Даринда Джонс – Седьмая могила без тела (ЛП) (страница 38)

— Воин, значит. А что? Мне нравится. Но что конкретно вы узнали, чтобы в конце концов прийти ко мне?

— Я узнал о совершенно ином виде одержимости. — Черты лица священника смягчились. — В этой области я вроде как специалист.

— Ладно, проглочу наживку, но для начала… кофе не хотите? — Я махнула в сторону открытой двери, указывая на Бунна — драгоценность, которая живет на полочке у меня в кабинете. На другую драгоценность, которая проживает южнее моего пупка, я указывать не стала. Неловко бы получилось, ага.

— С удовольствием, — просиял отец Гленн.

Класс. Может быть, я и выживу в кофеиновом вакууме благодаря содействию католического священника. Хотя такие мысли по очевидным причинам посещали меня крайне редко. Оказавшись у себя в кабинете, я налила отцу Гленну чашку кофе, а потом спросила, какой он предпочитает. Вдруг повезет, и он любит такой же, как я? Я свой кофе называю «Звездой смерти». Огромная чашка, хранящая верность Темной стороне Силы и достаточно мощная, чтобы грохнуть целую планету.

— Немного сливок, если не затруднит, — тихо рассмеялся мой гость.

— Один кофе со сливочным кайфом. Будет через минуту! — крикнула я через открытую дверь. Что тут скажешь? Обожаю жаргончик придорожных забегаловок.

На аромат и сам акт наливания в чашку темного эликсира мой организм отреагировал, точь-в-точь как чихуахуа под носом у питбуля — неудержимо затрясся. Это у меня такой условный рефлекс, как у собаки Павлова. Каждый раз, когда я прохожу мимо кофе, прожив пару часов без единого глоточка, меня трясет. А сейчас с последнего глотка счастья прошло уже почти семнадцать часов. Естественно, я заметила, что трясусь уже довольно давно. Лишь бы это не вошло в привычку.

— Не могли бы вы объяснить, что это за разные виды одержимости, чтобы я тоже понимала, о чем речь? — попросила я, крайне неохотно отдавая отцу Гленну чашку.

— Разумеется. — Он сделал большой глоток с таким видом, будто в жизни ничего вкуснее не пил. Или так, или я принимаю желаемое за действительное. — Первый вид — подселение. Относится в основном к помещениям.

— Вроде дома в «Полтергейсте»? — предположила я, пытаясь придушить внутреннюю чихуахуа.

— Точно. Только драматизма поменьше.

— Ну ясное дело, — брякнула я, притворяясь, будто знаю больше, чем на самом деле.

— Следующий вид — угнетение. Тут демон сосредоточен на одном конкретном человеке.

— Вроде сталкера, только жути поменьше.

— Пусть так, — рассмеялся священник. — Третий вид самый известный. Собственно одержимость. В этом случае демон вселяется в человека.

Я кивнула:

— Назовем его моим любимым видом. И какой же вид привел вас ко мне?

— Подселение.

— Серьезно? Где-то в Альбукерке стоит одержимый дом?

— Очень может быть. Есть одна молодая семья. Совсем недавно эти люди купили свой первый дом, но боятся туда заходить. В итоге скитаются по родственникам.

— Это, конечно, ужасно, и я бы с радостью помогла, но я-то тут при чем?

Положив конверт на журнальный столик, заваленный всем, что нашлось в офисе, отец Гленн полез в другой внутренний карман за сотовым, открыл в телефоне какое-то меню и передал мне с хитрой ухмылочкой:

— Полистайте, а потом снова задайте мне тот же вопрос.

На первой же фотке почти ничего нельзя было разобрать.

— Это какая-то стена? — спросила я.

— Скорее всего. Смотрите дальше.

— Ладно.

Мне все еще было невдомек, к чему вся эта затея. На стене, изображенной на первом снимке, виднелись какие-то царапины, но камера не смогла четко их запечатлеть. Поэтому я стала листать фотографии. На следующей была кукла. Из тех, которые с жуткими мертвыми глазами, и которых любят снимать в фильмах ужасов. На пластмассовой коже тоже были царапины, но понять, что они означают, мне не удалось. Я пролистала еще несколько фоток. Какая-то бумажка. Поломанная игрушка. Фигурка рабочего из конструктора «Лего». Еще одна стена. Наконец я стала различать в царапинах буквы. Сначала увидела «Ч». Иногда попадались «Р» и «И». Вернувшись к первой фотографии, я начала заново, периодически при необходимости увеличивая изображения, пока не поняла, что на каждом снимке была одна и та же надпись. «Чарли Дэвидсон». Снова и снова. Не к добру это. Ой, не к добру.