о Патрике что-то новое.

Раньше подруги говорили ей: «Ты слишком с ним нянчишься, слишком много заботишься. Ты превратилась в мамочку – таких женщин любят, но страсти к ним не испытывают». Мария вяло сопротивлялась – Патрик казался ей беспомощным. Это было отчасти трогательно, отчасти – раздражало. Пока чувства были свежими и яркими, ее умиляла бытовая неприспособленность мужа. Что он не может сварить кофе, не заляпав плиту. Что, возвращаясь с работы, снимает джинсы и бросает их прямо в прихожей. Что неловко перемещается, всё время сшибая предметы и не обращая на это внимания. Однажды за ужином он опрокинул на стол бокал с недопитым вином. И как ни в чем не бывало, просто передвинулся на чистое пространство, даже не подумав о том, что миниатюрную катастрофу можно сразу же ликвидировать. Она считала мужа немного не от мира сего – этакий погруженный в себя мечтатель, пренебрегающий бытом.

С годами эта особенность мужа начала ее раздражать и всё чаще становилась поводом для мелких стычек.

Сейчас Мария с удивлением наблюдала идеально убранное пространство, созданное мужем, и почти армейскую чистоту, царившую в квартире. Она заглянула в платяной шкаф – немногочисленные вещи Патрика были аккуратно сложены и висели в строгом порядке.

«Домработница? – подумала она. – Но на какие деньги? Другая женщина? Но почему тогда здесь нет следов ее присутствия?» Мария была человеком тонко чувствующим, она точно распознала бы незримое присутствие соперницы. Большинство женщин чуют энергетику присутствия в доме другой самки. Это же, совершенно очевидно, была квартира холостяка.

Ее внимание привлек письменный стол, на котором стопками были разложены бумаги, туристические каталоги и блокноты мужа. Ей не потребовалось и четверти часа, чтобы вычислить, куда именно он отправился развеивать хандру. Нахмурившись, она позвонила подруге. Трудно было держать в себе столько открытий.

– Ты представляешь, он, видимо, потратил все деньги на это путешествие. Дорогое направление. А мне говорил, что у него финансовые трудности.

– Я давно тебе твердила, что твой Патрик себе на уме. – Подруга сама недавно развелась, поэтому с горячим энтузиазмом была готова поддержать тему мужей-обманщиков. Ее собственный муж променял ее на двадцатипятилетнюю студентку института искусств.

– Но женщины у него точно нет. Зато выяснилось, что он умеет мыть посуду.

– Подожди. Мало ли что еще выяснится, – хмыкнула подруга. – Хотя я не понимаю, зачем ты это делаешь. От тебя свалил мужик, а ты зачем-то расследуешь его новую жалкую жизнь.

– Предчувствие, – вздохнула Мария. – У меня такое дурное предчувствие, что спать не могу.

– Давай я дам тебе номер моего психотерапевта. У тебя просто нервы сдают.

– Ох, если бы… Помнишь случай, пять лет назад, когда в доме моих родителей случился пожар?

– Еще бы не помнить.

– За три дня до этого меня терзало точно такое же чувство. Я как будто заранее вижу беду… Можешь мне не верить, но я точно знаю, что Патрик вляпался в какую-то историю.

– Но что же ты можешь теперь сделать?

– Я пытаюсь отогнать от себя эту мысль, но… Но, видимо, придется полететь на этот чертов остров.

– Ага, и убедиться, что он умудрился вляпаться всего лишь в объятия знойной мулатки с глупыми глазами и выпуклой задницей.

– Если так, я успокоюсь. – Мария вовсе не была в этом уверена, но и демонстрировать низменную ревность не желала. – Ну и что? Значит, просто проведу неделю на пляже… Ладно, я тебе позвоню, когда что-нибудь решится. Побуду тут еще полчаса и зарезервирую себе билеты.

Мария поспешно распрощалась с подругой, потому что ее внимание привлекли папка с бумагами, несколько листочков, исписанных рукой мужа, и какая-то отсканированная странная книга, похожая на средневековый путевой дневник.

Патрик никогда не был любителем чтения, предпочитая книгам новостные сайты. Мария осторожно перебрала странички. Она почти сразу же поняла, что речь идет о тех самых краях, где в данный момент находится муж. Как будто вместе с банальными туристическими брошюрами он решил запастись эксклюзивной исторической информацией об острове.

Ее муж был гением планирования. В этом было даже что-то невротическое. Как будто неопределенность будущего пугала его до такой степени, что он предпочитал не давать ей шанса, почти поминутно расписывая каждый день. Когда-то Мария долго не могла к этому привыкнуть – Патрик болезненно реагировал на опоздание в десять минут или начинал нервничать, если они запланировали поход в пиццерию, а в последний момент Мария вдруг признавалась, что на самом деле ей хочется французских блинов с селедочным паштетом.

Видимо, он решил собрать материал для экскурсии. Боялся, что быстро заскучает в тропических декорациях. Среди отсканированных книжных страниц находилась и карта, которую, если верить подписи, несколько столетий назад нарисовал мореплаватель. Это был скорее не топографический документ, а торопливая зарисовка дрожащей рукой, схема. Какие-то острова с певучими названиями, рифы, течения и несколько отдельных рисунков. Мария поняла, что давно сгинувший моряк то ли пытался перерисовать наскальную живопись, то ли фиксировал собственные, вызванные усталостью, галлюцинации. На полях были изображены неведомые чудища из какого-то бестиария – похожие то ли на пауков, то ли на осьминогов. Только глаз, расположенный в самом центре их бесформенной плоти, из которой произрастали увенчанные шипами щупальца, был человеческим. Этот глаз получился особенно ярко. И, несмотря на то, что речь шла всего лишь о неумелых старых рисунках, Мария поежилась – от этих страниц веяло бедой. Может быть, оставшейся в далеком прошлом, но бедой.

Под последней страничкой Мария обнаружила визитную карточку антикварной лавки, которая находилась в соседнем городке.

– Какие глупости… Кажется, я заигралась в Шерлока Холмса, – вслух сказала она. – Но дорога займет минут сорок пять.

Перед выходом из дома она на минутку прилегла на постель мужа и понюхала его подушку. Ощутив знакомый запах его любимого дегтярного шампуня, почувствовала, как в глазах набухает соленая влага. Но быстро взяла себя в руки. Что бы там ни произошло – банальнейшая пошлейшая история адюльтера в тропическом раю или настоящая беда, она останется трезвомыслящей, не позволит себе сентиментальничать или раскисать.

Во всяком случае, раньше времени.

* * *

Антиквар, крошечный старичок, был похож на унылую облезлую птицу – сухонькое сморщенное личико, внушительный костлявый нос с горбинкой, подслеповатые круглые глаза необычного светло-желтого оттенка, над которыми кустились лохматые седые брови. Через редкие легкие волосики на голове проглядывала розоватая с пигментными пятнами стариковская кожа. И магазин его походил на птичью клетку. Крошечное пространство было завалено живописным хламом, среди которого инородными предметами смотрелись «кормушка» – чайный столик со сваленными как попало продуктами и «поилка» – новенький кулер.

Птица, о которой все забыли, потому что она больше не поет и не приносит радости.

Увидев на пороге Марию, антиквар обрадовался, замахал руками-крылышками. От каждого его движения вокруг поднимались клубы едкой пыли. Но когда старик узнал, зачем она пришла, сразу поскучнел. Не клиентка, которая могла бы спасти его подыхающий бизнес. Правда, было непонятно, как ему до сих пор удавалось выжить с таким специфическим магазином в небольшом северном городе, где почти никто не интересовался искусством и стариной. Никаких особенных ценностей у антиквара не было. Немного старинных книг, фарфор начала двадцатого века, парочка китайских чайных сервизов средней степени сохранности, какая-то ветошь вроде полусгнивших солнечных зонтов из грубого кружева.

Мария положила на заваленный пыльными фарфоровыми статуэтками стол бумажку в пятьдесят евро, и антиквар немного оживился.

– Милое дитя, я прекрасно помню вашего мужа. У меня мало посетителей, и я пока еще не выжил из ума. Но вряд ли я чем-то смогу помочь. Он приходил всего однажды, говорили мы мало… Кстати, налить вам чая?

Мария представила, как ей протянут чашку в разводах векового жира и предложат окаменевшее реликтовое печенье, и с вежливой улыбкой отказалась.

– Ваш супруг специально ко мне приезжал. О нем заранее предупредил мой старый приятель. Патрика интересовала одна старая карта. И книга.

Было странно слышать имя мужа из уст старичка-птицы. И вообще, было странно слышать его имя. Мария не хотела себе в этом признаваться, но отчего-то последние дни думала о муже, как о мертвеце. У нее не было на это никаких объективных причин.

– Я видела ксерокопию карты. Это очень странно. Мой муж никогда не интересовался историей.

– Меня это тоже удивило, – вздохнул старик. – Я занимаюсь антиквариатом уже полвека. Я прекрасно знаю, как выглядят люди, которые интересуются стариной. У них другой взгляд. Они смотрят в прошлое. А ваш супруг выглядел несколько потерянно.

Мария осторожно уселась на предложенный ей стул, который так громко скрипнул, как будто собирался развалиться под ее тяжестью.

– У нас кризис отношений, – зачем-то призналась она. – Последние месяцы Патрик жил отдельно. Он собирался отправиться в путешествие на какие-то острова. Я даже толком не знаю куда. Только теперь нашла в его электронной почте билеты.

– Понимаю. У нас с покойной женой тоже был вечный кризис. Я часто ночевал тут, в магазине.

Мария удивленно огляделась – как в этом пространстве можно ночевать, дышать, жить? Перехватив ее взгляд, антиквар смущенно сообщил, что специально держит в подсобке раскладушку.

– Книгу он купил. Дешевая книга, попала ко мне случайно. Издана в семидесятых, небольшим тиражом. А на карту ему не хватило денег, я просил за нее пятьсот евро. Но я пожалел его и снял ксерокопию.

– Пятьсот евро за карту! – присвистнула Мария.

– Это самый старый предмет в моей лавке, – потупился старик. – Хотя я и знаю, что никакой ценности в ней нет. Но посетителям я обычно рассказываю, что на карте зашифрованы координаты клада. Кто знает, может быть, это и правда… Да сами посмотрите! Только аккуратно.

Старик протянул ей пыльную раму. Пожелтевший кусок бумаги он хранил под стеклом.

– Ваш муж не был похож на кладоискателя. Я знаю таких… Они часто приносят мне вещи на продажу. Они все… совсем другие, романтики.

– Что, так много кладов еще не найдено?

– Даже не представляете сколько. В одной только Европе можно обогатиться за одну ночь, если знать места. Не говоря уж о Латинской Америке… К сожалению, мне не приносят настоящие ценности. Не тот калибр у моего бизнеса. Так, старые монетки, медные браслетики, осколки амфор, иногда бумаги. – Птичьи глаза старика жадно блеснули. – И я не работаю с криминалом, с черными копателями. Разроют могильники, порезвятся как стервятники, а мне потом проблемы с полицией не нужны!

– Так что за книгу купил Патрик?

– Был в семидесятые один сумасшедший… Сын миллионера, медийного магната, непутевый молодой человек. Знаете, у тех, кому не надо добывать себе кусок хлеба, часто обнаруживаются странные хобби. Время-то девать некуда. Никому не хочется признаваться, что он живет впустую… И вот этот богатей сначала заинтересовался примитивными культами, собрал несколько экспедиций, даже получил степень доктора философии. Но ничего нового, конечно, не открыл. Потому что кто только об этих культах не писал. Но однажды ему показалось, что он нашел золотую жилу, белое пятно в современной науке и картографии. Какой-то необитаемый остров, на котором никто и никогда не бывал. Он называл его Гром-остров.

– Вы тоже прочли эту книгу?

– Ну конечно! Я продаю только те предметы, история которых досконально мне известна, – даже как будто обиделся старик. – Книга, честно говоря, пустая. И сумбурная. Словно человек свою истерику на бумагу выплескивал. Пляс каких-то историй, непроверенные факты, никакой конкретики. Но тогда, в семидесятые, он собрал две или три экспедиции и отправился искать Гром-остров. Ничего не нашел, но собрал сплетни от местных, которые что-то знали. Честно говоря, всю историю испортили его деньги. Если бы денег не было, может быть, он собрал бы больше информации.

– Почему? – удивилась Мария.

– Да потому что он щедро платил местным! За каждый разговор – столько, сколько иные из них и за месяц не видывали. К нему бежали люди якобы с семейными легендами. А на самом деле всё придумывали, чтобы денег с глупого иностранца срубить.

– Так он нашел этот остров?

– Конечно, нет, – рассмеялся антиквар. – Если бы он отдал свой материал профессиональному писателю, могла бы получиться неплохая художественная книга. Там столько страшных историй собрано. И о кровожадных циклопах, которые охраняют остров, и о древней богине, которая спит в вулкане. Ей надо приносить кровавые жертвы каждую субботу.

– Знаете, а я тоже написала книгу о древней богине, – зачем-то похвасталась Мария.

– Правда? – заинтересовался старик. – Ее издали?

– Да. В небольшом научном издательстве. Но ни славы, ни денег она мне не принесла.

Они тепло попрощались. Мария была немного разочарована визитом, но пообещала при случае заехать к старику на чай и подарить ему свою книгу, хотя почти наверняка знала, что такого никогда не случится. Как большинство северных людей, она была скупа на эмоции и предпочитала не тратить энергию на лишние социальные связи.

Она вышла из магазина, завела свой старенький «фордик» и поехала в туристическое агентство, выкупить бронь. Может быть, это было глупо, но чувство долга словно в спину ее толкало. Она должна полететь на эти острова и убедиться, что с мужем – почти уже бывшим – всё в порядке. После этого она вернется, спокойно подаст на развод, изменит прическу, купит красное платье в белый горошек и улетит на неделю на Сицилию, где заведет мимолетный приятный роман с черноглазым молочником или садовником. Об антикваре Мария забыла практически сразу же.

А вот похожий на птицу старик долго смотрел ей в след. Эта женщина почему-то произвела на него впечатление, несмотря на то, что ни в ее наружности, ни в манере речи не было ничего выдающегося и даже просто запоминающегося. Но старик так давно жил на свете, что умел видеть в человеке его потенциал. То, на что человек способен, даже если ничего такого с ним никогда не произойдет. И в этой бледной блондинке была какая-то внутренняя сила. Как у скандинавских богинь.

* * *

Прижавшись спиной к осклизлой решетке огромной клетки, в которой она оказалась совсем одна, Настя вспоминала лицо Юрия Климентьевича, психиатра, который наблюдал ее уже много лет, почти с самого детства. Его взгляд, пусть и воображаемый, действовал как успокоительное.

Юрий Климентьевич был в профессии так давно, что научился принимать даже самые пугающие фантазии своих пациентов как альтернативную картину мира. Он убедился, что доверие к чужим воображаемым демонам – лучший способ избавления от них. Процесс лечения он видел в попытке примирить этот чужеродный «софт» с реальностью статистического большинства.

Настя, почти всех чужаков принимавшая с холодной отстраненной враждебностью, довольно быстро научилась ему доверять. До появления в ее жизни Юрия Климентьевича у нее не сложились отношения с пятью или шестью врачами – раздражаясь на отсутствие положительной динамики, они пытались убедить родителей Насти запереть девушку в клинике и пичкать ее лекарствами посерьезнее, чем те, к которым она привыкла.

Юрий Климентьевич, казалось, воспринимал ее не бактерией под микроскопом, не медицинским случаем, требующим типизации, а просто интересным собеседником. Их разговоры длились часами – врач расспрашивал и о ее снах, и о мертвых, которые являлись ей с самого детства.

Поэтому сейчас, когда физическая реальность стала еще более пугающей, чем преследовавшие ее образы, Настя изо всех сил старалась собраться и не сорваться. Она знала, что если начнется истерика, она не сможет самостоятельно остановиться. Вот такая странность – у нее был довольно развитый «внутренний наблюдатель», который даже в самые кризисные моменты умел «ловить» и фиксировать ту реальность, в которой у самой Насти никак не получалось утвердиться окончательно.

Настя понимала, что она остается такой спокойной отчасти благодаря порции лекарств, которые сестра заставила ее принять перед выходом из отеля.

Настя еще спорить пробовала.

– Ты же знаешь, я принимаю эти таблетки только на ночь. Сейчас я в порядке. Не хочу, от них в голове мутнеет.

Но Лариса была непреклонна:

– Впереди столько ярких впечатлений! Мы же не хотим, чтобы у тебя случилась паническая атака в открытом океане, правда же?

В конце концов, Настя нехотя согласилась. Но надолго ли хватит этого искусственного покоя? Получится ли у нее удержать себя в руках самостоятельно? Она кожей чувствовала, что нельзя демонстрировать панику, что надо держаться тише воды ниже травы, и только тогда у нее будет шанс выжить. Она вспоминала, как Юрий Климентьевич учил ее глубокому дыханию йогов. Надо представить, что твое тело – это сосуд, который при каждом вдохе медленно до краев наполняется воздухом. Сначала надо наполнить воздухом живот, затем легкие, потом горло. И медленно-медленно выдыхать, тогда разум успокаивается, а сознание становится ясным.

У Насти было богатое воображение, но очень скучная жизнь. Общение – только с родственниками, врачами и учителями, которые приходили несколько раз в неделю, потому что Настина мать никак не могла распрощаться с амбициями о том, что однажды дочь выздоровеет и будет жить «как все». Настя никуда не выходила одна, даже в магазин. Всю жизнь над ней тряслись, словно она сделана не из плоти и крови, а из хрусталя. Если вывозили отдыхать – только в неврологические санатории.

Поездка с сестрой на острова – это было первое в ее жизни настоящее путешествие. И вдруг такое…

Настя видела, как Ларису куда-то поволокли. Она точно знала, что сестра еще жива. Но знала и то, что смерть уже дышит в растрепанный белокурый затылок Лары, которая была настолько сосредоточена на самой себе, что никак не могла заметить соседства с Бездной.

– А почему бабушка Софьюшка никогда с нами чай не пьет? – спросила однажды пятилетняя Настя у испуганной матери. Бабушка Софьюшка померла за много лет до Настиного рождения и никогда в доме не упоминалась.

– Что ты, доченька, нет у тебя никакой бабушки, – возразила мать, чуть не пролив горячий чай себе на колени.

Женщина боялась не по-детски ровного характера младшей дочери, ее рассеянного старческого взгляда, вечно хмурого лба и активного сопротивления любой попытке привнести в ее жизнь простые детские радости, вроде покупки новой куклы или похода в летнее шапито с клоунами и клубничной сахарной ватой. Все это Настя с самого детства отвергала, предпочитая любым развлечениям сидеть у окна и рассматривать меняющееся небо, едва заметно раскачиваясь и улыбаясь своим мыслям, которыми она ни с кем не делилась.

Матери не хотелось верить, что с Настей что-то не так. Ей было трудно растить одной дочерей, а тут еще непонятная болезнь младшей…

– Бабушка Софьюшка тебя не простила, – глухо, по-бабьи вздохнула Настя. – Трудно ей сейчас, мертвенькой. Обида ее на земле держит.

– Немедленно замолчи! Кто тебя научил этим глупостям? Неужели Лариска? – хлопнула мать по столу ладонью.

– Бабушка сама рассказала, – спокойно, как будто издеваясь, ответила дочь. – Она говорит, ты ее по щекам била. Бабушка Софьюшка уже почти умерла, лежала в постельке. А ты садилась на краешек кровати, чтобы удобнее было ее с ложечки кормить. Но кормила манной кашей, которую Софьюшка не любила. А однажды бабушка кашу выплюнула, а ты ее по щеке ударила. Зачем так сделала, мама?

Женщина похолодела. О том, что рассказала Настя, никто не мог знать. Не было свидетелей. Ее мать, Софья, умирала долго, последние два года пролежала в постели точно мумия. Когда стало ясно, что Харон уже подал для нее свою лодку, маленькую Ларису отослали к родственникам в Киев, а нанятую сиделку уволили. Настеньки тогда еще и на свете не было.

Последние дни она провела с матерью одна. Думала – попрощаться по-человечески. Но не рассчитала силы. Мать нужно было мыть, переворачивать с боку на бок, несколько раз в день менять постельное белье и пеленки, варить для нее протертые супы и жидкие сладкие каши, читать ей вслух, проветривать комнату, обрабатывать кожу мазью от пролежней. При этом сознание матери было мутным, взгляд – тусклым, на обращенные к ней слова она никак не реагировала и вела себя так, словно уже была мертва, а этого никто не заметил.

В один из дней женщина не выдержала, сорвалась, за что потом годами себя поедом ела. Выдалась бессонная ночь, она так устала, глаза словно колючий песок припорошил, и эту злополучную манную кашу она сварила случайно, перепутала упаковки. И когда старушка вдруг резко вскинула голову и плюнула прямо дочери в лицо, та не выдержала. Это было даже не осознанное действие, а инстинктивная защита – рука взметнулась и со звонким шлепком опустилась на щеку матери. Она потом плакала, просила прощения, целовала пергаментную кожу на отощавших руках. Старушка ничего не ответила – она уже мало что понимала, не узнавала родных.

И вдруг спустя столько лет Настя говорит такое…

– Ну и что еще бабушка тебе говорила? – Женщина и сама не понимала, зачем она это спрашивает. Ей вдруг стало душно, реальность словно поплыла, и она даже на всякий случай ухватилась за краешек стола, чтобы не потерять сознание.

– Говорила, что у тебя сыночек должен был быть. Но ты его убила, – без эмоций сказала дочь. – А он бы вырос, стал бы Алешенькой.

И об этом она тоже не могла знать, никак не могла. Это случилось за три года до рождения Насти. Случился у женщины короткий служебный роман. Умопомешательство. Женатый мужчина, почти на тридцать лет старше. Несколько торопливых встреч, его жалкое вранье в телефонную трубку. Женщина даже не смогла бы никому объяснить, что она в нем нашла. Может быть, то было следствие какой-то подсознательной боли, старой забытой травмы. Может быть, его борода пахла так же, как борода ее отца, которого она видела только на фотографиях.

Она сама однажды попросила: «Всё, не звони мне больше». А он и спорить не стал, даже как будто обрадовался. О том, что будет ребенок, она не сразу поняла. Как-то забегалась, пропустила дни. Потом пришла в ужас. Недавний развод, на работе проблемы – контора, в которой она работала бухгалтером, вот-вот должна была закрыться. Мелькнула, конечно, мысль – а что, если рискнуть, поплыть по течению? Куда-нибудь да вынесет…. Если будет девочка, назову Настенькой, если мальчик – Алешенькой… Но не сдюжила, убоялась, не смогла.

И совершенно точно никогда и никому об этом не рассказывала.

– Но ты не волнуйся, – вдруг сказала Настя. – Бабушка Софьюшка меня любит. Она мне на ночь песенки шепотом поет. Только вот глазки у нее зашитые.

Тогда мать как-то сумела договориться с собою, что это просто детская интуиция, ничего страшного. Но через несколько месяцев произошел еще один случай.

Однажды Настя взяла простой карандаш, бумагу и начала что-то увлеченно рисовать. Мать дыхание затаила, боясь спугнуть нечаянное счастье, надежду. Это был последний Настин дошкольный год, и в глубине души женщина уже почти смирилась с тем, что ее младшенькой светит лишь специнтернат, где ей не дадут пропасть, зато обрежут крылья.

И вдруг она увидела уверенные линии, появляющиеся из-под неловкой Настиной руки. Линии эти наслаивались одна на другую и поначалу походили на каракули, но затем неожиданным волшебным образом сложились в женский портрет. Никогда прежде не рисовавшая Настя довольно ловко изобразила темноволосую молодую женщину с черными дырами испуганных глаз, удлиненным лицом и шрамом, перечеркнувшим тонкие губы. Эта картинка ничего общего не имела со схематичными принцессами, каких обычно рисуют девочки ее возраста.

Мать даже за корвалолом пошла. А что, если психический недуг ее бедовой младшенькой – лишь побочный эффект творческой гениальности? Что, если Настино место не в социальной мясорубке для отвергнутых, где ее будут пичкать таблетками и обучать какому-нибудь нехитрому ремеслу вроде склеивания коробочек, а в школе для детей особенных, тонких, одаренных?

Профессиональный художник, к которому она на следующее же утро побежала с дочкиным рисунком, со снисходительным цинизмом растоптал ее мечты. Не помогли даже аргументы «она впервые держала в руках карандаш» и «она сделала это за три минуты – просто собрала из хаотичных линий лицо».

Но самое страшное началось позже, когда разочарованная женщина вернулась домой.

– Мамочка, а куда ты носила Вику? – бросилась ей навстречу дочка.

– Какую еще Вику? – удивилась мать.

– Мой рисунок. Отдай ее.

– Ты назвала нарисованную девушку Викой?

