Даринда Джонс – Третья могила прямо по курсу (ЛП) (страница 77)

— Копы ищут в том же направлении, что и вы? — спросила Моника. — ФБР считает его подозреваемым?

— Для ФБР все подозреваемые, — уклончиво ответила я ей.

Меня всерьез удивляло, как Йост решился на что-то подобное с родственничком вроде Лютера Дина. Может быть, док почему-то впал в отчаяние. А отчаявшиеся мужики совершают отчаянные поступки. И, судя по всему, Терезе Йост ничего хорошего это не сулило.

Искра надежды, загоревшаяся в Монике, меня доконала. Похоже, она слишком в меня верила.

— Есть тут туалет? — наконец-то спросил Лютер, осматриваясь по сторонам.

— Вон там, — показала я в сторону мужской уборной и стала смотреть, как он устремился в том направлении. Отчасти потому, что должна была убедиться, что он не услышит нас с Моникой, но в основном потому, что у него была классная задница.

Когда за ним закрылась дверь, я посмотрела на Монику:

— Итак, у нас несколько секунд. Чего вы мне не договариваете?

Ее глаза широко распахнулись.

— Не понимаю, о чем вы.

— Тик-так, — произнесла я, поглядывая на дверь мужской уборной. Если повезет, то Лютер приверженец хотя бы минимальных основ гигиены. Но с мужиками ни в чем нельзя быть уверенной. Я посмотрела на Монику с сочувствием: — Я знаю, что вы несете бремя вины. — Моргнув, она опустила голову, и я продолжила: — Я никому ничего не скажу, Моника. Но мне нужно знать все аспекты этого дела.

Ее губы сложились в печальную линию, когда она нехотя призналась:

— Лютер не знает. Я больна.

Как я и подозревала. Желтоватого оттенка кожа и такие же ногти, если не считать белых горизонтальных полосок на них. Но по-прежнему не могла понять, как это объясняет чувство вины.

— Извините, но…

Моника покачала головой:

— Нет. Лютер не знает не просто так. Есть причина. Когда умерла наша мать… — Она замолчала и, промокнув глаза салфеткой, посмотрела на меня. — Ему пришлось несладко, Чарли. Она долго болела, а когда умерла…

Она снова замолчала, и я накрыла ладонью ее руки в знак поддержки.

Моника перевернула мою ладонь, крепко сжала и, наклонившись ко мне, прошептала:

— Он пытался покончить с собой.

Сказать, что я была в шоке, было бы невероятным преуменьшением. У меня отвисла челюсть, и, как бы я ни пыталась совладать с собой, Моника это заметила:

— Понимаю. Мы все были поражены. Он очень тяжело воспринял ее смерть.

Мой взгляд вернулся к уборной. На берегу по-прежнему было чисто, поэтому я спросила:

— Он обращался за помощью?

— Да. То есть он ходил к терапевту, но сейчас ему намного лучше.

— Я очень рада. Могу я спросить, чем вы больны?

— Вы можете спрашивать о чем угодно, — печально улыбнулась Моника. — Врачи не знают. Мне ставили диагнозы от синдрома хронической усталости до болезни Хатчинсона. Но никакое лечение не привело к результатам. Мне становится все хуже, и никто не знает почему.

Лютер уже возвращался к нам, когда я задала еще один вопрос:

— Моника, почему вы думаете, что ваша болезнь виновата в том, что Тереза исчезла?

Ее губы сжались в тонкую линию, и чувство вины пошло новой волной.