Аркадий Борисов – Чужие слова (страница 1)
Чужие слова
Чужие слова
— У Семёновых-то сын на бюджет прошёл, представляешь, — сказала Нина и переставила солонку левее. — А наш по математике опять скатился, я Зинаиде Павловне звонила — способный, говорит, да ленится. И плитку в ванной пора менять, отваливается уже, а денег нет.
Павел всё ещё держал в уме недосчитанный за день проект и из всего, что говорила жена, расслышал только самый конец.
— Можно эпоксидкой пока, — отозвался он невпопад. — Прихватить, чтоб не падала.
Нина посмотрела на него, потом мимо, на тёмное окно, и махнула рукой. Митя сидел в наушниках, гонял по тарелке остывшую котлету, и от телефона у него синела щека. Павел собрался было рассказать, как днём, на Вокзальной, нашёл наконец, где здание всю зиму гонит тепло в трубу, — открыл рот, поглядел на затылок жены, на синюю щёку сына и доел молча.
Поднялся он, когда оба уже спали. На тёмной кухне светился только холодильник, вздрагивая и бросая блики на кафель, да из-под двери к Мите сочилось синее свечение. Павел дождался, пока чайник засвистит, налил полстакана и сел за ноутбук, к повести.
«Стальное небо его сердца разверзлось грозовыми тучами невысказанных слов». Он перечитал это шёпотом и сглотнул, будто проглотил что-то крупное и сладкое. Капитан Эдуард вёл свой крейсер сквозь пояс астероидов, один против целого холодного космоса, — и лучшей строки, чем эта, Павел, кажется, ещё не писал. Чай он отодвинул на край стола, подальше, чтобы на скатерти не осталось мокрого круга.
Внизу страницы стояло число просмотров: четыре. Павел обновил её — снова четыре, и два из них он накрутил сам, в разные ночи, когда не мог уснуть. Восьмой месяц повесть не открывал никто, кроме него, — а он открывал её каждую ночь.
Один-единственный раз, давно, в первую неделю, заглянул под неё кто-то чужой и оставил две строки: что вот это, про стальное небо сердца, — про него самого, что и у него в груди такое же, и некому сказать. Имени не назвал и больше не вернулся. Но слова эти Павел знал наизусть и ради них, если честно, и не бросал — а ну как ещё кто-нибудь однажды узнает в капитане себя.
* * *
По средам в бюро собиралось совещание, и комната под него отводилась всегда одна — с единственным окном на трансформаторную будку, что гудела за стеклом ровно и нудно, без выходных и праздников. Павел садился с краю, у батареи, которую сам когда-то и рассчитывал, грел об неё спину и ждал своей очереди. Доходила она до него последней, когда кофе в одинаковых кружках уже остыл, а половина стола слушала вполуха.
В одну из таких сред он всё-таки решился — развернул перед Гладышевым салфетку, исчерченную с ночи стрелками, и стал объяснять, как поймать тепло, что бюро год за годом гонит в трубу вместе с вытяжкой.
— Вот смотрите, оно уходит здесь и здесь, — говорил Павел, ведя карандашом, — а если поставить теплообменник на обратку, вот сюда, оно вернётся в систему…
Карандаш цеплялся за рыхлую бумагу, линия рвалась, Павел начинал заново, сбивался, тыкал в прорванное место и снова заводил про обратку и вытяжку. Гладышев слушал, постукивая дужкой очков о стол, потом снял очки и потёр переносицу.
— Сомов, — сказал он устало, — я не пойму, ты предлагаешь или жалуешься.
За столом хохотнули, кто-то закашлялся в кружку. Карандаш в пальцах у Павла хрустнул и переломился пополам. Он сложил салфетку вчетверо, сунул в карман и до конца совещания не открыл больше рта. Идея легла в стол.
Следом поднялся Зайцев из соседнего отдела — молодой, в свитере крупной вязки, говоривший так, будто перед каждым словом стелил слушателю ковровую дорожку. Он обошёлся без бумажек: вывел на экран картинку, где стрелки были не от руки, а ровные, разноцветные, с подписями, и в три гладкие фразы предложил понатыкать по зданию новых счётчиков — чтобы видеть потери, как он выразился, в реальном времени.
— Вот это по делу, — сказал кто-то, и все покивали, и счётчики заказали в тот же месяц.
Проку от них вышло меньше, чем от порванной бумажки, но бумажку Павел к вечеру выбросил, а картинку Зайцева распечатали и повесили в коридоре, у входа. Так и относились в бюро к Павлу — как к исправной батарее: пока греет, не замечают, спохватываются, когда остынет. Он грел, не поднимая головы, и остывать пока не думал.