– Да, так ее зовут, – радостно подтвердила Настенька. – Она в подвале нашего дома уже третий месяц лежит. Гниет. Когда мы гулять ходим и мимо подвала идем, она меня подзывает и шепчет… Но мне она не нравится.

Женщина так и осела в коридоре, даже не успев расстегнуть плащ, – ноги словно тряпичными стали.

– Настя, ты опять! Сейчас же замолчи!

– Но это правда… Вика говорит, что ее убили. И что ее никто не ищет, потому что она из другого города.

– Зачем ты придумываешь такие гадости?!

– Ничего я не придумываю, – надулась Настя. – Она часто говорит со мной. Рассказывает, что кожа на лице сгнила и лоскутами с косточек сошла, от личинок прожорливых вспучилась.

– Замолчи, замолчи! Сейчас же прекрати!

Настя тогда обиделась, расплакалась и убежала в свою комнату, прижимая к груди скомканный рисунок. Женщине и в голову не пришло проверить слова дочери, такая избирательная слепота была ее защитной реакцией на то, что объяснить она никак не могла.

Но спустя неделю она возвращалась с работы раньше обычного, увидела во дворе взбудораженную толпу – полиция, машина «Скорой помощи», дворовые сплетницы, по горящим глазам которых можно было сделать вывод, что произошло нечто из ряда вон.

Одна из таких сплетниц, балерина на пенсии, уже двадцать лет пытающаяся примириться с тем, что лучшие годы были потрачены на то, к чему у нее не было ни таланта, ни даже страсти, подбежала к ней, задыхаясь от волнения. Обычно бывшая балерина ходила с потухшим взглядом, все ее мысли были устремлены в прошлое, а завтрашний день был словно подернут серой пеленой. Она бесконечно рефлексировала и анализировала – а что было бы, если бы не травма мениска, после которой стало ясно, что теперь ее карьерные амбиции ограничатся задними рядами кордебалета? А что, если бы в двадцать лет она приняла нескромное предложение одного чиновника и полетела бы с ним в Сочи на выходные, вместо того, чтобы, вздернув остренький подбородок, отчеканить: «Вам тут театр, а не публичный дом!» Вдруг она смогла бы разглядеть в нем принца-спасителя и полюбить? Задала бы своей судьбе совершенно иной вектор.

Сейчас же ее было не узнать – румяная, глаза блестят.

– Что там у нас случилось? – остановилась Настина мать.

– Просто ужас какой-то! – заверещала балерина. – В нашем подвале труп нашли! Всех допрашивали, и меня тоже. Мне следователь по секрету сказал, что, судя по состоянию тела, бедняжка уже несколько месяцев там находится.

– Бедняжка? Это женщина?

– Вроде как молодая девчонка. Но точно не из наших. Непонятно. Ты сходи к ним, там как в детективном кино.

А еще спустя несколько дней по двору разнеслась сплетня. Убитая – восемнадцатилетняя девушка по имени Виктория из подмосковного городка, приняла смерть от удара ножом около трех месяцев назад. За это время тело так деформировалось, что опознать ее смогли только по стоматологической карте.

Страшная смерть. Двадцать два проникающих ранения в живот. Кому она могла помешать, почему с ней расправились с такой жестокостью, почему бросили умирать в подвале совсем одну – так и не выяснилось. Родители Виктории считали, что она уехала в Москву на заработки. Теплых отношений в семье не было, девушку не искали.

Тогда-то и вспомнились ей слова Настины: «Она в подвале нашего дома уже третий месяц лежит. Гниет… Говорит, кожа на лице сгнила и лоскутами с косточек сошла, от личинок прожорливых вспучилась….»

Вот еще один Настин шанс, решила ее мама. А что, если нервная младшенькая – блаженная, святая, воплощенный в человеческой плоти ангел? Что, если она действительно слышит мертвых? А вдруг она и еще что-нибудь умеет, вдруг начнет людей лечить…

Настю поволокли к психиатру, который написал огромную научную монографию о возможности ясновидения в мире торжествующего научного познания. С трудом попали на прием, огромные деньги пришлось заплатить.

Врач выглядел утомленным, смотрел на них снисходительно. Каждый день со всей страны к нему приезжали люди, которые, по их собственным заверениям, обладали какими-то сверхспособностями. Когда он был много моложе и романтичнее, он надеялся найти жемчужину в навозной куче. Переживал, нервничал, составлял какие-то опросники, устраивал многоступенчатые эксперименты, горел такой страстью, что даже умудрялся выбивать на свои опыты правительственные гранты. Но за все годы чуда так и не произошло. Большинство «супергероев», которые приходили, чтобы засвидетельствовать чудо, оказывались обычными психопатами в поиске чужого внимания. Ни разу ему не встретился человек, который действительно смог бы продемонстрировать хотя бы одну суперспособность в лабораторных условиях. При этом он ведь не был скептиком, его целью было не уличить, а найти хоть крупицу, хоть отблеск, хоть жалкое подобие такого дара. Он изо всех сил помогал пришедшим людям, предоставлял им столько времени на эксперимент, сколько требовалось. Некоторые добровольцы оставались в его лаборатории на несколько суток. Но ничего. Ничего вообще.

Он разочаровался. Но к тому моменту были изданы книги, защищена кандидатская и почти написана докторская, проведено сотни конференций. В общественном сознании его имя теперь было прочно связано с поиском и попытками объяснить сверхъестественное. И ему еще повезло, что с подобными интересами он ухитрился не стать маргиналом от науки, как большинство искателей этого призрачного клада, а остаться в мейнстриме.

– Моя дочь мертвых слышит. – Женщина сбивчиво рассказала ему об обоих случаях, стараясь ничего не упустить.

Когда-то такой рассказ спровоцировал бы выброс адреналина. Врач бы забегал по кабинету, лично принес бы для чудо-девочки самое дорогое пирожное из больничного кафе, заставил бы ассистентку распечатать все опросники. Сейчас же он просто внимательно слушал, подперев щеку рукой. Консультация была оплачена, мать бедной «чудо-девочки» производила впечатление человека в затяжной депрессии. Человека тонущего, которому нужно себя спасать, а не удобрять свою самооценку сладким ядом иллюзий о том, что ее дочь гениальна.

К нему много подобных несчастных детей приводили. С тех пор как в прессе стало модно муссировать тему детей-индиго, каждый второй неудовлетворенный реальной жизнью родитель вдруг начинал распознавать признаки запредельного дара у собственного ребенка. Фактически у всех таких родителей была одна цель – самоутвердиться и начать паразитировать на растущей славе своего ребенка. У некоторых даже получалось. Больше всего в таких случаях было жаль детей.

– Но ваша девочка могла услышать обрывки разговоров, – возразил врач. – Мы часто недооцениваем внимательность детей.

– Не могла! – твердо сказала женщина. – Я совершенно точно никогда не упоминала о своей матери. Старшая дочь была слишком мала, когда мама умерла. Она ее не помнит. Младшая бабку и вовсе не видела… И про ребенка моего неродившегося неоткуда было ей узнать. Срок ведь был очень маленьким. Я и не знала, конечно, мальчик или девочка. Но точно помню, что в самом начале думала – вот будет мальчик, и назову его Алешенькой. А Настя откуда-то об этом узнала.

– Скажите, сколько часов в день вы обычно спите? – внезапно спросил врач.

– А что? – растерялась женщина. – Ну, у меня дети, работа… Жизнь какая-то личная. Много не получается. Часов пять, максимум шесть. По выходным наверстываю. Зачем вы спрашиваете?

– Очень советую вам почитать о конфабуляции.

– О чем? – нахмурилась она.

– Конфабуляция, – терпеливо повторил врач. – Ложные воспоминания. Человек начинает вспоминать вымышленные события, которые никогда в его жизни не происходили.

– Да за кого вы меня принимаете? – предсказуемо вышла из себя женщина. – Мне рекомендовали вас как самого лучшего в Москве специалиста по этому вопросу, а вы….

– Так и есть. Поверьте, другие врачи скажут вам то же самое. Еще и в более жесткой форме. Посмотрите на себя – вы истощены. Вам надо больше заниматься собою – пить витамины, больше спать, гулять на свежем воздухе. Это самое лучшее, что вы можете дать своей дочери.

– И вы даже не поговорите с ней?

Врач нехотя согласился. Ему было жаль молчаливую большеглазую девочку, явно привыкшую быть в тени амбициозной матери. Она была слишком спокойной и серьезной для ребенка такого возраста.

На столе появились карты Зенера – разноцветные карточки с разными символами, с помощью которых человечество уже почти век пытается отличить ясновидящих от шарлатанов. Врач показал Насте картинки, а потом перевернул карты рубашками вверх и попросил найти все красные треугольники в колоде. Девочка не нервничала и вообще держалась так, словно подобные собеседования были для нее чем-то будничным. У нее был такой рассеянный и пустой взгляд, что в какой-то момент он даже посветил ей в глаза ручкой-фонариком, проверяя реакцию зрачка и заподозрив, что сумасшедшая мать пичкает ребенка транквилизаторами.

Настя обнаружила всего два треугольника из шести, для доктора этого оказалось недостаточно.

Затем на столе появились фотографии – портреты людей. Врач попросил ее определить, кто из них умер не своей смертью, кто – спокойно дожил до старости, а кто здравствует и по сей день.

– Так не делается, – наконец подала голос девочка. Она говорила так тихо, как будто осенняя высохшая трава шелестела. – Фотографии не говорят. Говорит место, где человек умер. Кости его.

– Прости, милая, костей у меня с собой сегодня нет, – пошутил доктор, но девочка не ответила на его улыбку.

В итоге Насте и ее матери пришлось уйти ни с чем. На прощание врач выписал им талон на консультацию к хорошему детскому врачу.

– Я не возьмусь ставить диагноз, но у вашей дочери очевидная задержка психического развития. И я бы заподозрил расстройство аутического спектра.

Женщина сначала злилась на психиатра, но со временем переосмыслила сказанное им, смирилась. А что, если в его словах была доля правды? Она ведь столько лет жила на износ, столько лет отказывала себе в самом необходимом, чтобы поднять дочек. Иногда реальность действительно представлялась ей рассыпанной мозаикой. А вдруг и правда не было никакого нерожденного Алешеньки? А вдруг и правда Настя нашла в письменном столе альбом с фотографиями, где были подписанные снимки бабушки Софьюшки? А вдруг и правда она услышала во дворе обрывки разговора о бедной убитой девушке? Обсуждать убийство ведь и убийцы могли.

Больше Насте шанса не дали.

* * *

София жила на острове около двадцати лет – она не была уверена точно, поскольку календарями здесь не пользовались, а смена сезонов порой была вообще незаметной, и все дни сливались в одно бесконечное душное влажное лето.

Когда-то давно София ненавидела эти земли и считала себя их пленницей. Каждое утро она выходила на пляж, с надеждой рассматривала линию горизонта и мечтала о том, что настанет день – и она отсюда сбежит, вернется к привычной реальности. Но годы шли, а она так и не решилась. То ли осознала, что улететь отсюда можно только на вороньих крыльях смерти, то ли научилась считать остров своим домом. Стокгольмский синдром – взаимная или односторонняя симпатия, возникающая между агрессором и жертвой.

Все реже София вспоминала жизнь до острова, и порой ей казалось, что нет на свете ничего, кроме этих пляжей и скал. Ее любимый бар на набережной, бильярдный клуб, который она посещала по субботам, ланчи с подругами, капучино в бумажном стаканчике – она всегда любила пить кофе на ходу, в этом был особенный, городской драйв, вечерний фильм под бокал красного полусухого, городские улицы в ночных огнях. Все это было так давно и словно с другой женщиной, память которой почему-то досталась Софии.

Теперь ее дом был здесь. Впрочем, какой там дом – хижина с крышей из пальмовых листьев и лежанкой на земляном полу. По утрам она ловко вскрывала изогнутым тесаком упавшие кокосы и жадно пила млечный сок, по вечерам подкармливала мальков хлебными крошками, а потом ловила их сетью. Ее кожа огрубела, под ногтями была вечная въевшаяся грязь, походка стала плавной, как у дикой кошки, а взгляд – настороженным. София научилась предсказывать дождь по изменившемуся запаху ветра и распознавать приближение опасной змеи по еле слышному шелесту травы. Она честно старалась полюбить эту землю, но раскрыть в себе источник чистого счастья, о котором твердили все вокруг, так и не смогла. София не пропустила ни одной субботней церемонии. Но даже спустя годы легенда об огненной богине казалась ей скорее пугающей, нежели утешительной.

Наверное, в Софии был внутренний стержень – как-то же ухитрилась она не выдать себя. С несогласными здесь обходились без сантиментов. Мяса всегда не хватало. София могла припомнить как минимум десять случаев, когда мясом становились те, кого еще за пару дней до понижения статуса она называла братьями и сестрами.

Она всегда была текучей и податливой, как спокойная полноводная река. Принимала все, что ей предлагали, улыбалась, не спорила. Зеркал на острове не было, но иногда она рассматривала свое стареющее лицо в отполированном медном тазу – это было лицо опытной обманщицы с хорошо замаскированной тоской в глазах.

Когда-то София была юной и легкомысленной, пшеничные волосы заплетала в сотни косичек, носила просторные сарафаны с разноцветными психоделическими разводами, не брила подмышки, считая это феминистским вызовом обществу, предпочитала ходить босиком или в тонких соломенных сандалиях, каждую субботу посещала рок-концерты в небольших богемных клубах и считала свободу самой главной человеческой доблестью.

Поиск свободы в итоге сыграл с ней злую шутку – ее пленили.

А началось всё с того, что кто-то из ее многочисленных разношерстных друзей решил отправиться на тропические острова, где должен был проходить музыкальный фестиваль. София загорелась – она всегда была легкой на подъем. И деньги у нее имелись – зарабатывала она уроками йоги, подпевками на уличных концертах, организацией выставок. Немного, но зарабатывала. Тратила немного – в ее кругу было принято презирать общество потребления и обходиться самым малым.

Остров, на котором проходил фестиваль, показался ей местом силы. Она просыпалась на рассвете, делала комплекс йоговских асан на террасе отеля, а потом уходила, куда глаза глядят. Обошла весь остров, заглянула на каждый пустынный пляж, залезла на каждый холм.

По вечерам на самом большом пляже начинала собираться толпа.

Фейерверки, ледяное пиво и свежие кокосы, которые при тебе ловко вскрывали топориком, чтобы ты могла насладиться маслянистой мякотью и сладковатым нектаром. София с кем-то знакомилась, в кого-то влюблялась, с кем-то целовалась, с кем-то обсуждала возможность бросить всё и поселиться прямо на этом пляже. Спать в огромном гамаке под звездами, ловить лицом морской ветер, подбирать упавшие фрукты и посвятить жизнь созидательному созерцанию.

– А почему ты так это называешь? – спросил однажды вечером один из ее случайных знакомых. – «Созидательное созерцание». Звучит красиво, но что ты собираешься созидать, таращась в морскую даль?

– Я созидаю счастье, – улыбнулась она. – Это очень важно. Знаешь, это ведь почти монашество. Такая у монахов работа. Они молятся за всех нас, обеспечивают энергетическую целостность планеты.

Собеседник неожиданно заинтересовался ее точкой зрения, хотя обычно подобные пляжные разговоры сводились к благодатному светскому трёпу. Расслабленная атмосфера острова располагала к простоте, а вовсе не к философским измышлениям.

Они даже отошли немного в сторону – вернее, случайный знакомый мягко взял ее под локоток и увел подальше от гремящей музыки. Впрочем, София была не против – мужчина ей понравился. Было ему, должно быть, слегка за тридцать. Коричневый загар, располагающая улыбка, умные серые глаза.

– Значит, ты считаешь себя монахиней в миру?

– Не совсем. Но люди, которые умеют производить счастье из ничего, очень нужны нашему обществу, – серьезно ответила она. – Не меньше, чем музыканты и писатели. Мы как деревья, которые снабжают планету кислородом.

– А-а, понял! Не монашка, а аккумулятор, от которого другие подзаряжаются, так?

– Это больше похоже на правду, – рассмеялась София. – Я всю жизнь только того и ищу. Ловец счастья, вот кто я.

Почему-то это его развеселило.

– Всю жизнь! Да тебе, поди, лет шестнадцать.

– Ой, я просто молодо выгляжу. Двадцать два мне. И знаешь, моя жизнь не была такой уж простой. Я из небольшого городка на севере Америки, мы жили в трейлерном парке. Отец ушел, а у мамы, кроме меня, еще четверо. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сбежала. И вот как-то так живу, на своей волне.

– Мне нравится твоя волна! И ты нравишься! – простодушно признался он. – Меня зовут Ксавье.

– Француз? – удивилась София. – А говоришь, как калифорниец.

– Я и есть калифорниец, вырос в Лос-Анджелесе. Мой дед француз, в честь него и назвали.

Ксавье купил ей куриные крылышки под острым соусом и огромный стакан молочного коктейля, усадил на теплый песок и начал расспрашивать о ее жизни. Уже потом, вспоминая этот последний беззаботный вечер, София поняла, что его вопросы были не случайными, пусть и маскировались под расслабленный, приправленный шутками разговор, с которого так часто начинаются курортные романы. Он спрашивал, с кем София прилетела на острова, есть ли у нее официальная работа, где она живет в Сан-Франциско, кто ее флетмейт – компаньонка по квартире, есть ли у нее бойфренд. Но тогда эти вопросы казались невинными – просто симпатичный мужчина хочет больше о ней узнать.

В какой-то момент София воскликнула:

– Ах, как бы мне хотелось бросить всё и остаться прямо тут, на этом пляже!

На что Ксавье заметил:

– Это было бы здóрово, но тебя будут искать, волноваться. Если ты не вернешься обратно.

Она же имела глупость легкомысленно рассмеяться в ответ.

– Да никто меня не будет искать, никогда! Я совсем одна. С одной стороны. Но с другой, весь мир – мои братья и сестры. Мудрые книги говорят, что это и есть настоящая любовь – не делать различий между людьми.

– Ну а твои друзья, с которыми ты сюда приехала? Они же напрягутся, если ты захочешь остаться. Мало ли…

– Смешной ты. Замороченный какой-то. Да не друзья они мне, а так – случайные знакомые. Имени моего завтра не вспомнят.

Ксавье ненадолго сменил тему. Они поговорили о движении хиппи, об американском писателе, психологе Тимоти Лири, о том, что каждый человек может научиться разговаривать на языке Бога, о нездоровом современном обществе, которое смотрит на мир словно через плотное покрывало, нарочно замусоривает свое восприятие условностями. София была удивлена – давно ей не встречался человек, так похожий на нее.

– Мы с тобой как близнецы, разлучённые в детстве.

– Есть такое. Мы с тобой одной крови, ты и я, – пошутил мужчина. – Но знаешь, есть и другие. Такие же, как мы. Хочешь, я тебя с ними познакомлю?

– Конечно! – легко согласилась она. – Я очень люблю знакомиться. Это твои друзья? Они тоже приехали на фестиваль?

– Нет, музыку из нашей компании люблю только я. Мои друзья предпочитают уединение. Вообще-то мы живем не на этом острове, тут слишком шумно… Хочешь, отвезу тебя к моим?

– А на чем мы поедем? – заинтересовалась она.

И Ксавье ответил, что до места они доберутся на катере, принадлежащем его другу.

София всегда любила приключения. Смело ввязывалась в любые авантюры, наивно считая, что ее любовь к миру и людям – лучшая защита от чужой агрессии и подлости. Она легко сходилась с людьми, могла отправиться в гости к первому встречному, часто вела себя неосторожно, но ни разу в жизни не попадала в неприятности. Может быть, в этом ей помогала любовь Фортуны, но София считала это закономерностью, естественным следствием ее легкости и вечного предвкушения счастья.

Поэтому она подхватила свою тряпичную сумку, купила в дорогу пару бутылок простой воды и позволила Ксавье отвезти себя на дальний пустынный причал, где они действительно нашли небольшой катерок, в котором подремывал друг Ксавье.

Уже занимался рассвет.

Ксавье поддержал ее за локоть, когда она усаживалась в катер, заботливо укрыл ее плечи рыбацким брезентовым плащом. Катерок устремился вдаль, и София перебралась на корму – уселась по-турецки и жмурилась от счастья, точно довольная сытая кошка.

Мотор сильно шумел, так что в дороге они не разговаривали. Но в какой-то момент друг Ксавье остановил катер посреди океана и долил в бак бензина из припасенной канистры. Кажется, именно тогда она впервые ощутила небольшой укол волнения.

Время София не засекала, но ей показалось, что их путешествие длится намного дольше запланированных полутора часов. Да и эта заправка…

Солнце уже поднялось над горизонтом и припекало так, что ей пришлось повязать голову косынкой.

– Что-то долго мы едем.

– Не переживай, скоро уже будем на месте! Куда нам спешить – нас окружает вечность, – сверкнул белыми зубами Ксавье.

Наконец она увидела темные скалы и пляж, который показался ей мрачноватым. София даже улыбаться перестала, что случалось с ней очень редко.

– Давай выходи! – Что-то в интонации Ксавье изменилось.

Так София попала в деревню. Нет, в клетку ее не бросили – охотники (так в коммуне называли тех, кто ездил на Большую землю за мясом) разглядели в ней свою.

Конечно, она не сразу приняла свою судьбу. Были слезы, была единственная инфантильная попытка побега. Ей выделили небольшую хижину с прогнившим потолком, заметив, что, когда немного освоится, она сможет тут всё починить и обустроить по своему вкусу.

Ксавье ей помогал. Это потом София поняла, что ему назначили такую работу – промыть мозги новой пленнице. А тогда принимала его заботу за сочувствие. Ксавье казался ей такой же жертвой, как и она сама. София придумала себе историю о том, как он попал в страшную секту, как ему задурили голову чужими убеждениями. И они вместе уедут. Ксавье же охотник, он регулярно бывает на Большой земле. Убежать вместе с ним будет проще простого.

Но время шло, а ничего не менялось. По ощущениям Софии прошла целая вечность. На самом деле – четыре сезона дождей, а значит, примерно два года.

Человек ко всему привыкает. Вот и София привыкла и даже честно пыталась работать над собой – чтобы полюбить эти земли так, как любили их остальные жители коммуны. Но ничего не получалось, хотя притворялась она профессионально, как будто за ее плечами была театральная школа.

Однажды для нее привели мужа. Вот так запросто. Назначили мужчину, который будет теперь делить с ней постель и судьбу. София «проглотила» и это. Мужчина был тоже из новеньких. Видимо, Старик решил, что София поможет ему освоиться. И что любовь красивой молодой женщины примирит его с тем, что прошлое придется забыть навсегда.

Через какое-то время на свет появилась дочь, Тау. Тогда София впервые начала улыбаться искренне. Материнство стало ее спасением и единственной отрадой. Она понимала, что в коммуне не поощрялась гиперопека и чрезмерная привязанность к ребенку. Старалась быть осторожной.

В один прекрасный день ее муж бесследно исчез. Не появился на субботнем ритуале, и больше никто не упоминал его имени. София никогда не была к нему привязана, считала, что он себе на уме. Если бы они жили в Сан-Франциско, она рекомендовала бы ему обратиться к психотерапевту. Подавленное настроение и уныние очень опасны для здоровья.

Она, конечно, понимала, что случилась беда. Но здесь она ничего не могла изменить. За эти годы в ее этической картине мира здорово сбился прицел. София научилась без эмоций отворачиваться от чужой беды и боли.

Теперь она делила хижину только с подрастающей дочкой и хотя бы в стенах своего дома могла не притворяться, быть самой собой.

Необычное имя – Тау – придумала она. Так звали ее старую подругу, художницу. Софии казалось, что это имя – тоненький веревочный мостик, который ведет в ее прошлое.

Первые годы все происходящее на острове казалось ей чудовищным. Если ей поручали принести к клеткам жбан с водой, она, конечно, не отказывалась, но старалась управиться побыстрее и не смотреть пленникам в глаза. Она никогда не отзывалась, если к ней обращались люди, которым суждено было стать кормом.

Добравшись до своей хижины, она падала лицом вниз, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Ей казалось, что она попала в фильм ужасов, в нацистский лагерь, и что когда она ждала смерти было даже проще. Она не могла спокойно смотреть в глаза этим людям. У них были родители, их любили, возможно, искали, но это было бесполезно, потому что за все годы пребывания на острове София никогда не видела здесь чужаков. Несчастные получили образование, о чем-то мечтали, строили карточный домик своей жизни, в моменты чистого счастья видели отблеск Мировой Души в собственном смертном существе. А закончится всё тем, что они пойдут на корм. Кормовое мясо. Их предназначение – не фантазии, питавшие их дух, не вдохновение, не прожитая любовь, а белок, выросший на их костях. Каждого сначала оглушат точным ударом молота в темечко, а потом разрубят на куски и сложат в огромные прочные корзины, которые Старуха одну за другой перетаскает в лес.

