Екатерина Суворова – Истории соседнего двора (страница 1)

Екатерина Суворова

Истории соседнего двора

Таксист, который пережил свои похороны

Нужно было ехать в Нижний, мороз был 27 градусов и моя машина решила не заводиться, а провести этот день в гараже. Пришлось вызывать такси.

Машина приехала быстро. В машине пахло кофе, жвачкой и едва уловимым ароматом хвои от дешёвого освежителя «Лесная свежесть». Таксист, представившийся просто «Саней», был мужчиной лет пятидесяти, с проседью в короткой стрижке и удивительно спокойными глазами. Вел он «Ладу-Гранту» плавно, почти медитативно, как будто катал не пассажира, а драгоценный хрустальный сервиз по ухабистой дороге.

— Через переправу едем или через Гороховец? — спросил он голосом, в котором не было ни капли привычной таксистской усталости, а чувствовалась уверенность и лёгкость.

— Как быстрее?

— Сейчас паром ходит по графику, успеем, — он посмотрел в зеркало заднего вида и вдруг улыбнулся. — А я ведь эту дорогу как свои пять пальцев знаю. И в дождь, и в туман, и в таком состоянии, что хоть святых выноси.

В его тоне была не исповедь, а скорее лёгкая самоирония, как у человека, рассказывающего анекдот про своего глупого родственника.

— В каком таком состоянии? — улыбнувшись, поинтересовалась я.

— В бессознательном, можно сказать, — он засмеялся. — Я, ведь, полжизни профессионально пил. Не как все — по праздникам, а с размахом, с самоотдачей, как в последний раз. Работал-то на том же заводе, на Горизонте. Зарплату в пятницу получил — в понедельник на работу являлся прозрачный, как медуза. Жена ушла, дочь отцу-алкоголику в глаза смотреть не могла. Друзья… какие друзья у пропойцы? Одни собутыльники, которые исчезают, когда у тебя закончились деньги.

Он спокойно объехал выбоину, будто огибал целую пропасть.

— И была у меня тогда «берлога» — угол в полуразваленном гараже. Табурет, печка-буржуйка и запах, который въелся в стены навечно. И вот в один прекрасный день, вернее, ужасный, случился у меня «апокалипсис». Накатил так, что мир перевернулся. Помню последнее — потолок поплыл. А дальше — чёрная дыра.

Александр сделал паузу, давая мне представить эту картину.

— Очнулся я от страшной тишины. И темноты. Не просто темноты, а тесной, давящей. Я лежу на спине, и надо мной — крышка. Деревянная. Близко-близко, носом почти упираюсь. Дубовая, массивная. И мысли, чистые, как стекло, пронеслись: «Всё. Конец. Умер. В гробу». И тут же — кадры, как в кино. Жена молодая улыбается, дочка на руках, завод, друзья за столом… Вся жизнь, которую пропил, пролетела за секунду. И такое чувство стыда и тоски накатило, даже страха не было — одна горечь. «Ну вот и всё, Санёк. И лежать тебе теперь здесь, в этом ящике, пока не сгниёшь».

Он снова посмотрел в зеркало, и в его глазах плескался неподдельный весёлый ужас.— И знаешь, что я сделал? Я начал кричать. Отчаянно, на весь белый свет. «Я ещё живой! Откройте! Ой, братцы, ошиблись вы!» От страха сковало всё тело, пытался бить кулаками по этой «крышке». А она — не поддаётся. Кричал, пока голос не сел. И зарыдал, как малое дитя. Лежу, реву и думаю: «Ну вот, даже мёртвым быть — и то не смог нормально».

Мы подъезжали к переправе. Впереди уже виднелась очередь из машин.— А потом, — продолжил Александр, сбрасывая скорость, — у меня кончился воздух. Совсем. Так по крайней мере мне показалось. И в отчаянии я упёрся руками и изо всех сил дёрнул эту «крышку гроба» на себя.

И… свет! Свет божий, запах бензина и машинного масла! Я вылез, отдышался и огляделся. Мой гараж. Буржуйка. И перевёрнутая табуретка. Я ночью, видимо, как напился, с неё грохнулся, а она упала на меня так, что сиденьем мне на лицо. Вот эта самая «дубовая крышка». А я, дурак, решил, что в загробном мире оказался.

Он рассмеялся уже от всей души, и я не могла не присоединиться.

— С тех пор, — сказал он, вытирая слезу умиления с уголка глаза, — ни капли. Как отрезало. Жена, увидев, что я третий месяц на минералке, вернулась. Дочь теперь со мной кино смотрит. А на такси пошёл работать, чтобы людей возить, а не самого себя в гроб. Иногда пассажиры спрашивают: «Мужик, чего ты такой спокойный? Ничего не бесит?» А я молчу, улыбаюсь. Потому что знаю главную жизненную мудрость: пока ты дышишь и над тобой небо, а не табуретка, — всё поправимо. Самое страшное уже пережил — свои собственные похороны в гараже за «Спартаком». Дальше только жизнь.