Осенняя па́морха окутала землю, скрыв горизонты. Земля сжалась в маленький мокрый круг; со всех сторон на него давит плотная, мутная мгла, и земной круг становится всё меньше, словно тает, как уже растаяло в серую сырость небо, которое ещё вчера было голубым. В центре земли – три желтые шишки, три новые избы, – очевидно, выселки из какой-то деревни, невидимой в тумане. Я иду к ним по размокшему суглинку искривленной дороги. Меня сопровождают невеселым бульканьем осенние ручьи, они текут по глубоким колеям тоже к выселкам; а в ямах межколесицы стоят лужи свинцовой воды, украшенные пузырями. Иду точно по дну реки, в какой-то особенно неприятно жидкой липкой воде; по обе стороны дороги мерещатся кусты, печально повисли седые прутья; на всем, что видит глаз, – холодный налет ртути. Грязь тянет мои ноги, заглатывая их по щиколотки; она жалобно чмокает, когда я отрываю ступни одну за другой, и снова жадно хватает их толстыми губами. На земле холодно, холодно и грязно; в душе тоже – холодное безразличие; всё равно куда идти – в море этой неподвижной мглы, под ослепшим небом…