Когда-то, много лет назад, София с горячим максимализмом осуждала тех, у кого не хватило сил души вступиться за слабого. У нее не укладывалось в голове, как такое могло происходить – убийство детей-инвалидов в Спарте, средневековая охота на ведьм, концентрационные лагеря. Почему нельзя было объединиться и дать отпор, думала она. Ведь среди тех, кто оказался на стороне силы, наверняка были и люди сочувствующие, незлобивые, несогласные. Почему же они промолчали? Софии тогда казалось, что попустительство – это более тяжкое этическое преступление, чем любая жестокость, которую оно прикрывает. Потому что молчание возводит жестокость в ранг нормы. Если толпа согласна, значит, ничего страшного не происходит.

Теперь она точно знала, что мир – это большая иллюзия, существующая только потому, что в нее верит так много людей.

Однажды утром ее окликнул Самуэль, который в коммуне считался кем-то вроде управляющего по хозяйственным вопросам. Именно он следил за тем, чтобы у всех была работа, именно он обеспечивал организацию налаженного быта.

Это был невысокий рыжий мужчина с глазами-изюминами, похожий на юркого таракана. Она всегда инстинктивно избегала Самуэля, хотя за все годы он не сделал ей ничего дурного. У него был взгляд подлеца. София стыдилась собственных подобных мыслей, считая их мелкими. Человек, который работает над собой, должен видеть в других отблеск бога, а не потенциал прохиндея. Но ничего поделать с собой не могла, поэтому просто держалась от него подальше.

– София, мне надо с тобой поговорить! – Самуэль направлялся к ней, сияя белозубой улыбкой.

– Добрый день, – слабо улыбнулась она в ответ. Больше всего на свете ей хотелось отшатнуться, но это выглядело бы подозрительно.

– Я решил, что с сегодняшнего дня ты больше не занимаешься кухней.

– Вот как? – удивилась София. Ее обязанности не менялись на протяжении последних, должно быть, десяти лет. В коммуне вообще были свои понятия о ходе времени, местных пугали любые перемены. – Мы с дочерью в чем-то провинились? Кто-то пожаловался на нашу стряпню?

– Вовсе нет, что ты! – Самуэль поднял обе ладони в успокоительном жесте. – Да и нет среди нас гурманов. Просто я принял такое решение.

– Ну… Ладно, – немного удивленная, согласилась она. – Что же мы с Тау теперь будем делать?

– Тау уже взрослая девушка. – Тонкие губы Самуэля расплылись в сальноватой улыбке, за которую его хотелось наотмашь отхлестать по щекам. – Она недавно подходила ко мне. Ей хочется активности. Теперь она присоединится к охотникам.

София нахмурилась. Вроде бы ничего плохого ей не сообщили, но от интонации Самуэля веяло опасностью. «А может быть, это паранойя? – подумала она. – Тау отлично владеет луком и очень любит лес. Наверное, дочь достала моя постоянная опека…»

– У нее получится, – кивнула София. – Моя девочка выросла, а я и не заметила… Ну, а что насчет меня? У меня-то ноги больные, варикоз. Что я могу делать, кроме стряпни?

– А ты, дорогая, теперь будешь ухаживать за мясом.

У Софии подкосились ноги, она даже пошатнулась и ухватилась за шершавый ствол ближайшей пальмы, чтобы не упасть.

– Что?.. Но я не…

– Я давно за тобой наблюдаю. – Самуэль придвинулся ближе, и теперь она чувствовала тепло его дыхания на своем лице. – И заметил, что ты избегаешь ходить туда, где стоят клетки. Только вот понять не могу – ты брезгуешь или осуждаешь других за жестокость? Не выносишь вида крови или считаешь себя самой высокоморальной среди нас?

– Самуэль, ты что… – Она взяла себя в руки и с усилием попыталась улыбнуться. – Почему ты так грубо разговариваешь? Ты забыл, ради чего мы все здесь живем?

– При мне можешь не притворяться! Я действительно давно приглядываюсь к тебе, София. И мне очень не нравится то, что я вижу. Ты – несчастный человек. Об этом кричат твои глаза.

– Поверить не могу! – София играла ва-банк. – Ты, должно быть, опьянел от скисших фруктов. Да я здесь живу в два раза дольше, чем ты! Я прекрасно помню тот день, когда тебя приволокли сюда и бросили в клетку. Ты был таким же мясом, Самуэль. Писающимся от страха, готовым на всё ради спасения своей жалкой жизни.

Он хрипловато рассмеялся, это было неуместно и от того жутковато.

– Вот теперь ты мне нравишься больше. Хотя бы не притворяешься… София, нас здесь осталось слишком мало. Если бы коммуна была больше, я бы немедленно сдал тебя Старику. Ты сама отправилась бы в клетку. Ты бесполезна и засоряешь пространство. Но ты здесь очень давно. И ты родила прекрасную дочь. Из-за этого я даю тебе шанс.

– Да кем же ты себя возомнил! – возмущенно ахнула София. – Шанс он мне дает… Да, я не люблю кровь, мне дурно. Обычно мясом занимались добровольцы.

Но выражение его лица свидетельствовало о том, что разговор окончен. София ссутулилась и позволила Самуэлю рассказать ей о новых обязанностях. Теперь она должна следить за тем, чтобы в клетках всегда была чистая вода. Трижды в день забирать на кухне ведра с рисом и фруктами и относить к клеткам. По вечерам в сопровождении охраны заходить внутрь каждой клетки, подметать полы и убирать ведро с нечистотами.

Когда Самуэль наконец ушел, София села на земляное крылечко своей хижины и беззвучно заплакала.

* * *

– Нам не хватит мяса, – сказал дочерна загоревший мужчина собравшимся. – Опять не хватит. Если мы что-то не придумаем, всё закончится.

Их было семеро – «совет коммуны». Четверо мужчин и три женщины, все жили на острове бессчётное количество лет.

– Старик сказал, что чаще привозить мясо с Большой земли невозможно, – возразила женщина неопределенного возраста, волосы у нее были заплетены в сотни спутанных косичек. – Джон говорил, в последний раз там был скандал. Люди с Большой земли уже что-то подозревают. Однажды нас могут найти.

– Этого не будет. Через наших хранителей прорваться невозможно. Только вот и хранителей осталось мало. Ты сама знаешь, они не живут дольше трех лет. Вулкан не родит новых, если мяса будет мало.

– Я слышал много лет назад, – вступил в разговор еще один житель коммуны, – когда не было мяса, все жители острова отрубили себе левую руку, чтобы как-то продержаться. Деревья быстро погибнут, если их не кормить. Тогда в лес понесли корзину, полную рук.

Каждый из собравшихся непроизвольно погладил себя по руке, по спинам пробежали холодные мурашки – их тела словно отделились от сознания, забеспокоившись за свою целостность.

– Это крайняя мера. И вообще, я сомневаюсь, что это правда. Как бы они тут работали, однорукие? Лучше уж убрать кого-нибудь бесполезного. Меня в последнее время беспокоит София.

Никто даже глаз не опустил.

– София стала сентиментальной. И на последнем субботнем празднике она почти не пила. Может быть, ты прав. Она из тех, кто однажды добровольно бросится в океан. Пусть лучше накормит собою лес.

– София с нами много лет, – хмуро возразила женщина с косичками. – Мы прибыли сюда в один год. Я помню ее другой. Молодой и сильной. Вы знали, что на Большой земле я была врачом? Эндокринологом. Так вот, про Софию могу сказать, что…

– Мы здесь не говорим о Большой земле. И никогда не вспоминаем прошлое, – перебил мужчина с рваным розовым шрамом во всю щеку. – Это запрещено.

– Но надо же что-то делать. Если не будет мяса, в Кровавом лесу не распустятся цветы. Если не будет цветов – не состоится субботняя церемония. Если она не состоится – богиня не родит хранителей. И всё исчезнет. Всё, что мы строили вместе столько лет.

1994 год. Австралия

– Эй, Делия! Тут в воде что-то есть! Что-то… необычное.

Загорелый молодой мужчина с мускулатурой профессионального атлета лежал на животе на своем сёрфборде и напряжённо вглядывался в зеленоватую толщу воды.

– Ты никогда не возьмешь кубок, если будешь ежеминутно прерывать тренировку под такими надуманными предлогами! – звонко отозвалась та, кого он назвал Делией.

Это была коротко стриженная невысокая загорелая девушка лет двадцати пяти. Вокруг ее с удлиненным разрезом глаз наметились ранние морщинки-лучики, брови, не знавшие пинцета, выгорели, кожа на щеках шелушилась. В общем, она выглядела как человек, который в океане проводит намного больше времени, чем на суше. Так оно и было – родители Делии, профессиональные сёрферы, поставили ее на доску, когда ей еще не исполнилось и шести.

– Нет, правда! Ты только на это посмотри!

– Да что там опять у тебя! – Делия улеглась на доску и уверенно поплыла к своему светловолосому ученику, беспомощно болтавшемуся у края рифа.

– Получилось! Схватил! Оно… мертвое! – торжествующе воскликнул мужчина.

В этот момент океан вздыбился им навстречу длинной ровной волной, оба ловко вскочили на доски, но Делия краем глаза успела заметить в руках мужчины темный предмет размером с крупную тыкву.

Делия держалась на доске с уверенной непринужденностью, ее друг балансировал с трудом, а в самый последний момент всё же не удержался и кубарем полетел в воду, впрочем не выпустив из рук добычу. Тем не менее оба добрались до прибрежной отмели.

– Ну что там такое? – Делия бросила сёрфборд и подплыла ближе.

– Смотри! Я никогда такого не видел.

Они склонили головы над странным осклизлым предметом. Делия нахмурилась. Она не видела смысла в путешествиях, считая, что и так живет в раю, и лучшего места для такой, как она, в мире не найти. Она полагала, что знает всех обитателей Большого Барьерного рифа – так жительница маленького городка, никогда не выбиравшаяся за его пределы, по звуку шагов может определить, приближается к ее дому молочник, почтальон или заскучавший сосед. Рыбы-бабочки, крылатки, синекольчатые осьминоги, морские коровы, мурены, дельфины, лангусты…

Но она никогда раньше не видела существо, которое с таким восторгом было ей сейчас предъявлено. Странное и необычное – медузообразное бесформенное тело, в самом центре которого располагался единственный глаз. У морских обитателей не бывает таких глаз, обрамленных пушистыми ресницами, желтоватых, с вытянутым зрачком. Такие глаза рисуют мультипликационным рептилиям. У существа были неподвижные щупальца, которые, казалось, произрастали из его туши хаотично, игнорируя законы симметрии. На конце каждого щупальца поблескивал шип.

Необычным было и то, что никто из обитателей рифа не позарился на плоть погибшего создания. Его словно не замечали.

– Осторожнее! – нахмурилась Делия. – Раз это чудо никто не съел, оно, видимо, очень ядовитое.

– Не похоже… Однажды я влетел в стаю медуз, потом неделю провел в реанимации с ожогами почти всей поверхности кожи. А этот на ощупь… как дельфин. Потрогай!

– Я считаю, мы должны вернуться к тренировке, – поджала губы Делия.

– Ты что? А вдруг это великое научное открытие?! Это халатность – вот так оставить существо здесь. Давай позвоним в полицию.

– И что скажем? Мы нашли дохлого осьминога?

Молодой человек даже не слушал ее, всё его внимание было приковано к находке.

– Ты только посмотри, как блестят эти шипы! Интересно, кого он атакует? А для человека он опасен? Ты посмотри, какой глаз! Разве ты когда-нибудь видела такие глаза у рыб?

– Ладно, черт с тобой, – вздохнула Делия, уже смирившись, что тренировку придется завершить. – Давай положим его в мой автомобильный холодильник и отвезем в общество защиты животных. Они сами разберутся, что делать. Может быть, просто выбросят его.

* * *

Люди танцевали, подняв к темному небу изгибающиеся руки. Лица были запрокинуты, а по щекам текли слезы блаженства. В этот момент они чувствовали себя единым существом, многоногим и многоруким божеством, растворенным в радости и сулящим радость. Танец каждого был спонтанным, каждый был погружен в себя и не обращал внимания на остальных, но всё равно все участники церемонии двигались в такт. Это было волшебное чувство единения – не только друг с другом, но и с лесом, островом, горами, всей Вселенной. Это было упоительное чувство. Это было истинное счастье – во всей его торжественной чистоте. Ради этого они и жили в коммуне. Ни одно место в мире, ни одна медитация не могли подарить такое прижизненное блаженство. Каждую субботу они как будто возвращались в обетованные земли Эдема.

Так продолжалось долгие годы. У празднества субботней ночи всегда был один и тот же сценарий. Какое-то время каждый пребывал в этом пьянящем растворении.

Затем Старик поднялся на ноги и произнес слова, которые все знали наизусть:

– И будете вы жить, питаясь блаженством и сладостью. И станет обычный воздух вашим небесным нектаром, и будет обычная вода вашим священным вином. Охранять вас будут смертью вскормленные твари, порожденные богиней специально для того, чтобы никто больше не тревожил ее имени. Никто, кроме вас, тех, кому дарует она торжество благодати. И пройдут века, и будет вам непросто, но все трудности стократно окупит счастье, в котором вы растворитесь без остатка. Но однажды богиня проснется и закружит всех своих преданных слуг на огненной волне. Вы обратитесь в прах, вас пожрет огонь, но это будет желанная сладкая смерть, ваша высшая награда. Только самые верные удостоятся ее огня. Только самые верные доживут до века, когда будет возможно слиться с богиней и стать с нею едиными. И появится однажды дева, которая не убоится войти в огонь. Эта дева будет богиней избрана, ею отмечена, она будет не похожа на всех остальных. Она поднимется на гору в белых одеждах, и лицо ее будет сиять подобно солнечному диску. И каждому из вас подарит она блаженство своей чистоты, каждого благословит своей небесной улыбкой. Нагая дева войдет в огонь. Но не уготованы ей муки мучительной смерти, ибо ее тело будет даровано великой огненной богине. Богиня пробудится и выйдет из жерла вулкана, и обнимет вас всех, и каждого наградит своей благодатью.

Эти слова звучали как прекрасная песня. Никто не вдумывался в их смысл. Никто не думал о том, что та самая женщина в белых одеждах – человек из плоти и крови, что она не выйдет Афродитой из пены прибоя, а однажды появится на острове каким-то будничным путем, что, скорее всего, ее привезут охотники с Большой земли. Что эта женщина, испуганная и уставшая, будет сидеть в клетке, на потрескавшейся горячей земле, которая стала последней постелью для многих других женщин и мужчин, кого угораздило попасть в эту западню. Должно быть, если кто-нибудь поговорил бы с каждым жителем коммуны по отдельности, выяснилось бы, что никто из них, каждую субботу воздевающих руки к черному небу, не верит в существование этой «белой спасительницы».

Но у них не было времени размышлять о гипотетических спасительницах. Впереди была кульминация странного ритуала. То, ради чего они здесь и собрались.

И вот содрогнулась земля, густой серый дым повалил из жерла вулкана. Все собравшиеся не смели поднять головы – лежали на земле точно порабощенные пленники. Для каждого из них в тот момент не существовали все остальные. Да что там – само время перестало существовать, это был торжественный момент встречи с вечностью. Это были роды огненной богини, которую никто из них никогда не видел.

Принимал роды Старик. Только ему было дозволено подойти к жерлу вулкана в тот момент, когда из него извергаются дети богини. Вернее, только он посмел взять это право. Ведь так, по сути, мир и устроен – каждому человеку принадлежит ровно то, на что он сам предъявил права. Не воровато стащил из пространства миллионов вероятностей, а искренне, всей душой уверовал, что имеет на это полное право, что может быть только так. Никому не возбранялось присоединиться к Старику, на острове не существовало на этот счет никаких предписаний и обычаев. Немногочисленные приближенные Старика знали, что в глубине души тот каждый раз надеется, что кто-нибудь отделится от упавшей ниц толпы и последует за ним, встанет плечом к плечу, разделит с ним тяжесть ноши. Огромная корзина, в которую Старик складывал новорожденных, была довольно тяжелой, и он один, аккуратно ступая по камням, нес ее к морю.

Но никто так и не решился. Все знали, кто такие дети огненной богини, почти каждому из жителей коммуны приходилось хотя бы раз в жизни увидеть, что происходит с теми, кто подберется к этим существам слишком близко.

Жерло вулкана издавало такое утробное натужное рычание, такой хриплый рев, такие гулкие протяжные стоны, словно и правда в нем укрылась роженица исполинского роста, чье чрево распахнулось, чтобы дать миру новую жизнь.

Над вулканом зависло облако горячего влажного пепла, источающего запах крови, свежей земли и раскаленных камней.

Наконец Старик, жмурясь от едкого дыма, подошел к самому краю пропасти, в которой бурлил огонь.

В этот момент кое-кто из жителей коммуны все же осмеливался поднять голову. И пусть они уже десятки раз видели роды подземной богини, но всё же так и не смогли привыкнуть к внешнему виду ее детей. Поэтому никто и не делал попытки выйти вперед, все ждали, когда темный дым рассеется, и Старик вернется к своим.

Он появился из пелены серого тумана, и его загорелое лицо потемнело от копоти. Старик тяжело ступал, и казалось, что еще один шаг – и он упадет навзничь на землю. Но никто не спешил ему на помощь, все знали, что это иллюзия слабости. Старик был самым первым жителем этого острова, и никто точно не знал, сколько ему лет, но некоторые осмелившиеся сплетники утверждали, что никак не меньше четырех сотен. Пусть он был телом дряхл, но всё-таки еще очень, очень силен.

Старик тащил тяжеленную корзину, в которой что-то шевелилось. Кто-то видел осклизлые щупальца, промелькнувшие между пальмовых листьев, из которых была сплетена корзина. Кто-то даже приметил в недрах этой копошащейся слизи тускло блеснувший на солнце стальной шип.

Родились новые хранители острова, дети подземной богини. Теперь Старик отнесет их к морю – всё так же один, никем не сопровождаемый. У него мало времени – хранители не выживут под палящим солнцем, их дом – океан. Они набросятся на любого, кто преждевременно захочет увидеть остров Смертушкин, кому не судьба попасть на эти черные земли.

* * *

С каждым днем Старухе было все труднее передвигаться. Она почти ничего не ела, и тело ее стало невесомым, как у ватной куклы. Каждый ее острожный шаг отдавался электрическим хрустом в суставах. У Старухи часто кружилась голова. Она знала, что счет ее земного времени уже давно идет на дни, она ждала встречи с Вечностью.

Иногда Старуха думала о том, как будут выживать островитяне, когда она отойдет в мир иной. У нее не было преемников, хотя в разные годы Старуха пыталась обучить других своему мрачному ремеслу. Напрасно. Кровавый лес принимал только ее. Все остальные, пытавшиеся принести в лес мясо, нашли среди его деревьев и болот свою смерть. Были растерзаны и сожраны, и Старуха не смогла им помочь.

У нее было особенное положение на острове. Ее хижина была самой лучшей. Островитяне презирали достижения цивилизации, старались жить максимально просто, однако для Старухи с Большой земли привезли и портативный вентилятор на батарейках, ортопедический матрас, немецкие мази, которыми она каждый день растирала ноющие суставы, тонометр и все необходимые лекарства. Ксавье привозил для нее даже сладости – молочный шоколад, желейных медвежат и особенно любимые ею воздушные безе из австрийской кондитерской.

Старуха не понимала, почему лес выбрал именно ее. Воспоминания путались, водили русалочьи хороводы в ее сознании, но, кажется, она впервые отправилась в лес полвека назад.

Бывший Хранитель Леса умер. Старуха тогда была быстроногой смуглой девчонкой, вертлявой, смешливой, бойкой и белозубой. Мать называла ее По. Как большинство подростков, она считала себя неуязвимой и вечной, а смерть воспринимала как нечто, уготованное другим. Она не понимала, почему мать плачет, помогая ей удобнее устроить на голове корзинку с сочащимся мясом.

В лес они отправились вдвоем. Рядом шла подруга, такая же тонконогая смуглянка, с такими же блестящими любопытными глазами, с такими же похожими на крупный жемчуг зубами невиданной белизны, с таким же ветром в голове и такой же корзиной, доверху наполненной мясом.

Девочки толком не знали, что ожидает их в лесу, но обе были радостно взволнованы, понимая, что им доверена важная миссия.

Провожал их Старик, который в то время считался главой общины. Он потрепал каждую по плечу. Это было удивительно – Старик обычно держался особняком, увидеть его вблизи можно было только на церемонии субботней ночи.

– Вам нечего бояться, – сказал он. – Что бы ни случилось, помните о том, что вы исполняете свое предназначение. Что бы вы ни увидели, вы не должны убегать. Просто идите вперед. Держитесь спокойно и постарайтесь не бояться.

– А почему в лес не отправляют тех, кто сидит в клетках? – осмелев, спросила подруга По. – Их много. Почему рискуем мы?

Это была невиданная дерзость – перечить Старику, и По в ужасе ткнула подругу локтем в бок.

Но Старик не разозлился. Ласково улыбнулся и, наклонившись, растрепал черные, небрежно остриженные волосы девочки.

– Лесу нужен Хранитель, – терпеливо объяснил он. – Таков порядок, который здесь поддерживается веками. Лес сам выбирает Хранителя. И возможно, это будет одна из вас.

– Одна! – не унималась подруга, имя которой спустя столько лет уже стерлось из памяти По. – Но ведь это значит, что вторая…

– Встретит смерть, – перебила ее По. – Это всем известно. Такая будет ее судьба. А от судьбы уворачиваться нельзя, всё равно не перехитришь. Идем же, нам надо успеть, скоро уже закат.

Девочки подхватили корзинки и направились к лесу. Старик же смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись за деревьями.

Путь предстоял неблизкий.

– Тебе совсем не страшно умирать? – спросила подруга.

Казалось, с каждым шагом ее паника нарастает. Никогда раньше По не видела подругу такой. Куда-то исчезли и беззаботность, и текучая сильная энергия чистого счастья. Всё исчезло, кроме липкого парализующего страха. И тоски…

По со вздохом остановилась. Девочки уселись плечом к плечу на поваленное дерево. Над джунглями занимался закат. Было странно думать о том, что, скорее всего, они в последний раз видят это расчерченное розовыми перистыми облаками небо.

– Знаешь, кто там у тебя? – подруга кивнула на корзину По. Казалось, она готова была говорить о чем угодно, лишь бы потянуть время и получить отсрочку.

– Не уверена. Но кажется, в дальней клетке больше нет мужчины, толстяка. Его на прошлой неделе привезли. Все голосил по ночам, как мартышка. А твой кто?

– Не знаю, – поежилась подруга. – Я стараюсь к клеткам вообще не приближаться. Мать меня странной считает. И крики их слышать не могу, когда их… рубят. Мне так странно, что для похода в лес выбрали меня.

– А ты не спросила почему?

– Мне кажется, мать настояла. Она считает меня бесполезной. Чужой… А ты знала, что позавчера в лес отправились двое, вот точно так же, как мы сейчас. И никто не вернулся.

– Слышала. А на прошлой неделе трое не вернулись… Нас осталось так мало. Наверное, скоро на остров привезут новых чужаков.

– Если бы только мы могли сбежать, – вздохнула подруга.

– И слышать об этом не хочу. Сама знаешь, что будет с теми, кто войдет в океан. Знаешь, кто живет в воде. Отсюда никак не выбраться.

– Но мы могли бы угнать лодку… Охотники постоянно уезжают на Большую землю за чужаками. И ничего с ними не случается. Потому что они в лодке. Мы сильные. Пока они опомнятся, за версту угребем уже. И мы знаем, где лодочный пляж.

– Ну всё, хватит! – Раздосадованная По поднялась с бревна. – Я не хочу слушать твои глупости. Если тебя поймают на пляже, тебе всё равно придется отправиться в лес. Только уже не на своих ногах, а в корзинке.

– По, но ты хотя бы знаешь, кто там? – Подруга ухватила ее за рукав и жалобно заглянула в лицо. – Тебе хотя бы рассказали, кого мы идем кормить?

По ничего не ответила, только ускорила шаг.

Сначала они почувствовали запах Кровавого леса и лишь спустя сотню метров увидели первые деревья, скрюченные корни которых увязли в торфяной жиже.

Отвратительный запах разлагающихся трупов. Густое мясное зловоние, которое перемешивалось с обычными лесными запахами.

Теперь По поняла, почему их обеих на целый день лишили еды. Никакая еда не удержалась бы в желудке.

Подруга снова остановилась и ухватила По за подол платья – да так цепко, что треснула ткань, а По чуть не повалилась навзничь. В ярости она обернулась, но осеклась, увидев побледневшее лицо подруги и выступившие бисеринки пота на ее лбу. Девчонка не шутила и не привередничала – путь давался ей непросто. По ласково прикоснулась к ее плечу. Сама она по-прежнему оставалась спокойной. В ее крови не было страсти к сопротивлению, она спокойно принимала любые дары судьбы. Может быть, поэтому и выжила в лесу – единственная из многих, кто пытался. Быть Хранителем Леса – почетная обязанность. Хранителя берегли, подкладывали в его тарелку лучшие куски, прощали ему провинности, позволяли вольности. Многие добровольно шли на то, чтобы попробовать отнести мясо в лес. Они были бесстрашными, они верили в свою счастливую звезду… Но они пропали. Были разорваны и сожраны.

