Екатерина Суворова – Истории соседнего двора (страница 2)
Мы въехали на паром. Александр заглушил двигатель, вышел из машины, чтобы подышать речным воздухом. Он стоял у борта, прямой и уверенный, глядя на расстилающуюся перед нами Оку. И в его осанке было что-то от человека, который действительно получил второй шанс. Не после чуда, а после самого нелепого и страшного урока, который только можно себе представить. И выучил его на отлично.
Запах сырников
В ту субботу утром в моём маленьком доме пахло покоем и воскресеньем, хотя до него был ещё целый день. Солнце щедро лилось в окна, выхватывая из полумрака кружащую в воздухе пыль. Я стояла у плиты. На сковороде с шипением подрумянивались сырники — румяные, пышные, пахнущие ванилью и тёплым творогом. Это был мой маленький ритуал счастья.
Вдруг — стук в дверь. На пороге стояла соседка, баба Тоня, с литровой банкой парного молока в руках.
— На, внучка, — протянула она. — Наша Бурёнка порадовала. Решила тебе отнести, ты тут одна.
Я, радостная, засуетилась, приглашая её войти, благодарила.
— Проходите, садитесь! Я как раз сырники жарю, попробуете!
Она молча вошла, поставила молоко на стол и села на краешек стула. Смотрела, как я переворачиваю золотистые кружочки, и вдруг её лицо, обычно такое суровое и спокойное, задрожало. Из её голубых, выцветших от времени глаз потекли слёзы. Сначала тихо, а потом её всю затрясло от беззвучных рыданий.
Я остолбенела. Сковорода в руке застыла в воздухе.
— Баба Тоня? Что вы? Вам плохо? — кинулась я к ней, испуганно обнимая за острые плечи. — Что случилось-то?
Она какое-то время просто плакала, уткнувшись в платок, а потом вытерла лицо, сделала глубокий, прерывистый вдох и посмотрела на меня. Взгляд её был прозрачным и бесконечно далёким.
— Прости, милая... Не сдержалась. Пахнет-то как... Сырниками. — Она снова всхлипнула. — У меня... у меня дочь тоже их любила. Больше всего на свете.
И она начала рассказывать. Медленно, тихо, будто доставая с самой глубины давно закопанную боль.
Дочь её, Рита, была красавицей и умницей. Вышла замуж за парня видного, из хорошей, казалось бы, семьи. Все завидовали. А потом началось. Он пить стал, характер показал. И бить.
Сначала тайком, потом уже и не скрываясь. Родился один ребёнок, второй, третий... Всего пятеро. «Куда уйти-то? — говорила она матери. — Пять детей на руках. Да и засмеют все. И его жалко — пропадёт без меня».
Баба Тоня билась как рыба об лёд. Уговаривала, умоляла: «Бросай его, переезжай ко мне, в деревню! Помогу, поднимем!». А Рита только отмахивалась, бледная, с синяками под глазами: «Всё хорошо, мам. Не надо. Он любит нас, просто тяжко ему».
— А потом она заболела, — голос бабы Тони стал беззвучным шёпотом. — Рак. Врачи сказали, на фоне стресса, ударов... Муж её как раз на вахту уехал, на север. А я к ней перебралась. Она уже и не вставала...
Она замолчала, смотря сквозь стену кухни в ту страшную комнату прошлого.
— И вот однажды, это уже весной было, перед Пасхой, она меня позвала. Глаза такие огромные в исхудавшем лице. И говорит: «Мам, знаешь, чего мне так хочется? Сырников. Жареных, румяных, с малинкой...» А я, дура, — баба Тоня ударила себя кулаком по колену, — я ей говорю: «Доченька, да пост сейчас. Великий пост. Нельзя молочного. Вот пост закончится, на Пасху, я тебе целую гору напеку!». Она так кивнула... и ничего не сказала.
Бабушка закрыла лицо натруженными руками.
— Я вечером ушла к себе, на часок, бельё проверить. А утром пришла... а она... уже холодная. Уснула и не проснулась. Муж с вахты через три дня приехал... на похороны.
Тишина в кухне стала густой и тяжёлой. Даже шипение масла в сковороде казалось кощунственным.
— И вот с тех пор, — выдохнула она, — вся моя жизнь — об этих сырниках. Каждый блин, каждая оладушка — мне словно ножом по сердцу. Пожалела я их для неё. Пожалела из-за поста, из-за глупых правил. Её последнее желание... самое простое... а я отказала. Что мне этот пост теперь? Что все эти обеты? Я бы каждый день сейчас жарила ей сырники, целыми тазами! Готовила бы, кормила, хоть крошечку в рот положила... Да поздно. Уже некому.
Она подняла на меня глаза, полные немой, вселенской вины, которую уже не искупить.