Екатерина Суворова – Пропасть. 10 лет спустя (страница 3)

Мэр Грин тоже ушёл. Не умер — ушёл в отставку через год после событий, когда давление стало слишком сильным. Говорили, что он живёт где-то во Флориде, играет в гольф и не говорит о Грэнтоне ни слова. Новый мэр, Эдвард Кейн, был бывшим учителем истории — тихий, интеллигентный, ни во что не верящий. Он старался не замечать ни туристов, ни учёных, ни Лору. Он просто подписывал бумаги, которые подсовывал ему секретарь, и ждал пенсии.

Учёные из лаборатории были самыми заметными людьми в городе. Их белые халаты мелькали на улицах, в закусочной, в единственном баре «У Боба», где они пили пиво по пятницам и спорили о концентрации C17H35O2. Доктор Элен Вега, руководительница лаборатории, женщина лет пятидесяти с железными седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глазами, которые видели сквозь любое враньё, не появлялась в городе уже три месяца — она была в командировке в Вашингтоне, где пыталась выбить новое финансирование. Говорили, что без неё лаборатория может закрыться. Говорили, что это к лучшему.

Аспирант Оливер Чен, двадцать семь лет, с вечно растрёпанными волосами и толстыми очками в чёрной оправе, жил в трейлере за лабораторией. Он приехал в Грэнтон два года назад, полный скептицизма и желания доказать, что «феномен Лоры Клэй» — не более чем удачное стечение геохимических и метеорологических условий. Он продолжал измерять газ, брать пробы, строить графики. Потому что это было единственное, что он умел делать.

Итан Кольер больше не писал статей. Он жил в своём старом доме, который десять лет назад казался ему скорлупой, а теперь — просто домом. Он ухаживал за садом, чинил крышу, ходил по воскресеньям к Элис. Иногда к нему приходил Лиам Брок.

Лиам Брок, бывший шериф Грэнтона, жил в доме своего детства — том самом, где десять лет назад на кухне застыла ледяная спираль. Он не носил форму. Не имел оружия. Не отвечал на звонки от журналистов. Но он вёл архив. В подвале своего дома, в старом сейфе, который достался ему от отца, он хранил копии всех документов, все газетные вырезки, все показания свидетелей — всё, что касалось Джейкоба Валли и проклятия Грэнтона. Он верил, что правда должна быть сохранена. Даже если никто не хочет её слышать.

По ночам, когда город затихал и туристические автобусы увозили последних зевак, над Грэнтоном нависала тишина. Не та, спокойная, деревенская тишина, когда слышно, как стрекочут сверчки и шуршат листья. Другая. Густая, вязкая, давящая на уши. Тишина, в которой, если прислушаться, можно было различить что-то ещё. Не звук. Пульсацию. Медленную, глубокую, как дыхание спящего великана. Она шла от горы. От чёрного облака. От расселины, которая не заросла, не закрылась, не забылась.

И в этой тишине, на краю леса, у старой грунтовой дороги, иногда можно было увидеть фигуру. Высокую, сутулую, закутанную в чёрное. Она стояла неподвижно, глядя на город, и ждала. Те, кто видел её, говорили, что это призрак. Те, кто подходил ближе, говорили, что это просто старый Ленни Фрост, отшельник, который так и не вернулся в город после 1987 года. Но Ленни Фрост умер прошлой зимой. Его нашли в руинах дома Валли, замёрзшего, с открытыми глазами, смотревшими на восток. И всё же фигура иногда появлялась. И всё же она ждала.

Город, который проснулся знаменитым, не спал по-настоящему уже десять лет. Он просто затаился. Как зверь перед прыжком. Как паук в центре паутины. Как мальчик в тёмной расселине, который всё ещё помнил голос отца и всё ещё не научился прощать.

Туристы этого не знали. Учёные не хотели знать. Местные — боялись.

Но Лора знала. Каждую ночь, когда она закрывала глаза, она видела его. Мальчика. Того, который стоял на краю обрыва и звал папу. И каждую ночь она просыпалась с ледяными пальцами и смотрела в потолок, слушая, как за окном — или внутри стены, или в самой её груди — пульсирует тишина. Медленно. Глубоко. Неумолимо.

Наступал тридцать первый день октября. Канун Дня всех святых. День, когда, по старым поверьям, граница между мирами истончается.

Не все в Грэнтоне верили в старые поверья. Но все их помнили.

А над горой Пропасть, в плотном, свинцовом облаке, что-то шевельнулось впервые за десять лет.