А По выжила. Лес выбрал именно ее. Возможно, причиной тому были спокойствие и умиротворенность на грани безразличия. И ее готовность умереть. Не триумф она искала, просто выполняла порученную работу.

– Мне очень страшно. Очень.

– Я не знаю, что тебе сказать. Хочешь, подожди меня здесь. Я схожу одна.

– А если кто-нибудь узнает? Что, если за нами наблюдают? Сама знаешь, что здесь у каждой скалы есть глаза и уши.

– Если кто-нибудь узнает, тебя бросят в клетку, а потом убьют, – честно ответила По.

Подруга чуть не заплакала.

– Как я тебе завидую. Твоему спокойствию.

– Нечему тут завидовать. Спокойствие – это не красота лица и не золото в кошельке. Любой может научиться владеть своими чувствами.

– Ладно. Я пойду, – решилась подруга.

– Старайся держаться так, как будто тебе всё равно. – По вовсе не была уверена в том, что ее советы дельные, однако наличие рядом слабого испуганного человека словно делало сильнее ее саму. – Дыши ровно и глубоко. У нас получится. Мы вернемся в деревню обе.

– Никогда не слышала, чтобы Хранителей было двое, – вздохнула подруга.

И они пошли дальше. По – чуть впереди, подруга – за ней. По затылком чувствовала ее страх.

Девочки имели смутное представление о том, с чем именно им придется столкнуться в лесу. Ведь никто, кроме Хранителя, никогда там не бывал. Все только знали, что дважды в неделю в лес относят несколько корзин парного мяса, а каждое субботнее утро приносят из лесной чащи дивные белые цветы с полупрозрачными огромными лепестками. Эти цветы – жертва огненной богине. Говорили, что там, на болотах, живет кровожадное чудовище, в красной зловонной пасти которого – восемь рядов острых, как у аллигатора, зубов. И Хранителем становится тот, кто сможет взглянуть в глаза зверя без страха, кому тот покорится, сядет у ног, точно домашний кот.

Девочки сразу поняли, где начинается граница Кровавого леса, и не только отталкивающий запах гнили был тому виной. Деревья здесь были необычными. Черные стволы, перекрученные, похожие на рога горных баранов. Ветви почти голые и тоже черные, и на каждой огромные шипы. Все деревья невысокие, примерно в человеческий рост. На каждом дереве, почти у самой верхушки, зрел странный плод – огромный, размером с упитанную тыкву. И эти плоды пульсировали будто огромные драконьи сердца.

По рассматривала лес точно завороженная. Она была настолько изумлена, что забыла и о гнилостном запахе, который еще минуту назад заставлял ее желудок сжиматься, и о собственных страхах, и о корзинке мяса, которую она ловко разместила на голове, и о подруге, которая всё еще жалась за ее спиной. Как будто ее выбросило в иную реальность, и больше ничего, кроме нее и этих деревьев, не имело значения.

– Ты только на это посмотри… – не то с отвращением, не то с восхищением прошептала По.

– Это отвратительно. – Подруга зажмурилась и слабеющими руками поставила на землю свою корзину.

– Надо идти туда. Мы должны.

И не дожидаясь ответа, По сделала первый осторожный шаг навстречу своей судьбе. На подругу она больше не оглядывалась.

При ее приближении пульсирующие плоды начали пухнуть, точно упитанные болотные жабы. С приглушенным чавканьем распахнулись кожаные лепестки, и По увидела разверзшееся склизкое жерло, наполненное полупереваренным мясом вперемешку с едко пахнущим растительным соком. Лес ожил, зашелестел ветвями, которые стали похожи на подрагивающие рыльца огромных насекомых. Ветра не было, но ветви колыхались. Завороженная этим зрелищем По словно вросла в землю.

Дерево наклонило к ней гибкий ствол, трепещущие лепестки потянулись к мясной корзине. Они были животными, эти деревья. Не существовало никакого болотного чудовища – парным человечьим мясом удобряли сам лес. Кожица кровожадного плода была похожа на живую плоть. Под ее маслянистой толщей пульсировали жилы, а древесный сок был темным, точно венозная кровь.

Одним шлепком упругого темного листа корзина была сбита с ее головы, и чья-то отрубленная рука, вокруг которой роились мухи, исчезла в зеве плода. По услышала утробное урчание и булькающий глухой стон – дерево переваривало добычу.

Только когда лепестки-щупальца потянулись за следующим куском, она спохватилась, ринулась вперед и подхватила корзину с земли.

По с детства учили, что существует лишь три чувства, достойные внимания. Любовь к огненной богине, преданность острову и готовность отдать жизнь за его нужды и всепоглощающее счастье, ради которого и стоит жить.

Поэтому о собственной сохранности она не задумывалась, как большинство тех, кто хотя бы раз почувствовал вкус вечности на кончике языка, ценность собственной жизни не была для нее слишком великой. Поставив корзину на голову, она храбро переходила от одного дерева к другому, следя за тем, чтобы мяса досталось всем поровну. Иногда ей казалось, что деревья пытаются атаковать и ее, и тогда она резко отскакивала в сторону – ноги ее были быстрыми и сильными.

Лес оказался совсем небольшим. Одно название – лес, на самом же деле – рощица. По справилась быстро. И только когда корзина опустела, она вдруг вспомнила о подруге, оставшейся позади. Без особенного волнения вспомнила – восторг триумфатора так подогрел ее юную кровь, что ей хотелось хохотать, запрокинув лицо к небу, танцевать среди этих болот. Радость выполненной миссии была подобна мощной анестезии. По больше не чувствовала ни мышечной ломоты, ни моральной усталости.

По позвала подругу по имени, сначала тихонько, затем громче, но никто ей не ответил. Перепрыгивая с кочки на кочку, но всё равно иногда проваливаясь по щиколотку в торфяную жижу, она добралась до кромки Кровавого леса и увидела собственные следы. Значит, вот то место, где они расстались с подругой. Теперь казалось, что это случилось целую вечность назад, хотя на самом деле едва ли прошло больше четверти часа.

По растерянно остановилась. Лес шелестел, торжествовал, вскидывал ветви в ритуальном танце, прославляющем сытость. По хоть и была опьянена гордостью победы, осознавала, что задерживаться здесь опасно, потому что для этих существ она ничем не отличается от мяса, соком которого пропиталась ее опустевшая корзина.

Она открыла рот, чтобы в последний раз окликнуть подругу, как вдруг приметила предмет, белеющий на темной пульсирующей земле. Прищурившись, По наклонилась и тут же отпрянула – это была человеческая рука, не отрубленная, но как будто оторванная – из кровавого месива торчал обломок кости. По приметила простой ракушечный браслет вокруг запястья. У людей, которые сидели в клетках, отбирали все украшения и одежду перед тем, как разрубить их на кусочки. Считалось, что болотному чудищу нужна только плоть, а любые чужеродные предметы мешают его пищеварению. Да и сам браслет… По видела его сотни раз. У нее самой был такой же. Это была рука ее подруги.

Вдруг резкая огненная боль пронзила ее лопатку. Подскочив, словно обожженная огнем, она обернулась и увидела, что дерево тянет к ней усеянную шипами ветку.

И тогда По побежала.

Остановилась она только на половине пути к деревне. Корзину по дороге потеряла.

Тот вечер, когда она, бледная, падающая с ног от усталости, в окровавленном платье, выбежала из джунглей навстречу уже потерявшей надежду толпе, запомнился По как самый счастливый в ее жизни.

Ее чествовали как королеву. Мать стояла перед ней на коленях и плакала, целуя ее ладони. Все жители деревни по очереди подходили к По и заключали ее в объятия. Ей приносили дары, в честь нее пели песни. На следующее утро им с матерью выделили самую лучшую хижину. Теперь По была освобождена от любой работы и имела право на лучший кусок за обедом, причем все не просто смирились с ее новым особенным статусом, но и радовались ему как дети. Всем казалось, что черные времена остались позади.

У Кровавого леса появился новый Хранитель.

* * *

В первый раз поход к клеткам дался Софии с трудом. Она заранее убедила себя, что не позволит совести заглушить инстинкт самосохранения. Действовала как робот – наполнить огромный таз подслащенным рисом, бросить сверху горсть переспелых бананов, обойти клетки одну за другой.

– Когда нас выпустят? Помогите мне… У меня есть семья, две дочери… – обратился к ней один из пленников.

София даже глаз на него не подняла, смотрела в пол, затем, хмурая, отошла. Он что-то еще бормотал ей в спину. Главное, не встретиться ни с кем взглядом.

В первый вечер она много плакала, как будто в сердце открыли кран. Никак не могла остановиться. Наверное, это был единственный случай, когда и Старик, и вслед за ним другие жители коммуны отнеслись к ней со снисходительным сочувствием. Обычно Софию воспринимали как отщепенку, как женщину на грани. Вечное слабое звено. Но в тот вечер сам Старик навестил ее хижину, а ведь последние годы он жил настолько уединенно, что предпочитал поручать важные разговоры кому-то из своих немногочисленных приближенных.

– Ты умница. Справилась хорошо, – сказал он.

Смотрел при этом так, словно в душу ей заглядывал. О Старике все говорили, что ему невозможно соврать.

– Я не…

– Не стоит. – Он не дал ей объясниться. – Дальше будет легче. С каждым днем тебе будет легче. Это твой шанс. Доказать свою силу.

Его слова показались ей удивительными, ведь на острове было запрещено даже упоминать Большую землю. И София до того дня не была даже уверена в том, что Старик знает, кто она. А он, оказывается, был в курсе всех ее душевных метаний и сомнений.

– Все в тебе сомневаются. И сегодня еще ничего не доказано. Но ты сделала шаг. И скоро постигнешь эту разделенность. Есть они, и есть мы. Этот порядок поддерживался здесь сотни лет.

– Она просто слабая женщина, – задумчиво произнес Роман, когда поникшая спина Софии скрылась за деревьями. – Всё можно сделать быстро.

Лариса придвинулась к нему ближе.

– Что ты имеешь в виду? При ней почти всегда охрана, если ты не заметил.

– Вовсе нет. Охрана бдит, только когда она заходит в клетку. Еду она приносит одна. А вот ключи у нее всегда при себе, на поясе болтаются.

– К чему все эти наблюдения? – Лариса устало откинулась назад.

Она провела в клетке всего несколько дней, но вязкая апатия быстро поглотила все остальные чувства. Не то чтобы она окончательно смирилась, но с каждой минутой таяли и ее силы, и ее жажда жизни, которая еще недавно казалась и вовсе неиссякаемой.

– Ты же понимаешь, что происходит. Они забирают нас по одному. Они нас плохо кормят. Им все равно, мы не жильцы, и они об этом знают. Мы не можем долго канителиться, шанс только один, – горячо шептал Роман.

– Ты собираешься дать ей по башке и сбежать? – зевнула Лариса. – Думаю, тебя поймают и убьют сразу же.

– И что? Нас и так убьют. Но это шанс… Видишь, сразу за клеткой тропинка, которая ведет в джунгли?

– А зачем ты рассказываешь это мне? – Лариса стряхнула с себя морок подступающего сна, пелену слабости, которая, видимо, была защитной реакцией ее измученного тела. – Ты думаешь взять меня с собой?

– Я думаю, что ты тут единственный человек, который на меня смотрит, – как-то нехорошо усмехнулся Роман. – А если у тебя не атрофировано внимание, значит, теоретически ты можешь мне помешать. И этого не случится.

– Вот как… А ты считаешь, там, в джунглях, есть где укрыться? Я точно знаю, что мы на острове…

– Я ничего не считаю, – хмуро перебил ее Роман. – Но я точно знаю, что с нами произойдет, если мы останемся здесь. Я видел это своими глазами. Поверь мне на слово – тебе не понравится такой финал.

* * *

Настя провела в клетке всю ночь, на рассвете ей даже удалось на несколько часов погрузиться в вязкий поверхностный сон. Это было поразительно, но пробудилась она бодрой, с ясным сознанием. Легко поднялась на ноги, размяла затекшую спину. Немного постояла на голове – в одном из реабилитационных санаториев, в которые регулярно отправляла ее мать, были занятия йогой, и Настя надолго увлеклась. У нее было гибкое податливое тело и очень много свободного времени.

Над островом занимался рассвет. Небо было с одного края нежно-розовым и будто припудренным волшебной пыльцой. Влажные джунгли разноголосо приветствовали новое утро – нервные крики обезьян, щебетанье птиц, стрекот крыльев мясистых тропических насекомых.

Настя боялась, что отсутствие таблеток спровоцирует приступ, но ничего подобного не произошло.

В клетке был кувшин с водой, она с наслаждением напилась – местная вода была сладковатой, как будто в ней растворили немного меда. Это было поразительно, но Настя чувствовала себя хорошо, словно что-то внутри нее, с самого детства мучившее, вдруг успокоилось и уснуло. Обрывки чужих мыслей, вмешивающиеся в ее сознание, чужие скрипучие голоса – ничего этого больше не существовало. В голове было пусто, как у буддийского монаха, привыкшего к священному Ничто.

Теперь она могла спокойно осмотреться. Клетка примыкала к какому-то строению, но три стороны открывали свободный обзор. Настя увидела глинистую поселковую дорогу, каких-то людей в простых одеждах вдали. Отметила, что люди эти европейцы, не местные. Увидела горы в дымке рассветного тумана. На пике самой огромной горы кто-то развел костер – в небо поднималась тонкая струйка белого кудрявого дыма, похожего на бороду сказочного старца. Она услышала слабый мужской голос: «Помогите… Помогите… Выпустите меня отсюда, я ни в чем не виноват….» Значит, они с Ларисой не единственные пленницы этого необычного места.

Почему-то ей совсем не было страшно, Настя как будто наблюдала за происходящим со стороны, как будто смотрела кино. Другие клетки с пленниками находились чуть поодаль, за раскидистым цветущим кустарником, источавшим медово-липкий аромат. Она слышала приглушенные голоса, чей-то стон и чувствовала тяжелую энергетику обреченности.

Настю увлекла поросшая густыми зарослями гора. Никогда раньше она не видела такого буйства необлагороженной природы. Настоящая дичь, в которую столетиями не вмешивались люди. Ее ноздри затрепетали, словно Настя и сама принадлежала джунглям, словно была драконом из составленного сумасшедшим художником бестиария. Ей вдруг показалось, что она может расправить сильные кожистые крылья, выдохнуть клубок кудрявого пламени, одним движением изумрудной чешуйчатой лапы сломать клетку и улететь в небо, где ее ждет блаженство истинной свободы. Она даже несколько раз взмахнула руками, будто крылья и правда существовали. Но никакого чуда не произошло.

У нее была странная особенность – с детства Настя могла словно видеть душу леса. Впервые это случилось, когда ей было десять лет. Мать чувствовала себя виноватой за то, что Настя вынуждена учиться в специальном интернате на пятидневке, и все выходные были посвящены ее развлечению и развитию. В теплую сентябрьскую субботу мать вручила ей аккуратное новенькое лукошко и объявила, что они направляются в настоящий темный лес искать грибы.

До того времени Настя никогда не была в лесу, только читала о нем в сказках.

Они долго ехали на электричке, потом шли пешком через выцветшее осеннее поле, которое дурманно пахло умирающими травами и остывающей мокрой землей. Наконец, пройдя через жиденький березовый перелесок, вышли к настоящему лесу. Видимо, мать бывала в этих местах раньше, раздвинув еловые лапы, она ловко нашла тропинку, которая вела в сыроватую чащу.

Настя не привыкла к таким долгим пешим прогулкам, но стоило ей очутиться среди безмятежных высоких деревьев, стоило только вдохнуть этот запах – влажный мох, болотная тина, сочная лесная трава, малинник, мускусная близость животных, грибница – как усталость словно рукой сняло. Она даже остановилась и огляделась с изумлением. Впервые в жизни у нее вдруг появилось чувство дома. Как будто она попала именно туда, где и было ее место. В пространство, именно для нее предназначенное.

Они долго бродили – мать время от времени наклонялась, аккуратно срезала ножом найденный гриб и укладывала его в лукошко. Настя просто следовала за ней в новом для нее состоянии блаженной прострации.

Наконец они остановились на какой-то полянке. Мать расстелила на траве взятый из дома шерстяной плед, достала воду, бутерброды. Но Насте кусок в горло не лез, и даже казалось низменным наполнять желудок едой.

Она прислонилась спиной к шершавому теплому стволу векового дуба, прикрыла глаза. У матери хватило мудрости, такта и опыта не тревожить и не тормошить Настю.

Настино тело вдруг стало легким, а воздух, прикасавшийся к ее щекам, наоборот, тягучим и плотным, как кисель. Границы ее существа как будто размылись, она словно слилась воедино с окружающим пространством. Настя чувствовала спиной дубовую кору, но не смогла бы точно ответить, где заканчивается ее тело и начинается дерево.

Настя стала всёпоглощающим и всёпонимающим пространством. Она слышала осторожный топот приминающих траву копыт и точно знала, что в нескольких сотнях метров пара оленей настороженно прислушиваются к чужому человеческому запаху, пытаясь понять, насколько смертельна опасность, которую человек принес в лес, и насколько эта опасность близка.

Резкое хлопанье крыльев, заворочавшаяся в дупле сонная сова, приглушенный шелест травы, раздвигаемой гибким телом ужа, звон крылышек диких пчел – вся эта лесная какофония вдруг показалась ей понятной и простой. Она даже деревья чувствовала – как под их корой течет терпкий сок, как они тянут ветви к высокому небу, как радуются полнокровию ясной осени, как живут в своем замедленном ритме.

Настя думала, что это волшебство продолжалось несколько минут, не больше. Но когда мать наконец тронула ее за плечо, оборвав сказку, выяснилось, что солнце уже садится за линию горизонта и пора возвращаться. Настя сидела у дуба несколько часов.

Сколько раз потом она пыталась поймать это ощущение, повторить этот опыт. Мать поняла, что общение с лесом пошло ей на пользу, и в следующие же выходные устроила еще одну поездку. Но, несмотря на то, что лесной воздух снова показался ей исцеляющим и успокаивающим, чуда на этот раз не произошло.

Это был первый и последний раз.

Но до того момента, как она проснулась на неизвестном тропическом острове – очнулась пленницей, заточенной в ужасную клетку.

Она так ясно вспомнила далекий день из своего детства и снова почувствовала, как плавится пространство и как сливается ее тело с этим островом, с его раскаленным воздухом, его горами и непроходимыми чащами.

Настя закрыла глаза и вдруг почувствовала горячие дорожки слез на своих щеках – странно, но это были слезы блаженства.

* * *

Тау в упор смотрела на девушку, спокойно сидящую в клетке. Она была не похожа на других людей с Большой земли. Среди пленников встречались и те, кто даже не пытался сопротивляться, сразу же безропотно принимал участь жертвенного агнца. Но то было оцепенение кролика перед змеиным гипнозом.

Состояние же этой девушки не было похоже на транс присутствия смерти – она оставалась внимательной и почему-то совсем не нервничала. Как человек, который готов с благодарностью и любопытством принять любой навязанный сценарий. Это было так похоже на состояние самой Тау.

– Милая, ну что ты тут застряла? – позвала ее мать. – Ты не забыла, что мы сегодня дежурим на кухне? Утром я ходила в джунгли за фруктами, а теперь уже пора варить рис.

Тау раздраженно причмокнула, возведя глаза к высокому светлому небу. В последнее время мать невыносимо ее раздражала. Уже давно, вылупившись из кокона нежной беспомощной малышки и став сильной молодой волчицей, она распрощалась с чувством привязанности к родному дому. Это было нормально. Тау не могла понять, почему мать иногда любуется ею, подперев щеку чумазым натруженным кулаком. Почему так часто вспоминает свою прошлую жизнь на Большой земле?

«Ты так похожа на меня в твоем возрасте! – бывало, радовалась она. – Точно так же пританцовываешь при ходьбе… Ах, если бы ты только могла увидеть, какие бары в Сан-Франциско! Какие там огни… Ты стала бы там первой красавицей…»

На все подобные неуместные монологи Тау отвечала: «Немедленно прекрати. Иначе я буду вынуждена пожаловаться на тебя. Не существует никакого Сан-Франциско. Мир – это иллюзия, программа. Существует только то, что мы видим в данный момент. Только это мгновение – и ничего больше».

Мать со вздохом называла ее жестокой. В последнее время они почти не общались, хотя и продолжали жить в одной хижине. Тау решила, что по окончании сезона дождей она построит себе отдельный домик, подальше от вечно ноющей сентиментальной матери, которой можно только посочувствовать, ибо чистота истинного счастья ей незнакома.

Но все-таки, когда они отошли от Настиной клетки, Тау спросила:

– Что ты думаешь о той девице, которую поселили на отшибе? Ты хорошо ее рассмотрела?

– А что я могу о ней думать, кроме того, что в ней мало мяса, а значит, она уйдет одной из первых? – удивилась мать.

Тау со злостью пнула придорожный камушек босой ногой.

– Она совсем не похожа на мясо. Я хочу поговорить о ней со Стариком. Может быть, я ошибаюсь. Но мне кажется, что она видит. Видит остров. Мне кажется, что эта девушка нашей крови.

– С ума сошла? Кто позволит тебе говорить со Стариком, да еще и о мясе? – спросила мать.

Но Тау не удостоила ее ответом.

* * *

Их кожа была обожжена солнцем почти до черноты, их волосы соленый ветер запутал в тугие колтуны, их обветренные губы были похожи на каменные наросты, а одежда – на драные паруса шхун, выброшенных на берег после кораблекрушения. Они были знакомы почти полвека и столько же выходили в море вместе. Названые братья. Море роднит сильнее кровной связи. У них был один небольшой катерок на двоих. Каждый день, на рассвете, они встречались на пляже, молча кивали друг другу и до обеда ловили рыбу в океане. Потом сортировали улов – что-то оставляли себе, ведь у обоих были жены и дети, что-то относили рыночным продавцам. Самое лучшее сдавали шеф-повару ресторана при пятизвездочном отеле. Дороже всего покупали тунца, видимо потому, что в последние годы он редко встречался.

Они почти никогда не разговаривали. Оба как будто жили каждый в своем мире, обоих устраивала именно такая, безмолвная дружба. Все считали их странноватыми.

Годы, проведенные вместе, научили их понимать друг друга с полувзгляда, чувствовать настроение, энергию, боль, радость, намерение. В словах они не нуждались. Работали как один слаженный четырехрукий организм, наверное, поэтому и улов их всегда был богаче, чем у других местных рыбаков.

В тот день над океаном были словно разлиты тревога и тоска. Беспричинное тягостное чувство. Как будто ты вдохнул дождевую тучу, похожую на комок серой влажной ваты, и теперь из-за нее больно в груди. Не было такой причины, которая заставила бы их отказаться от выхода в океан. Кроме шторма, но шторма были на атолле редкостью. Как всегда, они отплыли от берега на пару километров, бросили якорь, расставили сети, расчехлили удочки. Время от времени вопросительно поглядывали друг на друга. Что же это такое? Почему так тягостно и страшно? Почему этот жаркий день как будто до краев наполнен смертью?

Жена одного из них утром попросила:

– Не выходи сегодня. Мне снилось дурное.

Рыбак только скривился. Как он может пропустить работу, если почти каждый год в их семье появляется новый ребенок, а живут они в ветхой хижине в бедном квартале. Потолок их дома сделан из полиэтилена. Старшие дети не ходят в школу, а младшие бегают босиком по пляжам и выпрашивают у туристов сладости и мелкие монетки.

– Ты приходил ко мне во сне. У тебя не было глаз.

Рыбак раздраженно причмокнул. Он не мог вспомнить, любил ли когда-то эту женщину или нет? Они были вместе всего пять лет. Родители невесты сами привели ее к нему, узнав, что он остался вдовцом. Она была некрасива – чересчур худая, с жидкими свалявшимися волосами. У нее отсутствовал передний зуб. Ее смех был похож на бреньканье пустой ржавой банки, которую порыв ветра гонит по каменной мостовой. К тому же ей было немного за тридцать. По местным меркам – старуха.

Рыбак безропотно принял невесту. Его первая жена умирала долго и страшно. Единственный врач, которого семья могла себе позволить, развел немытыми руками и посоветовал ее отравить, чтобы избавить и женщину, и родных от мучений. Конечно, он этого не сделал. Каждый день варил для нее рыбный бульон, пытался кормить размоченным в козьем молоке хлебом и работал в два раза больше, чтобы покупать для нее сладости, которые она когда-то любила, а теперь принимала лишь из чувства благодарности к его усилиям. В последние дни она стала похожа на мумию. Неведомая болезнь высосала ее изнутри, как паук пьет мушиную плоть.

После похорон он четыре года прожил вдовцом. К круговороту жизни и смерти рыбак относился философски, как и большинство местных.

Новую жену рыбак принял с чистым сердцем. Годы выживания сделали его фаталистом. В самый первый год было трудно – внешность женщины казалась ему отталкивающей, к тому же ее сухая желтоватая кожа источала едва уловимый креветочный душок. Но потом рыбак привык, а когда жена изредка уезжала на несколько дней в дальнюю горную деревеньку, где жили ее родители, даже скучал по ней.

– У тебя не было глаз. Ты пришел домой и смотрел на меня пустыми глазницами. Я поняла, что ты мертвый, но прогонять не стала. Это плохой сон, плохой знак. Не выходи сегодня в океан.

И теперь, сидя на крошечном катере посреди зеленого океана, он вдруг вспомнил утренние слова жены.

Второй рыбак подал знак – пора возвращаться. Сегодняшний улов оказался скудным. Ночью была гроза, и океан продолжал волноваться. Вся крупная рыба ушла на дно. Сегодня они отправились не на свое привычное место, а обогнули остров и уплыли километра на два. Об этой части атолла среди рыбаков ходили мрачные легенды – мужчина слышал их с самого детства. Еще отец перед сном рассказывал о морском чудовище, повстречавшись с которым невозможно остаться в живых. Конечно, все понимали, что это просто сказки, но всё равно сюда почти никогда не заплывали рыбацкие лодки.

Когда они уже собирались поднять якорь, катерок вдруг резко накренился вправо. Это было так неожиданно, что мужчины не устояли на ногах и повалились на дно катера. Катер слегка сдвинулся с места. Они сразу поняли, что все дело в сети, свисающей с правого борта. Видимо, в самый последний момент в ней запуталась крупная рыбина, скорее всего, небольшая планктонная акула. Мужчины обрадовались. Мясо молодых акул с удовольствием покупал один прибрежный ресторанчик, в фирменном меню которого значился суп из акульих плавников.

Они поднялись и сноровисто потянули сеть, но та была такой тяжелой, что их сил не хватало, чтобы втянуть ее в катер. Видимо, рыба была слишком крупной. Возможно, это был даже заплывший в атолл дельфин – такое иногда случалось.

С сожалением рыбак понял, что сеть придется порезать, но при этом попробовать спасти запутавшееся в ней создание, кем бы оно ни было.

В их арсенале были самые разные ножи – от крошечных перочинных до огромных разделочных тесаков. Рыбак выбрал складной армейский нож и передал его товарищу, которому было сподручнее резать сеть, так как он находился у края борта.

Тускло блеснуло металлическое лезвие. Мужчина перегнулся за борт, чтобы посмотреть, кто же все-таки запутался в их сети. И вдруг какая-то неведомая сила подхватила его, перевернула в воздухе и опрокинула в воду. Все произошло в считаные мгновения – рыбак даже не успел ничего понять, а над головою его товарища уже сомкнулась мутноватая океанская вода.

У рыбака была быстрая реакция. Схватив первый попавшийся нож, он без раздумий прыгнул в воду. У него было крепкое и жилистое тело, с детства приученное к нагрузкам. Океан был его стихией.

Первое, что он увидел, была кровавая пелена. Белые барашки волн теперь были нежно-розовыми. «Неужели акула?» – промелькнуло в голове. Но это было невозможно – плотоядные акулы никогда не появлялись в здешних краях.

Окрасившаяся в бордовый цвет вода была мутной и металлической на вкус. Мужчина растерянно барахтался, пытаясь вслепую нащупать хоть что-нибудь – если не потерявшего сознание товарища, то хотя бы остатки сети. Ничего. Он решил вернуться на катер и попробовать пошарить длинным деревянным шестом. Ухватился ладонью за скользкий борт, и в этот момент увидел прямо перед собою залитое кровью лицо товарища. У того не было глаз, на их месте зияли темные дыры, из которых сочилась перемешанная со слизью бурая кровь.

«Ты приходил ко мне. У тебя не было глаз. Я поняла, что ты мертвый», – в голове как наяву прозвучал скрипучий голос жены.

Животный страх сделал его движения механическими. Он подтянулся на сильных руках и уже почти взобрался в катер, когда вдруг почувствовал, что нечто, напоминающее огромный скользкий канат, обвилось вокруг его щиколотки. Мужчина потряс ногой, пытаясь освободиться от невидимых пут, но тщетно – хватка пленившего его существа была железной.

«Это что-то живое. Не просто сеть. Оно живое».

За несколько минут до смерти человек впадает в равнодушный ступор. Как будто он, еще дышащий, уже принадлежит незримому миру вечности, а на последние минуты своего земного бытия смотрит словно со стороны. Такое произошло и с рыбаком. Продолжая держаться одеревеневшими пальцами за бортик катера, он медленно обернулся, последним усилием вытянул плененную ногу из воды, увидел обвившуюся вокруг лодыжки грязно-серую щупальцу, похожую на хобот слона. Мужчина не ощущал собственного дыхания, он больше не пытался освободиться, он чувствовал себя обреченным, и вслед за страхом пришло смирение. Теперь он просто наблюдал, как из порозовевшей от крови воды показалась матовая серая рыбья спина. Рыбак провел на этом острове всю жизнь, он знал здесь каждый камень, он понимал язык океана и ветра, но никогда раньше не встречал такое существо.

Резкий рывок – и вот его поцарапанные ладони отделились от катера. Небо закружилось над головой. В какой-то момент он увидел перед собой огромный равнодушный желтоватый глаз с вытянутым зрачком рептилии, но даже не успел удивиться, что у подводного чудовища только один глаз. Ни о чем больше подумать не успел. Для рыбака наступила вечная ночь.

* * *

В крошечном курортном городке, куда Марию доставило такси, царила атмосфера возведенной в культ безмятежности. Создавалось впечатление, что местная религия – это взлелеянная лень, к которой каждый обитатель этих мест относился с серьезностью опытного гурмана. Ленились все – дремлющие на солнце продавцы сувенирных лавочек, разомлевшие от фруктового пива владельцы прибрежных кафешек, туристы, прячущие сгоревшие плечи под цветастыми гавайскими рубахами, тощие южные кошки, похожие на египетские статуэтки. Даже детвора, гоняющая футбольный мяч на пыльном пустыре, двигалась как будто в замедленной съемке. В этом городе один день был похож на другой, жизненный уклад не менялся веками, сезон теплых дождей сменялся засухой, а непроглядная ночь прозрачным маревом рассвета, а времени словно не существовало вовсе. Категорию времени местные жители презирали.

Мария выбрала недорогой гостевой домик с видом на океан: белые стены, трогательно украшенные разноцветными соломенными веерами, скромная кровать с марлевым балдахином, выкрашенный белой краской дощатый пол, вентилятор.

Перелет длился почти сутки. В самолете ей удалось немного вздремнуть. Приснилось странное – будто бы крепкие черные руки волокут ее по земляной тропинке на какую-то гору, и так жарко, что трудно дышать. В горячем воздухе разлит запах серы, словно ее волокут прямиком в адское пекло. Марии страшно, саднит обожженное горло, сердце сжимается от предчувствия неотвратимой беды. Все образы смутные, но ей удается разглядеть дымок, поднимающийся из горы, и Мария понимает, что ее волокут к самому жерлу пробуждающегося вулкана. «Стойте! Остановитесь! За что?» – пытается крикнуть она, но язык не слушается, как это часто бывает в кошмарных снах. И вот она уже на самом краю зияющей дыры, похожей на огромный земляной котел, в котором кипит оранжевая жижа магмы. Сильный толчок в спину – и Мария уже летит вниз, захлебываясь в собственном крике, падает в бурлящий огонь и чувствует, как тот плавит ее плоть.

– Простите! – Ее разбудил голос соседа, улыбчивого седого американца. – Турбулентность. Я пролил на вас свой кофе. Вы обожглись?

Вздрогнув, Мария ошарашенно посмотрела на него.

– Нет, всё в порядке…

– Но вы так закричали… Еще раз извините. – Он протянул ей упаковку влажных салфеток. – Если позволите, я куплю вам шоколад. В качестве извинения.

– Не стоит, – слабо улыбнулась она. – На самом деле я вам даже благодарна. Мне снился кошмар.

Незнакомый человек подошел к ней на пляже, куда Мария, почти смирившаяся с бесполезностью своей поездки, пришла, чтобы скоротать несколько часов, созерцая спокойный океан. Она взяла с собой «Пина коладу» в бумажном стаканчике и местную газету, все новости в которой сводились к открытию очередного бара для туристов или рекламе рыболовного тура.

Мужчина был похож на европейца. Высокий, с въевшимся в морщины черным загаром, умными серыми глазами, которые казались почти прозрачными на потемневшем лице, он был настолько по-кошачьи расслаблен, что становилось ясно – это скорее дауншифтер, а не турист. На острове таких было много – тех, кто сдал свои европейские квартиры и перебрался в рай, предпочтя созерцание созиданию, выбрав простую жизнь в пляжной хижине.

Мария была такой уставшей и разочарованной, что даже не пыталась изображать вежливость – не ответила на его улыбку и всем своим видом дала понять, что неожиданный пришелец самым неприятным образом потревожил ее покой. Но мужчина не обратил на холодный прием внимание – он присел на песок рядом с ней и вместо приветствия сразу перешел к делу.

– Вас ведь зовут Мария, – в утвердительной интонации сообщил он, и удивленная женщина кивнула. – Мне о вас рассказывали. Я Джон.

– Кто же мог рассказать? Я здесь никого не знаю.

– Просто вы не знаете местных обычаев, – рассмеялся Джон. – Здесь ничего не происходит. Годами. Вообще ничего. А люди плохо переносят информационный вакуум. Поэтому любимое местное развлечение – обсуждать тех, кто показался им хоть чем-нибудь примечательным.

– По-моему, во мне есть только одна примечательная деталь – сгоревший нос, – неловко пошутила она.

– Две! – серьезно ответил Джон. – Сгоревший нос и интерес к местному фольклору. Вы как мисс Марпл. Бродите и всё время что-то вынюхиваете. Вы писательница?

Такая бесцеремонность показалась ей оскорбительной, и Мария резко поднялась.

– Ну, вообще-то, это не ваше дело. Ничего противозаконного я не совершала. А вас вообще не знаю.

Незнакомец тоже поднялся. Его совершенно не смутила агрессия, улыбка оставалась по-прежнему безмятежной, а взгляд – внимательным и немного настороженным. Этот диссонанс – теплая улыбка киноактера двадцатых и колючий взгляд – производил немного пугающее впечатление. И завораживающее. Как будто именно этот Джон управлял ситуацией, как будто он решал – когда ей можно удалиться.

– Так узнаете! Тем более что я могу вам помочь. Я знаю о вопросе, который вас интересует, намного больше, чем любой местный рыбак.

– Вот как? Вам даже известно, какой вопрос меня интересует?

– Иначе я к вам не подошел бы. Знаете, а давайте я угощу вас креветками, тут совсем рядом есть замечательное кафе. И всё обсудим.

Мария пожала плечами. С одной стороны, этот странный мужчина предлагал ей именно то, что она искала уже несколько дней. С другой – от него веяло угрозой, его взгляд будил в ее подсознании обычно дремлющую пожарную сирену. «Беги!» – вопил внутренний голос.

Мария сочла более разумным остаться. «У меня просто расшалились нервы, – подумала она. – Мы в людном месте, среди белого дня. Ничего он мне не сделает».

И она позволила отвести себя в кафешку с пластиковыми стульями и выцветшими от солнца тряпичными зонтиками. Мария, которая, как большинство северных людей, уделяла огромное внимание гигиене, никогда в жизни не обратила бы внимания на подобное заведение. Но креветки, которые подала им официантка в заляпанном жиром переднике, оказались свежими, сочными и приправленными божественным соусом из нераспознаваемых ингредиентов, острым и сладким одновременно.

Пока еда готовилась, Джон развлекал ее легкой болтовней – пытался то ли расслабить Марию, то ли распознать ее культурный код. Спрашивал о ее родном городе, о том, не трудно ли в тропиках с такой белоснежной кожей, ну и конечно, о муже, которого она искала. Выяснилось, что Джону доложили и об этом, хотя Марии казалось, что она была очень осторожной в расспросах о Патрике. Всего лишь несколько раз поговорила с местными, а на нее собрали уже целое досье.

– А почему вы вообще заподозрили неладное? Моя вторая жена именно так от меня и сбежала. Поехала на курорт, правда не сюда, в Мексику. И осталась в объятиях горячего латиноса. Я сначала тоже волновался, а потом увидел на ее Фейсбуке обновление и перестал искать. Адвокат быстро оформил развод, и всё.

– И вы тоже решили переехать в теплые края?

– Нет, это случилось позже, – рассмеялся он. – Не такой уж я впечатлительный. И легко отпускаю людей, даже жен.

– Сколько же их у вас было? Может быть, вы Синяя Борода?

– Всего три. От первой у меня есть взрослые дети. Даже страшно представить, насколько взрослые… – Джон изображал кокетливую застенчивость, но его глаза оставались по-акульи холодными. – Второй брак был совсем коротким. А третий… Хм, необдуманным, так сказать. Седина в бороду – бес в ребро. Влюбился в восемнадцатилетнюю танцовщицу из бара. Она опустошила мой кошелек и убила веру в людей. Но я не жалею, с ней было очень весело.

«Зачем он мне это всё вываливает? Неужели думает, что я наивная дурочка, которая разразится такой же исповедью в ответ? Что ему вообще от меня надо?»

– Как же вы оказались тут?

– Да как и все, – развел руками Джон. – Приехал в отпуск, влюбился в местные пляжи. Потом вернулся домой и задумался о том, сколько еще времени мне отведено. Через двадцать лет я стану стариком. А много ли было в моей жизни по-настоящему счастливых дней?

– А чем вы занимались на родине?

– Да обычная скучная жизнь. Я был старшим менеджером в автомобильном салоне. Неплохой доход, таунхаус на окраине чистого городка. Дорогие костюмы, по пятницам хорошее вино в любимом баре на крыше небоскреба. Книги, кино, велосипед. Но во всем этом было больше обыденности, чем счастья.

– А здесь? Остров такой маленький. И тут ничего не происходит. Вам не скучно?

– Я этого боялся. Но нет. Мне не было скучно ни одной минуты за все… – Он ненадолго задумался. – …почти уже восемь лет. У меня есть мопед и катер. Есть океан. Я купил небольшой домик, но в дальней части острова, там почти нет людей. Повесил гамак. Я часто ночую под открытом небом. Это роскошь, которую мало кто может себе позволить. Ловлю рыбу. Много читаю. Моя жизнь – это, в сущности, одна бесконечная медитация блаженства.

– Да вы романтик и поэт! А креветки тут, правда, очень вкусные… Джон, вы сказали, что можете мне помочь? У вас есть какая-то информация о Патрике? Или о той наскальной живописи, которая меня заинтересовала?

– О Патрике, к сожалению, нет, – вздохнул он. – А вот рисунки показать могу.

Мария едва не поперхнулась лимонадом. Он сказал это так буднично и запросто, словно она спросила о ближайшей аптеке, а не о легенде, в неправдоподобности которой пытались убедить ее все местные.

– Да ладно? Правда?

– Ну а к чему мне врать? Может быть, вы ожидаете увидеть что-то сверхъестественное, археологический памятник культуры, – усмехнулся Джон, – а там все простенько. Как будто ребенок на камне нацарапал. И всё стерлось давно. Здесь дорожат настоящим, на прошлое всем плевать.

– Так странно… Я говорила с рыбаками. Почему же они не знают об этом месте?

– Ох, Мария, как же видно человека, который только что сюда приехал. – Он уже откровенно смеялся над ней. – Да рыбакам по фигу! Их волнует только улов. К тому же увидеть эти рисунки можно только в вечерний час, во время отлива, когда их в океане-то и не бывает.

– А это далеко?

– По воде где-то час хода, – нахмурился он. – Может быть, чуть больше…. Скажите, а зачем вам это?

– Сама не знаю. – Кажется, впервые Мария была с ним честна. – Патрик этим интересовался… Я думала, что, может быть, увижу рисунки, это натолкнет меня на какие-то мысли… А вы можете мне объяснить, как найти эти скалы? Я наняла бы завтра лодку.

– Да можете меня нанять, – сверкнул Джон идеально белыми зубами. – Еще и дешевле выйдет. Я с вас только за топливо возьму. Пятьдесят евро за всю поездку – устроит? Местные меньше чем за сто не пошевелятся. Когда они видят белого человека, в их головах включается калькулятор. Только я считаю, что это пустая затея. Ну, хотя бы получите удовольствие от прогулки.

Мария с сомнением взглянула на него. Этот Джон по-прежнему вызывал в ней ничем не объяснимое неприятие. Хотя он был вежливым, дружелюбным и вроде бы не пытался заманить ее в поездку, а наоборот – отговаривал.

– Только завтра я не смогу, – быстро добавил Джон. – Ко мне прилетает старинный друг из моего родного города. Пробудет здесь четыре дня, а потом двинется дальше по архипелагу. Так что с субботы я в полном вашем распоряжении.

– С субботы? – разочарованно выдохнула она. – Но у меня обратный билет на пятницу.

– Я не понял, вам действительно важно то, за чем вы сюда приехали? – нахмурился Джон. – Или это что-то вроде экскурсии – и попу погреть на экваторе, и нервы пощекотать иллюзией, что вы можете кого-то там спасти?

– Да как вы…

– Если первое, – перебил он, – тогда вам стоит сейчас взять такси до аэропорта и поменять ваш чертов билет.

* * *

Перед глазами Софии стояло лицо женщины, которую она видела в клетке. Ухоженное лицо – несмотря на въевшуюся в поры пыль, несмотря на спутанные волосы и мутноватый от усталости и страха взгляд, было видно, что эта женщина много времени и денег вложила в свою наружность. У нее была кожа молодой девицы, но тяжелый взгляд говорил о том, что, скорее всего, женщина и София ровесницы. В ее ушах были дорогие сережки – в отличие от соплеменников, София часто вспоминала Большую землю и прекрасно понимала, что эти побрякушки стоят целое состояние.

Почему-то этот образ ее не отпускал, видимо, потому, что женщина была пришельцем из той жизни, которую София так задешево обменяла на этот суррогат тропического рая. Было в той пленнице что-то жреческое – ее сознание было способно достичь небес, а в глазах горел тот особенный сорт свободы, который сразу выдает божественного шута, однако ноги крепко стояли на земле.

Когда-то в прошлой жизни один художник, к которому София любила заходить, чтобы выпить лимонада, покурить травки и послушать о его отчасти придуманных приключениях, сказал так о ней, о Софии: она, мол, далеко пойдет, если не растеряет свой редкий баланс – врожденное дурачество и талант здравомыслящего человека. Она якобы может затронуть сердце любого человека.

Его слова Софию окрылили – в юности так легко уверовать в собственную особенность и непохожесть. Она шла по набережной в отчаянно модных дешевых сандалиях, глупо улыбалась и чувствовала вкус триумфа – пусть все победы были только прорисованы в будущем, да и то ненадежным пунктиром, но вкус-то был уже сейчас, все тело его осязало. Это было настоящее волшебство. Ее глаза горели, а встречные улыбались ей, как будто понимали, что имеют дело с женщиной, которой суждено покорить весь мир. А спустя всего несколько месяцев София отбыла на остров и вскоре столкнулась с тем, что она не в состоянии не то чтобы мир, а даже собственные эмоции покорить.

В этой растрепанной женщине в клетке тоже было то самое, неназываемое, особенное, намек на несвершенное, но возможное волшебство. Для большинства людей волшебство невозможно в принципе, а для нее – возможно.

Засыпая, София думала о пленнице, ее лицо стояло перед глазами в резких подробностях – каждая морщинка, каждая родинка – как будто они были давними подругами.

Видимо, в эту-то ночь где-то внутри Софии, на самом дне марианской впадины ее души, созрело решение, которому еще предстояло оформиться, обрасти костями и плотью, а потом вырваться на волю, изменив то, что на острове не менялось веками. То, что было основой жизни коммуны – как те самые черепахи (в детстве София искренне верила в их существование), на которых стоит планета Земля.

* * *

У него не было собственного имени. Все называли его Старик. Никто не знал, когда и как он появился на острове. Но все жители коммуны помнили его уже старцем. У него была темная морщинистая кожа, блестящие азиатские глаза, тонкие губы, всегда готовые улыбнуться, и густые, седые до белизны волосы, которые он заплетал в тугую косу, почти достававшую до ягодиц. Несмотря на древний возраст, Старик находился в относительно хорошей физической форме. В быту обходился без помощи посторонних, да и на гору поднимался самостоятельно, хоть и немного медленнее других.

Жил он в простой хижине на отшибе и почти никогда ни с кем не разговаривал. Его всегда сопровождали два охранника, которые пресекали любые попытки приблизиться к Старику даже на несколько метров. Впрочем, никто и не пытался.

Старик был в поселении самым главным, хотя коммуна давно работала как отлаженный организм и не нуждалась в правителях. Однако считалось, что Старику – единственному из всех – знакомо состояние истинного свободного счастья. И его основной обязанностью было делиться этим состоянием с другими.

В коммуне считалось, что эмоции и настроения подобны заразной болезни. Именно поэтому надо жить вдали от цивилизации, в маленькой компании единомышленников. Чужим невротическим страхом или лютой тоской заразиться проще, чем насморком. Стоит понаблюдать за тем, как люди ссорятся. Один начинает выкрикивать в лицо другому обвинения, второй быстро заражается яростью, в итоге рождается огненный шар электрического скандала.

Все обитатели коммуны, даже те, кто ни разу не был на Большой земле, знали, что люди там проживают преимущественно поверхностные. Людей с Большой земли они называли мясом.

«Мясо» умело только потреблять и испражняться, причем это касалось не только еды, но и впечатлений, эмоций, других людей. «Мясо» пожирало книги, разговоры за ужином, прекраснейшие пейзажи – все это гнилостно бурлило в его сознании и, в конечном счете, порождало компост блеклых впечатлений. Конечно, и на Большой земле встречались люди, но чаще всего долгая жизнь среди «мяса» приводила их к полной деградации.

«Мясо» умело и мыслить, и чувствовать, но очень поверхностно. «Мясо» жило в системе координат сложносочиненных социальных хитросплетений. С самого детства «мясо» училось ориентироваться на «так принято», а не на «я люблю». «Мясо» не умело быть счастливым. Его эмоции были неглубокие и грязные. «Мясо» уделяло большое внимание физической гигиене, но совсем не интересовалось гигиеной психической – пропускало в свое сознание ненужные мысли, мусорную информацию, придуманные переживания. Когда «мясо» грустило, оно даже не всегда умело нащупать источник собственной хандры. Для таких дел существовало специально обученное «мясо», к которому можно было прийти на курс платных сеансов, чтобы получить его «мясную» интерпретацию причинно-следственных связей.

«Мясо» было не в состоянии понять, что любую проблему можно решить нехитрым путем (даже несмотря на то, что об этом пути говорили древние, популярные среди «мяса» книги). Во-первых, надо научиться отбросить всю реальность, кроме настоящего момента. Жить этим моментом, переживать его полнокровно, каждой клеточкой. Во-вторых, надо привыкнуть производить чистое счастье, которое не зависит от внешних обстоятельств.

Людей, рожденных с этим даром, «мясо» называет мудрецами и блаженными и относится снисходительно, мол, ну что такой дурачок не от мира сего может знать о жизни?

Но чаще чистое счастье – это вопрос привычки и тренировки. Это работа души, трудная и кропотливая работа, которой «мясо» обычно пренебрегает.

В любом коллективе – будь то маленькая семья или огромная община – очень важно то базовое эмоциональное состояние, которое и определяет общий фон. И это состояние обычно диктует самый внутренне сильный человек в коллективе. Некоторыми семьями руководит убежденный психопат с сильной энергетикой – он довольно быстро превращает окружающих в безвольные тряпочки, как воронка, в которую затягивается все хорошее и светлое.

В коммуне настроение задавал Старик.

Иногда (дни всегда выбирал Старик) все собирались у большого костра. И просто молча сидели. Он на импровизированном подиуме из бревен и пальмовых листьев. Остальные – у его ног. Старик всегда сидел с закрытыми глазами. Иногда немного покачивался – словно в такт музыке, слышимой ему одному. И всегда еле заметно улыбался.

С ним было хорошо. Его присутствие лечило. Он был настолько искушен в вопросах чистого счастья, что ему даже не требовалось читать проповеди. Достаточно было несколько часов посидеть у его ног – и в голове прояснялось, на душе становилось светло.

Это было не то яркое эндорфиновое счастье, не тот безумный транс радости, который они испытывали на субботних пирах. Нет, тихое, спокойное, светлое состояние.

Многие жители коммуны никогда не слышали голос Старика. Иногда он вызывал кого-нибудь к себе для личного разговора. Бывало и такое, что после этого визита человека больше никогда не видели на острове. Но куда он девался, был ли изгнан на Большую землю или отправлен в Кровавый лес, выяснять никто не пытался.

Тау никогда не видела Старика вблизи. Когда-то давно, когда ей было четырнадцать, она вообразила, что влюблена в него. Наблюдала за ним исподтишка. Мать заметила и отругала, она вообще оказалась не готовой к тому, что дочь так быстро вырастет в своенравную красавицу, но при этом будет казаться такой беззащитной.

– Что ты на него так глядишь? Это небезопасно!

Тау молчала.

Ее очаровывал тяжелый внимательный взгляд Старика, который почти никогда на ней не останавливался. Ей нравилось любоваться его пластикой – у него была походка постаревшего кота, который сможет, если потребуется, собраться в пружинном прыжке и атаковать добычу. Но конечно, больше всего пленяла его энергия. То ровное спокойствие, которое он распространял. За то, чтобы питаться этим спокойствием постоянно, было не жаль и душу продать.

Иногда в коммуне говорили о Старике. Сплетничать было не принято, но находились любители пролить тусклый свет своего внимания на пропыленное чужое прошлое. Так уж устроены люди. Тау слышала, что много лет назад у Старика были и жены, и даже дети, но никто из них не выжил. Тау мечтала, что однажды Старик увидит, какая она стала красивая и взрослая, и позовет ее жить к себе в хижину. Если это произойдет, она будет готова принять даже его отшельничество.

Тау надеялась. Но ничего не происходило. А она была слишком предана идее «здесь и сейчас», чтобы расстраиваться из-за лопнувшей иллюзии.

В один прекрасный день к ней подошел рослый молчаливый мужчина, один из охранников Старика. Обоих охранников когда-то доставили с Большой земли, привезли в качестве мяса, но ширина их плеч, скорость реакции, воинская ярость и умение принимать судьбу помогли им остаться в живых. Конечно, о возвращении на Большую землю не было и речи. Да они и не просились, понимали, что отсюда уходят только в мир мертвых.

– Шла бы ты, девчонка, отсюда, – мрачно сказал охранник. – Хватит здесь отсвечивать. Или у тебя дел мало? А ну вали, а то устрою так, что тебя отправят в Кровавый лес с корзинкой мяса. А дальше уж… сама понимаешь.

Тау не надо было объяснять дважды – пусть она легко принимала идею смерти, но всё же считала себя еще слишком молодой для того, чтобы ее унесли ледяные черные воды Вечности.

С тех пор она больше не подходила к хижине Старика.

Но сегодня снова оказалась здесь, на знакомой тропинке. Пряталась в кустах, тихо-тихо ступала босыми ногами, стараясь, чтобы ее не выдал ни хруст сухой ветки, ни взметнувшаяся потревоженная птица.

За эти несколько лет Тау очень изменилась. Она всегда была дочерью леса, но теперь в совершенстве овладела искусством сливаться с окружающей средой, быть ее частью, действовать с джунглями в унисон. У нее была пружинистая походка пантеры, мгновенная реакция охотницы. Заметить ее приближение было невозможно, во всяком случае, таким людям, как охранники Старика. Ей удалось подкрасться почти вплотную, от хижины ее отделяло всего несколько метров. Тау ненадолго остановилась и повела носом. Она сразу почуяла запах закипающей ссоры, который нельзя было перепутать ни с каким другим ароматом.

На острове ссоры были запрещены под страхом смерти. В коммуне считалось, что ссора оскверняет атмосферу, опоганивает священный храм их возведенного в культ блаженства. Считалось, что если ты испытываешь раздражение, злобу или тоску, ты не должен делиться ими с братьями и сестрами – вместо этого следует пойти к океану и отдать ему всю свою боль. Потому что океан всё стерпит, всё переварит.

На острове был специальный пляж, который находился в некотором отдалении от поселка – пеший путь к нему занимал около трех с половиной часов. Все называли его Пляж Плача. Если на душе накапливалось столько черноты и скорби, что она грозилась вырваться на волю – грубым ли словом, колким ли взглядом или просто дурной тяжелой энергетикой, следовало немедленно отправиться на Пляж Плача, встать лицом к океану, раскинуть руки и заорать во всю силу своих легких. И орать навстречу ветру до тех пор, пока боль не истратится без остатка. До тех пор, пока не упадешь, обессиленный, на влажный песок. Но и после этого не стоило сразу же возвращаться, несмотря на то, что эта нехитрая процедура заставляла ощутить такую легкость и чистоту, словно ты посетил турецкую баню. Нет, освободившемуся от боли следовало провести на пляже всю ночь и лишь с первыми лучами солнца отправиться в обратный путь.

Это был прекрасный способ оставить в прошлом любую беду.

Однако Тау – как человек, живший в коммуне с самого рождения – точно знала, что не стоит прибегать к этому способу слишком часто. Можно поплатиться жизнью.

Несколько лет назад жила в коммуне девушка, с которой Тау, презиравшая любые социальные связи, кроме упоительного чувства стаи, даже успела немного подружиться.

Девушка та была особенной. Один из охотников приметил ее на Большой земле, и что-то в ее взгляде заставило его приоткрыть карты и пригласить ее в коммуну. Ее привезли не как мясо, она знала, куда и зачем едет. И понимала, что едет на остров навсегда.

Прежде такого никогда не случалось. Ни до той девушки, ни после людям с Большой земли не открывали тайну острова до того, как их нога ступала на его черные земли.

Девушка напоминала цыганку. Смуглая, гибкая, с зелеными смеющимися глазами и короткой верхней губой, придававшей ее миловидному лицу выражение детской наивности. Многочисленные побрякивающие браслеты на тоненьких щиколотках, свободное платье, сшитое из разноцветных лоскутов.

Сказала, что ее зовут Кармен, хотя в документах, которые она с хохотом прилюдно сожгла в первый же вечер на острове, значилось другое имя. В первое время жители острова относились к ней настороженно, но всего за несколько часов она смогла расположить к себе всех, включая Старика. В ней было особенное волшебство – магия чистого счастья.

О своем прошлом Кармен не распространялась, было только известно, что ей двадцать четыре года, она одинока, когда-то училась в университете на архитектора, но в один прекрасный день бросила всё и отправилась в бесконечное странствие по экваториальным островкам.

Сочетание яркой дикой красоты и живого цепкого ума не породило в ней никаких амбиций. Всё, чего она желала, – ловить разгоряченным лицом ветер, который пахнет океаном и горьковатым дымом разведенного на песке костра.

Кармен быстро стала в коммуне своей. Она просыпалась на рассвете и сразу же начинала радоваться жизни, хохотать, танцевать, раскинув руки.

Тау сначала присматривалась к новенькой издалека, но однажды всё-таки подошла, они разговорились – сперва осторожно, но с Кармен было трудно соблюдать дистанцию. Как варварский полководец берет города, она с легкостью нарушала границы чужого пространства.

Так и повелось, что они начали работать вместе – собирали в лесу фрукты, украшали плато камнями и лианами для субботних пиров, иногда часами гуляли вдоль береговой линии.

Это продолжалось почти год, а потом в Кармен словно переключили тумблер. Она заскучала и замкнулась в себе. Тау ее утешала – это естественная реакция на переезд, все люди с Большой земли, которым повезло остаться на острове, проходят через подобное.

Но, видимо, мятежная душа Кармен не переносила постоянства. Ее питала дорога, перемена декораций, приключения.

Кто-то рассказал ей о Пляже Плача. Она сходила один раз, второй, третий, проорала о своей боли в равнодушное лицо океана. Вроде бы помогло. Но ненадолго – она возвращалась на пляж снова и снова, как будто подсела на освобождение от дурных эмоций, точно на наркотик.

Тау пыталась ее предупредить:

– Ведь все знают, куда и зачем ты уходишь. Мы все это иногда делаем. Но на прошлой неделе ты была на Пляже Плача трижды. Это слишком много. Это опасно. Могут присмотреться к тебе и решить, что ошиблись. Что твоя душа слишком черна для того, чтобы здесь находиться.

– И что будет тогда? – почти равнодушно поинтересовалась Кармен.

– Тогда тебе придется покинуть остров. А ты сама понимаешь, что это значит.

Кармен рассеянно кивнула. Но сделала по-своему. И в одно прекрасное утро Тау не увидела ее среди жителей коммуны, пришедших на главную деревенскую площадь, где располагалась импровизированная столовая. А когда спросила: «Где же Кармен?», все со вздохом отвели глаза.

Тау долго о ней не грустила. Она была слишком предана острову, она не позволила бы печали оставить веснушки едкой ржавчины на ее душе.

Да, ссориться на острове было опасно.

Но, конечно, все жители были всего лишь людьми, поэтому тихие стычки между ними всё равно случались. Но никто не смел дать волю своим чувствам, повысить голос или сказать что-то грубое при свидетелях. Поэтому Тау с любопытством подслушала разговор охранников, состояние которых было явно далеко от безмятежной гармонии.

Тот, что постарше, напоминал викинга – рыжая борода, заплетенная в живописную косицу, гладко выбритый загорелый череп, только на макушке прядь спутанных просоленных волос, самопальные татуировки на мускулистом теле – чернила поблекли от времени, почти стерлись. Второй, помоложе, был невысокого роста, коренастый, крепкий, с пластикой боевого монаха и пустым жестким взглядом человека, который не понаслышке знает о том, что такое война. Наверное, из-за боевого опыта в горячих точках и было принято решение вызволить его из «мясной» клетки и сохранить ему жизнь.

Охранники всегда держались обособленно, ночевали в гамаках у хижины Старика, ели отдельно. Поэтому Тау почти ничего о них не знала.

– Не могу я так больше, – говорил молодой. – Она мне снится. Каждую ночь снится. Понимаешь, она была беременна. Мы собирались поехать в отпуск вместе, билеты были куплены. Но в последний момент врач запретил ей ехать в тропики. Сказал, что это опасно для ребенка. И она осталась. Я обещал ей вернуться. А теперь получается, что я бросил ее.

– Это было почти два года назад, – раздраженно отвечал ему рыжий. – Почему тебя это так заботит? Тебе здесь хорошо.

– Откуда ты можешь знать? – Молодой говорил, чеканя каждое слово, как будто камни бросал. – Ни на минуту я не переставал думать о своих. И ни ваши идиотские улыбки, ни ваше субботнее пойло не в состоянии заставить меня забыть моих девочек… Одну из которых я даже не видел. А ей уже полтора года.

Тау, ахнув, прижала ладонь ко рту. Едва не выдала себя изумленным шумным выдохом. Это была неслыханная дерзость – назвать субботнее священное зелье «пойлом».

– У меня тоже остались дети на Большой земле, – вздохнул рыжий. – Две дочери. Я иногда о них думаю. Я даже два раза ходил кричать на пляж. Это нормально. Но ты должен смириться.

– Ни хрена я никому не должен! Я хочу уйти. Я уже всё придумал. Никто нам не помеха. Я бывший солдат, я справлюсь. Если хочешь, можешь пойти со мной. Я собираюсь уйти в пятницу ночью. В субботу всем не до нас, они не будут искать.

– Опомнись! Дело не в людях. Ты разве не слышал о тварях, которые охраняют остров? Они не выпустят тебя. Ты погибнешь.

– И ты веришь в эти сказочки? Совсем они тебе запудрили мозги. Ты же здесь ненамного дольше меня.

– Меня всё устраивает, – глухо сказал рыжий.

– Устраивает быть пленником. Никогда не увидеть своих любимых. Это смешно! Ты врешь, врешь! Надеюсь, что только мне, а не себе самому.

– Сейчас же замолчи!

Внезапно чья-то мягкая ладонь опустилась на ее плечо. Тау вздрогнула и резко обернулась, как потревоженная кошка. Прямо перед ней стоял Старик, который приблизился так бесшумно, словно обладал даром передвижения по воздуху. Ее сердце забилось сильнее, никогда раньше она не видела так близко его лицо.

– Я… Вы…

Но Старик приложил палец к губам, приказывая ей замолчать. И кивнул, чтобы Тау следовала за ним.

Они пошли к лесу. Старик передвигался медленно, и резкая, порывистая Тау была вынуждена все время сдерживать шаг. Вблизи он казался совсем ветхим и древним, словно ему была тысяча лет. Правда, запах от него исходил вовсе не старческий. Его дыхание, кожа, волосы источали тонкий терпкий аромат смол и трав, солнца и соли. И взгляд был осмысленным и ясным.

Наконец Старик остановился так резко, что Тау едва не налетела на него. Они стояли на узкой тропинке напротив друг друга, а вокруг в тесный круг сомкнулись деревья.

– Зачем ты пришла ко мне, девочка? – Его взгляд словно пробирался под кожу, разъедал точно кислота.

– Я… Вы слышали, что говорят ваши охранники? – зачем-то спросила она.

– Это тебя не касается, – спокойно и почти ласково ответил он. – Или ты хочешь шпионить для меня?

– Нет, – смутилась Тау.

– Вот и славно. Так зачем ты пришла?

– Я хотела поговорить об одной девушке… – решилась Тау. Голос ее подвел, она почти шептала. – О девушке, которая сидит в клетке.

– О «мясе»? – удивленно уточнил Старик.

– Она не «мясо»! – выпалила Тау. – Я видела ее сегодня утром. И совершенно точно могу сказать, это не «мясо».

Старик тихо рассмеялся.

– Сколько тебе лет?

– Я не знаю, – нахмурилась Тау. – Не меньше девятнадцати, мать говорит. Может быть, двадцать два. Или двадцать три. Я никогда не считала. Разве это важно?

– Нет. Но может быть, тебе не хватает подруги? Раньше я видел тебя с девушкой, которую мы отправили в лес.

– Кармен, – вздохнула Тау. – Это было давно.

– Вы ведь были близки?

Она кивнула.

– И ты не считала ее «мясом»? А ведь именно «мясом» девушка и оказалась. Видишь, как ненадежно наше восприятие.

– Я просто хочу, чтобы вы сами взглянули на нее, – еле слышно пробубнила Тау. – Нас стало так мало. С Большой земли привозят только «мясо». Никогда не привозят людей. У нас редко рождаются дети.

– Мне кажется, ты слишком много берешь на себя. – Старик потрепал ее по вспотевшему от волнения плечу. – Это не твое дело – следить за балансом в коммуне. Это обычно делаю я.

– Я и не собиралась, просто… Просто вы, правда, должны увидеть ее.

– Ну что же… А если я увижу ее и решу, что ты ошиблась? Готова ли ты отвечать? – Старик всё еще улыбался.

Тау нервно качнула головой.

– Вы предлагаете мне… отправиться в Кровавый лес вместе с этой девушкой? Если вы решите, что она не нашей крови?

– Я слышал, что ты сообразительная, – тихо сказал Старик. – Ты ведь родилась здесь. Дитя острова.

– Я готова! – произнесла Тау, а потом сама ужаснулась своим словам.

Слышала бы ее мать, устроила бы некрасивую сцену – бросилась бы на землю, цеплялась за ее ноги и вопила, что она умрет, если с Тау что-нибудь случится. Кричала, что Тау жестокая и думает в первую очередь о себе, а не о матери, которая взрастила ее и душой своей с ней поделилась, часть крови своей отдала.

– Ну, хорошо, – удовлетворенно кивнул Старик. – Сегодня я посмотрю на эту девушку.

– Она сидит в дальней клетке. Очень худенькая. Ее отправили бы в лес одной из первых. «Мяса» мало.

– Ступай домой. И больше не стоит подслушивать. Я сообщу тебе, что решил.

* * *

В древнем городе Чичен-Ица есть священный сенот – глубокий колодец с мутной зеленоватой водой, возле которого фотографируются туристы, жадные до душераздирающих историй о темном прошлом. На дне сенота до сих пор покоятся кости тех, кого когда-то принесли в дар богу дождя Чаку. Индейцы майя верили, что он живет на дне колодца, и во время засухи ублажали его жертвенной кровушкой. Вплоть до шестнадцатого века каждый год десятки людей подходили к краю пропасти, покорные своей участи, которая даже не казалась им скорбной, потому что они искренне веровали в вечную жизнь и в то, что стать даром богу – это не трагедия, а привилегия. Конечно, узнав о тайнах сенота, люди, которые жили уже в более цивилизованные времена, пригнали к дому бога дождя строительную технику и подняли со дна колодца всё, до чего сумели дотянуться. Нашлись там не только кости, но и драгоценности, золото, оружие, хрустальные и нефритовые чаши.

Мексиканский священный сенот известен во всем мире, но по всему свету есть и другие колодцы, в которых нашли упокоение люди, подаренные богам. О них никто не вспоминает, потому что их истории лишены и торжественного пафоса, и разгаданной мифологической предыстории, и даже будоражащих деталей о спрятанных несметных богатствах.

Рассказывают, в одной уже давно разрушенной и забытой сибирской деревушке несколько сотен лет назад была традиция – приводить к колодцу, стоявшему на краю деревни, молодую красивую девицу, наряженную в сарафан невесты.

Сначала вокруг нее водили хороводы, угощали медом и пряным ягодным вином, а потом толкали в спину, и девушка летела вниз, в черную воду, а все, нависнув над колодцем, смотрели, как она барахтается, отплевывается, бьет ладонями по ледяной воде, а потом наконец успокаивается и медленно уходит на дно, как русалка. Ритуал так и назывался – «Праздник невесты».

Жители той деревни верили, что девушка отправляется вниз, чтобы стать женой подземного чудовища. У него под землей есть целый город с выложенными самоцветами мостовыми и роскошным дворцом, в котором живут все его жены. Их постели сложены из мягчайшего чернозема, их перины пахнут дождевыми червями и пряными кореньями, их глаза быстро привыкают к темноте, а через несколько лет и вовсе становятся слепыми и белыми. И живут они там вечную вечность в спокойной радости и рожают для подземного чудовища дочерей и сыновей.

Говорят, однажды молодой парень отправился к лесной реке, чтобы порыбачить, и вдруг увидел на берегу женщину дивной красоты. Сначала он даже оторопел и отшатнулся – настолько эта женщина не была похожа на его соседок. Высокая, прямая, с белым с синим отливом личиком. По возрасту в матери ему годилась, только вот было видно, что не сталкивалась она ни с тяжелым крестьянским трудом, ни с необходимостью разлеплять глаза до рассвета, чтобы всё успеть. Не рожала детей, не носила тяжестей, не горбатилась под июльским солнышком. Поэтому время отнеслось к ее наружности бережно и только едва намекнуло на свое соседство – уголки ее бескровных губ были опущены, а в темных волосах серебрились снежные нити.

Женщина сидела у самой воды, на поваленном трухлявом бревне, и гладила реку ладонью, как кошку.

Парень хотел тихонько уйти – как-то неуютно ему стало. Но потом все же сделал шаг навстречу и громко поздоровался. А когда рассмотрел лицо красавицы, не удержался от вскрика. Глаза у тётки были сплошь белые, сумрачные, как у призрака.

Женщина очень медленно плавно повернула к нему голову, очень тяжело поднялась с бревна. Она вела себя так, словно к ее рукам и ногам было привязано по пудовому камню. Каждое движение давалось ей с трудом.

Молча она двинулась к парню, вытянув перед собою руки. Парень догадался, что она слепая и по привычке оберегается от удара веткой по лицу. Но что она делает совсем одна в глухом лесу? И как сюда попала? Явно же не местная.

Он спросил что-то еще, у женщины ни один мускул не дрогнул на бледном лице.

Как-то незаметно она очутилась совсем близко. Парень вдруг почувствовал, что от нее словно исходят волны неземного убаюкивающего холода. Это было очень похоже на сладкое зимнее умирание – ему однажды довелось вот так почти умереть. Он тогда был мальчишкой, заблудился зимой в лесу, а морозы стояли лютые. В какой-то момент он совсем обессилел и прилег отдохнуть в снег. Вот тогда и началась эта почти блаженная апатия, когда холод перестает быть неприятным, а наоборот, ласково обнимает каждую косточку, бережно замедляет ход сердца, гладит по бесчувственному уже лицу. И так хочется уснуть, а окутывающее забытье сулит такое блаженство, что и представить невозможно. Тогда его нашли, откачали, отогрели. Две недели он провел на печи в полуобмороке, мать поила его клюквенным отваром из деревянного ковшика и приносила с улицы снег, чтобы положить на его раскаленный лоб.

Сейчас на улице холодно не было, но ощущения те же – как будто нежная ледяная ладошка бережно, как птенчика, сжимает сердце, а воздух вокруг становится вязким, как остывшее молоко, и все мысли лениво замирают, а посиневшие губы расплываются в блаженной улыбке.

Но парень как-то смог взять себя в руки, догадался, что со странной слепой лучше не связываться, повернулся и побежал в деревню. Побежал – слишком сильно сказано, на самом деле каждый шаг ему давался с трудом. Он ни разу не обернулся, но всю дорогу чувствовал на затылке чужое прохладное дыхание. Хотя как такое могло быть? Не догнала бы его слепая женщина, осторожно бредущая среди деревьев.

Когда парень благополучно вернулся в деревню и стал всем подряд рассказывать эту историю, выяснилось, что среди местных давно ходит притча о сбежавшей невесте подземного чудовища.

Все девушки, которых вели к колодцу, принимали свою участь спокойно, в конце концов, в обмен на белый свет им предлагалось не так уж и мало: и царский статус, и собственный, пусть и земляной дворец, и вечная молодость, и вечная жизнь.

Но была одна строптивая, которая с самого начала говорила, что она не даст вот так загубить свою жизнь, что она вернется и отомстит, и всех своих губителей рано или поздно под землю утянет. Ее пытались вразумить – не помогло. Плохой это был праздник – девицу вели к колодцу накрепко связанной, а чтобы она не голосила, рот заткнули тряпицей. Она была совсем не похожа на красивую невесту – волосы всклокочены, лицо она себе нарочно ногтями расцарапала, надеясь, что такую уродину не отдадут замуж в подземелье. Потому что чудовище хоть и было чудищем, но отличалось изысканным эстетическим вкусом, во всяком случае, так о нем думали, поэтому каждый год для «бракосочетания» выбирали самую красивую девушку деревни.

Путы с ее рук и ног сняли только перед тем, как толкнуть в колодец. Обычно невесты падали в воду в почтительном молчании, но эта голосила и извергала ругательства. Она была физически сильна, и ей даже удалось вылезти из воды и начать карабкаться по склизкой стене колодца. Конечно, вряд ли она доползла бы доверху, но кто-то на всякий случай поднял с земли булыжник и кинул в нее. Камень попал в висок, и ее искаженное яростью лицо залила кровь. В таком виде она и ушла в подземелье.

После этого то тут, то там говорили, что видали ту девицу – кто в лесу, кто на окраине поля, кто на стареньком кладбище. Она была сама на себя не похожа, как будто всю ярость из нее вычерпали, все чувства высушили. И глаза ее стали белыми, как у всех подземных невест. Говорили, что ей удалось найти лазейку и выбраться из дворца чудовища, только вот человеком она быть уже перестала. Чудовище было гордым и обратно жену не приняло, но и в мире людей она остаться такой не могла. Вот и скитается до сих пор по лесам и полям, ищет, кого бы под землю затянуть, надеется, что за этот дар ей вернут право жить подле нелюбимого мужа.

И еще говорили, что была в той деревне девушка, которая с самого детства знала, что именно ей выпадет доля в подземелье спуститься. В каждой избе было много детей, каждый год подрастали девицы на выданье, и шанс оказаться в колодце был для каждой из них не так уж велик. Но та девушка все твердила – я пойду.

И даже когда она подросла и выяснилось, что особенной красотой не отличается, всё равно стояла на своем – судьба, мол, у нее такая, стать последней женой подземного чудовища. Соседи ее юродивой считали и с годами даже перестали над ее фантазиями посмеиваться, хотя раньше случалось. Когда ее спрашивали, почему же она думает, что будет именно последней невестой, ведь не было такого пророчества, она серьезно отвечала, что именно ее чудовище столько лет и ждало. И что когда она в колодец прыгнет, весь мир сразу и кончится.

Наконец пришла пора что-то решать с ее девичьей судьбой. Естественно, в невесты чудовищу выбрали другую девушку – красавицу. Юродивую же просватали за местного паренька. Она к этой новости отнеслась холодно, потому что продолжала верить в свой приближающийся священный брак. И в день, когда все должны были идти к колодцу, красиво заплела волосы и надела платье, расшитое красными нитями. Уж и мать родная ей говорила, мол, не позорься, что люди добрые подумают, ты же за другого просватана, негоже тебе выходить из дома в невестином платье.

Но девушка никуда идти и не собиралась – устроилась в своей комнате и покорно ждала.

И ведь вышло всё так, как она и предсказывала! По дороге к колодцу с избранной красавицей случилась беда: она вдруг побелела и упала прямо в придорожную пыль, схватившись за сердце. Ее били по щекам, приводили в чувство, но ничего не помогло – умерла невеста за считаные минуты. Люди растерялись: что же делать, кого теперь в жены чудовищу отдать? Тогда кто-то и вспомнил о юродивой. Пошли к ее дому и даже почти не удивились, когда она выплыла на крылечко в платье невесты и с уложенными вокруг головы косами.

В таком наряде она уже не казалась дурнушкой.

Привели ее к колодцу, она только довольно улыбалась. Полетела вниз легко, как перышко, даже вода колодезная как будто не вздыбилась от удара, а на одно мгновение превратилась в воздух, приняла ее ласково, как родную и долгожданную. Но после того, как девушка исчезла в колодце, начались странности. Земля задрожала, будто в недрах ее просыпающийся дракон крылья расправил. Небо вдруг потемнело, и из набежавших облаков хлынул дождь, да не обычный, а черный! Шквал ветра деревья к земле пригнул. Люди поспешили к своим домам, но добраться до убежища никому не удалось. Земля треснула, и столбы алого пламени в вековое дерево высотой вырвались из ее недр, и это был конец мира.

Конечно, это миф – ведь если бы мир тогда действительно перестал существовать, то некому было бы запомнить такие апокалиптические подробности. Но на пустом месте такие истории не рождаются. И в те же вольные и романтичные девяностые на каждый такой миф находился свой очарованный – нашлись и люди, которые отправились на поиски колодца, сгубившего столько девичьих душ. И вроде бы колодец обнаружили, и даже вроде бы не только колодец, но и очевидцев, которые за пару бутылок водки радостно обогатили душераздирающими деталями эту странную историю.

Но нигде в официальных архивах о том колодце никакой информации совершенно точно не сохранилось.

* * *

Каждое утро Старик поднимался по специально высеченным под его шаг земляным ступенькам на холм, где в одиночестве встречал рассвет. Старик жил в раю, обетованном Эдеме для избранных. Но каждое утро он думал о предзнаменовании, которому суждено было свершиться. О женщине, которая рождена для того, чтобы войти в жерло вулкана и стать единой с великой богиней. Пока он не встретил такую, хотя иногда претендентки на острове появлялись.

Впервые женщину, которой было суждено войти в жерло вулкана, привезли в конце шестидесятых. Старик, едва взглянув на нее, понял, почему охотники так долго пасли ее на Большой земле, почему потратили больше месяца на то, чтобы войти к ней в доверие и привезти сюда.

Женщина была похожа на ожившую статую богини. У ее безусловной красоты была нечеловеческая природа. Среди людей редко встречаются существа столь идеальной скульптурной стати. Хотя едва ли она считалась даже хорошенькой в своем родном городе: почти два метра ростом – редкость для шестидесятых, белокурая голова, крупные черты лица.

Прошло больше полувека, но Старик до сих пор помнил ее. Одно из самых выразительных лиц на его жизненном пути. Оливкового оттенка, чуть навыкате глаза, широкие шелковистые брови, крупный нос с горбинкой, темные мясистые губы. У женщины была идеальная осанка, грудь приятной формы и полноты, рыхловатый выпуклый живот и тяжелые бледные бедра. Она была прекрасна. Первозданная Венера, Мать-Земля, Великое Море. У Старика даже мелькнула мысль взять ее в жены, чтобы женщина родила ему богатырей и амазонок. Однако он отогнал эти фантазии.

Эту женщину привезли в дар великой богине, а не ему, Старику. Она должна войти в жерло вулкана – таково ее предназначение.

Женщина много плакала и просила ее отпустить. Три дня ее уговаривали пробудить в себе благодарность за то, что она стала избранной. А затем начали потихоньку добавлять в воду отвар местной лианы, вызывающий помутнение рассудка.

Наконец день настал, женщину омыли родниковой водой, вплели в ее косы благоуханные тропические цветы, умастили кожу густым коксовым маслом, подвели глаза и брови.

Когда ее привели к вулкану, все пали ниц – настолько прекрасной она была. Сама женщина мало что понимала, покорно позволив подвести себя к краю пропасти, на дне которой, как в алхимической реторте, кипела лава. Под басовитый гул тамтамов женщину толкнули в спину, и она полетела вниз. Падая, она не издала ни звука.

А потом все стали ждать, затаив дыхание. Прошла одна минута, две, пять, десять…

Но ничего не происходило. Женщина погибла в огне, как и следовало обычной человеческой самке. Великая богиня отвергла ее, не удостоила своим поцелуем.

Это было такое разочарование, что в следующий раз Старик заговорил о вулкане через много лет после гибели великанши.

Новая женщина, которую он счел достойной, появилась сама. На уличной ярмарке подошла к одному из охотников, который вряд ли бы обратил на нее внимание. Обычная веселая туристка, каких толпы на местных курортах.

«Мне кажется, что вы – моя судьба!» – сказала она охотнику. И не ошиблась.

Женщину звали Ханна. Она была из Восточной Европы. Школьная учительница, которая однажды решила все бросить и уйти в отрыв. В мире витал праздничный дух свершившейся сексуальной революции. Ханне было всего двадцать четыре года, и ее сознание быстро подстроилось под новые нормы.

От женщины не стали скрывать, зачем ее привезли на остров. К своей миссии она отнеслась с восторгом, чем поразила даже Старика. В природе любого человека утвержден страх смерти. Психологи считают, что это базовый страх. На уровне инстинктов человек будет до последнего цепляться за возможность остаться в живых. Но эта женщина настолько ревностно верила в непрерывность круговорота бытия, что воспринимала собственную смерть всего лишь незначительным приключением на длинном пути. Это внушало надежду.

Ханну не пришлось толкать в жерло вулкана. Она сделала шаг сама. Немного постояла на краю, закрыв глаза и раскинув руки так широко, словно хотела обнять само небо. И диковинной птицей храбро ринулась вниз. Но чуда не произошло и на этот раз.

Были и другие. Великая богиня не приняла никого. Каждый раз Старик испытывал разочарование и досаду. Такие прекрасные женщины, такие бессмысленные смерти.

Свиток, найденный в бутылке, которую выбросило на индонезийский пляж в 1980 году

1 августа 1971 года

Прошу считать меня мертвым. Меня зовут Рикардо Аньехо, я капитан парусного судна «Эстрелья Бланка», которое 28 января 1971 года отплыло от острова Кюрасао. Через несколько минут я пущу пулю себе в лоб, и это мое право на выбор смерти. Все, за кого я отвечал и кого любил, мертвы.

(Неразборчивый текст…)

…Стрелка компаса начала вертеться как заведенная. Высота волн не оставляла нам шансов. Метеорологический прогноз обещал спокойный ясный день, однако уже после полудня небо заволокли низкие тучи, начался ливень. Море встало на дыбы. Я никогда такого не видел. Мы решили, что это цунами. До последнего я старался держаться спокойно, чтобы не поднимать панику среди членов экипажа. Эти люди мне безоговорочно доверяли. Для моего штурмана, Пабло Санчоса, это был третий рейс. Также с нами на борту находились моя невеста, Валерия Куранхерос, и ее сестра, Рамона Куранхерос. Сейчас, когда я пишу эти строки, они мертвы.

Шторм закончился внезапно. В нескольких сотнях метров мы увидели берег. Это было неприятное открытие, ведь согласно карте и навигационным приборам земля должна была появиться как минимум через три дня. Внезапное отклонение от маршрута могло грозить нам смертью – «Эстрелья Бланка» не выдержала бы столкновения с рифом.

Я не смог поймать сигнал связи. Компас как будто сошел с ума. Я скрыл это от экипажа, соврав, что у нас всё под контролем.

Вдруг я услышал крик Рамоны. Она кричала что-то про кровь.

Я побежал на ее голос и увидел, что мой штурман сидит на палубе и сжимает ладонями виски. Он был явно не в себе. Из его носа и ушей шла кровь. Он бормотал, что видел саму смерть и что она пришла за нами. Я помог ему перебраться в каюту и попросил девушек принести ему холодной воды. Я надеялся, что это всего лишь тепловой удар, хотя что-то мне подсказывало, что мы имеем дело с какой-то чертовщиной.

Вдруг наше судно сотряс сильный удар, затем еще один. Кто-то атаковал нас из-под воды. Рамона свесилась за борт, пытаясь рассмотреть, что случилось. Валерия уговаривала ее вернуться. Мы решили, что это может быть планктонная акула – такие часто попадались на нашем маршруте, и самая большая из встреченных нами была в длину около восьми метров.

После очередного удара Рамона свалилась за борт. Валерия хотела прыгнуть за ней, но я ее остановил. Я чувствовал, что мы в опасности. Это не акула. Это что-то другое, о чем мы не имели никакого представления.

Я бросил за борт спасательный трос и крикнул Рамоне, чтобы она за него уцепилась. Но она как будто сошла с ума. Била по воде ладонями и истошно кричала. Иногда ее голова и вовсе скрывалась под водой. Рамона была отличным пловцом и редко паниковала. Это был не первый наш совместный рейс.

Валерия прыгнула в воду, чтобы помочь сестре. Теперь я ругаю себя за то, что не последовал их примеру. Вряд ли я мог бы их спасти. Нас ничего не могло спасти. Но я хотя бы приблизил смерть. Она бы уже состоялась. Я был бы уже там, где спокойно и где нет страхов и чувств. Вместе с ними.

Валерия ухватила сестру за шею и быстро погребла к судну. Она уже вытянула руку, чтобы схватить трос, но тут они обе скрылись под водой. Кто-то был там, в океане. Под нами.

Несколько секунд показались мне вечностью. А потом я увидел кровь. Вода стала красной. Пятно расползалось по зеленому океану, занимая собою всё пространство.

Я понял, что ни Валерии, ни Рамоны уже нет в живых.

На палубу вернулся Пабло. Он шел, покачиваясь, как будто был пьян. Его вырвало за борт. «Я видел человека без глаз», – сказал он и упал замертво. Я ничем не мог ему помочь. Я вернулся в каюту и взял ружье. Наугад несколько раз выстрелил в воду. Это не имело никакого смысла.

Вдруг я увидел Рамону. Она всплыла у левого борта лицом вверх. У нее были вырваны глаза. Две кровавые дыры вместо глаз на спокойном лице. Я закричал.

Я отправил сигнал бедствия, хотя точно знал, что его никто не получит. «Эстрелья Бланка» начала вращаться, как детская игрушка «волчок». Мне с трудом удавалось удерживаться на ногах. Меня мутило. Я услышал треск пластика. Судно сильно накренилось. В какой-то момент я посмотрел на землю, которая была уже совсем близко, и увидел на пляже людей. Они смотрели на меня и смеялись. У них была шлюпка. Они что-то обсуждали, но не торопились меня спасать. Тогда я понял, что должен написать это письмо. Я не хотел встречаться с этими людьми. Я понял, что с минуты на минуту они сядут в шлюпку и поплывут за мной. Я даже не могу сообщить координаты нашего местонахождения. Я хочу, чтобы кто-нибудь однажды нашел эту бутылку, и мир узнал, что я, Рикардо Аньехо, выстрелил себе в голову из ружья. Мне двадцать девять лет. Моему штурману, Пабло Санчосу, было двадцать семь лет. Моей невесте Валерии было двадцать пять, а ее сестре Рамоне – семнадцать. Все мы погибли в море 1 августа 1971 года.

Это был ничем не примечательный вечер, похожий на сотни других вечеров, однако София заранее почувствовала – в атмосфере что-то изменилось. София вышла на крыльцо хижины, размяла плечи, потянулась и улыбнулась небу. Помахала кому-то рукой, с наслаждением умылась из ведра, используя вместо черпака половинку выдолбленного кокосового ореха. Посмотрела на свои руки – черные от загара, с пересохшей потрескавшейся кожей. Руки старухи. Когда много лет назад София ступила на остров, она была совсем другой – юной, исполненной надежд, порывистой, легкой, готовой принимать новые скорбные обстоятельства своей жизни точно плохо скроенное платье. С годами она так отяжелела, как будто ее душа пропиталась черной тоской, набухла и вот-вот начнет кровоточить.

«А ведь это мой последний день, – вдруг пронеслось в голове. – Последний день, когда я вижу небо, деревья, свой дом». Повода для появления таких мыслей не было – физически крепкая, София отлично себя чувствовала, работа ее не представляла опасности. Старик вроде бы был ею доволен. А помимо его неприятия на острове не существовало других опасностей.

Сердце тоскливо сжалось.

Бывали дни, когда она мечтала о смерти, звала ее, точно возлюбленного, с которым была в разлуке. Надеялась, что та придет, окутает своим черным бархатным плащом, убаюкает в костяных объятиях и вместе с последним выдохом Софии выпьет всю ее боль, все ее тревожные мысли о бездарно потраченной жизни, которая начиналась так ярко.

София посмотрела в сторону леса. Тау несколько дней назад присоединилась к команде охотников, ей это нравилось. Теперь она спозаранку уходила в джунгли, вооружившись самодельным деревянным луком и несколькими ножами с грубыми деревянными рукоятками. На мать она почти не обращала внимания, общалась с ней как с призраком. София знала, что дочь ее презирает.

Какой странный и жестокий поворот колеса сансары, повторение вечной формулы. Когда-то и София презирала собственную мать за чересчур традиционные взгляды. Мать мечтала, чтобы София выгодно вышла замуж и открыла какое-нибудь свое дело, например, придорожную пиццерию для дальнобойщиков или маникюрный салон. София ощущала себя ветром, а мать камнем. И вот теперь точно такие же чувства испытывает к ней собственная дочь.

Вместо обещанного чистого счастья – давящая тоска. Видимо, что-то она делала не так, если у всех жителей коммуны получилось, а у нее одной – нет.

Привычным движением София вывалила из огромного, покрытого копотью чана рис в объемную глиняную миску. Щедро полила его сахарным сиропом. Должно быть, это не очень вкусно – рис с сахаром, но никто и не заботился о том, чтобы людям в клетке было вкусно. Они должны были хорошо питаться, чтобы те несколько дней, которые проводили в плену, не лишили их тело подкожного жирка. Им и так приходится много нервничать. Они и так предчувствовали смерть. Всё это не способствовало здоровому аппетиту. Одна из задач, с которой София справлялась плохо, – создавать иллюзии для этих людей: убеждать их не бояться, говорить, что всё временно, и скоро они сами всё поймут, а пока им нужны силы. Ее души не хватало на то, чтобы врать, глядя в их испуганные глаза. София знала, что за эту слабость братья и сестры считают ее неудачницей, а кто-то за глаза даже называет «мясом». Пусть так. Любой осознанный выбор не является слабостью, к этому убеждению привели ее многолетние размышления. Слабость – это когда ты врешь себе. А если не врешь – это сила и твоя личная правда, в чем бы она ни заключалась.

Как в тумане, София отволокла миску к клетям. Разложила рис по «тарелочкам», роль которых играли широкие пальмовые листья. Кто-то из пленников сам подходил к решетке и с готовностью принимал из ее рук еду. Кто-то безучастно сидел у стены, уже потерявший веру в возможность спасения. София знала, что таких уведут на задний двор первыми. Если бы кто-то из пленников потихоньку спросил, что надо сделать, чтобы максимально продлить свою обреченную жизнь, она бы ответила: хорошо есть и выглядеть спокойным. Тогда тебя сочтут хорошим перспективным «мясом» и приберегут напоследок.

Та женщина, которая не давала ей покоя, сейчас смотрела прямо на Софию. При всей своей очевидной изнеженности она ухитрилась не растерять внимание. Как будто собрала все внутренние ресурсы и ждала свой шанс. Когда София протянула ей «тарелку» с рисом, женщина вдруг подалась вперед и тихо спросила на почти безукоризненном английском:

– Вы что-нибудь знаете о моей сестре? Молодая девушка, красивая, брюнетка, немного странная. Где она? Она жива?

София молча пожала плечами. Она, конечно, понимала, о какой девушке идет речь. Она могла бы успокоить эту женщину. Но покой усыпляет бдительность. София посмотрела женщине прямо в глаза. И положила на глиняный пол тяжелый ржавый ключ. Он имелся у всех, кто так или иначе работал с «мясом», такое правило придумал Старик. София знала, что на собраниях много раз поднимался вопрос о том, чтобы лишить ее ключей, но до этого так и не дошло.

Женщина от изумления приоткрыла рот. София прижала указательный палец к губам. Та еле заметно кивнула. Самым удивительным было, что никто из сидящих в клетке не обратил внимания на то, что происходит. Они были уже обречены, сознание уже подписало телам смертный приговор, и все системы, ответственные за спасение, были отключены. Если бы София знала это заранее, если бы в юности обладала даром тонко анализировать людей и пространство, она никогда, никогда не оказалась бы на этом чертовом острове.

София отошла от клетки. У нее самой не было будущего. Это был самый последний день ее жизни.

* * *

Старик говорил медленно, как будто сказку читал. Рядом с ним было так спокойно и хорошо. Настя качалась на волнах его размеренной речи, как в удобном гамаке. Она ни разу не перебила его, ни разу не кивнула, не произнесла принятое в западном обществе вежливое «угу». Но как будто вся обратилась во внимание, в обнаженное чистое восприятие.

Она приняла новый поворот в судьбе без удивления. Молодая женщина, представившаяся Тау, отперла клетку, дала ей напиться из кокосового ореха и велела следовать за ней. Настя не задала ни одного вопроса. Тау это явно понравилось.

Они шли по извилистой тропинке, и Настя наслаждалась новыми для нее ощущениями. Без таблеток, которые она принимала столько лет, сознание было непривычно ясным, а цвета яркими. Ей даже дышалось легче. Она словно впервые увидела окружающий мир и осознала, как он прекрасен. Это было странное и страшное открытие, но Настя словно впервые почувствовала себя на своем месте. Да, было волнение за сестру. Она знала, что Лариса еще жива. Она точно почувствовала бы ее смерть. Если бы можно было Ларису спасти, отправить обратно, в привычную жизнь, а самой остаться на острове, среди этих влажных лесов, под этим высоким безмятежным небом.

Иногда навстречу им попадались люди, которые смотрели на Настю с изумлением, но не решались задать вопрос. Наконец Тау привела ее к хижине, которая стояла в стороне от других домов И тогда она впервые увидела Старика.

«Он душа этой деревни», – сразу поняла Настя.

Старик жестом приказал Тау удалиться, что она и сделала. Некоторое время он молча рассматривал Настю. Ей было спокойно под его пристальным взглядом, хотя обычно чужое внимание ее раздражало, воспринималось как агрессия.

– Ты можешь сесть. – Старик указал на траву и тяжело опустился на камень рядом с Настей.

Настя чувствовала, что он доволен тем, что видит. Вроде бы не происходило ничего из ряда вон, но она понимала, что только что прошла некий важный экзамен. От которого, возможно, зависела ее жизнь.

Старик заговорил. Его речь была обращена как будто ко всему окружающему пространству, хотя на поляне не было никого, кроме них двоих. На Настю он даже не смотрел.

– Что происходит в зеркале, когда в него никто не смотрит? Куда деваются боги, о которых давно забыли люди? – говорил Старик. – Вот есть священный храм, и тысячи людей преклоняют колени во славу его главного идола. Они молча приходят к алтарю, оставляют корзинки с подношениями. Богатые даруют золото, бедные фрукты и сладости. И в обмен получают блаженное ощущение защиты и покровительства. Несколько минут, что они проводят перед алтарем, закрыв глаза, забыв о своей будничной жизни, – это их диалог с вечностью, это часть того бесконечного пути, который начался задолго до их рождения и продолжится тогда, когда их тела до последней клеточки сгниют в земле. Это маленький поворот равнодушного колеса, которое однажды все перемелет и все со всем примирит. Так продолжается веками. Имя идола произносят почтительным шепотом, о нем рассказывают детям. Его благодарят в минуты светлой радости, ему молятся в самые темные дни. Совокупная энергия тысяч душ кормит его алтарь. Тысячи людей умирают с его именем на устах. Ему посвящают дворцы и площади, во славу его освящают детей, изображения его хранятся в каждом доме. Но потом что-то меняется. Приходят завоеватели из далеких земель, под их натиском капитулируют города. Вооруженные мечами и саблями, она вламываются в священные храмы, опрокидывают алтари и оскверняют святые имена. Бывшие боги объявляются варварскими идолами, зловредными демонами, отнимающими людское внимание от истинной веры. И вот новые боги – те, которым поклоняются завоеватели, – утверждаются в порабощенных землях. Так произошло с шумерской богиней Иштар, она же Астарта, она же Инанна, она же Ашторет. «Я ступаю на небеса, и дождь струится с небес, / Я ступаю на землю, и взрастают цветы и травы». Распространившееся по Европе христианство обратило богиню плодородия в демона Астарота и присвоило ему славу одного из владык ада, демонического герцога, могущественного подземного казначея. Так произошло и с Баалом, которого стали считать одной из верховных демонических сущностей. Ваал, Вуал, Бельфегор, что означает всего лишь «Баал из местности Фегор» – его искаженные имена. На самом же деле некогда это было вообще имя нарицательное, означало оно «божество», и также иногда называли земных правителей, царей. Пройдут века, и романтики-маги обратятся к забытым опоганенным именам, будут молиться им как демонам, как темным силам, создадут новую волну внимания. Долгие века человечество ведет теневую борьбу за энергию. Почему столько войн происходит на религиозной почве? Только ли из-за того, что религия – мощнейший социальный институт и попытка держать стада в узде с помощью зарисовок о сладкой вечности и загробном блаженстве? Или же все дело в энергии – в мощнейших волнах внимания, которые кормят культы? Эгрегор – душа святыни, которая питается вниманием людей. Чем больше у религиозного культа приверженцев, тем объемнее его душа. Если долго думать о каком-то человеке, тормошить его образ своим вниманием, этот человек поймает волну вашей мысли и объявится на горизонте вашей жизни – позвонит или случайно встретится вам в городской толпе. Девочка, ты наверняка знаешь этот закон. Он работает для всех – и для тех, кто верит в надчеловческие силы, и для скептиков. Ты должна доказать, что ты та, за кого себя выдаешь.

Старик умолк.

– Я ни за кого себя не выдаю, – удивилась Настя. – Я даже не очень знаю, кто я есть.

– Мне неважно, что говоришь ты. Мне важно, что говорит твоя душа. Я знаю ее язык, я умею слышать души. Язык может соврать, душа никогда.

– Что я должна сделать? – серьезно спросила Настя. – Я сделаю всё, что нужно. Только мне важно знать, что моя сестра останется в живых.

Старик брезгливо поморщился. Как будто они сидели на концерте классической музыки, и Настя вдруг сказала, что на самом деле любит горячий латинский рэп.

– Твоя сестра просто «мясо». Тебя не должна волновать ее судьба. Чувство родства по крови ложное… – Заметив, что по ее лицу пробежала едва уловимая тень, Старик быстро добавил: – Но в моих силах тебе пообещать. Если ты действительно та самая, мы не тронем твою сестру. Но это ей не поможет. Она не выживет здесь. Она совсем другая. Но твоя сестра умрет так, как сочтет нужным сама, без помощи моих людей.

Немного помолчав, Настя, прямо глядя в глаза Старику, произнесла:

– Остров Смертушкин. – Как будто сообщила священный пароль.

– Что? – Он напряженно подался вперед.

– Такова моя судьба. Остров Смертушкин. Я с самого детства это знала. Мне одна пожилая женщина нагадала.

– Что именно она тебе сказала? – заинтересовался Старик.

– Я никогда и никому этого не говорила. Она запретила. Ту женщину все называли Тетьфрося. Хотя сейчас это неважно. Она сказала, что у каждого человека есть предназначение, и мое – это остров Смертушкин. Я сама почувствую, когда настанет момент рассказать кому-нибудь о нем. Но до этой минуты я ничего не чувствовала.

Седые брови Старика взлетели вверх.

– Ты думаешь, что наш остров связан со смертью? – Он выглядел почти оскорбленным, хотя и был из тех, кто умеет идеально «держать лицо».

– Я знаю, что ваш остров и есть сама Смерть. Смертушка – как говорила Тетьфрося. Она утверждала, что есть остров, на котором собираются те, кого Смертушка в гости к себе позвала. Предназначение человека искусной формулой прописано в его крови и не поддается изменению. Человек с ним рождается и живет ровно до тех пор, пока предназначение не будет выполнено. Ну, или пока не станет понятно, что он не смог, не сдюжил, не выполнил миссии, ради которой был отправлен в этот мир. В обоих случаях человек сначала попадает на остров Смертушкин, а потом уж умирает.

– И почему же ты здесь оказалась? – Старик был очень серьезен. На острове у него не было собеседников. Он не помнил, когда вот так говорил бы с кем-нибудь. Не помнил этого ощущения – когда ты слушаешь, а не вещаешь.

– Такое у меня предназначение, видимо. Меня Смертушка позвала, чтобы я всех на свете разбудила.

– И что же это значит?

– Я не знаю, – вздохнула Настя. – Я вообще мало что знаю о жизни. Большую ее часть я провела в плену – у самой себя. Только последние несколько дней и живу. Я просто передаю то, что сказала мне та женщина. Она сказала: тебя позовут на остров Смертушкин, и ты всех на свете разбудишь. Я и тогда не поняла, что это значит, и сейчас не понимаю.

– А вот я, кажется, понимаю… – Испещренное глубокими морщинами лицо Старика даже как-то ожило. – Ты именно та, которая должна войти в подземелье. К ней.

– К ней?

– К богине, которая живет в огне.

– Я готова.

* * *

Ларису трясло – так бывает во время жестокого гриппа. Хотелось, чтобы невесомое пуховое одеяло обняло тело, и чтобы стало тихо и безопасно – хотелось пережить эту негу телесной слабости где-нибудь, где за тобою по пятам ходит разве что заботливая высокооплачиваемая медсестра, а не смерть с белыми глазами, холодными и внимательными.

Тело Ларисы действовало автоматически, им управляла жажда жизни, лютый страх, что все для нее закончится вот здесь, в жарком мороке ночных джунглей.

Она старалась не отставать от Романа, который шел вперед, не давая ни минутки отдыха. И даже не пытался подать ей руку, когда они перебирались через поваленное полуистлевшее бревно или когда она чуть не поскользнулась на размокшей глине. То, что он позволил ей идти рядом, и так было великодушием с его стороны.

Лариса настолько сконцентрировалась на том, чтобы не упасть, не отстать, что перестала замечать бег времени, она могла только констатировать, что синие сумерки перетекли в тяжелую экваториальную ночь. Наконец Роман остановился у какого-то дерева и сказал:

– Всё. Нам надо передохнуть.

В голове гудело, хотелось пить, она провела рукой по ноге и поняла, что разодрала ее до мяса. Но неподвижность все равно показалась спасительной. Привалившись спиной к древесному стволу, Лариса закрыла глаза и просидела так несколько минут, а может быть, несколько часов. Когда веки перестали быть свинцовыми, она смогла сфокусировать взгляд на перепачканном глиной лице своего спасителя.

Роман чувствовал себя не лучше. Наконец он нашел в себе силы подняться и размять затекшие плечи.

– Как ты думаешь, почему другие остались в клетке? – спросила Лариса.

На самом деле, ей было страшно, что Роман оставит ее здесь, в лесу, одну. Она была плохой спутницей, слабой. Там, в клетке, она могла хотя бы помешать ему – поднять крик, сорвать его побег. Лариса была для Романа опасна, а значит, он был вынужден с ней считаться. Теперь же его ничего не держало. Лариса привыкла быть для мужчин подарком, примириться с тем, что ты обуза, было нелегко.

– Что? – рассеянно переспросил Роман. Он как будто забыл о ее существовании и только сейчас заметил, что находится в лесу не один.

– Ну, остальные… Они же были с нами. Они видели, что мы уходим. Почему не пошли следом? Почему остались в клетке?

– Я не знаю… Может быть, у них нет сил. А может быть, они знают что-то, чего не знаем мы…

Он осмотрелся по сторонам, метнулся куда-то – у Ларисы не было сил следовать за ним – и вернулся с подгнившим кокосовым орехом. Ловким движением расколол его о камень, сначала дал напиться Ларисе, потом припал к ореху сам. Кокосовая вода показалась ей манной небесной – разлилась по венам эликсиром бессмертия.

– Я словно сплю. У тебя нет ощущения, что все это не по-настоящему? Какой-то остров, какие-то странные люди… Это мясо… Эти разговоры…

– Я видел, как человеку отрубили голову, – мрачно сказал Роман. – Что может быть более настоящим… А ты как сюда попала?

– Случайно… Я всю жизнь будто по кругу бегала, и каждый следующий круг был шире предыдущего, но сюжет оставался одним и тем же. Словно я была рождена для того, чтобы проживать одну и ту же историю тысячи раз. И вот теперь я здесь.

– Знаешь, а ведь я хотел здесь оказаться. То есть, если бы я знал, что тут происходит, я бы никогда… Но была череда каких-то неслучайных случайностей. Мне в руки попала странная книга. У меня и времени-то читать никогда не было, но тут увлекся. В книге была карта. И вот… – Он развел руками.

– Что же мы будем делать? Пойдем дальше и попробуем найти какой-нибудь пляж? Спрячемся и будем ждать корабль?

– Я думаю, нам стоит провести ночь здесь. Глупо идти по лесу в темноте.

Они немного помолчали. Лариса была мастерицей легких светских бесед, это была ее священная сиддха. Она всегда гордилась тем, что может и мертвого разговорить. Особенно мужчину. Она могла «считать» с любого мужчины настроение и мгновенно подстроиться – сказать именно то, что он желает в данный момент услышать. Наверное, это и позволило ей столько лет держаться на плаву. Москва – жестокий город. Особенно он беспощаден к стареющим красавицам вроде нее. Но талант произнести нужные слова в нужный момент ценится намного дороже юности и свежести.

Но сейчас все слова исчезли, испарились из ее головы.

– В Книге Апокалипсиса говорится, что настанет день – и все мертвые поднимутся из земли. Я долго об этом думал. Что это могло бы означать? – вдруг ни с того ни с сего спросил Роман.

– Человек человеку – волк, – неловко пошутила она.

– Нет, ну, правда! Как мертвые могут подняться?

– Нельзя же так серьезно всё воспринимать. Это просто сказка.

– Не бывает просто сказок, в том-то и дело. Каждая сказка что-то значит. Это шифр! Как карта, на которой указано, где зарыт клад. Об этом еще Фрейд писал, начитавшийся Платона.

– Про Фрейда я знаю только…

– Да на тебя стоит мельком взглянуть, и сразу понятно, что именно ты знаешь про Фрейда, – перебил ее Роман. – Я таких, как ты, в Москве много встречал.

– Таких – это каких же? – Лариса, кажется, впервые ему улыбнулась. Как и все эгоистки, она воспринимала чужое внимание как целительный бальзам.

– Таких, – упрямо повторил он. – Так вот, это может означать то, что однажды утром все люди проснутся и вспомнят про себя всё-всё. Как они рождались сотни раз, как кого-то любили, как убивали и умирали. И наступит вавилонское столпотворение, это и будет апокалипсис.

– Глубокомысленно, – хмыкнула Лариса. – Но знаешь, мне кажется, мы этого не увидим.

* * *

Настя сидела на циновке, сплетенной из высушенных пальмовых листьев. Перед ней стояло деревянное блюдо с самыми лучшими деликатесами, какие только можно было найти на этом острове. Сочащиеся оранжевым соком неведомые фрукты, ломтики свежевыловленного тунца, присыпанные пряностями, самодельные конфеты из дробленых орехов и кокосового масла. Эта трапеза была похожа на пир из «Тысячи и одной ночи», но аппетита у Насти не было. За прошедшие дни она так и не привыкла к своему новому состоянию – много лет она жила как в тумане и вдруг пробудилась, увидела мир во всей его яркости и полноте. На периферии ее сознания даже мелькнула мысль: как было бы здорово хотя бы на денек вернуться в Москву вот такой просветленной способной реагировать на мир. Тогда она смогла бы хоть раз в жизни поговорить по душам с матерью, купить самую дорогую коробку швейцарского шоколада и отнести ее своему лечащему психиатру, и Настина внезапная адекватность стала бы важной звездочкой на его карьерном фюзеляже. Но сожаления и грусти не было. Настино предназначение – быть обрученной с вечностью и сотворить смерть. Для тех, кого череда неслучайных случайностей собрала под одним клочком блеклого экваториального неба.

Женщин, которых назначали на роль «невесты вулкана», всегда тщательно готовили к мрачному бракосочетанию. На острове не было ни косметологов, ни парикмахеров, но как будто сама природа делилась с избранницами частью своей красоты. Они умирали прекрасными.

Настя чувствовала себя невестой, которая выходит за короля. Обнаженная, она легла на широкую деревянную лавку в тени раскидистых деревьев. Над нею хлопотали женщины. На лицо нанесли теплую покалывающую смесь, пахнущую болотной тиной. Волосы промыли чистейшей водой из горного источника и заплели в толстую косу, закрепив ее на манер диадемы. Тело долго массировали бруском пчелиного воска, тающего от соприкосновения с горячей кожей. Сильные пальцы женщин размяли ей каждый пальчик, каждую косточку. Настя не стеснялась отдаться чувственной радости каждой клеточкой тела и каждым уголком сознания. Время словно перестало существовать, и когда чьи-то прохладные руки легонько похлопали ее по плечу, она даже удивилась, что придется вернуться в реальность из этого сладчайшего блаженства, похожего на посмертие бодхисаттвы.

Ей на плечи накинули легкую полупрозрачную ткань, белоснежную, как облако. На тыльной стороне ее ладоней с помощью заточенной палочки, которую макали в красную глину, нарисовали причудливые узоры.

– Пора, – сказала одна из женщин.

И все остальные благоговейно расступились перед Настей. Она точно знала, что ей следует делать, хотя никто не посвятил ее в подробности и не рассказал о том, что у действа есть какой-то регламент.

Настя легко поднялась с лавки и пошла вперед – босиком по растрескавшейся земле. Остальные последовали за ней, несчастной королевой, держась на почтительном расстоянии.

Но Настя несчастной себя отнюдь не чувствовала. Наоборот – каждая клеточка ее тела как будто ожила и распустилась в вибрирующем ожидании чуда. Кровь стала похожей на сладкую газировку. Хотелось петь и танцевать, походка была легкой, словно она не ступала по глине, а легко и свободно парила над ней. Не пафосное ожидание особенной участи, не затянувшаяся мрачная игра, не иллюзия всемогущества – нет, Настя правда впервые в жизни чувствовала себя на своем месте.

У каждого человека есть свое предназначение. Так ей сказала пожилая женщина, лицо которой давно стерлось из памяти. Много лет назад они сидели на тесной московской кухоньке, над чашкой крепкого кофе, в гуще которого та женщина, подслеповато щурясь, разглядела ее, Настину, судьбу.

Никто не проводил ей экскурсию по острову, но она точно знала верный путь. Это произвело впечатление на ее сопровождающих – Настя уверенно пришла к холму, уверенно нашла нужную тропинку и начала легко подниматься, при этом с ее лица не сходила улыбка, а дыхание оставалось ровным. Люди шептались за ее спиной, и это настроение – предвкушение чуда, «предсчастие», газированная горячая кровь – передалось и остальным.

На вершине холма уже было все готово для церемонии. Взметнулись вверх чьи-то смуглые руки со старым бубном, однако Настя сделала предупреждающий жест: не стоит, мол, мне нужна тишина.

Женщин, которых готовили к священному огненному бракосочетанию, никто обычно не слушал. Они, конечно, не были «мясом», в них теплилась надежда на спасение, о сути которого никто из живущих на острове никогда не задумывался. Но «невесты» не были и ровней тем, кто десятилетиями топтал эти черные земли. Их воспринимали не как людей, а как ритуальные атрибуты – вот котел с травами, вот бубен, а вот девушка, которая вскоре полетит вниз и уже не вернется.

Но с Настей с самого начала все было по-другому – это она управляла церемонией, это она, появившись на горе, заставила всех склонить головы в почтительном приветствии, это от ее рассеянного взгляда по темной от загара коже побежали мурашки.

К ней приблизился Старик, но Настя осадила и его – что с точки зрения неписаных законов острова считалось недопустимой дерзостью. Старик хотел ей что-то сказать – напутственное ли слово, дать совет, но она не пожелала слушать. И Старик подчинился, на его лице было такое же благоговение, которое испытывали все, кого он называл братьями и сестрами. Впервые в жизни он, кажется, действительно уверовал в то, что огненное бракосочетание, которое он столько раз пытался устроить, которое погубило столько душ, возможно.

Старик был на острове единственным человеком без прошлого. Он ничего не помнил о том, что было до того, как он попал на эти земли. Может быть, он здесь родился, однако годы детства в его памяти тоже не сохранились. Он не помнил лиц своих родителей, он не помнил себя мальчишкой. Он даже не смог бы ответить ни на один вопрос про Большую землю, то ли правда никогда на ней не был, то ли остров, точно едкая кислота, вытравил его память. И это был не добровольный сознательный отказ, не инициирующий переход через некую черту – нет, когда он был помоложе, то пытался пробудить в себе какие-то воспоминания, но так и не смог.

В воцарившейся абсолютной тишине Настя подошла к краю вулкана. И загудела под ее ногами земля, как будто звала ее присоединиться к Вечности. Все мы родились из земли, все мы в нее вернемся.

На самом краю она ненадолго задержалась. Как будто очнулась и на секунду сбросила с себя торжественное предвкушение, которое плотным покрывалом помутило ее рассудок. Перед глазами пронеслась вереница лиц – мама, отец, бабушка Софьюшка, сестра, с которой они всю жизнь друг другу сочувствовали, психиатр, девушка по имени Тау со спутанными немытыми волосами и льдинками в раскосых глазах, Старик, давно покойная Тетьфрося на своей крохотной, пропахшей кофе кухоньке.

Что-то внутри нее скомандовало: «Пора!» – и Настя без страха и волнения сделала шаг вперед. За ее спиной остался весь мир, а впереди был только огонь – оранжевый, с ослепительно золотыми пятнами, плавящими глину и камни. Настя летела в эту бездну, раскинув руки, и, кажется, прошел миллион лет, прежде чем она, не чувствуя боли, ощутила растворенность и слияние, solve et coagula. Она уже ничего не чувствовала, но точно знала, что случится дальше. Взметнутся из-под земли фонтаны пламени, сотрясется гора, густое облако едкого пепла зашторит высокое экваториальное небо.

И мир закончится.

И все, кому исполненное или безнадежное предназначение выписало билет на остров Смертушкин, проснутся.

* * *

Мария очнулась с колотящимся сердцем. Ее любимая льняная простыня пропиталась потом – хоть отжимай. В висках стучало. Неужели паническая атака? Так странно, у Марии всегда были крепкие нервы. Ее лучшая подруга несколько лет не могла пользоваться лифтами: как только она оказывалась в кабинке, ее начинала бить мелкая дрожь, мысли путались, а сознание затмевало предвосхищение смерти, которая где-то рядом, прямо тут, в тесной кабинке. Подруга начинала задыхаться и плакать, а иногда и кричать, как будто в ней просыпалась маленькая девочка из далекого прошлого. Потом она нашла грамотного психотерапевта и за два с небольшим года избавилась от этой странной реакции (а заодно и решилась уйти от давно опостылевшего мужа, поменяла работу и нашла в соседнем городе своего биологического отца, которого до того ни разу в жизни не видела). Мария слушала ее рассказы и не верила, что такое бывает. Неужели возможно, чтобы взрослым и неглупым человеком с таким диктаторским нахальством командовало бессознательное?

Но теперь ее собственное тело – такое сильное, такое знакомое, такое тренированное – впервые в жизни вышло из-под контроля. Марии было тоскливо и страшно. А еще ей казалось, что в комнате кто-то есть, хотя она была абсолютно уверена, что находится в доме одна. Мария жила в крошечном северном городке, все жители которого знали друг друга по именам, где никогда не было чужаков, а полицейские целыми днями играли в шахматы, так как о преступности здесь знали только понаслышке.

Никто посторонний, кроме разве что соседского кота, не мог проникнуть в ее дом.

Мария с трудом встала. Может быть, грипп?

Ей снилось что-то странное, но она никак не могла ухватить и вытянуть из бессознательного морока ни одного образа, только общее состояние обреченности, духоты и тоски. Кажется, ей снились антиквар, похожий на старую птицу, и какие-то далекие пляжи, что было особенно удивительным, потому что Мария, бледная северная роза, терпеть не могла яркое солнце и вообще редко уезжала из родного города дальше чем на триста километров. И Патрик. Во сне совершенно точно был Патрик. Пока еще муж. Человек, которому однажды она пообещала хранить верность в богатстве и бедности, и ведь пыталась, честно пыталась, до тех пор, пока не услышала оскорбительное: «Мне надо подумать», – вскользь брошенное ей в лицо. Это «надо подумать» было гораздо хуже, чем: «Давай расстанемся, у меня роман с продавщицей мороженого, которая моложе и веселее, чем ты». На гипотетическую продавщицу мороженого она отреагировала бы с нордическим хладнокровием, которым всегда гордилась. Марию с самого детства было трудно выбить из седла – точнее, она умела талантливо создавать о себе такое впечатление.

Она залпом выпила пол-литровую бутылку минералки, босиком прошлепала к окну, которое занимало почти всю стену, и уставилась в белую даль, в ту точку, где мутная линия горизонта сплавила низкое зимнее небо и укрытую толщей снега землю.

Зачем-то набрала номер Патрика, тот ответил сразу, как будто ждал ее звонка.

– Это ты… Мне такой странный сон приснился. Я даже хотел тебе позвонить. Можно я привезу тебе кофе? В смысле, приеду минут на пятнадцать. Надо поговорить.

Мария молчала.

– Ты здесь? – Патрик подул в телефонную трубку. – Ты меня слышишь? Эй! А ты зачем звонила-то?

– Я просто хотела сказать, что ты идиот, – хрипло сообщила Мария.

Если бы она в тот момент могла видеть свое лицо, то с удивлением заметила бы, что улыбается.

* * *

Кто-то так сильно и звонко ударил Романа по щеке, что он от неожиданности подпрыгнул, но потом снова рухнул на палубу, больно ударившись затылком.

– Просыпайтесь! Мы даже не знаем, как вызвать врача! Откройте глаза!

Роман с трудом сфокусировал взгляд. Над ним склонились две встревоженные молодые женщины, имен которых он не мог вспомнить, даже когда сознание окончательно к нему вернулось. Наверное, несколько дней назад сам же их и нанял в эскорт-агентстве. Девушки должны были скрасить его холостяцкие каникулы, но в итоге только раздражали своей плоской светскостью и натужными попытками затянуть его в бессмысленный разговор. Обе оказались настолько чуждыми, что с ними не хотелось даже телесной близости, при всей их бесспорной красоте. К тому же девицы целыми днями ссорились друг с другом, грызлись, как две паучихи, накрытые стаканом.

– Наконец-то! – обрадовалась та, что помоложе.

– Что это было? – Роман даже не сразу узнал собственный голос, так слабо и хрипло он звучал.

– Ничего… Вы говорили про какой-то остров, а потом вдруг упали. Мы лили воду вам на лицо, но вы не реагировали. Катерина пыталась сделать вам массаж сердца. Но потом решила, что у вас, наверное, нет сердца, – неловко пошутила девица.

– Ясно… – Роман с трудом поднялся и, покачиваясь, подошел к бортику.

Его немного мутило.

* * *

Телефонная трель ворвалась в нервный сон Ларисы. Она засыпала пьяной, накануне вечером ее пригласил на ужин один из тех мужчин, чей статус не позволял сказать ему «нет». Лариса даже не смогла вспомнить, откуда они знакомы, впрочем, женщины ее круга часто «сливали» друг другу кавалеров. Человеку со стороны это могло показаться нелогичным – всё-таки конкуренция, жестокий мир утекающего сквозь холеные пальцы времени. Но такая взаимовыручка создавала общий контекст – специфическую социальную сеть, которая давала каждому, кто в ней оказался, шанс на приятную случайную встречу.

Мужчине Лариса не понравилась, он был разочарован и даже не пытался этого скрыть. Они чинно сидели в полупустом ресторане, в котором бутылка вина стоила больше, чем самые дорогие ее туфли. Мужчина заказал для нее спаржу на гриле и крабовый крем – Лариса ненавидела и то и другое, но послушно глотала. Разговор не клеился. Мужчина заказал коньяк, потом виски, потом еще кальвадос, Ларисе же предлагал только минеральную воду, поскольку еще в самом начале вечера сообщил, что больше всего ненавидит московский климат и пьяных баб. Лариса пыталась нащупать какие-то общие темы – она была искушенной собеседницей, городской Шахерезадой редчайшего сорта, но каждая ее реплика повисала в воздухе, как нож гильотины. Надо было уходить, но она зачем-то продолжала давиться спаржей и источать доброжелательность. Наконец мужчина не выдержал и прямо при Ларисе вызвал двух моделей – совершенно одинаковых, как однояйцевые близнецы, блондинок, совокупный возраст которых вряд ли был больше Ларисиного. Их трогательно вздернутые носы явно лепил один и тот же хирург, у обеих были широченные татуированные брови, трехкаратники на шее и космическая пустота в глазах. Одна из блондинок положила голову на плечо мужчине, вторая погладила его обтянутое дорогими брюками колено.

Когда мужчина и блондинки наконец отчалили, даже толком с ней не попрощавшись, привычная к депрессивной рефлексии Лариса поймала себя на двойственности чувств: с одной стороны, ей стало легко и свободно и она смогла наконец отодвинуть тарелку с недоеденной опостылевшей спаржей, с другой – расслабиться мешала нарастающая тревога по поводу, а уж не вышла ли она в тираж. У Ларисы за душой не было ничего, кроме умения нравиться, и она отдавала себе отчет в том, что миром правит цикличность, и всё однажды бывает в последний раз, в том числе и такие спонтанные свидания, похожие на посещение казино. Одна такая встреча теоретически могла изменить всю ее жизнь, но не меняла, давно уже не меняла.

Лариса зачем-то заказала виски, потом еще и еще.

Она с трудом могла вспомнить, как вернулась домой. Кажется, хостес вызвала для нее такси и на прощание посмела так сочувственно и мерзко улыбнуться, что Лариса поняла: лучше в этот ресторан ей вообще больше не соваться, развернут на пороге.

Всю ночь она провела в полузабытьи, вроде бы и спала, но сон был каким-то поверхностным, исполненным жутковатых образов и странных декораций.

И вот телефонный звонок. В такую рань – в полдень!

Звонила мама. В последний раз Лариса видела маму почти полтора года назад. Каждый месяц она переводила на родительский счет фиксированную сумму, но от общения уклонялась. Мама не одобряла ее образ жизни, Лариса воспринимала это как лицемерие, ведь вся семья жила именно на ее деньги. Грязные деньги, как они говорили.

– Лариса, срочно приезжай! – потребовала мама таким голосом, словно они попрощались только вчера, словно и не было многих месяцев холодной войны.

– Что случилось?

– Настя! Настя заговорила!

– В смысле, заговорила?

– Я сама не понимаю, что произошло! Она проснулась, всё как обычно… И вдруг начала с нами общаться! Общаться! Как нормальный человек. Отвечает на вопросы, рассказывает что-то. Ты не поверишь, она даже смеялась! Приезжай скорее!

– Ну, ладно…

Лариса наскоро приняла ледяной душ, ликвидировала следы бессонной ночи с помощью косметической глины, натянула первое попавшееся платье, вызвала такси.

Вышла из подъезда и на минуту замерла – повела носом, вдыхая запах большого города. Она любила эту атмосферу карнавальности, быструю смену картинок, мелькание лиц.

День был солнечным, пахло весной.

* * *

Старик сидел на влажном песке, у самой кромки воды. Начинался прилив, зеленая мутноватая вода на глазах прибывала, облизывая сначала его почерневшие от загара ступни, потом колени, потом тощие, обтянутые старыми выцветшими штанами бедра. Вставать было лень. В последние годы Старика часто ближе к вечеру обволакивал этот непримиримый ступор – вроде бы и мысли ясные, но тело подчиняться не желает, словно каменным стало.

Старик давно потерял счет времени, он даже не знал, сколько ему лет – но уж точно не меньше четырех сотен. Он забыл лица своих родных – и даже не был уверен, что когда-то появился на свет от чьей-то плоти и крови, а не был порожден черной землей вулканического пляжа. Он забыл, как звучит его голос, потому что уже много лет ни с кем не разговаривал. Он забыл, что такое плакать о несостоявшемся, предвкушать невозможное, видеть сны, любить женщину, продолжать род, планировать завтрашний день. Каждый его день был похож на предыдущий. Иногда шел дождь, иногда солнце было таким жестоким, что он целый день дремал в тени. Только стал слабым с годами, даже походы на черный пляж давались ему с трудом.

Смерти он совсем не боялся. Ему было интересно, что там, за чертой. Старик никогда не путешествовал, не знал иных земель, кроме этих обожженных пляжей, так что смерть была бы его единственным масштабным путешествием, великим переселением, эмиграцией без обратного билета. Он был уверен в том, что станет счастливым переселенцем и быстро освоится в вечности, легко примет ее нехитрые законы.

Ему даже нравилась мысль, что его никто не похоронит. Джунгли растворят его тело меньше чем за сутки. Для него – вместилище духа, для всех, кто живет в лесу, – просто питательный белок.

Старик жил на острове, должно быть, уже целую тысячу лет, совсем-совсем один…